Бирюк Людмила Дмитриевна

Поручик Державин

Людмила Дмитриевна Бирюк

© Бирюк Л.Д., 2022

© ООО «Издательство „Вече“, 2022

ОБ АВТОРЕ

Автор историко-приключенческих романов, повестей и критических очерков Людмила Дмитриевна Бирюк родилась в 1946 году в Ростове-на-Дону. В восемь лет будущая писательница переехала с родителями на Кубань и ныне считает ее своей второй родиной. Здесь она окончила Краснодарский педагогический институт, факультет русского языка и литературы, а также техникум сахарной промышленности, работала в школе и в проектных институтах.

С детства Людмила зачитывалась книгами, зовущими в неизведанные края, бескрайние моря, таинственное далекое прошлое. Пыталась писать сама… Однажды, по совету учительницы, она отнесла свой рассказ "Урок литературы" в редакцию краевого журнала "Кубань". Рукопись приняли — так появилась первая публикация 15-летнего автора.

Людмила и не мечтала о том, что когда-нибудь станет настоящей писательницей, но влечение к литературному творчеству не покидало ее, она постоянно что-то сочиняла, показывая написанное только самым близким друзьям. Лишь в 1998 году была издана ее первая книга — романтическая повесть "Война в кружевах". Потом последовали "Князь Репнин" и "Серебряные трубы" — историко-приключенческие романы со стремительным сюжетом, смелыми, благородными героями.

В душе и сознании Людмилы Бирюк главным героем и образцом для подражания был ее отец, боевой офицер Великой Отечественной войны Дмитрий Павлович Хоруженко. О нем и его товарищах-ветеранах она однажды рассказала в очерке "О казаках-гвардейцах", опубликованном в газете "Литературная Кубань". Сложилось так, что очерк прочел и высоко оценил Юрий Васильевич Бондарев. Окрыленная, Людмила относит в газету "Литературная Кубань" статью о новом романе Бондарева "Бермудский треугольник". И случается чудо: всемирно известный писатель лично благодарит ее и присылает несколько писем, которые теперь Людмила Дмитриевна свято хранит.

В 2004 году Л.Д. Бирюк была принята в Союз писателей России — для нее это большая честь и ответственность. Она много и упорно работает над своими новыми произведениями. Из-под ее пера выходит книга очерков "Острова нашей юности", посвященная проблемам детского и юношеского чтения, удостоенная муниципальной литературной премии им. Анатолия Знаменского.

А как же милый ее сердцу приключенческий жанр? Литературным творчеством Людмилы Бирюк интересуется московское издательство "Вече". В сериях "Русский авантюрный роман" и "Исторические приключения" выходят ее книги: "Бретер и дуэлянт", "Созвездие капитана Измайлова" и "Карнавал обреченных".

Романтикой и неподдельной любовью к истории России пронизаны страницы новой книги Людмилы Бирюк "Поручик Державин". Ее герой предстает не в привычном образе поэта-патриарха, о котором известно лишь то, что он Пушкина, "в гроб сходя, благословил", а молодым и энергичным сыном золотого века Екатерины II. Гавриил Державин проходит трудный, но яркий и честный жизненный путь от рядового гвардейца до великого поэта. Его судьба полна испытаний и неожиданных поворотов. Жизнь и творчество Державина показаны на фоне крупных потрясений русской истории конца XVIII века: прихода к власти Екатерины II и пугачевского бунта, который поддерживали, а возможно, и спровоцировали европейские страны, жаждущие ослабления России.

Доступно и интересно написанный роман адресован и взрослым, и юным читателям. Он побуждает к размышлениям над историческими событиями, к стремлению ценить и беречь свое Отечество.

Глава 1

ШКОЛА ГЕРРА РОЗЕ

Мать бессильно склонилась над колыбелью. Ее двухмесячный сынок уже не мог кричать и только страдальчески открывал беззубый ротик. Заплаканная Фекла Андреевна обернулась к старой няньке:

— Что делать, Марфа? Совсем худо Ганечке. Пошли мужика в Казань известить Романа Николаевича…

— Уж послали, барыня! Но и нам не след опускать руки. Есть одно средство, народное, верное… — Нянька кашлянула и замолкла, словно испугалась того, что сказала.

— Нет! — отшатнулась Фекла. — Знаю я ваши дикие обряды! Чтоб я своими руками…

— Все одно, дитя помирает.

Худенькое тельце временами сводила судорога, младенец дрожал, чуть слышно хрипя. На крошечном лбу выступили капельки пота. Когда приступ отпускал, огромные синие глаза устремлялись на мать словно с немым укором.

И она решилась. Вынула сына из зыбки, бросилась на широкий двор и остановилась перед пекарней, над которой вился дымок. Там с утра хлопотали дворовые бабы: месили тесто для хлеба. Обернувшись, Фекла увидела, что вслед за ней на крыльцо вышла Марфа.

— Раздумывать нечего, — убеждала нянька, — вишь, еле дышит…

Две румяные молодайки согнулись перед барыней в поклоне, бормоча приветственные слова. Фекла молчала, а нянька, цыкнув на них, строго спросила, подошло ли ржаное тесто, и велела все приготовить для лечения младенца.

Бабы переспрашивать не стали, кинулись к большой русской печи ворошить багровые головешки. До Феклы доносился лишь торопливый шепот:

— Давно бы так! Видать, барчонок неготовый родился, недопеченный… Ничего, перепечем с Божьей помощью. А коль не помрет, потом здоровяк будет!

Бездвижного Ганю освободили от пеленок, обмазали с ног до головы ржаным тестом и примотали крестьянским полотенцем к большой хлебной лопате.

— Где Марфа? — еле выговорила Фекла, оглядываясь и ища глазами скрывшуюся куда-то няньку. — Я одна не смогу!

— Сможешь, матушка! Так надобно по обычаю, — уговаривали бабы, вручая матери лопату с ребенком. — Печь в самый раз готова.

— А долго ли держать?

— Только скажешь: "Господи, помилуй" — и вынимай!

Фекла с содроганием глянула в пышущий жаром зев печи.

В это время в дверях показалась Марфа. Притворно зевнула, прикрыв рот ладонью, и спросила, будто невзначай:

— Чего печешь, хозяюшка?

Мать молчала, застыв в полуобмороке. Бабы тут же зашептали, подсказывая: "Хлеб пеку!"

— Хлеб пеку! — безвольно повторила Фекла.

— Пеки, да не перепеки!

— Барыня! Барыня! — наперебой загалдели бабы. — Таперича не мешкай!

И Фекла, словно в страшном сне, отправила свое дитя в раскаленное горнило…

***

Секунд-майор Роман Николаевич Державин состоял на гарнизонной службе под Казанью, в двадцати верстах от деревни Сокуры, той самой, где 3 июля 1743 года родился его сын Гавриил.

Род Державиных восходил к татарскому мурзе Багриму — сподвижнику великого князя Василия Темного. Багрим принял православие, а во владение были ему пожалованы новые вотчины в обжитых краях Руси. Один из его внуков носил звонкое имя Держава. От него-то и пошли Державины, верные слуги Отечества. Их обширные владения со временем дробились, таяли и приходили в упадок. Роману Николаевичу досталось несколько захудалых имений неподалеку от Казани, да и те были под тяжбой.

В тот день, когда сокурский мужик скакал в Казань с недоброй вестью о болезни Ганюшки, майор был в гостях у богатого, взбалмошного помещика Якова Чемадурова, которого за глаза все звали Самодуром.

— Почто не пьешь, майор? — задиристо кричал Чемадуров сидевшему в конце стола Державину. — Медок-то знатный! Пчелки его собирали с твоих бывших гречишных полей. Не хмурься, кто ж тебе виноват, что не сумел распорядиться своей землицей?

Офицер вспыхнул и порывисто поднялся. Неизвестно, чем бы кончилось дело, но в этот момент в дверях вдруг показалась девка-горничная и испуганно сообщила, что к господину майору прискакал гонец из Сокур.

Выйдя в сени, Державин выслушал сбивчивый рассказ мужика Платона о том, что Ганюшка пребывает в тяжкой болезни и счет идет не на дни, а на часы…

Побледневший офицер вскочил на коня и рванул по пыльной дороге в Сокуры. Через полчаса бешеной скачки Роман Николаевич был на месте. Бросив повод дворовому мальчишке, взбежал по ступеням крыльца и вошел в старый отчий дом.

Сдерживая невольную дрожь, шагал он по сумрачному коридору. Никто его не встречал, всюду царила тишина. Роман Николаевич распахнул дверь детской и застыл в удивлении перед благостной картиной: спокойная и счастливая мать кормила грудью безмятежного младенца!

Боясь вздохнуть, секунд-майор стоял и смотрел… Когда Фекла, покормив ребенка, осторожно положила его, спящего, в колыбель, Роман Николаевич подошел и прижал к груди жену. Слезы навернулись на глаза у обоих. А их сынок как ни в чем не бывало посапывал в уютной колыбельке.

— Фенечка, душа моя… Гаврюша здоров?

— Сам видишь!

Он наклонился над зыбкой. Укрытый голубым атласным одеяльцем с затейливыми кружевами, младенец был похож на ангела. От его спокойного ровного дыхания чуть трепетала ниточка, распустившаяся на детском чепчике. На щеках проступил нежный румянец.

— Счастье мое… — шептал Державин, осторожно целуя ребенка. — Почто посылала за мной, Фенечка?

— Не серчай, друг мой! Утром случился у Гани превеликий жар. Страх как напугалась! Но Бог миловал…

Переведя дух, Роман слушал и любовался. Как хороша! Синие глаза, оттененные длинными ресницами, смотрят застенчиво, льняная коса дважды обняла голову. Он порывисто подхватил жену, закружил по комнате и в восторге приподнял на руках…

Фекла так никогда и не призналась мужу, какому варварскому лечению был подвергнут их сынок. А сам Гавриил узнал об этом лишь много лет спустя от старой няньки.

***

Не обманули русские поверья! Мальчик рос здоровым и крепким. В положенный срок обрел молочные зубки, научился ходить и говорить.

Первое произнесенное им слово было "Бог". Произошло это так. В феврале 1744 года в небе появилась яркая шестихвостая комета. Все жители Сокур высыпали поглазеть на небывалое зрелище. Вынесли из дому и годовалого Ганю. Сидя на руках у матери, малыш поглядел на комету, показал на нее пальчиком и вдруг сказал: "Бог!"

Все умилились, услыхав такое от крохи.

— Чудо великое! — говорили старики. — Младенец Бога узрел!

Но ничего необычного в поведении Гани не было: в доме Державиных о Боге говорили постоянно. Слово "Бог" мальчик слышал чаще, чем "мама" и "папа".

Народ крестился, споря, как истолковать небесный знак. Еще никто не знал, что в тот день в Петербург прибыла 15-летняя принцесса София Фредерика Ангальт-Цербстская — будущая императрица Екатерина П…

***

С трех лет Ганя водился с драчливыми дворовыми ребятишками и не раз приходил домой то с расквашенным носом, то с синяком под глазом. Мать ахала, грозилась запереть в детской и впредь не пускать на двор, а нянька, прикладывая к ушибу медный пятак, приговаривала: "Не трусь! Где страх — там и крах".

В те времена мелкопоместные дворяне не обременяли себя знаниями. Сыновей учили лишь потому, что на то имелись особые указания, прописанные в Соборном уложении. У местного дьячка Гавриил научился чтению и письму и пристрастился к книгам, которых, признаться, у Державиных было немного.

Когда Гаврюше исполнилось семь лет, Роман Николаевич повез его в Казань. Большой шумный город со множеством церквей и мечетей до глубины души поразил мальчика. На фоне деревянных домов величаво возвышался белокаменный кремль, видный отовсюду. Он был расположен на мысу левого берега Волги и реки Казанки, повторяя очертаниями Московский Кремль. Роман Николаевич объяснил сыну, что такова была задумка царя Ивана IV, завоевавшего Казань. Даже некоторые башни имели названия, как в Москве: Спасская, Тайницкая… Ганя был готов часами бродить по деревянным мостовым среди торговых лавок, гончарных и кузнечных мастерских, пробираясь сквозь толпу куда-то спешащих, нарядно, по-городскому одетых людей. Ничего подобного в Сокурах он не видел. Когда начали звонить колокола, он в волнении схватил отца за руку: "Батюшка, что это?"

Вернувшись домой, Ганя первым делом побежал во двор к мальчишкам поделиться впечатлениями о поездке. Те недоверчиво выслушали его пылкий и красочный рассказ и, объявив лгуном, затеяли драку.

Отец не стал разбираться, кто прав, кто виноват. Вытащив сына за воротник из кучи-малы, привел его в дом и, усадив за стол, велел для успокоения читать новую книгу, которую купил для него в Казани. Это были оды Михаила Ломоносова.

Два часа не выходил Ганя из своей горницы…

Фенечка встревожилась, стала спрашивать мужа, за что назначил сыну такое суровое наказание. Тот пожал плечами и пошел в детскую. Ганя сидел за столом и читал подаренную книгу, что-то выписывая из нее в тетрадку. Мальчик не заметил появления отца и, лишь когда Роман Николаевич мягко тронул его за плечо, очнулся, оторвав от страниц глаза, полные слез.

— Что с тобой, сынок?

— Право, ничего…

Роман Николаевич взял книгу и стал негромко читать:

Открылась бездна звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна…

Ганя снова залился слезами, вытирая их ладошкой.

— Да объясни, зачем плакать-то? — допытывался отец. — Никто никого не обидел, не обманул, не убил!

— Не знаю… От слов слезы сами льются. Позвольте дочитать, батюшка?

— Изволь, голубчик.

Роман Николаевич отдал ему книгу и, осторожно ступая, вышел из детской. Обнял и успокоил жену, которая в волнении ожидала его в сенях. Но сам долго не мог успокоиться. Бродил по комнатам, мысленно повторяя запавшие в душу строчки: "Звездам числа нет, бездне дна"…

Поистине велик стихотворец, сумевший передать словами бесконечность звездного неба. Бесконечность… это непостижимо! Но, видно, маленький Ганя понял поэта. Мысленно представил небесную бездну, ужаснулся, восхитился, растрогался.

Думы о сыне не покидали Романа Николаевича. Он не впервые отмечал в нем ум и воображение… "Это — наше, державинское, — с гордостью думал секунд-майор. — Орел! А лицом в мать пошел: пригожий, глазастый, белокурый. Как-то сложится его судьба?"

Вечером за ужином Роман Николаевич решительно заявил Фенечке, что пора отдавать сына в школу.

***

Легко сказать — в школу! А куда? Казанская гимназия в ту пору еще не открылась. Да и летами Ганя не вышел.

Все решил случай. От старого друга, поручика Неклюдова, Роман Николаевич узнал, что есть в Оренбурге недорогой пансионат для начального образования дворянских детей. Неклюдов советовал другу отдать туда сына на обучение. Сам он уже определил своего Митеньку, а Гаврюша был бы ему товарищем. Вместе — веселее.

Роман Николаевич подумал и согласился. В тот же месяц Ганя в сопровождении крепостного дядьки Платона прибыл на перекладных в Оренбург.

Неказистый город на берегу Яика не произвел на мальчика большого впечатления. Далеко ему было до Казани! Оренбург представлял собой большую стройку, на которой трудились в основном каторжане. Вместо благозвучного колокольного звона, гремели молотки и топоры. Кучи строительного мусора, пыль, суета, неустроенность и какой-то преступный каторжный дух, витавший в воздухе, не пробуждали в мальчике радостных чувств. Особенно он приуныл, когда выяснилось, что директор школы, где ему предстояло учиться, немец Иосиф Розе, тоже оказался бывшим каторжником. Герр Розе не делал из этого никакой тайны, возможно, для того, чтобы сразу предупредить неудобные вопросы. Казалось, предприимчивый немец даже гордился таким фактом своей биографии, и остается только удивляться, как городские власти разрешили бывшему "татю и вору" учредить частную школу для дворянских детей. Но факт есть факт! Не нашлось в Оренбурге других учителей, а этот хоть и каторжанин, а как-никак, немец…

Герр Розе неприятно поразил Ганю. Он был совершенно лысым, каким-то беспокойно-вертлявым, со слащавой улыбочкой. Но когда он чувствовал в ком-то слабину, мгновенно преображался: словно становился выше ростом, весь наливался важностью, а бесцветные его глазки твердели и впивались в ученика, как два буравчика.

Из экономии герр Розе был и директором, и единственным преподавателем в своем заведении. И предмет был тоже один — немецкий язык. Не утруждая учеников изучением грамматики (которую сам не знал), Розе все учебное время посвящал практическим занятиям. Метод обучения он применял простой, но действенный. В присутствии учителя говорить по-русски школярам запрещалось. За непослушание — денежный штраф. Нетрудно догадаться, что скоро все деньги, которые родители вручили своим чадам, перекочевали в карман герра Розе. Затем штрафы были заменены телесными наказаниями, которые суровый ментор производил самолично, с фантазией и не без удовольствия.

К счастью, Державину доставалось меньше всех, потому что он с лету запоминал немецкие слова, безошибочно повторял за учителем длинные фразы, правильно отвечал на вопросы. Учебников не было, наставник сам сочинял тексты и диалоги, которые школьники заучивали наизусть. Через год упорных занятий Ганя болтал по-немецки не хуже самого герра Розе, сносно читал и пробовал писать. Кроме немецкого, никаких других предметов не преподавалось, но "и то хлеб", как говорили местные чиновники. Немецкий язык со времен Петра Великого был в России в большой моде, гораздо популярнее французского. Это уже потом, спустя почти полвека, французы стали законодателями мод.

Гавриил считался образцовым учеником. Немец ставил его в пример, хвалил безмерно и на глазах у всех поощрял розовыми мятными пряниками. Такие педагогические приемы могли обозлить ребят, на что учитель, похоже, рассчитывал. "Разделяй и властвуй" — таково было его правило. Он боялся дружбы ребятишек: поодиночке ими легче было управлять. Но немец просчитался. Ганя радостно делился угощением со всем классом, и в первую очередь со своим другом Митенькой Неклюдовым.

Они подружились с первой встречи, хотя и были совершенно разными. Хилый Митенька ростом не вышел, часто болел, да и ученье давалось ему с трудом. А Ганя был крепким, красивым и смышленым ребенком. Его память была удивительна: он не только держал в голове сотни немецких слов, но и знал наизусть многие оды Ломоносова из подаренной отцом книжки.

Через год майор Державин вышел в отставку и стал жить в своем имении в Сокурах. Поручика Неклюдова перевели из Оренбурга в Саратов. Митя горько плакал, но скоро успокоился, так как обрел надежного покровителя.

Школяры часто обижают слабых. Но Митеньку никто не трогал: Ганя раз и навсегда отучил от этого драчунов, поставив по фингалу наиболее наглым. Сам он тоже схлопотал шишку, но впредь уже никто не задирал его товарища. Они стали, как говорится, друзья — не разлей вода.

Немецкий язык Митя не любил, зато обожал вместе с другом читать русских поэтов. Кроме зачитанной до дыр книги Ломоносова, у Гани вскоре появился переплетенный в сафьян сборник басен Сумарокова. Чтобы стать обладателем этого сокровища, пришлось неделю трудиться по ночам, выполняя за нерадивых учеников разные задания. Но книга того стоила!

Часто по вечерам, когда воспитанники готовились ко сну, друзья тайком зажигали свечку в рекреации и читали вполголоса, делясь впечатлениями. Вскоре они запомнили большинство басен и декламировали их наизусть. В баснях жили и разговаривали звери, птицы и даже насекомые, но отношения между ними очень напоминали человеческие. И хотя басни не вызывали у Гавриила слез восторга и умиления, все-таки он должен был признать, что этот род стихотворчества живее, смешнее и понятнее, чем оды.

***

Время бежало незаметно. Дружба скрашивала ребятишкам унылые годы учебы. Благодаря Гане Митенька в конце концов одолел немецкий язык и вместе со всеми успешно сдал экзамен перед городскими властями Оренбурга. Мальчикам шел двенадцатый год. Приближался выпуск, и они уже строили планы, где будут учиться дальше. Хорошо бы вместе…

Но вдруг пришла беда, откуда не ждали. Однажды после отбоя Ганя и Митя вздумали почитать Сумарокова прямо в спальне пансионата, похожей на казарму. Зажигать свечу для этого им не пришлось, благо многое хранили в памяти.

Устроившись поудобнее, они повернулись друг к другу (их кроватки стояли рядом) и стали совещаться, какую басню прочесть:

— "Голуби и коршун"?

— Нет, "Жуки и пчелы"!

— Лучше — "Горшки"!

Наконец остановились на басне "Волк и Журавль". Ганя начал:

— Волк ел — не знаю, что, — и костью подавился…

— Метался от тоски и чуть он не вздурился, — подхватил Митенька.

Кто-то из воспитанников хихикнул. На него тут же зашикали, чтобы не мешал слушать. Никто из школяров не спал в ожидании, когда Державин и Неклюдов начнут свои ночные чтения. А потом с интересом слушали о том, как Волк "слезно стал просить" Журавля вытащить кость, застрявшую в глотке. Тот вынул кость своим длинным клювом и резонно потребовал "мзду" за работу. На это хищник иронически ответил, что Журавль должен быть доволен уже тем, "что нос остался цел".

В спальне послышался шум. Ребята стали бурно возмущаться наглостью Волка. А Митенька рассказал, как герр Розе однажды приказал ему переписать набело длинный доклад для представления городничему, посулив за работу день каникул. Но наутро обо всем забыл и жестоко наказал за невыученный урок. Вот и помогай волкам!

Митя не договорил: чья-то железная рука стащила его с кровати на пол.

— Так, значит; герр Розе — волк? Ein echter Wolf?[1] Вы это хотели сказать? — откуда не возьмись, раздался зловещий голос.

Лысая голова немца призрачно белела в полумраке, глаза, казалось, были готовы просверлить мальчика насквозь. Учитель с размаху ударил Митю по щеке, потом стал методично избивать, приговаривая по-немецки: "Я — волк? Волк, да?!"

Вдруг послышался глухой стук. Герр Розе, вскрикнув, отпустил свою жертву и схватился за голову. В первое мгновение никто не разобрал, что произошло, только потом стало понятно, что Ганя запустил в истязателя подсвечником.

— А-а-а! Mein Gott![2] Звереныш! Ну, погоди, щенок! — прохрипел наставник, поймав дерзкого школьника. Но вместо того чтобы нанести удар, он взвизгнул и завертелся юлой: мальчик, извернувшись, впился ему в палец крепкими зубами.

Немец метался по спальне, размахивал рукой, выл, стонал и дул на укушенный палец. Все со страхом ждали, что последует дальше. Наконец немец овладел собой и остановился перед Ганей. В скудном свете ночной лампы он напоминал привидение. Он мог немедленно расправиться с негодным мальчишкой, но, видимо, захотел продлить удовольствие. Ведь известно, что ожидание казни страшнее, чем сама казнь.

— Поговорим завтра! — зловеще пообещал герр Розе и вышел, оставив своих воспитанников в страхе и растерянности.

Ночь прошла без сна. А на следующее утро учитель появился в классе бледный, но полный достоинства, тщательно одетый, с перевязанным белой тряпицей пальцем.

— Господа! — обратился он к притихшим школьникам. — Все вы — свидетели того, что случилось минувшей ночью. Дмитрий Неклюдов имел дерзость оскорбить меня словесно, а Гаврила Державин совершил прямое покушение на мою жизнь! Но я не желаю сам решать их судьбу, ибо могут сказать, что мною руководит личная месть. Спрашиваю вас: какого наказания они заслуживают?

Класс молчал. Герр Розе выждал внушительную паузу и криво усмехнулся:

— Не хотите говорить? Зер гут, тогда скажу я. За неподобающее поведение я лишаю их аттестата! Эти русские щенки недостойны чести окончить немецкую школу! — презрительно добавил он.

— Как вы смеете! — задохнулся от возмущения Ганя. — Наши деды служили под знаменами Петра Великого! А ты, спесивый немчура, безродный каторжник, должен ответить за свои слова!

В классе поднялся невероятный шум. К удивлению немца, осмелевшие воспитанники дружно поддерживали Ганю и Митю:

— Кому он нужен, твой немецкий аттестат? Ему место в помойной яме!

— Вор! Где наши деньги?

— Невежда! Чему ты нас научил, кроме своего языка?

— Жалкий каторжник!

И случилось невероятное… Вместо того, чтобы возмутиться и немедленно принять воспитательные меры, герр Розе вдруг притих и съежился, словно уменьшился в размерах. Перед ним уже были не робкие малыши-семилетки, а 12-летние подростки с крепкими кулаками и бесстрашными глазами. Его напугали не столько обвинения в воровстве, сколько единодушие и смелость ребят. Было ясно: они решили постоять за свою честь. Немец привык безнаказанно оскорблять школьников, и ему все сходило с рук. Но сейчас он понял, что задел не только их личные, но и патриотические чувства. И испугался. Брезгливое презрение, которое он испытывал к своим ученикам, сменилось страхом.

Именно этот страх заставил герра Розе замять дело и все-таки выдать аттестаты своим обидчикам — Неклюдову и Державину. Вручение документов о начальном образовании состоялось вечером в торжественном зале. Были приглашены гости: градоначальник и важные чиновники. Приехали родители выпускников, в том числе поручик Неклюдов. Ганя с трепетом ждал отца, но прибыл только его крепостной дядька Платон.

— Папенька собирались ехать… — поведал он, потупившись, — да приболели.

***

Роман Николаевич давно уже страдал от болей в груди. Когда-то в молодости он получил удар копытом необъезженного коня, но не придал этому значения и не лечился должным образом. Со временем болезнь развилась в чахотку. Секунд-майор вышел в отставку и таял буквально на глазах.

Прибыв в Сокуры, Ганя едва успел застать отца в живых. Роман Николаевич лежал на кровати, укрытый одеялом, исхудавший, с нездоровым румянцем на впалых щеках. Возле него хлопотали Фекла Андреевна и нянька Марфа: то вытирали холодный пот со лба, то поправляли подушки. Увидев Ганю, обе заплакали и бросились его обнимать.

— Что с батюшкой? — холодея, спросил он и, мягко отстранив прильнувших к нему женщин, наклонился над кроватью.

Слабая улыбка скользнула по губам старого офицера. Он долгим нежным взглядом смотрел на сына. Потом едва уловимым жестом велел Фекле и няньке удалиться.

— Батюшка… — заливаясь слезами, прошептал Ганя.

— Слушай меня, сынок! Слушай и не плачь. Всему свое время. Вот и мой срок пришел. Береги мать. Я очень виноват перед ней. И перед тобой тоже виноват…

— Полно, батюшка! В чем ваша вина?

— В том, что оставляю вас в бедности. Совсем разорили наше имение недруги-мошенники. А судиться с ними я не смог. Такие вот дела, Ганечка… С турками воевать умел, а с соседями не научился.

— Не печальтесь, батюшка, не пропадем. Я подрасту — пойду служить! Матушку не оставлю, всегда буду заботиться.

По лицу Романа Николаевича скатилась слеза.

— Погоди, Танечка, еще не все… Главная моя вина в том, что не успел я в положенный срок съездить в Петербург и записать тебя в полк на выслугу. К началу службы ты бы имел офицерское звание, а теперь придется тебе начинать солдатом. Прости…

Ганя в волнении преклонил колени.

— Отец! Право, даже думать об этом не стоит! Что за беда — солдатская лямка? Обещаю, что буду служить образцово! Мне не придется долго ждать чинов!

Роман Николаевич еле заметно кивнул, было видно, что ответ Гани принес ему облегчение. Он попытался еще что-то сказать, но речь его становилась невнятной, приходилось напрягать слух, чтобы уловить какие-то слова. Последнее, что Ганя едва успел услышать от отца, было:

— Береги мать, сынок… И помни: на небе — Бог, а на земле — закон!

***

Со смертью Романа Николаевича дела в поместье пришли в полное расстройство. Денег едва хватило, чтобы достойно похоронить главу семьи.

Прежде Гавриил не задумывался, откуда берутся средства на еду, одежду, гостинцы. Все казалось обычным укладом жизни. Теперь он впервые понял, насколько они с матерью бедны.

Соседи-помещики потихоньку отщипывали по кусочку от их угодий. Чужие мельницы затопляли державинские луга, крепостные из соседних деревень нагло ловили их рыбу, воровали кур и прочую живность, а Фекла Андреевна едва успевала судиться и отражать иски на свою землю.

Для этого ей приходилось ездить в Казань и обивать пороги в присутственных местах. Иногда она брала с собой Ганю, и мальчик становился невольным свидетелем ее унижений. Бедную вдову посылали из одного кабинета в другой, и в конце концов ей приходилось возвращаться домой ни с чем. "Где же он, этот закон? — с горечью думал Гавриил. — Что-то не видно…"

Но как бы тяжело ни приходилось Фекле Андреевне, она последние гроши откладывала сыну на образование.

В 1758 году в Казани открылась мужская гимназия, первая в российской провинции. Это славное учебное заведение находилось под ведомством Московского университета, основанного великим Михаилом Ломоносовым и меценатом Иваном Шуваловым, фаворитом императрицы Елизаветы Петровны.

Первым директором Казанской гимназии (тогда говорили: "командиром") стал асессор Московского университета Михаил Иванович Веревкин. Амбициозный молодой человек, любимец и правая рука графа Шувалова, с первых же дней стал рьяно исполнять свои обязанности казанского просветителя. Так получилось, что Веревкину оказывали содействие первые люди империи, он обладал большими полномочиями и умело ими пользовался. Начал он с того, что снял для гимназии самый большой и красивый дом в Казани и выписал дорогую мебель из Москвы. Затем пригласил московских преподавателей, посулив приличное жалованье и возможность продвижения по службе. Это были в основном молодые люди, у которых недостаток опыта компенсировался пылкой решимостью посвятить себя народному просвещению.

Державин серьезно подготовился к вступительным испытаниям и был принят с высокими баллами. Вместе с ним, к его великой радости, в гимназию поступил Митенька Неклюдов. К тому времени исполнилось им по пятнадцать лет…

Глава 2

ГИМНАЗИЯ

— Кто знает, почему Казань называется Казанью? — спросил гимназистов учитель истории Евграфий Данилович Осколков.

Все молчали и переглядывались.

— В древние времена здесь жили волжские булгары. Народ кочевой, бедный. Решили они построить город, дабы жить оседло. Пришли к колдуну, спросили, в каком месте лучше начать строительство. Он и говорит: "Вот вам казан (котел), вройте его в землю и налейте воды. Коли закипит в нем вода без всякого огня, то, значит, там и быть городу! А не закипит — ищите в другом месте". Долго искали булгары: нигде не закипает вода. Наконец пришли они на берег озера Кабан, поднялись на холм, закопали казан, налили воды. И случилось чудо — вода закипела! В честь того казана и был назван славный город.

— А как Казань стала татарской столицей? — спросил Митя Неклюдов.

Меряя шагами аудиторию и размахивая руками, Осколков увлеченно рассказывал о монголо-татарской орде, о присоединении к ней Волжской Булгарии, о нашествии татар на русские земли и о великом Стоянии на Угре и взятии Казани Иваном III.

— Матушка наша, императрица Елизавета Петровна, взо-шед на престол, разрешила татарам селиться везде, где им пожелается, и с тех пор в Казани все равны в правах — и русские, и татары. Не удивлюсь, господа, если среди вас тоже найдутся татары или их дальние родичи.

Державин вскинул руку:

— Во мне течет татарская кровь, господин учитель. Я — потомок мурзы Багрима, которого окрестил великий князь Василий Темный!

В классе пробежал недоверчивый смешок, но Осколков строго потребовал тишины. Он подошел к большеглазому юноше, статному, с длинными светлыми волосами, волной спускавшимися на плечи.

— Должен заметить, что вы совсем не похожи на татарина, — с улыбкой заметил он. — Ваше имя?

— Гавриил Державин!

Историк кивнул и стал серьезным.

— Мне известен славный род Державиных. Он и впрямь берет начало от Багрима. Итак, — он окинул глазами класс, — вы напрасно смеялись, друзья мои. Перед нами — потомок великого мурзы!

Гимназисты притихли, с любопытством глядя на своего товарища. После этого случая все стали звать Державина Мурзой.

Учителя Казанской гимназии, выходцы из Московского университета, были кумирами своих учеников. А директор Михаил Веревкин, настоящий рыцарь просвещения, стал одним из самых уважаемых людей в Казанской губернии, вторым после губернатора. Чтобы наглядно продемонстрировать успехи своих воспитанников, он затеял поставить силами гимназии известные пьесы русских и иностранных авторов. Поскольку императрица Елизавета Петровна страстно любила театр, то и сценические воплощения гимназистов приветствовались властями.

В Казанской гимназии был поставлен "Гамлет" Шекспира в весьма свободном переводе Сумарокова. Юные актеры, не имевшие о подлиннике никакого представления, свято верили, что благородный датский принц, победив предателя-короля Клавдия, благополучно женился на Офелии и стал добрым и справедливым владыкой своей страны. Так перевел "Гамлета" Сумароков. Но шекспировская мысль все-таки пробивалась сквозь вольное авторское прочтение. Особенно ясно она звучала в монологе "Быть или не быть":

Умреть… и внийти в гроб — спокойствие прелестно,

Но что последует сну сладку? — Неизвестно.

Столь сложные произведения не всегда удавались гимназистам, и тогда Веревкин решил поставить спектакль собственного сочинения, простой и понятный. Он задумал привлечь к нуждам гимназии местных меценатов, и поэтому в его пьесе действующими лицами были губернатор, чиновники городской магистратуры и богатые купцы, которые по ходу действия постоянно жертвовали деньги для гимназии.

Веревкин лично руководил репетициями, стараясь, чтобы весь курс принял участие в постановке. Одни прилежно учили роли, другие готовили освещение, третьи подбирали реквизит.

Особое задание получили лучшие воспитанники, любимцы Михаила Ивановича — Державин и Неклюдов. Они должны были смастерить картонные фигуры Ломоносова и Сумарокова и, держа их перед собой, взобраться на священную гору Парнас, изготовленную реквизитной бригадой. По замыслу директора, Сумароков и Ломоносов, стоя на вершине Парнаса, поочередно воздавали хвалу императрице Елизавете Петровне, чей портрет красовался на задней кулисе сцены.

Фигуры великих поэтов, мастерски скопированные с портретов и раскрашенные масляными красками, получились очень похожими на оригиналы. На месте глаз были прорезаны дырочки, из которых выглядывали веселые глаза Гани и Мити. Имелась также небольшая прорезь возле губ, позволяющая свободно проникать звуку. Веревкин самолично взошел на гору Парнас, проверить, чтоб та не развалилась, а затем проэкзаменовал воспитанников: хорошо ли запомнили слова.

— Надобно не только не сбиться, но прочесть громко, с выражением, — неустанно наставлял он.

На генеральной репетиции мальчики старались от души. Начинал Державин стихами из оды Ломоносова с длинным названием: "На день восшествия на престол императрицы Елисаветы Петровны":

Великая Петрова дщерь

Щедроты отчи превышает,

Довольство муз усугубляет

И счастью отверзает дверь!

Ему вторил Сумароков — Неклюдов:

От скверных льстивых уст ты уши отвращай

И в утеснении невинных защищай…

И далее в том же духе, словно перекликаясь друг с другом, картонные Ломоносов и Сумароков продолжали славить императрицу.

***

Приближался день спектакля, приуроченный к годовщине открытия Московского университета.

— Ты хорошо запомнил слова? — беспокоился Державин, привыкший опекать друга. — У тебя стихи сложнее моих. Эх, надо было дать тебе роль Ломоносова!

— Что ты, — успокаивал Митя, — я Сумарокова хорошо затвердил. Какие, право, гении оба! И наверное, дружат, как мы с тобой?

Гимназисты, конечно, не знали о постоянных распрях между двумя русскими поэтами. Даже императрицу Елизавету Петровну в своих одах воспевали по-разному. Ломоносов — прямолинейно и бесхитростно, Сумароков между строк поучал ее, стараясь внушить благие мысли.

Перед началом представления Веревкин прошел за кулисы, поддержать и ободрить артистов, и между прочим сообщил, что в зале находятся не только первые лица Казани, но и гости из других городов: директора школ из Перми, Саратова, Екатеринбурга и Оренбурга. Услыхав новость, Митенька вышел на сцену, закрытую от зала бархатным занавесом, поглядел в глазок и в страхе отпрянул.

— Что с вами, Неклюдов? — улыбнулся Михаил Иванович. — Не бойтесь! Публика сегодня самая доброжелательная.

Он пожелал артистам успешного выступления и ушел в зал. Державин бросился к побледневшему Мите.

— Что с тобой?

— Ох, Ганя, кажется, там… герр Розе! Погляди!

Державин прильнул глазом к прорехе в тяжелой ткани и тихо рассмеялся. В пятом ряду переполненного зала действительно сидел учитель-немец. Хотя лысая его голова была прикрыта напудренным париком, не узнать его было невозможно. Он ерзал, оглядывался и нагло рассматривал публику в лорнет.

Гавриил с улыбкой потрепал друга по плечу.

— Не трусь, он давно уже не ein echter Wolf, а старый облезлый шакал. Что он может нам сделать?

Но Митя не мог успокоиться. Он нервно расхаживал за кулисами и без конца повторял слова своей роли.

Первая часть спектакля прошла успешно. Изобразив благонравных городских меценатов, актеры покинули сцену, получив заслуженную долю славы и аплодисментов. Далее следовал финал. Во время антракта на подмостках был установлен Парнас, а Ганя и Митя облачились в картонный реквизит, закрепив его на спине веревочками. Прозвенел третий звонок, и "Ломоносов", ободряюще подмигнув "Сумарокову", забрался с ним на вершину священной греческой горы. Бархатное полотнище взмыло верх. Воцарилась тишина…

Первым начал Ганя. С большим воодушевлением он прочел отрывок из оды Ломоносова, ни разу не сбился. Настала очередь Мити, но он почему-то держал длинную паузу. В отверстиях для глаз виднелись его расширившиеся черные зрачки. Подождав немного, Ганя попытался тихо подсказать другу слова: "От скверных льстивых уст ты уши отвращай…"

Но тот как будто ничего не слышал и стоял, как истукан. Заученные слова мгновенно вылетели из головы, перед глазами маячила ненавистная физиономия герра Розе, а в ушах звенело: "Я — волк?! Волк, да?"

Удивленная публика притихла в ожидании. Молчание затягивалось до неприличия, и в зале уже послышались гул и перешептывание. Но в это мгновение Митя вдруг заговорил. Громко, отчетливо, с выражением, как и положено артисту… Только текст был совсем другим!

Волк ел — не знаю, что, — и костью подавился,

Метался от тоски и чуть он не вздурился.

Увидел Журавля и слезно стал просить

Чтоб он потщился в том ему помощник быть…

Губернатор в недоумении взглянул на Веревкина. А тот схватился за голову и уже хотел было остановить спектакль, но его превосходительство предостерегающе поднял палец, что означало: "Не мешайте!"

Журавль свой долгий нос в гортань ему пускает

И вынимает кость. Потом он просит мзды,

Что он от таковой спас злой его беды.

"Довольствуйся ты тем, — зверь хищный отвечает, —

Что Волк тебя в таком здоровье оставляет,

Какое до сея услуги ты имел,

И радуйся тому, что нос остался цел!"

В этом месте Митя приумолк, потом набрал воздух в легкие и, смело глядя на герра Розе, выдал мораль:

Тот права честности немало сберегает,

Кто людям никогда худым не помогает!

Несколько мгновений все молчали, переглядываясь. Но, когда губернатор с благосклонной улыбкой медленно сблизил ладони в белоснежных перчатках, тревожная тишина зала взорвалась громом аплодисментов. Публика кричала "Браво!". Всем понравилась басня, и многие вспоминали случаи из своей жизни, когда им приходилось побывать в роли Журавля. Веревкин, придя в себя, тоже стал громко хлопать и кричать "Браво!".

Державин облегченно перевел дыхание и тихонько сказал, глядя другу в глаза: "Ты — герой!"

Когда опустился занавес, они сбросили свои картонные облачения и обнялись. Потом все участники спектакля вышли на авансцену поклониться публике. Зрители долго еще хлопали в ладоши и кричали "ура" славной Казанской гимназии и неутомимому ее командиру — Михаилу Ивановичу Веревкину. На глаза Державина навернулись слезы:

— Никогда не забуду этого дня!

— И я тоже… — прошептал Митя.

В минуту душевного волнения они совсем забыли о своем учителе-мучителе Розе. Каким ничтожным казался он сейчас! Впрочем, немца уже не было в зале: под шумок он незаметно скрылся от греха подальше…

***

Грызть гранит науки — занятие нелегкое и порой не очень веселое. Но неутомимый Михаил Веревкин всегда умел добавить в жизнь гимназистов частицу творческой одержимости.

Летом директор организовал поездку в Чебоксары, где гимназисты учились чертить план города. На другой год послал весь курс на раскопки древнего города Булгары, назначив старшим любимого ученика Гаврилу Державина, которого справедливо считал своей правой рукой.

Однажды он навестил пансионат при гимназии, где жили воспитанники, устроил общее чаепитие и между делом сообщил, что в России до сих пор нет карты древней Булгарии.

— Вы только подумайте! — горячился Михаил Иванович. — Есть лишь отдельные планы и эскизы, которые не дают общего представления о великом татарском ханстве. И кому, как не нам, взяться за сей благородный труд — составить подробную историческую карту и отправить ее в Московский университет моему другу графу Шувалову! Весть о нашем достижении непременно дойдет и до ее величества! А? Что скажете?!

Гимназисты с воодушевлением приняли его предложение. Начались обсуждения, с чего начать, какие архивы посетить, какие земли объездить… Веревкин предложил создать отряд картографов и выбрать командира.

— Державина! — воскликнул худенький Митя Неклюдов, с гордостью глядя на своего друга, возмужавшего не по годам.

— Верно! Пусть командиром будет Мурза! — дружно подхватили гимназисты.

Державин согласился не сразу. Слишком сложной показалась ему затея Михаила Ивановича. Но товарищи настаивали, упирая на то, что Державин — первый ученик в геометрии и черчении.

В конце концов, к общему восторгу, Гавриил принял командование. Стали обсуждать, какой выбрать масштаб карты. Веревкин предлагал на три версты один дюйм. Но такая карта не поместилась бы ни на одном столе, разве что на полу в большом зале. Когда все уже стали склоняться к тому, чтобы взять меньший масштаб, Державин неожиданно согласился с Михаилом Ивановичем:

— Если уж делать карту, то большую, подробную, чтоб не стыдно было показать в Московском университете.

На том и порешили.

***

В составлении карты был занят весь курс. Державин распределил обязанности и всем дал поручения. А Михаил Иванович добился для своих воспитанников разрешения посещать городской архив и пользоваться старинными картами. Их копировали, увеличивали, сшивали воедино. Очертания границ Булгарского каганата переносили на огромное белое полотно, расстеленное на чердаке: больше нигде оно не поместилось.

Все лето гимназисты трудились на раскопках древних курганов. Когда сбор необходимого материала был окончен, Державин выбрал из своего отряда самых умелых чертежников и рисовальщиков для окончательного оформления карты. Это был тяжелый труд, приходилось часами рисовать, стоя на коленях или сидя на корточках. Причем все работы производились во внеурочное время. Если на раскопки мальчики отправлялись охотно, то торчать на чердаке, словно в тюрьме, вырисовывая крошечные поселения, леса, холмы, речки, ручейки и озера, им скоро надоело.

Потихоньку друг за другом гимназисты покидали своего командира. В конце концов заканчивать карту остались только Державин и верный его друг Неклюдов. Было видно, как трудно слабому здоровьем Митеньке бесконечно рисовать, ползая по гигантскому полотну. Но он не бросил своего товарища, остался с ним до конца.

Недаром в народе говорят: "Глаза страшатся, а руки делают". Всякому начинанию приходит конец, который, как известно, делу венец. Закончилась и работа над картой древней Булгарии. Она была свернута, бережно упакована в рогожу и отправлена специальным курьером попечителю Московского университета графу Ивану Ивановичу Шувалову.

Через месяц пришел ответ.

Директор выстроил гимназистов в актовом зале и торжественно поздравил их с окончанием сложной и ответственной работы. Потом огласил распоряжение его сиятельства. В письме Шувалов благодарил всех за подвижнический труд и велел наградить исполнителей. Членам державинского отряда было пожаловано по десять червонцев, а Митеньке Неклюдову сверх того вручили памятную медаль Московского университета "За труды в просвещении". Что касается командира отряда, то на него была прислана особая бумага. За успехи в составлении карты Гавриил Державин был зачислен в Петербургский инженерный корпус "кондуктором", то есть в звании выше унтер-офицера.

Отныне ему полагалось носить красный с золотыми пуговицами инженерный мундир. Веревкин вызвал в гимназию лучшего портного, тот снял мерки, и уже через неделю Ганя был экипирован должным образом.

Радости его не было предела! После выпуска можно сделать блестящую карьеру в Инженерном корпусе. Прощай, бедность! Отец мог бы им гордиться… Огорчала только разлука с Митей: тот с детства был записан отцом в Измайловский полк и должен был начать службу прапорщиком. Но еще предстояло полгода учебы.

— Все равно мы будем видеться в Петербурге! — строил планы Митя. — Эх, Мурза, ты представить не можешь, какое это чудо — столица! Совсем другая жизнь!

Слушая Митю, Державин вспоминал слова отца на смертном одре: "Главная моя вина в том, что не успел я в положенный срок съездить в Петербург и записать тебя в полк на выслугу…"

Гавриил перекрестился… Теперь душа батюшки успокоится на небесах: будущее сына обеспечено. До офицерского звания — полшага, а к инженерному делу у Гани и впрямь была немалая склонность. Не зря граф Шувалов отметил его среди всего курса.

Больше всех радовалась Фекла Андреевна. Ее дорогой мальчик, ее счастье, надежда и гордость, зачислен в Инженерный корпус. Его не будут до изнеможения гонять по плацу и заставлять тянуть носок сапога. И не придется ему в холод и зной стоять под ружьем в караулах или бегать с донесениями по квартирам командиров. Он будет учиться инженерному делу, а случись война, по его проектам станут возводить крепости, земляные валы, мосты, переправы… Вытирая слезы радости, мать в десятый раз перечитывала письмо Ганечки о том, какую великую милость оказал ему граф Шувалов.

***

Тем временем в России произошла смена власти. 25 декабря 1761 года умерла "дщерь Петрова", императрица Елизавета, и на престол вступил ее племянник, обожатель прусского короля Фридриха Великого, Петр Ш, урожденный Карл Петер Ульрих.

Вскоре в гимназию была доставлена депеша из императорской канцелярии. Ознакомившись с ней, Веревкин задумался и долго сидел, опустив голову. Потом распорядился вызвать Державина. Довольный возможностью удрать с урока, Ганя явился к Михаилу Ивановичу в новеньком красном мундире и по-военному стал во фронт. Ему недавно исполнилось восемнадцать лет. Он заметно прибавил в росте, плечи раздвинулись, синие глаза весело сияли, густые светлые волосы были заплетены сзади в косицу, перевязанную черной лентой.

— A-а! Это ты, Гаврюша, — ласково сказал Михаил Иванович. — Проходи, садись.

Державин сел у стола, открыто глядя на директора, а тот, напротив, почему-то отводил взгляд.

— Вот какие дела, дружок… Утром прибыл приказ из Петербурга… — Веревкин замолчал, почесал в затылке и отдал гимназисту бумагу: — На, прочти сам.

Юноша развернул мелованный лист, украшенный императорской короной. Он перечитал его дважды. В приказе Гавриле Романовичу Державину предписывалось… явиться в лейб-гвардии Преображенский полк для прохождения службы!

Как и где напутали с документами и кто был в этом виноват, он так никогда и не узнал. Ясно было одно: вместо Инженерного корпуса, он был зачислен в Преображенский полк рядовым гвардейцем.

Все радужные мечты вмиг рухнули. Его старания и заслуги, бессонные ночи, проведенные возле карты, — все оказалось напрасным. Он — солдат! И с этим ничего нельзя поделать. В бумаге имелась ссылка на приказ нового императора: всем преображенцам прервать отпуска и явиться к месту службы. В довершение всех бед приказ опоздал. Срок явки был указан 1 января 1762 года, а уже начался февраль.

Непослушными руками Державин медленно стянул с себя мундир Инженерного корпуса, аккуратно повесил его на спинку стула и молча вышел из кабинета.

Постигшую друга беду Митя воспринял как свою собственную. Он был в отчаянии. Им предстояла скорая разлука…

И кто знает, доведется ли свидеться вновь? Неклюдову предстояло окончить курс, а недоучившийся Державин должен был немедленно отправляться в полк. Первым порывом Мити было бросить гимназию и тоже рвануть в Петербург. И сколько Гавриил ни объяснял ему бессмысленность такой жертвы, тот упрямо твердил:

— Ты всегда мне помогал, и я тебя не оставлю. Разве ты не поступил бы так на моем месте?

Ганя покачал головой и сказал твердо:

— Будь я на твоем месте, то остался бы в гимназии и окончил курс. А потом поехал бы в Петербург и начал карьеру, уже имея офицерское звание. И в этом нет никакого себялюбия или предательства.

— Почему?

— Подумай! Ведь у тебя будет гораздо больше возможностей помочь мне, если ты сам будешь силен.

Митя задумался.

— Ты прав, Мурза… Как бы ни сложилась судьба — ты мой друг навеки!

Директор все-таки помог Державину экстерном сдать экзамены и получить аттестат. Собрав нехитрые пожитки, Гавриил выехал в родные Сокуры, с тревогой думая, как перенесет мать недобрую весть. Но, к его удивлению, Фекла Андреевна проявила стоическое самообладание. Она лишь тихо охнула, но сразу опомнилась:

— Не горюй, сыночек! Бывают несчастья и похуже. А Преображенский полк — это все-таки гвардия. Будешь жить в столице, Бог даст, там и выслужишься…

Словом, вместо того чтобы утешать мать, Державин сам услышал от нее слова утешения. В дорогу Фекла Андреевна вручила ему сто рублей на расходы и отдельно, в красном замшевом мешочке — серебряный рубль-крестовик петровских времен.

— Это тебе наш семейный оберег, ангел мой! Подарок моего батюшки… Храни его и вспоминай меня хоть изредка!

Она перекрестила сына и улыбнулась через силу. Державин выехал в столицу успокоенный, обласканный, чувствуя себя богачом.

Глава 3

ПРЕОБРАЖЕНЕЦ

Петербург показался Гавриилу настоящим чудом света! Даже милая его сердцу Казань не могла с ним сравниться. Зимний дворец, монументальное здание Адмиралтейства с золотым корабликом-флюгером на шпиле, нарядный Невский проспект, Кунсткамера, мосты, бульвары, нарядно одетые люди. Но его простодушный восторг и природный оптимизм вмиг иссякли, едва он переступил порог канцелярии Преображенского полка.

— О, брат, просрочил! Ха-ха-ха! — заржал майор Терентьев, заглянув в документы Державина.

— Я не виноват…

— Уморил! Все не виноваты. Порядок, однако, один: гауптвахта до рассмотрения вашего дела. Эй, Лавкин!

Прибежал долговязый капрал, чтобы арестовать новобранца, но Державин не сдвинулся с места. Буря бушевала в его груди. Не может быть, чтобы после стольких душевных волнений, выпавших на его долю, с ним могли обойтись так жестоко.

— Ваше благородие! Извольте пересмотреть мои бумаги и отметить дату, когда императорский приказ был доставлен в Казанскую гимназию. У меня не было ни малейшей возможности прибыть в срок!

Терентьев, ошарашенный неожиданным напором юноши и его уверенностью в своей правоте, углубился в изучение бумаг и выяснил, что тот совершенно прав. Опоздал не солдат, а приказ.

— Ну что ж… Ладно! Считай, братец, что тебе повезло. Но впредь знай: с дисциплиной у нас строго. Одно слово — гвардейцы! Преображенцы!

Одержав маленькую победу, Гавриил попытался развить свой успех — стал просить зачисления в Инженерный корпус, но смешливый майор замахал руками:

— Что? Ха-ха! Разве я решаю такие вопросы? Тебе, брат, нынче и граф Шувалов не поможет. Его величество император Петр Федорович не больно-то жалует фаворитов покойной тетушки.

— К кому же мне обратиться, ваше благородие?

Терентьев снова уткнул нос в его бумаги, а потом взглянул на Державина уже серьезно, без смеха.

— В том-то и дело, любезный друг, что не к кому! Вы — провинциальный дворянин, приехали издалека… И полезных связей у вас в Петербурге нет. Так ведь? Придется потянуть солдатскую лямку, и не надейтесь, что вас скоро повысят в чине.

— Почему? Другие служат и выслуживаются!

Майор усмехнулся и ответил неопределенно, но не без некоторого сочувствия:

— Ну, дай Бог…

Державина зачислили в третью мушкетерскую роту, облачили в кургузый зеленый мундир и поселили в казарму. По дворянскому статусу он имел право снять квартиру, но для него это было слишком дорого.

Служба в лейб-гвардии считалась почетной, в нее отбирали самых лучших рекрутов. Крепостной мог дослужиться до капрала. Офицерами в императорской гвардии могли быть только дворяне, и их звания были на две ступени выше, чем в армии. Гвардейский прапорщик приравнивался к поручику, майор — к полковнику…

Державин с детства привык всюду быть лучшим: и в драках с дворовыми мальчишками, и в школе герра Розе, и в Казанской гимназии. Вступив в гвардию, он день и ночь учился ружейным приемам, шагистике и прочим армейским премудростям. Он даже договорился с унтер-офицером и доплачивал ему за дополнительные занятия. Бывало, вечерами, когда остальные солдаты, одурев от усталости, брели в свои казармы, Державин без конца маршировал, заряжал ружья, стрелял по мишени, колол штыком манекен…

Император Петр III любил устраивать фронтовые учения и смотры. Гвардейцы забавляли его, как оловянные солдатики — единственная отрада его невеселого детства. Он требовал безупречной слаженности строя для парадных маршей. Нужно было знать множество команд и мгновенно выполнять их — все движения доводились до автоматизма. Державин учился всему, стиснув зубы: "Если я семилетним мальчиком не сломался в школе герра Розе, да еще и овладел немецким, то в восемнадцать выдержу все, что пошлет мне судьба. Бог не оставит меня". Через несколько месяцев в солдатской выучке он далеко обогнал своих товарищей, в том числе и тех, кто прибыл в полк раньше него.

Гвардейские казармы отличались от обычных, армейских. В комнатах-клетушках, разделенных дощатыми перегородками, гвардейцы жили со своими женами и детьми. До Державина постоянно доносились то пьяные крики и ругань, то любовные воркования. Только глубокой ночью, выждав, когда все улягутся спать, он зажигал свечу и при слабом свете читал книги — русские и немецкие. Прознав, что он грамотей, солдатские жены стали иногда просить его написать письмо в родную деревню. Державин им не отказывал. Писал под диктовку, а порой и сам сочинял послания на любой вкус: и веселые, и "жалистные". Пробовал даже писать в стихах, что вызывало у неприхотливых заказчиков неподдельный восторг.

В качестве поощрения женщины ему стряпали и стирали, а их мужья выполняли за него полковые наряды — ходили в караулы, работали на полковом дворе. Однажды Державин сложил "Похвальную песенку Наташе" — маленькой дочери знакомого гвардейца. Бесхитростные вирши мгновенно облетели весь полк и стали предметом всеобщего восхищения. Теперь у Державина не было отбоя от заказчиков: он каждый день сочинял песни, частушки, забавные, а иногда и забористые куплеты на тему солдатского житья-бытья. Что греха таить, ему была приятна слава полкового стихотворца, но он считал это занятие пустой забавой, не имеющей ничего общего с поэзией.

Как-то он купил книгу Василия Кирилловича Тредиаковского "Новый и краткий способ к сложению российских стихов". Дождавшись ночи, заперся в своей комнатушке, присел к столу возле свечки и под солдатский храп стал читать. И ничего не понял! Силлаботоника, гекзаметр, ямб, анапест… Он был поражен: оказывается, поэзия — это целая наука, совсем не то, что его стишки…

Державин вздохнул и вышел из казармы. В ночной прохладе нежно стрекотали кузнечики. Звезды, словно лампады, озаряли небосвод. Какую загадку хранят в себе неведомые планеты, созвездия, далекий Млечный Путь? Что там? Неужто, такие же миры, как наш?

"Звездам числа нет, бездне — дна", — прошептал Державин, с наслаждением вслушиваясь в каждое слово, глядя в ночное небо, вдыхая прохладный свежий воздух…

Он еще не знал, что занятие стихосложением принесло ему серьезные неприятности. Однажды случилось ему сочинить потешные куплеты об офицере их полка, приударившем за женой полкового секретаря. Стихи не были злыми, и офицер только посмеялся, а вот секретарь затаил обиду и стал мстить. Всякий раз, когда ему поручали перебелить список гвардейцев, представленных к повышению в звании, он "случайно" пропускал фамилию Державина.

***

Наступали тревожные времена… Армия и гвардия глухо роптали, не скрывая недовольства императором-немцем. Всеобщее раздражение достигло предела, когда Петр Федорович велел создать немецкий полк, состоящий из одних голштинцев, и расквартировал его в своей резиденции — Ораниенбауме.

Голштинцам оказывалось явное предпочтение, за что русские солдаты их люто ненавидели и при удобном случае всюду задирали: на смотрах и парадах, в трактирах и на ярмарках. Да и за что их было любить? Немцы держались особняком, лопотали по-своему, получали самое лучшее довольствие и амуницию, да и жалованье их было вдвое выше. А самое обидное было в том, что им легко доставались воинские звания. Два-три месяца — и солдат становился унтер-офицером.

Державин сторонился казарменных возмущений, голштинцев не ругал, а, напротив, часто разговаривал с ними, упражняясь в немецком. Каким-то неизъяснимым чутьем он всегда отделял себя от простых солдат, многие из которых были выходцами из крепостных крестьян и попали в прославленный полк лишь благодаря росту, физической силе и белокурым волосам.

Гвардейские полки в те времена формировались "по масти". Каждый полк имел свои отличия. Вороные кони — черноволосые кавалеристы, рыжие скакуны — соответственно, рыжие наездники и т. п. Державин ни в чем не уступал самым видным гвардейцам полка — ни во внешнем виде, ни в дисциплине, ни в военной выучке. К тому же он был природным дворянином и, казалось, мог легко продвинуться по службе. Тем не менее время шло, а его военная карьера никак не складывалась. В чем дело? Как ни странно, виной всему оказалось именно благородное происхождение. От потомка древнего рода мурзы Багрима начальство ждало приличную взятку, а у него не было денег удовлетворить их аппетиты. В отместку его обходили чинами. Он видел, что молодые гвардейцы, пришедшие в полк после него, уже стали капралами, а он оставался рядовым.

Однажды он стоял в карауле возле арсенала, как вдруг неподалеку остановилась золоченая карета, запряженная четверкой горячих скакунов. Дверца распахнулась, и на дорогу вышли двое: смуглый черноволосый мужчина в бархатном камзоле и худенький курносый полковник в зеленом мундире голштинского образца. Заметив караульного, полковник широким шагом направился прямо к нему, решительно отстранив своего спутника, который пытался удержать его.

— Да отстань ты, Бастидон! Я сам! — раздраженно сказал он по-немецки.

Державин, как положено в таких случаях, поднял мушкет. Но полковник, не обращая внимания на его предупреждение, продолжал смело приближаться к границе караульного поста. И вдруг сердце Державина вздрогнуло. Он узнал императора Петра III. Не сбавляя шага, венценосный "нарушитель" приблизился к будке и, оглядев часового, весело подмигнул:

— Guten Morgen, mein Soldat![3]

— Здравия желаю, ваше императорское величество! — также по-немецки отчеканил Державин, вытягиваясь в струну.

Петр Федорович явно был доволен и, наклонившись к уху караульного, доверительно спросил шепотом, мол, где тут ближайший Klosett?

Державин от неожиданности опешил. Он был готов услышать все что угодно, кроме этого обыденного человеческого вопроса. В детстве он думал, что цари вообще обходятся без отхожих мест: ведь они Богом избранные существа!

Опомнившись, он толково объяснил, куца надо идти, и Петр Федорович бодро зашагал в указанном направлении.

"Уму непостижимо! Царь! И как прост, как доступен!" — в смятении думал Державин.

Через несколько минут император, насвистывая немецкую песенку, вернулся и, хлопнув часового по плечу, бросил небрежно:

— Ein guter Ort zum Wandem![4]

Потом стал расспрашивать Державина, кто он, откуда и почему знает немецкий язык. По артикулу часовому запрещалось вступать в разговоры с посторонними лицами. Но, здраво рассудив, что император — лицо отнюдь не постороннее, а государственное, Гавриил кратко рассказал о себе.

— Mein Gott! Какая возмутительная несправедливость, мой дорогой друг! — воскликнул император. — Дворянину не место у караульной будки! Хотите служить в моем голштинском полку?

Державин замер на мгновенье, не веря своим ушам. Вот она, улыбка Фортуны! И на чистом немецком языке, который старательно вызубрил в школе бывшего каторжника Розе, ответил:

— Ваше императорское величество! Готов служить верой и правдой всюду, где прикажете! Моя жизнь принадлежит вам, и я готов отдать ее за ваше величество!

— Sehr gut! Вы станете сержантом! Мне нужны верные люди… Эй, Бастидон! Напомни мне вечером об этом гвардейце!

***

Через неделю Державина вызвали в полковую канцелярию и объявили о переводе в голштинский полк. Бумагу об отчислении из Преображенского полка ему вручил тот самый веселый майор Терентьев, который полгода назад чуть не посадил его под арест за опоздание.

— Ха-ха-ха! Умора! Немец выискался! Погляди-ка на него, брат Лавкин!

Худой длинный капрал мрачно поглядел на Державина, а майор продолжал балагурить:

— А ну, скажи что-нибудь по-немецки!

— Sie sind sehr gutherzig, Herr Major![5]

Терентьев похлопал глазами и снова рассмеялся. Без смеха он не мог прожить и минуты.

— Во как! Сразу видно образованного дворянина! Не то что ты, Лавкин! Ладно, не дуйся, пошутил! Ха-ха!

Капрал промолчал и окинул новоиспеченного голштинца завистливым взглядом.

Выйдя из канцелярии, Державин отправился в казарму, но по пути заметил, что на плацу творится нечто необычное.

Несколько верховых офицеров, прискакавших на взмыленных конях, кричали, что государыня в опасности и нужно немедленно идти ей на помощь. В один миг все пришло в движение: забегали гвардейцы, запела тревогу труба, загремели барабаны! Офицеры спешно строили свои роты. Но среди них были и те, кто пытался остановить беспорядки и, обнажив сабли, вступал с бунтовщиками в бой.

***

Город охватила смута. По улицам Петербурга, чеканя шаг, войска двигались к Дворцовой площади, а с тротуаров отовсюду слышались разноречивые восклицания:

— Екатерина Алексеевна арестована в Зимнем!

— Господа, это ложь! Ее величество в Петергофе, на именинах императора Петра Федоровича!

— Он нам не император! Екатерина — наша государыня!

На площади перед Зимним дворцом собрался народ и выстроились гвардейские полки. Один Державин метался, не зная, что делать. Из Преображенского полка он уже был уволен, а в голштинский еще не успел вступить. Да и не было на площади ни одного голштинца. Неожиданно среди офицеров он заметил майора Терентьева и кинулся к нему:

— Ваше высокоблагородие!

Увидев его, майор засмеялся было по привычке, но тут же осекся и, тревожно оглянувшись, поманил рукой. Они отошли в сторонку.

— Вот как оно вышло, брат! Сенат присягнул новой императрице. Сейчас будет присягать гвардия. Бумага при тебе?

— Так точно!

Державин вытащил из-за отворота мундира приказ о зачислении его в голштинский полк и протянул майору. Тот пробежал его глазами и неожиданно спросил:

— Кресало есть? Отлично. Давай, братец, да прикрой меня от посторонних глаз. Ну что стоишь, как пень? Ха-ха-ха! Между прочим, я тебе жизнь спасаю!

Не успел Гавриил охнуть, как бумага вспыхнула и через несколько мгновений превратилась в пепел.

Терентьев встряхнул ладони и быстро, но внятно прошептал:

— Ты у меня в канцелярии не был. Я тебе ничего не давал. Понял, брат?

— Понял, ваше высокородие!

— Теперь ступай к своим и становись в строй!

— Слушаюсь!

Державин отыскал третью роту и занял место в строю. По площади прокатилось громогласное: "Виват!" Из Зимнего дворца, окруженная свитой, вышла ее величество Екатерина Алексеевна. На ней был гренадерский мундир Преображенского полка. На голове — треуголка, длинные темные волосы схвачены сзади черным бантом. Да, это она… Как прекрасна, молода и полна отчаянной решимости!

— Гвардейцы! — раздался ее звучный голос. — Знаете ли вы, кто я?

— Зна-а-аем! — прокатилось по площади.

— Мои храбрые воины! Император Петр Федорович перешел на сторону прусского короля! Он собирается расформировать гвардию и заменить ее немецкими наемниками!

— Долой императора! Екатерину — на престол!

— Крымский хан ведет на Россию свое войско, а император-предатель послал нашу армию на войну с Данией! Он вызвал из Голштинии лютеранских попов, чтобы заменить ими православных священников!

— Отстоим нашу веру!

Спешно началось принятие присяги. Ротные командиры читали перед строем слова клятвы на верность новой императрице, а меж рядами ходили священники и давали воинам крест для целования. Вместе со всеми присягнул и Державин. "Бог уберег меня от роковой ошибки", — подумал он.

Благодарными, влажными от слез глазами императрица глядела на своих гвардейцев. Когда воцарилась тишина, вновь прозвучал ее звонкий голос:

— Гвардейцы! Император укрылся в Ораниенбауме и собирает войска, чтобы погубить меня!

— Смерть императору!

В эту минуту Екатерине подвели ее любимого коня по кличке Бриллиант, и она легко вскочила в седло. Державин глядел не отрываясь. Он и раньше видел ее портреты, но сейчас поразился, как хороша она наяву, а не на холсте! Загадочный взгляд темно-синих глаз, мягкий подбородок, красиво очерченный рот, приоткрытый в милостивой улыбке. Ее маленькая рука, затянутая в белую офицерскую перчатку, потянулась к ножнам, а потом вскинулась вверх, держа золотую шпагу. Приподнявшись в стременах, Екатерина задорно воскликнула, обращаясь к гвардии:

— Дети мои! Кто меня любит — за мной!

И площадь, словно живое существо, грянула в едином порыве:

— Виват!!!

Державин стоял в первом ряду, ему было хорошо видно, как императрица пустила своего Бриллианта рысью по брусчатой площади, вдоль полков. За ней скакала свита, а позади пристраивались кавалерийские эскадроны Измайловского, Семеновского и Преображенского полков. Все были готовы мчаться за государыней в Ораниенбаум или хоть на край света.

Словно ангел небесный, пронеслась Екатерина мимо Державина. На миг они встретились глазами, и государыня улыбнулась белокурому статному гвардейцу. Он задохнулся от счастья и завороженно проводил ее взглядом.

Когда императрица и кавалерийские полки покинули площадь, в строгом порядке стала выдвигаться пехота, и все потонуло в грохоте барабанов и нескончаемых криках: "Виват!" Гвардейцы знали себе цену. Им не впервой было решать династические вопросы с помощью штыков.

***

Мушкетерам третьей роты Преображенского полка было приказано стать лагерем в Петергофе. Наступили сумерки, но все вокруг сияло… Горели костры, в небо то и дело взлетали разноцветные шутихи, гремела полковая музыка, вино лилось рекой.

По иронии судьбы щедрое угощение и пиротехника были доставлены по приказу самого Петра Федоровича, который сегодня должен был прибыть из Ораниенбаума в Петергоф, чтобы отпраздновать свое тезоименитство — День святых Петра и Павла. Узнав о дворцовом перевороте, император рванулся было в Кронштадт, но морская крепость уже приняла присягу Екатерине Алексеевне.

Гвардия праздновала победу, доставшуюся ей без единого выстрела. Голштинские войска не стали защищать своего императора и разбежались, не приняв боя, а придворные Петра Федоровича тихо разъехались по своим поместьям от греха подальше.

Преображенцы расположились в аллеях Петродворца, пили, ели и гуляли всю ночь. Лишь Державин не принимал участия во всеобщем веселье и угрюмо бродил между деревьями.

Что же получается? Только вчера он обещал служить верой и правдой законному императору Петру Федоровичу, а сегодня присягнул на верность Екатерине… Ему не хотелось признавать себя предателем. Присягнула вся гвардия! Не могут ошибаться разом столько людей. Но все-таки… Что-то саднило в груди и тревожило душу: он помнил, как милостив и дружелюбен был с ним низложенный император.

Под утро на центральной аллее он увидел черную карету, которую мчала запряженная цугом шестерка лошадей. Окна были зашторены, карету облепили гренадеры. Они примостились везде, где только можно: на запятках, на козлах, на подножках. Но в какой-то момент занавеска на окне вдруг поднялась, и потрясенному Державину явилось бледное лицо императора Петра Ш. Словно затравленный зверь, тоскливо и безнадежно глядел он сквозь стекло. Заметив Державина, он встрепенулся, подался вперед, губы его шевельнулись, и гвардеец скорее угадал, чем услышал:

— Mein Soldat![6]

— Ihre Majestat![7], — рванулся к нему Державин. Но в ту же секунду, откуда ни возьмись, подскочили гвардейцы охраны и, грубо схватив его за плечи, потащили прочь от дороги.

Последнее, что он увидел — упавшую занавеску в окне кареты.

— Кто таков? Полк, рота? С какого перепугу тут бродишь? — строго спросил седой капитан, командир наряда охраны.

— Рядовой Преображенского полка третьей мушкетерской роты Гавриил Державин! Заблудился, ваше благородие, виноват!

— Эх ты, деревенщина! Ну, времена… Набирают в гвардейский полк абы кого. Не по уму-разуму, а по широким плечам да завидному росту… — ворчал маленький щуплый капитан, не зная, как поступить с солдатом. — Ладно, Бог с тобой, ступай, ищи свою роту, мушкетер!

Но вдруг подскочил один из охранников и что-то жарко зашептал на ухо капитану. Тот хмыкнул и сурово оглядел задержанного.

— Так вы — дворянин и служите в голштинском полку? Это правда?

Гавриил узнал в доносчике долговязого капрала Лавкина. В его присутствии майор Терентьев вручал Державину приказ о переводе в голштинский полк. Что делать? Подтвердить — значит подвести Терентьева, который, спасая его, сжег подписанный императором приказ. Отрицать — значит, солгать, а лгать он не привык. К тому же это было опасно: выяснить правду при желании было не так уж трудно.

— Что вы хотели сообщить Петру Федоровичу? — последовал настойчивый вопрос.

— Клянусь, ничего, ваше благородие!

Видя растерянность молодого гвардейца, капитан велел арестовать его до выяснения всех обстоятельств.

Державина препроводили на гауптвахту и заперли в камере. Когда глаза привыкли к полумраку, удалось разглядеть грубо сколоченный стол, за которым, сгорбившись и постанывая, сидел мужчина. Гавриил приблизился к нему, и арестант поднял голову, открыв смуглое осунувшееся лицо. В свете коптившей сальной плошки блеснули темные влажные глаза.

— Что с вами? — спросил Державин.

— Разве дело во мне! — Мужчина сжал кулаки и стукнул ими по столу. — Мой добрый государь… Заговорщики арестовали его и заставили подписать отречение. Потом повезли в Ропшу и не позволили мне быть рядом с ним. Вот до чего я дожил… Бросил в беде своего господина! О, Mein Gott! Я не хочу больше жить!

В голове Державина промелькнуло воспоминание. Во время его разговора с императором рядом находился то ли придворный, то ли слуга с каким-то странным именем…

— Возьмите себя в руки, господин Бастидон! — твердо сказал он, вспомнив имя. — Не казните себя за то, в чем вы не виноваты. Надо уметь жить не прошлым, а будущим!

Бастидон тоже пристально вгляделся в своего собеседника и воскликнул:

— Кажется, я вас узнал! Вы — Державин?

— Именно так!

Яков Бастидон был португальцем по происхождению, но, пребывая в Голштинии на службе герцога Карла Петера Гольштейн-Готторпского, стал считать себя немцем. Когда его господин волею судьбы унаследовал российский трон, то Бастидон был готов сделаться и русским. Кем угодно, только бы служить ему…

— Вы и представить не можете, сколь многим я обязан государю. Он взял меня на службу нищим и обездоленным, а теперь я — императорский камергер!

— Теперь вы — узник, — усмехнулся Державин. — Надеюсь, что ненадолго.

Бастидон рассказал, что женат на кормилице великого князя Павла, сына императора. Цесаревич уже подрос, но до сих пор души в ней не чает.

Он еще много говорил о себе и своей семье, о несчастном императоре, но вскоре его излияния были прерваны. Заскрежетал ключ в замке, и в камеру вошли двое военных: старый инвалид — начальник гауптвахты и уверенный в себе полковник лет тридцати пяти в щегольском мундире. Узники встали рядом, плечом к плечу, в ожидании решения своей судьбы.

— Имя, фамилия! — сурово бросил полковник, обращаясь к Бастидону.

Тот назвал себя.

— А вы? — Полковник окинул глазами статную фигуру гвардейца.

— Мушкетер третьей роты Преображенского полка Гавриил Державин!

Полковник кивнул и некоторое время молчал, размышляя.

— Преображенца отпустить! — приказал он дежурному. — Попал по недоразумению, за него поручился майор Терентьев. А вот камергера я бы приказал допросить с пристрастием…

Даже в тусклом свете камеры было видно, как содрогнулся Бастидон.

— Ваша светлость!

— Ладно, не трусь, пошутил. Государыня на радостях велела освободить из гауптвахты всех преступников.

— Но я не преступник, ваша светлость!

Не удостоив его ответом, полковник вышел из каземата в сопровождении дежурного офицера. Через несколько минут явился караульный и проводил арестованных к выходу.

— Вы знаете, кто с нами разговаривал? — шепнул Бастидон. — Князь Александр Ильич Бибиков, храбрейший воин! Император Петр Федорович весьма благоволил к нему. Может быть, поэтому князь и отнесся к нам снисходительно.

В бледном рассвете пасмурного утра Державин не сразу разглядел у ворот гауптвахты тоненькую фигурку женщины с ребенком на руках.

— Яков! Яшенька! — Женщина кинулась к Бастидону, и тот, раскинув руки, сгреб обоих в охапку.

— Ну что ты, родная… Не плачь, все позади… Гаврила Романович, — камергер обернулся к Державину, — это моя жена, Мария Дмитриевна!

Вытирая слезы радости, Мария робко улыбнулась и опустила глаза. А сидящая у нее на руках крошечная кудрявая девочка не более двух лет от роду ничуть не смутилась и доверчиво потянулась к гвардейцу. Ему ничего не оставалось, как подхватить ее на руки.

Неведомая прежде нежность охватила Гавриила, когда он прижал к себе беззащитное тельце ребенка. Он ласково погладил черные кудряшки, невольно отметив сходство девочки с отцом, потом, поддавшись порыву, неловко поцеловал ее куда-то возле ушка.

— Чудеса… — прошептал Бастидон. — Обычно она не идет к чужим людям.

— Признала за своего, — растроганно промолвил Державин, чувствуя, как тепло разливается по щекам и слезы наворачиваются на глаза.

Что с ним? Все напряжение прошедшего дня вылилось в этих слезах: утраченная возможность вырваться из рядовых, вступив в голштинский полк, дворцовый переворот, милостивая улыбка Екатерины Алексеевны, промчавшейся мимо него на красавце-коне, мимолетный затравленный взгляд низложенного императора из окна кареты…

Все молчали. Девочка тоже притихла и осторожно гладила его по щекам, убирая слезинки.

— Как тебя зовут? — прошептал он.

— Катя! — охотно сообщила кроха и обвила ручонками его шею.

— Ты не Катя, а Пленира! — улыбаясь, возразил он. — Сразу взяла меня в плен!

Большие, похожие на спелые вишни, глаза малышки удивленно округлились, но она не собиралась отпускать Державина.

— Ну, будет… Давайте ее мне, а то не отстанет! — решительно сказала Мария Дмитриевна, забирая дочь.

— Ради бога, простите, — очнулся Державин и провел рукой по лицу, словно прогоняя сон. — Прощайте, господа!

Он помахал рукой девочке, учтиво поклонился супругам и, не оглядываясь, быстрыми шагами вышел за ворота.

Глава 4

МОСКВА

Свергнутый император Петр Федорович скончался в Ропше 6 июля 1762 года. Причиной смерти, как было официально объявлено, явились геморроидальные колики. Но вскоре поползли слухи, что императора прикончил граф Алексей Орлов, брат всесильного фаворита Григория, и якобы убийство это было совершено по приказу самой Екатерины Алексеевны. Ходила в народе и другая молва. В трактирах и армейских гарнизонах шептались, что императору удалось спастись и скрывается он на Урале, среди яицких казаков…

Как бы то ни было, едва тело Петра Федоровича (или его двойника) упокоилось в земле, вышел манифест о предстоящей коронации новой императрицы. А так как коронации русских царей традиционно происходили в Москве, то вскоре началось "великое переселение" из Петербурга в Москву императорского двора, гвардии и государственных учреждений. Прибытие ее императорского величества происходило торжественно, при большом скоплении народа.

Государыня ехала по Тверской в открытой золоченой коляске, украшенной дорогими коврами, хвойными ветками и гирляндами цветов. Гром пушек, звон колоколов и приветственные возгласы слились в единый победный клич. Державин в праздновании не участвовал. Он стоял в карауле.

Венчание на царство Екатерины II состоялось 22 сентября 1762 года в московском Успенском соборе. Балы, фейерверки, парадные обеды, маскарады и прочие увеселения длились несколько месяцев. На участников переворота посыпались награды: деньги, чины, имения… В дни коронации на площадях били фонтаны белого и красного вина, народу бесплатно раздавали куски жареного мяса, бросали в толпу медные монеты. Ликовала и веселилась матушка-Русь!

Лишь очень немногие задумывались над тем, почему после отречения и загадочной смерти Петра III в Ропше новая государыня не передала власть законному наследнику престола — сыну Павлу. Среди немногих сомневающихся был и Державин. Слава богу, времени для раздумий ему хватало. Он чаще других стоял на посту, подменяя товарищей по службе. Это был верный способ немного заработать. Гвардейцы, бывало, не могли держаться на ногах, окунувшись в нескончаемый праздничный разгул, и тогда на помощь приходил Державин. Стойко, словно оловянный солдатик, он отбывал за них дежурство, мысленно представляя себе веселый кутеж однополчан. А друзья пировали, поднимая кружки за Екатерину, за свой полк, за гвардейское братство, а под конец, по старой традиции — "за тех, кто в походе, в карауле, на вахте и на гауптвахте".

***

После коронации Екатерины II многих гвардейцев повысили в звании, в том числе и Державина: он стал капралом. И хотя капралу еще было далеко до офицера, но он и тем был доволен.

В Москве Гавриил остановился у двоюродной тетки Матрены Саввишны Блудовой, дородной хлопотуньи, которая, вопреки фамилии, отличалась благочестием, добрым нравом и твердой моралью. Племянника тетка любила и за квартиру дорого не брала.

Отказавшись от казармы, Державин пытался начать жизнь с чистого листа. Ему хотелось напомнить начальству, что он не обычный солдат. Но как это сделать?

С каждым днем все тяжелее становилось тупое, до одури однообразное существование. Природный ум Державина, его душевные и физические силы требовали достойной деятельности, а он словно пребывал в бесконечном тягучем сне и никак не мог проснуться. Настоящая жизнь протекала вдали от него. Где-то находились люди его круга, они сражались в боях, получали чины и награды, заседали в Академии наук, издавали законы в Сенате, сочиняли стихи и печатали их в журналах… Почему же он, потомок дворянского рода, лучший ученик Казанской гимназии, зачисленный когда-то его сиятельством графом Шуваловым в Петербургский инженерный корпус, стоит с ружьем возле полосатой будки?

Ответ был прост… Постыдная бедность опутала его с головы до ног, не позволяя вырваться в большую жизнь. Чего же он ждет, на что надеется?

***

Преображенский полк задержался в Москве. Тяжелую службу Державину скрашивали семейные ужины с теткой и двоюродным братом Иваном Блудовым. Своего великовозрастного сынка Матрена Саввишна называла непутевым за его разгульный образ жизни и ставила ему в пример благонравного Ганю.

Державину часто приходилось разносить письма и приказы офицерам, жившим в разных уголках Москвы, и для этого в любую погоду приходилось вставать до рассвета. В кромешной тьме он пробирался по грязным улицам, рискуя наткнуться на грабителей. Однажды на глухой улице Пресне он чуть не погиб. На него напала свора собак, и он еле отбился от них тесаком.

Но самый неприятный случай произошел с ним в центре Москвы, в доме бывшего товарища, князя Козловского. Свой визит к нему он запомнил надолго.

Молодой офицер Иван Козловский был ровесником Державина, в Преображенском полку появился недавно и поначалу терялся, совершая много промахов. Державин всячески его поддерживал, объясняя премудрости службы. Козловский дружил со многими известными поэтами и сам писал стихи, что особенно возвышало его в глазах Гавриила. Вскоре князь получил назначение в роту кавалергардов. Он тепло простился с Державиным, уверив, что останется его другом навеки.

Прибыв к князю с поручением, Державин встретил у него известного стихотворца Василия Ивановича Майкова. Тот громко, с жаром читал сочиненную им трагедию, но, увидев вестового, сразу замолчал. А Козловский, узнав Гавриила, небрежно кивнул:

— А, это ты? Давненько не виделись. Ну, что там у тебя? Недосуг мне…

Слова бывшего однополчанина, как ножом, полоснули по сердцу. Однако Гавриил не слишком удивился холодному приему: дружба дружбой, а служба службой. Проглотив обиду, он отдал запечатанный пакет и хотел было уйти, но что-то не пускало его. Не Козловский, а Майков притягивал его взор. Впервые так близко он видел настоящего поэта! Державин задержался у дверей, надеясь, что Майков будет читать дальше. Воцарилась неловкая пауза. Козловский, заметив, что курьер не уходит, сказал ему:

— Поди, братец служивый, с Богом. Чего тебе попусту зевать? Все равно ты в стихах ничего не смыслишь.

Державин молча вышел.

***

Деньги и связи… Лишь только они могли спасти его от тупого прозябания! Одного усердия мало, чтобы вырваться из трясины, которая с каждым днем все глубже его засасывала. Он давно заметил, что если гвардейца несколько раз обходили с повышением, то в дальнейшем шансов выдвинуться становилось все меньше. С каким бы рвением он ни служил, начальство этого либо не замечало, либо воспринимало как должное.

По дороге домой он думал с горечью: "Поделом мне… Каждый сверчок знай свой шесток!" Остановившись на набережной Москвы-реки, долго стоял в раздумье. Никогда раньше он так не ощущал свое одиночество. Впервые ему захотелось выпить и рассеяться, чего с ним раньше никогда не случалось. Можно было запросто пойти на Красную площадь, где по случаю коронации вино наливали даром, но он побоялся встретить однополчан и тем самым уронить себя в их глазах, да и в своих собственных. Пришлось завернуть в ближайший трактир. Но и там не обошлось без нежелательной встречи.

— A-а! Ганюшка, братец мой! — приветственно помахал ему рукой молодой рыжеватый мужчина в мундире титулярного советника. В тумане винных испарений и табачного дыма Державин едва узнал Ивана Блудова, сына своей квартирной хозяйки, Матрены Саввишны.

Иван любил приложиться к чарке, был неистовым картежником и любителем женщин, которые слетались к нему, как пчелы на мед.

— Глазам не верю! — балагурил он, усаживая гвардейца за стол подле себя. — Почему не в карауле, как обычно? Неужто решил разговеться после долгого поста? Али деньги завелись?

Развязный тон покоробил Державина, но он сдержался, тем более что у него нынче и вправду кошелек был не пуст. Преображенцам выплатили премию.

Гавриил жестом позвал подавальщика, велел принести бутылку красного вина и наполнил оба стакана — свой и Блудова. Беседа пошла живее. Иван пожаловался на притеснения начальника конторы, где он служил, а Державин в ответ рассказал о своих мытарствах.

Выслушав его, кузен сочувственно вздохнул.

— Что поделать, брат! Такие времена… Без богатой родни и полезных знакомств — никуда. Но главное — деньги. Как только они появятся, придет и все остальное. И моргнуть не успеешь, как отыщутся друзья, посыплются чины и награды.

— Мзду платить? Пробовал — бесполезно…

Блудов усмехнулся.

— Ты меня не понял, брат. Я не говорил, что надо кому-то платить. Я сказал, что деньги надо иметь. Для того, кто их имеет, открываются все двери, причем сами собой, без малейших усилий. Хочешь, покажу на примере?

— Изволь.

— Есть у тебя золотой империал? Положи его на стол и скажи подавальщику, что уходишь и желаешь расплатиться за вино.

Державину не хотелось разменивать крупную монету, но из любопытства сделал все так, как велел кузен. При виде империала слуга буквально сломался пополам в почтительном поклоне, а затем, извиняясь, попросил найти деньги помельче. Объяснил, что в эти часы посетителей бывает мало и найти сдачу затруднительно.

— Мельче не держу! — гордо ответил Державин под одобрительный кивок Блудова.

Слуга еще раз извинился и побежал к буфетчику, а тот — к хозяину трактира. Хозяин с сияющей улыбкой, раскинув руки, кинулся к Державину, словно спешил обнять дорогого гостя.

— Добрейший вам вечерочек! Польщен визитом уважаемых гостей! Позвольте представиться: Евграфий Кузьмич Драгоценный! — И, увидев недоумение на лице Державина, пояснил: — Это фамилия моя такая: Драгоценный. От родителей досталась. Покорно прошу простить, вышло маленькое недоразумение! Сдача у нас, конечно, имеется, но надобно отпереть кассу… Впрочем, стоит ли хлопотать из-за одной бутылки? Я просто запишу ее на ваше имя, да и дело с концом. Расплатитесь в другой раз! Милости просим!

Гавриил вопросительно взглянул на Блудова, и тот снова кивнул.

— Ладно, пишите: капрал Преображенского полка Гавриил Державин… Но ведь вы изрядно рискуете, драгоценный вы мой! — Он улыбнулся. — А ну как больше не приду? Будете искать?

Трактирщик замахал руками.

— Ради бога! Не в наших правилах затевать тяжбу из-за бутылки вина.

— Зачем же тогда записывать?

Драгоценный почесал в затылке.

— Не взыщите, господин гвардеец… Только ради знакомства!

***

Когда Державин и Блудов вышли на улицу, солнце уже перевалило за полдень.

— Ну, убедился, что я прав? — усмехнулся Блудов, потрепав приятеля по плечу. Он был лет на десять старше Гавриила и держался с ним покровительственно. — Поверь, трактирщик искать тебя не будет! Более того, если придешь расплатиться — еще раз даром угостит.

— Но почему?

— Чтобы не терять лицо. Его обычные постояльцы — мелкая рыбешка. Для него знакомство с богатым клиентом важнее бутылки вина. Он носом учуял, что ты не из простых, и оказал тебе услугу. Значит, может рассчитывать и на твою помощь.

— Думаю, что он просчитался.

— Кто знает… Фортуна — дама капризная. Сегодня ты нищ, как церковная крыса, завтра — богат, как Крез! Я ведь тоже поднялся на ноги не сразу. Нужно уметь выбирать друзей и уметь рисковать… — Он вдруг остановился, и, поманив рукой Державина, шепнул ему на ухо: — Могу познакомить с нужными людьми. Пойдешь со мной?

— Куда?

— Потом узнаешь… — уклончиво ответил Блудов и, оглянувшись, заговорщицки подмигнул: — Не робей, гвардия!

Первым инстинктивным побуждением Державина было отказаться. Но благоразумие тут же уступило место желанию испытать судьбу. Молодость требовала риска и приключений, и заманчивая возможность пуститься в авантюру взяла верх.

— Ладно, пойдем!

***

Таинственным местом, куда Блудов привел молодого гвардейца, оказался обыкновенный игорный дом "Король бубен", где азартно резались в карты небогатые купцы и мелкие чиновники. Державин не мог скрыть разочарования, но его наставник, ничуть не смутившись, заказал у распорядителя по стакану пунша и решительно направился к одному из карточных столов.

Как видно, он был тут завсегдатаем, потому что игроки шумно его приветствовали, предлагая расписать пульку. Блудов грузно уселся за ломберный стол и покровительственно представил им своего протеже.

— Рекомендую, господа: мой кузен Гавриил Державин!

Друзья заулыбались и стали жать ему руку, называя свои имена. Все они показались Державину на одно лицо. Запомнился лишь хозяин заведения, худой и прямой, как жердь, немец Отто Шульман. С учтивым поклоном и легким акцентом он предложил гвардейцу место за столом. Тот и моргнуть не успел, как оказался в игре.

***

Не ожидавший столь быстрого поворота событий, Гавриил поначалу растерялся, но ломаться не стал.

— Я тоже давно не играл, — заверил его Блудов, сдавая карты, — но, если можно верить народным приметам, нам с тобой должно повезти!

Через час игры выяснилось: приметам верить нельзя. Державин спустил абсолютно все, что так приятно звенело у него в кошельке, в том числе и золотой империал. Единственное, что у него осталось — серебряный рубль, подаренный матерью при расставании. В порыве азарта он достал из-за отворота мундира заветный мешочек, но вовремя одумался, поспешно спрятал маменькин талисман и решительно встал. Стараясь сохранять на лице невозмутимое выражение, любезно поклонился:

— Благодарю, господа! Время позднее, да, признаться, и понтировать больше не на что!

Но ушлые игроки протестующе загудели:

— Как "не на что"? Да у тебя, любезный друг, в каждом кармане по кошельку!

— Это ладанка, матушкин подарок.

— А что в ладанке? — поинтересовался Шульман.

— Петровский рубль-крестовик. Но играть на него я не буду!

— Не смею настаивать! — поднял руки немец. — Однако считаю, что теперь самое время проверить, сбережет ли вас маменькин амулет.

Словно подчиняясь чьей-то незримой силе, Гавриил расстегнул крючки мундира, собираясь извлечь заветный красный мешочек, и вдруг… Что это? Он нащупал зашитые под подкладкой деньги, которые ему маменька когда-то вручила на дорогу. Сто рублей! Целое состояние, о котором он в тот момент забыл, неожиданно явилось ему, как волшебный подарок судьбы.

— Я играю, господа!

Его слова были встречены одобрительными возгласами…

***

Помог ли подаренный матерью оберег, или его поддержали некие высшие силы, но часа через два Державин вернул себе все проигранное, присоединив к своим деньгам еще и солидный выигрыш.

Партнеры благодушно поздравляли его с удачным почином, а те, кто особенно крупно проигрался, старательно делали "faire bonne mine a mauvais jeu"1.

Герр Шульман предложил Державину играть снова, но Иван Блудов на правах старшего брата решительно потребовал прекратить игру и идти домой. Пришлось подчиниться.

— Главное — не зарываться! — по дороге наставлял он кузена. — Карты, Ганя, такая напасть… Не сумеешь вовремя объявить "пас" — потеряешь все! Еще и в долгах останешься. Играй, но головы не теряй! Впрочем, у тебя талант, это видно сразу! И руки хорошие: пальцы длинные, чуткие. Ты, братец, далеко пойдешь, попомни мои слова!

Гавриил едва его слышал. Радость от неожиданно свалившихся на него дармовых денег опьяняла и приводила в смятение мысли. Оказывается, так просто — стать богатым. За один вечер можно получить сумму в четыре раза больше его месячного жалованья! Так зачем тянуть лямку, пусть даже в самом привилегированном полку Российской империи? Все равно никакого толку…

Давно уже наступил вечер, зажглись звезды. Матрена Саввишна сидела на лавке возле дома, тревожно поджидая припозднившихся сына и племянника. Разглядев их издали, старуха охнула и уже собиралась устроить им строгий нагоняй, но Гавриил почтительно поцеловал ее морщинистую руку и вложил в нее пять рублей — квартирную плату за два месяца. Госпожа Блудова сразу подобрела и побежала разогревать ужин.

Добравшись наконец до своей комнатушки, Гавриил устало присел на койку и стал вспоминать события прошедшего дня. Высокомерная отповедь князя Козловского еще саднила душу, но уже не причиняла острой боли. Забавным курьезом промелькнул в памяти трактир Евграфия Драгоценного. Но особенно волнующе ярко запечатлелось в сознании все, что произошло в игорном доме "Король бубен". Поднявшись, Державин достал потяжелевший кошелек и встряхнул его. Монеты упоительно зазвенели. Он даже не помнил, сколько сегодня выиграл. Наверное, не менее ста рублей… Но, высыпав деньги на стол, он с удивлением насчитал целых триста! Да-да, у него триста рублей и еще сто маменькиных! На что же их употребить? Может быть, дать взятку командиру роты, пожилому вояке, отцу трех незамужних дочерей, — пусть поможет ему в продвижении по службе? Но ротный уже не раз напоминал командиру полка о Державине, и все зря.

И вдруг внезапная мысль осенила его. Расстаться с деньгами он всегда успеет… Пока Фортуна к нему благосклонна, надо попытаться приумножить свое богатство!

***

Утром Державин отправился на службу, а вечером ноги сами понесли его в игорный дом "Король бубен". Возможность разбогатеть быстро и легким способом вскружила ему голову, заставив забыть обо всем на свете. Он играл, отчаянно рискуя, то и дело ошибаясь, и за несколько партий вчистую проиграл все, что у него было: и свои сбережения, и вчерашний выигрыш, и жалованье, полученное в полку, и сто рублей, зашитые в подкладке мундира… Все, кроме серебряного рубля — маменькиного талисмана. Картежники не отпускали его, предлагая продолжить игру. Он отказывался, но его чуть ли не силой вновь усадили за игорный стол.

— Господа! — в отчаянии объяснял Державин. — У меня нет денег, а играть в долг я не привык.

— Почему же в долг? — спокойно возразил Отто Шульман. — Насколько я помню, у вас есть замечательный подарок вашей Mutter. Помните, как он выручил вас вчера? Верьте в него, юноша, а то он на вас обидится.

— Нет-нет! Ни за что!

Но какой-то бес, засевший в его голове, шепнул ему: "Играй!" И все началось снова… Державин делал небольшие ставки и несколько раз выиграл, потом поставил ва-банк — и проиграл все. Стал отыгрываться — и выиграл! Хотел уйти, но бес не отпускал. В какой-то момент Державину почудилось, что маленький рогатый урод, водрузившись ему на плечи, азартно хихикает, лукаво заглядывает в глаза и бьет по груди кривыми волосатыми ножками, понуждая продолжать игру… Сколько времени он провел за игорным столом? Он не знал. Игроки менялись, он их не помнил, и лишь бледное лицо Отто Шульмана с улыбкой на тонких губах неизменно маячило перед ним…

Наконец в полном изнеможении он упал головой на зеленое сукно и услышал, словно сквозь туман:

— Ладно, на сегодня хватит! Антон Харитонович, посчитайте, сколько он нам должен?

— Тут и считать нечего! — откликнулся чей-то веселый голос. — С господина гвардейца ровно три тысячи рублей!

Чудовищная сумма, словно ушат холодной воды, привела Державина в чувство.

— Лжете! — подскочил он.

— У меня все записано! — обиженно возразил Антон Харитонович, тыча в лицо Державина замусоленную бумажку.

Немец сурово нахмурился:

— Завтра пополудни вы должны оплатить ваш проигрыш! В противном случае у вас будут большие неприятности. Имейте в виду: вы играли при свидетелях!

Державин обвел глазами игроков. А те смотрели на него, как шакалы на медведя, готовые по первому сигналу вожака броситься на него всей омерзительной стаей.

— Герр Шульман, — глухо промолвил он, стараясь сохранить спокойствие, — завтра я принесу нужную сумму.

— Вот это дельные слова! Но маленькое условие… Entschuldigung[8], таковы правила. Вам придется оставить небольшой залог.

— Какой залог?

Шульман поджал тонкие губы.

— Да сущая безделица. Всего лишь серебряный рубль, подаренный вашей маменькой…

Дался ему этот рубль! Державин метнул на него испепеляющий взгляд, не пытаясь сдержать гнев.

— Как вы смеете сомневаться! Я — гвардеец ее императорского величества! И если даю честное слово, то сдержу его или умру. А сейчас мне не о чем разговаривать с вами, сударь!

Державин решительно отстранил немца и направился к выходу. Но не прошел он и нескольких шагов, как жестокий удар в голову едва не свалил его с ног. Кто-то из игроков оглушил его табуретом. И вся стая набросилась на него. Державин не успевал защищаться от сыпавшихся на него ударов. Его били кулаками, тростями, пивными кружками, железной кочергой — всем, что только попадалось под руку. Били злобно, не щадя, куда попало… Лишь чудом, улучив момент, ему удалось вскочить на ноги и выхватить тесак из ножен.

— Прочь, собаки! — крикнул он. — Убью!

Блеск боевого клинка охладил пыл разбушевавшихся игроков. Толпа отшатнулась, и в наступившей тишине Отто Шульман ехидно проронил:

— Вот уж не думал, что оружие дано доблестным гвардейцам для обороны от мирных граждан. Так и быть, господин Державин, отпущу вас без залога. Вижу, что вы хорошо усвоили преподанный вам урок. Ступайте зализывать раны, а завтра в полдень — милости просим к нам, в "Король бубен"! И не вздумайте скрыться! Вас найдут даже в преисподней.

Бредя по темным улицам, Державин еле нашел дорогу. С каждым шагом ему становилось все хуже, тошнота подкатывала к горлу: удар табуретом по голове давал о себе знать. Кое-как он доплелся до калитки дома Блудовых.

***

Выслушав покаянную исповедь кузена, Иван долго молчал, потом тяжело вздохнул.

— Эх, братец ты мой… Тебе уж двадцать лет, а умишко, как у малого дитяти. Да неужто ты не понял, что перед тобой картежные шулера?

Державин отшатнулся.

— Не может быть! Я следил за игрой!

— Ты, Ганя, сам того не зная, играл с открытыми картами!

— Я никому их не открывал!

— Они были известны им прежде, чем ты сам успел в них заглянуть, — невесело усмехнулся Блудов. — Трудно и представить, сколько имеется секретных способов тасовки и сдачи карт! А крапление? Это целое искусство! Гнутые углы, насечки, наколки, слегка измененный рисунок на рубашке карты… А зеркала, отражающие карты партнера! Они везде — на стенах, в канделябрах, в обыкновенных табакерках. Я уж не говорю об условных сигналах, которыми обмениваются игроки, и ручных манипуляциях с картами.

— Так почему же ты сразу не предупредил? Зачем притащил меня в этот притон?

Блудов обиделся:

— Зачем? А ты забыл, что ушел оттуда с немалыми деньгами? Да еще уговаривать пришлось: ты рвался продолжить игру. Их метода мне хорошо известна. Сначала дают новичку выиграть, причем по-крупному, не скупятся… А когда игрок приходит еще раз, обдирают как липку и берут в кабалу — заставляют работать на себя. Обучают шулерским приемам, посылают в трактиры и постоялые дворы "вербовать рекрутов". Это как птичьи силки: коготок увяз — всей птичке пропасть. Но долг заплатить все же придется… И точно в срок, иначе отомстят жестоко. Знаю я этот народец! Мать родную не пожалеют…

При этих словах Державин вздрогнул. Не хватало еще, чтобы из-за его легкомыслия пострадала матушка. Где достать деньги? Шутка ли — три тысячи рублей! Занять у Блудова? Но едва лишь Гавриил об этом заикнулся, тот замахал руками, объяснив, что даже в руках не держал таких денег. Мелькнула мысль о князе Козловском. Неужели знатный и богатый кавалергард, который когда-то называл его своим другом, не поможет ему в трудную минуту? В сущности, он добрый малый, хоть и шалопай. Наверное, уже корит себя за то, что так холодно обошелся со старым приятелем.

До полудня оставалось около четырех часов. Наскоро собравшись, Державин отправился на Тверскую. Ему повезло: он подошел к дому Козловского как раз в тот момент, когда князь спускался по гранитным ступеням парадного подъезда, направляясь к нарядному экипажу, запряженному парой английских лошадей.

— Опять ты? — вместо приветствия, нахмурился Козловский. — С чем пожаловал? Приходи, Гаврила, завтра. У меня неприятности: еду к отцу денег просить. Стыдно, конечно, но ничего не поделаешь. Долг чести: или плати, или стреляйся! Я, брат, вчера проигрался в пух и прах, и знаешь кому? Поэту Майкову! Гений хренов… Не стихи у него, а жалкие нескладушки!

Князь что-то еще говорил о Майкове, ругая его последними словами, но Державин уже не слушал. Коротко извинившись, он сбежал по лестнице и зашагал по мостовой, сам не зная куда. Его мозг напряженно искал спасительный выход. Обратиться к майору Терентьеву? Он не раз выручал его, но вряд ли у него могли быть такие деньги. К тому же Ганя обманул его, отпросившись со службы якобы для того, чтоб навестить больную мать.

Кто еще мог бы ему помочь? Он вдруг подумал о трактирщике Драгоценном. Имени его он не запомнил, а необычная фамилия прочно зацепилась в памяти. Почему бы и нет? Судя по тому, что в прошлый раз трактирщик "ради знакомства" не взял с него платы за бутылку вина, дела у него шли неплохо…

Трактир был еще закрыт, но Драгоценный, заметив в окне гвардейца, кинулся открывать. В отличие от Державина, трактирщик прекрасно запомнил его имя и отчество.

— Милости просим, Гаврила Романыч! Пришли вернуть долг? Вот что значит честный человек! Вроде бы такая малость — гривенник! А вы не забыли, принесли денежку…

Не ожидавший такого поворота, Державин невольно потянулся к кошельку и, нащупав в нем случайно затерявшийся в складке пятиалтынник, протянул Драгоценному.

— Сдачи не надо!

— Покорно благодарю! Поиздержался я… Вечор бумага пришла: платить за аренду надо, а тут, как на грех, жена заболела, пришлось доктора звать. Детишки без присмотра остались, нянька нужна… Словом, каждая копейка на счету! Гаврила Романыч, нижайшая просьба: не одолжите ли вы мне ваш золотой империал? Я через неделю верну… честное слово!

Державин горько усмехнулся.

— Не обессудьте, любезный. У меня уже нет империала.

Трактирщик закусил губу, понимающе закивал и предложил кружку пива. Державин отказался и, простившись, вышел за дверь.

***

Домой он вернулся подавленным. Матрена Саввишна стала приставать к нему с назойливыми расспросами: где был да почему не хочет поесть? Раздраженный Гавриил молча поднялся в свою комнату, но через минуту услыхал негромкий, но настойчивый стук в дверь и сладкий голос:

— Открой, Ганюшка! Чего от меня прячешься, друг любезный? Тебе посылка от маменьки пришла!

Гавриил бросился к двери и отпер ее.

— На, держи! — Матрена Саввишна сунула ему в руки увесистый сверток. — Феклушка прислала с оказией. Дьячок какой-то передал. Я ему пятак дала…

Взяв посылку, Державин пробормотал слова благодарности и снова запер дверь, к великому неудовольствию хозяйки, которой не терпелось узнать, что там зашито в серую мешковину.

Непослушными от волнения руками, он вскрыл ножом для разрезания бумаг плотный мешок. В нем было письмо от матушки и крепко завязанный, тяжелый, туго набитый кошелек! Державин развернул письмо и пробежал глазами аккуратно выведенные строчки. После обычных поклонов и вопросов о здоровье Фекла Андреевна сообщала, что получила небольшое наследство, и просила сына купить под Москвой скромный домик. Ей-то, старой, уже ничего не нужно, а Ганечке именьице не помешает. Если им с умом распорядиться, оно со временем будет приносить доход… Не дочитав, Державин с трудом развязал кошель и высыпал на кровать его содержимое. Золотые монеты, мелодично звеня и отсвечивая благородным блеском, усыпали шерстяное одеяло. Он погрузил руки в кучу монет, набрал пригоршню, чувствуя их приятную тяжесть. Потом пересчитал неожиданно свалившееся на него богатство. Триста золотых империалов — ровно три тысячи рублей прислала ему маменька! Словно знала, что сыну позарез нужна именно эта сумма! В это время настенные итальянские часы, висевшие напротив его кровати, пробили половину двенадцатого. Поняв, что еще успевает к назначенному сроку, Державин лихорадочно собрал деньги и помчался в игорный дом.

Глава 5

ПОВЕСА, МОТ, БУЯН, КАРТЕЖНИК…

После путешествия по России Екатерина Алексеевна без лишнего шума вернулась в Петербург и с головой погрузилась в дела. В глубине души она чувствовала не столько радость от своего триумфа, сколько душевное смятение и тревогу перед необходимостью управлять необъятной и непонятной страной. Кроме того, ее угнетало одиночество. На кого ей положиться? Кто ей друг и кто враг? Основные силы армии в перевороте не участвовали. Гвардейцы, посадившие ее на трон, тоже не вызывали полного доверия. Слишком они гордились собой, сознавая свою роль в русских дворцовых переворотах. "Нам енто дело не впервой! Захотим — посадим, захотим — скинем!" — донеслось до нее однажды из военных рядов. Екатерина сделала вид, что пропустила возглас мимо ушей, но холодок страха вдруг заставил желудок неприятно сжаться.

Она понимала, что управлять страной может лишь любимый народом монарх. И с самого начала царствования старалась быть милостивой и вершить добрые дела. Покидая Москву, она распорядилась основать в древней русской столице Воспитательный дом для брошенных детей. В нем сирот не только кормили и одевали, но и обучали грамоте и ремеслу. Во взрослую жизнь воспитанники вступали самостоятельными людьми, способными приносить пользу себе и Отечеству. Впоследствии такие дома стали создавать по всей России. Заботилась Екатерина и о здоровье нации. "Аптек и лекарей должно быть в изобилии! — говорила она. — Надо устроить так, чтобы каждый мой подданный, вне зависимости от чина и сословия, мог вовремя получить врачебную помощь".

Что еще следовало сделать в первую очередь?

Вернуть монастырям недвижимое имущество, отнятое распоряжением Петра Федоровича, и тем самым снискать расположение церкви. И конечно, приблизить к себе молодых умных советников, наградить тех, кто помог ей в дни переворота.

Молодость, молодость… Как стремительно она уходит! Сегодня Екатерина обнаружила у себя мелкие морщинки возле глаз. Если их хорошо запудрить рисовой пудрой, никто ничего не заметит, но она-то знала, что они есть! И это очень огорчало. Она испытывала неодолимое желание любить и быть любимой. Даже самой себе не могла она признаться, что ей давно уже хотелось новой страстной любви.

Ее чувства к графу Орлову с каждым днем охладевали, уходили в прошлое. Грубый и вечно пьяный граф стремительно превращался в развалину. Хотя Григорий был лет на пять ее моложе, но выглядел стариком. Каждый раз он со страхом ждал свидания, страдал и стыдился своей немощи. Хотел даже наложить на себя руки, но Екатерина, щедро одарив фаворита дворцами и деньгами, отправила его на отдых в одно из поместий.

На миг мелькнуло воспоминание о польском графе Станиславе Понятовском, с которым у нее был давний адюльтер, еще до Григория Орлова.

Легкая улыбка тронула ее небольшие, аккуратно подведенные помадой губы. Припомнилось, как однажды утром ее супруг Петр Федорович беседовал с английским послом Вильямсом и его помощником, молодым польским шляхтичем Станиславом Понятовским. Камергер доложил, что завтрак подан, и Петр любезно пригласил гостей разделить трапезу. Вскоре в столовую явилась и Екатерина Алексеевна со своей любимицей — крошечной болонкой Зизи. Увидев сидящих за столом мужчин, собачонка первым делом злобно облаяла Петра Федоровича, потом — Вильямса, но, подойдя к Понятовскому, неожиданно стала ластиться и тереться о его ноги.

В первую минуту все оторопели, но английскому послу удалось изящно пошутить, разрядив неловкий казус: "Как видно, прекрасный пан Станислав очаровал не только всех фрейлин императрицы Екатерины Алексеевны, но даже ее собачку!"

Что и говорить, Понятовский был достоин любви. Хотя… при всей нежности, учтивости и породистой красоте (в нем текла не только польская, но и итальянская кровь) чего-то в нем недоставало. Русской бесшабашности, что ли?

Она задумалась и усмехнулась. Не все ли равно! Понятовский — мимолетное увлечение молодости, и о нем пора забыть. Она правильно сделала, отправив милого друга в Польшу. Это был не только нравственный, но и мудрый поступок — посадить бывшего возлюбленного на польский престол. Пусть гордая шляхта называет его русской марионеткой и грозится восстанием — в обиду она его не даст. Поумерьте гонор, Панове!

Екатерина грациозно ступала по дорогому пейзажному паркету, и ноги сами несли ее к большому венецианскому зеркалу в золотой раме. Любовь, любовь… Она мечтала, чтобы новый, неведомый избранник воспылал к ней страстью как к женщине, забыв о том, что она — царица. Возможно ли такое? Зеркало, отразив привлекательное холеное лицо, успокоило ее.

— Мне не о чем тревожиться, я еще молода… — прошептала она, осторожно проводя по щеке белой рукой в драгоценных перстнях.

Алебастровые плечи, формы пышные, но живот плоский… Маленькая складочка под подбородком не портит, а придает особенную прелесть ее античному профилю. "Надо каждое утро протирать лицо кусочком льда, — подумала она. — И не распускаться: не плясать на ассамблеях до утра, ложиться и вставать пораньше, поменьше есть… И никакого вина! Пить только воду!"

***

Расплатившись маменькиными деньгами с хозяином шулерского притона "Король бубен", Державин мог перевести дух и подумать, где теперь достать денег на покупку дома. На помощь неожиданно пришел Иван Блудов, оформивший кредит в Дворянском банке, где служил сам.

— Вот тут распишись, Ганя! — велел он, протягивая ему бумагу. — Это твое поручительство, без него мне денег не дадут.

Одолжив у Блудова необходимую сумму, Державин купил небольшое имение и тут же сдал его в аренду молодой купеческой семье. Вскоре Блудов заставил Державина заложить купленный дом и выдать ему закладную. Он рассчитывал получать приличные проценты по закладной, арендную плату с жильцов и, кроме того, ежемесячные выплаты долга с Державина. И попал Гавриил Романович в денежную кабалу, как кур в ощип… Выбраться из нее можно было только одним способом — снова играть!

Преображенский полк к тому времени перевели в Петербург, но Державин выхлопотал у начальства отпуск и остался в Москве. Его удерживал не только денежный долг. Одна лишь мысль о том, что нужно будет снова вернуться в опостылевшие казармы, к муштре на плацу, грубым шуткам товарищей по оружию, приводила его в глубокое уныние. Втянувшись в необычную, полную острых ощущений и заманчивого риска жизнь картежника, он даже не помышлял о возвращении в Петербург и не думал о последствиях. И когда его отпуск подошел к концу, он, как околдованный, остался в Москве, продолжая вести разгульный образ жизни. Отныне никто не мог послать его в наряд или поставить в караул возле полосатой будки. Будь она проклята!

Словно вихрь карнавала, закружила его московская жизнь. Она мелькала так стремительно, что он не успевал задуматься над тем, что будет завтра. Карты, трактиры, дружеские попойки, сомнительные женщины, слетавшиеся, как бабочки на огонек, когда ему удавалось немного выиграть… Лишь иногда, словно очнувшись, он вспоминал о том, что его ждет расправа: военный суд и в лучшем случае — разжалование в армейские солдаты. Но о нем как будто забыли. Никто не разыскивал, никто не тащил в трибунал. Время шло, месяц за месяцем, а все оставалось по-прежнему…

***

Минуло два года. Державин вернул долг Блудову, но играть не перестал. Он оказался талантливым картежником, хотя и излишне азартным: мог за вечер выиграть несколько тысяч и за полчаса спустить все подчистую. Правда, было у него одно правило, которого он строго придерживался: как бы ни складывалась игра, он никогда не играл на подаренный матушкой петровский серебряный рубль, хотя и всюду носил его с собой. Свой бесценный талисман он хранил всю жизнь.

Бывало, он приходил домой с горящими глазами и тяжелым кошельком, расплачивался с Матреной Саввишной за квартиру и устраивал пир на весь мир. А чаще оставался без гроша, сидел на хлебе и воде и, задернув шторы в своей каморке, кропал при свече стихи. Но даже такая жизнь была для него милее, чем опостылевшая солдатчина в Петербурге.

Он метался по Москве в поисках игры, знакомился с картежниками, стал своим в компаниях шулеров. Отныне он — желанный гость в "Короле бубен", а герр Отто Шульман — его старший наставник и лучший друг! У него он научился всевозможным игровым уловкам: крапленым картам, ложной тасовке, условным сигналам, заговорам…

Доблесть шулера состояла в том, чтобы заманить в притон и облапошить простодушного новичка. За это герр Шульман платил щедро, но именно этот вид "работы" был Державину особенно неприятен. К своим жертвам он испытывал невольную жалость и нередко тайком предупреждал неопытных игроков об опасности. В шулерском мире это считалось тяжким преступлением. Разоблачив Державина, подельники пригрозили ему расправой, но он лишь смеялся и отшучивался.

Однажды, потеряв терпение, шулера натравили на него убийц, но за Державина неожиданно вступился молодой чиновник Николай Звонарев — один из спасенных им игроков. Вдвоем они сумели отбиться и убежать. После долгих блужданий по ночной Москве Державин предложил новому приятелю поужинать в трактире у Драгоценного.

Там за кружкой пива черноглазый темпераментный Звонарев принялся с жаром читать стихи русских поэтов: одних хвалил, другими возмущался за архаизм и излишнюю напыщенность, убивающие в поэзии чувство. Державин признался, что тоже пишет стихи.

— Вот как! Не прочтете ли что-нибудь?

— Не знаю, право… О чем бы вы хотели послушать?

— О любви!

Державин потер лоб и стал читать:

Хоть вся теперь природа дремлет,

Одна моя любовь не спит;

Твои движенья, вздохи внемлет

И только на тебя глядит…

Дослушав до конца, Николай честно признался, что стихотворение ему не понравилось:

— Ничего нового! Перепевы других поэтов…

Обескураженный Гавриил стал объяснять, что учится у Ломоносова и Сумарокова.

— А зачем петь с чужого голоса? У вас есть свой! Верьте в себя, откройте читателю свою душу — и ваши творения станет читать вся Россия!

Державин покачал головой. Ему было обидно за свои стихи, но он не подал вида и перевел разговор на другую тему: стал благодарить Николая за то, что не бросил его в беде. Но Звонарев прервал его излияния:

— Да ведь вы тоже предупредили меня, когда я стал играть с шулерами. Сей мерзкий притон давно пора разогнать, а хозяина отправить на каторгу!

***

Вернувшись домой, Державин засветил масляную лампу и достал с книжной полки томик Ломоносова, подаренный в детстве отцом. Открыл "Оду на восшествие на престол Елизаветы Петровны":

Вокруг тебя цветы пестреют,

И класы на полях желтеют;

Сокровищ полны корабли

Дерзают в море за тобою;

Ты сыплешь щедрою рукою

Свое богатство по земли…

Ему вдруг почудилось, что он летит в небесах и видит с высоты луга, покрытые пестрым ковром цветов, тяжелые спелые "класы", то есть колосья на полях; плывущие по волнам корабли, трюмы которых полны несметных сокровищ. В каждой строке — уверенность и спокойствие, завоеванные для своей Отчизны императрицей Елизаветой Петровной, возлюбленной дщерью Петра I.

Картина, представшая перед его мысленным взором, так разительно отличалась от его собственного жалкого прозябания, что он невольно склонился над столом, обхватив голову руками.

Для чего он живет? Ради постыдной цели обогатиться нечестным путем? Никогда еще он не опускался так низко — грязное дно стало его обителью. Ему вспомнилось, как умирающий отец просил его беречь матушку. А он пока еще ничем ей не помог. Напротив, это она, сама того не ведая, спасла его от расправы картежных воров. Батюшка, наверное, видит с неба его поступки. Как же он докатился до такой жизни?

Державин инстинктивно схватил перо, и… полились на лист бумаги корявые горькие строки:

Повеса, мот, буян, картежник очутился.

И вместо, чтоб талант мой в пользу обратил,

Порочной жизнию его я погубил…

Бросив перо на стол, он стиснул руки. Нет, так больше жить нельзя! Он должен вернуться в Петербург, и будь что будет! Если не отправят его в Сибирь, то честной службой и молитвами он искупит свою грешную жизнь. "Никогда больше не буду играть! — словно в горячечном бреду шептал Державин. — Клянусь, никогда!"

***

На почтовой станции Тосно Державина остановил военный патруль. Строгий офицер объявил, что в Москве началась эпидемия чумы, и теперь, чтобы получить разрешение на въезд в Петербург, придется выдержать двухнедельный карантин. Призвав на помощь все свое красноречие, Державин умолял пропустить его, объясняя, что выехал еще до начала эпидемии, что у него не хватит денег прожить две недели на постоялом дворе и, наконец, что он как гвардеец Преображенского полка имеет право на привилегии!

В конце концов офицер уступил и согласился его пропустить при условии, что тот отдаст свой багаж, который полагалось сжечь. У Державина был большой деревянный чемодан, который он без колебаний принес к заставе и поставил возле шлагбаума перед начальником. Утром с первой же почтовой каретой он налегке выехал к месту расположения своего полка.

Прежде чем уничтожить имущество гвардейца, караульные полюбопытствовали, что там, внутри. Открыли крышку и остолбенели от удивления. Весь чемодан был туго набит рукописями стихов. Ничего другого в нем не оказалось.

Как же весело пылал костер!

***

Петербург принял Державина промозглым холодом, хмурым желтым туманом и тяжелым известием: месяц назад умер начальник полковой канцелярии майор Терентьев…

Сердце Гавриила сжалось в отчаянии. Чувство безвозвратной потери охватило душу. В самые тягостные и безрадостные дни службы его всегда согревала мысль о том, что есть на свете человек, который не даст его в обиду, — добрый, смешливый балагур майор Терентьев. Нет больше старшего друга и покровителя… Словно наяву, ему вдруг вспомнилась их первая встреча: "Ха-ха-ха! Просрочил, брат!"

Как же теперь жить без него?

Не зная, как он будет объясняться с новым начальством, Державин доплелся до канцелярии и попросил дежурного доложить о себе. Не прошло и нескольких мгновений, как дверь кабинета распахнулась и из него буквально вылетел коренастый широкоплечий офицер. Всплеснув руками, он бросился к Державину и повис у него на шее, обливаясь счастливыми слезами:

— Мурза! Не узнаешь?!

Ошарашенный Гавриил еле узнал в крепко сбитом штабс-капитане бывшего однокашника — худенького и хилого Митеньку Неклюдова.

— Митя!

После первых счастливых мгновений и бессвязных восклицаний Митя увел друга к себе, и они уселись рядом за столом, задавая друг другу бесконечные вопросы о службе, здоровье родных, о планах на будущее…

Митя рассказал, что после окончания Казанской гимназии рассчитывал служить в Петербурге, но его определили в экспедиционный корпус и послали в Польшу. Станислав Август Понятовский, ставленник императрицы Екатерины Алексеевны, оказался несчастнейшим из польских королей. Шляхта его ненавидела, и, если бы не мощная поддержка русской армии, он бы и дня не удержался на престоле.

— Мне не раз доводилось его видеть и даже говорить с ним, — рассказывал Митенька. — Человек он добродушный и обходительный, большой охотник до балов и светских приемов. Но в решительное время — полное ничтожество. Ты только представь: мятежники сговариваются сбросить его с престола, а он как ни в чем не бывало заводит с ними дружбу, приглашает на охоту…

— Что за мятежники?

— Барские конфедераты. Бар — крепость в Подолии. Там-то все и началось! Кашу заварили братья Красиньские — магнат Адам и епископ Михаил, потом к ним присоединился староста Казимир Пуловский. Теперь их тьма-тьмущая — чуть ли не вся шляхта. Злобная, с гонором! Каждый второй поляк называет себя шляхтичем. Поди проверь, кто они на самом деле…

— И чем они опасны для России?

— Их поддерживают Франция и Австрия: снабжают оружием и деньгами. Надеются их руками выдавить Россию из Польши и самим взять ее под свой протекторат. Было уже несколько сражений, в том числе под Слонимом, в котором я принимал участие.

Державин был поражен… Все эти годы Митя жил интересной, насыщенной событиями жизнью, был в курсе государственных дел, стал штабс-капитаном и даже успел повоевать… А чего достиг он, потомок мурзы Багрима? Чем ему похвастаться, кроме пьяных потасовок и шулерства в игорных домах? Годы, проведенные в Москве, можно вычеркнуть из жизни, как никчемное и постыдное времяпровождение.

Митя заметил грусть в его глазах и успокаивающе положил ему руку на плечо.

— Не печалься, успеешь и ты повоевать. Не такое уж это счастье… Мне еще повезло, что отделался легким ранением. Из-за него-то меня и перевели в Петербург. Лечился полгода, потом попросился в Преображенский полк, думал тебя увидеть. А ты, брат, в Москве оказался!

Державин пристально взглянул на друга и спросил осторожно:

— Не знаю, что и сказать, Митя. Три года я самовольно жил в Москве… И как мне теперь объяснить мое возвращение в полк?

Митя удивленно похлопал светлыми ресницами:

— Зачем объяснять?

Покопавшись в толстой кожаной папке, он вытащил плотный лист с печатью и передал другу. Ошеломленный Державин прочитал приказ о своем зачислении в московский гарнизон с правом добровольного возвращения в Преображенский полк. Слезы навернулись на глаза… Он узнал руку покойного майора Терентьева.

***

Ранение, полученное Митей под Слонимом, не было таким легким, как он сказал. Неклюдов заметно прихрамывал и поэтому был вынужден служить штабным офицером. Зато теперь он мог заняться судьбой друга. Захватив с собой необходимые бумаги, Митя отправился к командиру полка и, указав соответствующий параграф, напомнил, что капралу Державину по выслуге лет положено звание сержанта. Командир был новый, молодой и старательный, одним словом, "охотник к службе". Заранее составленный Митей приказ был подписан без проволочек.

Державин был безмерно рад, но Митя не остановился на достигнутом. Он мечтал сделать друга прапорщиком. Но… увы, в самый неподходящий момент на Державина пришел анонимный донос о его неблаговидном поведении в Москве. Анонимка была составлена грамотно, но чувствовалось, что русский язык не является автору родным. По несчастью, письмо попало к командиру. Тот бушевал и грозился сослать опозорившего полк шулера в самый дальний армейский гарнизон.

— Нет, это неправда! Не верю! — в отчаянии восклицал Митя, навестив Державина на гауптвахте. — Не волнуйся, Мурза, я докажу, что тебя оговорили!

Но Гавриил только безнадежно махнул рукой и чистосердечно рассказал ему о своих злоключениях в игорном доме "Король бубен".

— Все ясно, — упавшим голосом сказал Митя. — Это Шульман прислал анонимку. Отомстил!

Впоследствии Неклюдову все же удалось замять дело и даже выявить клевету. Державин был помилован, но, как говорится, осадочек у начальства все-таки остался.

После всего случившегося помогать Державину в его продвижении по службе стало не так-то легко. Но Неклюдов был настойчив и терпелив. В течение трех лет он обивал пороги служебных кабинетов, заводил полезные знакомства, давал взятки нужным людям и использовал все свои небольшие связи ради одной заветной цели — сделать друга офицером. Он просил немногого, и влиятельным людям ничего бы не стоило замолвить словечко за бедного дворянина, но вельможи равнодушно отворачивались. Державина никто не знал, и никому он не был нужен.

***

Хотя Гавриил поклялся никогда не возвращаться в Москву, столицу шулеров и бандитов, ему вскоре пришлось снова ее посетить. Что поделать? Служивый человек не распоряжается собой. После того как по Москве пронеслась эпидемия чумы, в городе часто вспыхивали гражданские волнения. Роту, в которой служил Державин, отправили в древнюю столицу для наведения порядка.

— Главное — больше не играй! — наставлял друга Митя. — И не встречайся не только с Шульманом, но и с Блудовым. Что-то не нравится мне твой родственник… Ведь это он привел тебя в игорный притон. Уж лучше живи в казарме, нечего тебе шляться по злачным местам!

Слушая его, Гавриил покорно кивал и невольно думал, что теперь пришлось ему поменяться с другом ролями. Раньше он опекал Митеньку, а сейчас — тот его.

— И не забывай заниматься сочинительством, — строго продолжал свои напутствия Митя. — Довольно кропать побасенки, пора серьезными одами заняться!

— Чтобы писать оды, надобно вдохновение. А в нарядах да караулах я его что-то не встречал.

Глава 6

"КОНЕЧНО, Я СОГЛАСЕН!"

По прибытии в Москву Державин тут же направился в дом Блудовых. Во-первых, он проголодался и замерз: в феврале стояли крепкие морозы и хотелось поскорей согреться и поесть. Во-вторых, он не считал Ивана виновником своих бед. А в-третьих, он так поспешно бежал из Москвы, что оставил у Блудовых томик Ломоносова, подаренный отцом. Теперь Державин благословлял судьбу, что не взял книгу с собой в Петербург. Она была бы сожжена вместе с его рукописями. Случай на карантинной заставе казался ему всего лишь небольшим курьезом: невелика потеря! Он уже написал немало новых стихов…

Блудовы с радостью встретили родственника.

— Ах ты, Ганюшка, племяш мой! — восклицала тетка, целуя его в обе щеки. — Как служба? Еще не офицер? Ну ничего, не ропщи, на все воля Божья!

В столовой было жарко от натопленной изразцовой печки. Разомлевшего Державина угощали вишневой наливкой, расстегайчиками и чаем с вареньем…

Иван рассказал, что год назад в игорный дом Шульмана заглянул на огонек некий молодой чиновник и проигрался до нитки. Довольный Шульман любезно пригласил игрока зайти еще раз, чтобы отыграться. Но, как на грех, юноша оказался экспедитором Тайной канцелярии и на следующий день явился с отрядом полицейских. Те арестовали хозяина и его банду и обыскали дом, вывалив на стол перед понятыми весь шулерский арсенал: колоды крапленых карт, парафин для загибания углов, особые шулерские перстни, зеркальные табакерки…

Игорный притон "Король бубен" был опечатан, Отто Шульман и его сообщники — отданы под суд и впоследствии сосланы на каторгу.

Выслушав рассказ Блудова, Державин неожиданно спросил:

— А как звали того экспедитора, что раскрыл банду?

— Запамятовал… кажется, Николай.

Державин вздрогнул и провел рукой по лицу.

— Что с тобой, брат? — забеспокоился Блудов.

— Так, ничего. Скажи, а каков собой этот Николай?

— Обыкновенный… Молодой, но гордый. По всему видно, что не глупец… А! Вспомнил фамилию: Звонарев.

— Это он!

— Да кто — он?

Державин только махнул рукой, сослался на усталость и отправился спать. Но заснуть долго не мог, все ворочался и размышлял. В ушах звучали слова Николая, сказанные когда-то в трактире: "Верьте в себя! Ваши творения станут известны всей России!"

"А если он прав? — мелькнуло в голове. — Быть может, стоит показать свои вирши настоящим ценителям? Друзья — не в счет… Они рады всему, что бы я ни нацарапал…"

И в тот момент в мозгу внезапно стукнуло: граф Шувалов! Быть может, он еще помнит казанского гимназиста, которого когда-то отметил и наградил?

***

Московский университет в те времена располагался на Красной площади, в бывшем здании Главной аптеки, отстроенном заново. Сидя в уютном кабинете с окнами на заснеженный собор Василия Блаженного, Иван Иванович Шувалов, давний покровитель прославленного учебного заведения, рассматривал прошения и подписывал бумаги, которые ему подносил старый худой секретарь. Иногда в кабинет заходили профессора и преподаватели, одетые в университетскую форму: красные камзолы с синей отделкой, белые панталоны и черные башмаки. Шувалов с ними беседовал, выясняя интересующие его вопросы, а под конец всегда спрашивал о семье:

— Ну как сноха? Не родила еще?

— Слава Богу, ваше сиятельство, внук у меня! В воскресенье покорно просим на крестины!

— Благодарствуйте, мои вам поздравления!

В ту пору Шувалову минуло сорок пять лет. Несмотря на то что при дворе и в университете все величали его "сиятельством", он не был графом. Когда-то, еще в царствование императрицы Елизаветы Петровны, был составлен проект указа о жаловании Ивану Шувалову графского титула, должности в Сенате и десяти тысяч крепостных душ. Прежде, чем поставить подпись, императрица позвала своего фаворита и дала ему прочитать указ. Недолго думая, Шувалов преклонил колено и спросил позволения обратиться с просьбой.

— К чему церемонии, Иван Иванович? — улыбнулась Елизавета. — Если что еще надобно — проси, ни в чем тебе отказа не будет!

— Государыня! Дозвольте мне собственными руками сжечь сию бумагу!

Тщательно подведенные брови Елизаветы приподнялись от удивления.

— Полно, голубчик! В своем ли ты уме? Отродясь не видывала эдакого… гм… беспорочного подданного.

— Ваше величество, пороков у меня немало, но точно нет двух: тщеславия и корысти. Не лишайте меня счастья служить вам по чести и совести.

Императрица не расставалась со своим любимцем. Он был произведен в камер-юнкеры, потом стал ее камергером и жил во дворце на всем готовом. Красивый и обходительный, всегда элегантно и модно одетый, он стал отрадой и утешением стареющей Елизаветы Петровны.

Иногда Шувалову все-таки приходилось пользоваться своим особым положением, чтобы осуществить некоторые планы. Вместе с Ломоносовым он основал Московский университет и несколько гимназий: в Петербурге, Москве и Казани. Открыл первый в России общедоступный театр и дал жизнь любимейшему своему детищу — Академии художеств, которой подарил собственную коллекцию картин великих художников Возрождения — основу будущего Эрмитажа.

Но более всего он любил заниматься поиском и выращиванием талантов. Однажды, проходя по анфиладе Зимнего дворца, он заметил примостившегося в углу молодого истопника, который что-то вырезывал по камню. Он подошел, взглянул и ахнул. Это была неземной красоты камея, изображавшая лик императрицы. Он купил камею и отнес ее Елизавете Петровне. Та ласково улыбнулась.

— Хороша вещица! Чем тебя отблагодарить за нее, друг мой?

— Государыня, велите зачислить ее автора в Академию художеств, дабы он мог совершенствовать свой талант.

Истопника отправили учиться. Через несколько лет мир узнал Федота Ивановича Шубина — великого русского скульптора.

Покровительству Шувалова были обязаны многие поэты, художники, актеры… У него было какое-то утонченное чутье на талантливых людей. Ради них он был готов бить челом государыне, выпрашивая стипендии, оплату жилья и учебы… А для себя никогда не просил ничего.

Незадолго до своей смерти Елизавета Петровна вручила своему любимцу прощальный подарок — чек на миллион рублей. Не считая себя вправе воспользоваться такими огромными деньгами, Шувалов отдал чек новому императору, Петру Ш. "Каков простак!" — рассмеялся Петр Федорович, когда за Шуваловым закрылась дверь.

После дворцового переворота Шувалов по мере сил продолжал покровительствовать талантливым людям. Но творить добрые дела становилось все труднее. Новая государыня — Екатерина Алексеевна — не жаловала елизаветинского вельможу…

***

Одно из прошений, написанное каллиграфическим почерком, привлекло внимание мецената. Он взглянул на подпись внизу: "Гавриил Державин". Звучная фамилия! Где-то он уже ее слышал? Вскрыв конверт, Шувалов прочитал просьбу об аудиенции и задумался.

В памяти всплыло событие десятилетней давности. Давний приятель, директор Казанской гимназии Михаил Иванович Веревкин однажды прислал ему гигантскую карту древней Булгарии, выполненную его воспитанниками, среди которых особо отличился Гавриил Державин. Никогда в жизни Шувалов не видел ничего подобного! На карту были нанесены не только леса, озера и реки, но и места былых сражений, рисунки древних воинов во всей амуниции, татарские погребальные курганы и очертания крепостных стен… Рукотворное чудо было тотчас передано университетским профессорам. В Казань полетел курьер с приказом наградить всех, кто работал над картой, а Державина — по окончании гимназии зачислить в Петербургский инженерный корпус.

Все это мгновенно пронеслось в памяти Ивана Шувалова, и он не раздумывая потряс серебряным колокольчиком, вызвав секретаря.

— Где податель сего письма?

— В приемной дожидается, ваше сиятельство.

— Просите!

***

Тем временем жизнь в Зимнем дворце шла своим чередом. Екатерина Алексеевна обычно просыпалась в пять утра. Сама надевала простое удобное платье, пила кофе и отправлялась в рабочий кабинет. Ей нравились тихие предрассветные часы, и она не видела ничего дурного в том, чтобы, не будя слуг, самой приготовить кофе или подбросить дрова в камин. Работу она считала нормальным состоянием человека.

Государственная служба — встречи с министрами, статс-секретарями и послами — начиналась позже, в 10 часов. А ранним утром она любила читать и писать письма французским просветителям — Вольтеру, Дидро и Монтескье. Иногда сочиняла сказки, комические рассказы и пьесы, по которым потом ставились спектакли.

За последний месяц Екатерина заметно похорошела, пребывала в благодушном расположении духа и порхала по анфиладам дворца, молодая, свежая и привлекательная благодаря розовым ваннам и протираниям льдом. Но не только из-за тщательного ухода за лицом и телом расцвела Екатерина Алексеевна. Бог услышал ее молитвы и послал ей новую любовь! Императрица сама удивлялась, что еще была способна любить так неистово и самозабвенно, но ничего поделать с собой не могла: избранник того заслуживал! Это был голубоглазый великан-красавец с орлиным профилем, храбрый до безрассудства, герой сражений при Фокшанах, Ларге и Кагуле — генерал-майор Григорий Александрович Потемкин.

Их любовь была взаимной, Екатерина это знала. Но гордый Григорий не принял должности адъютанта при ее особе и остался на войне. Отныне единственная ее отрада — нежные письма, в которых она просила лишь об одном: беречь себя… ради нее.

Положив перед собой лист бумаги, она не спеша стала перебирать перья в письменном приборе. Найдя свое любимое, бережно окунула его в чернильницу и вывела аккуратно, с красивыми завитушками:

"Любезный друг мой, Гришенька…"

На миг задумалась, собираясь написать еще что-то, но камергер доложил о визите канцлера Никиты Панина. В кабинет, пыхтя от одышки, вошел толстый Панин, без парика, в мятом камзоле.

— Что так рано? — с досадой спросила Екатерина. — И что за вид? Не выспались?

— К вам торопился, матушка-государыня, — усаживаясь в кресло и переводя дух, промолвил Панин.

Та усмехнулась:

— Да полно, Никита Иванович! Вы и торопливость — понятия несовместные. Не удивлюсь, если после вашей кончины медики напишут вердикт: "Умер, потому что поторопился!"

К Панину, главе Коллегии иностранных дел, императрица относилась прохладно. И придраться вроде не к чему, но полного доверия к нему не было. Никогда не угадаешь, что на уме у этого толстяка. До вступления в должность он был любимым учителем ее сына, цесаревича Павла. В 1762 году участвовал в дворцовом перевороте, но, как потом выяснилось, мечтал посадить на престол своего воспитанника. Этого Екатерина забыть не могла. Канцлером он стал только потому, что остальные претенденты еще меньше подходили на сей почетный пост. Кого еще она могла назначить? Не Гришку же Орлова…

Канцлеру не пришлась по душе ее шутка, и он, обиженно засопев, ответствовал:

— Воля ваша, матушка. Но дозвольте напомнить русскую пословицу: "Тише едешь — дальше будешь".

— От того места, куца едешь? — усмехнулась Екатерина. — Полно дуться, Никита Иванович! Твои заслуги помню. Ежели б не ты, не удалось бы навязать полякам в короли друга нашего Станислава Понятовского. Но теперь думаю: не напрасны ли наши старания? Только разозлили ляхов! Интриги плетут, турок на нас натравили…

Панин досадливо крякнул.

— Да разве дело только в ляхах? Кто они есть, без поддержки Франции и Австрии? Да еще англичанка гадит!

Екатерина рассмеялась:

— Это вы точно подметили!

— Каюсь, не мои слова, матушка. Генерал-поручик Суворов так говорит. Смею заявить, толковый воин! В сражении при Столовичах с отрядом в девятьсот человек разгромил пятитысячный корпус гетмана Огиньского.

Всплеснув руками, императрица воскликнула:

— Наградить орденом Святого Георгия!

Кислое лицо канцлера рассмешило ее, и она, как девочка, подмигнула насмешливо:

— Не завидуйте, Никита Иванович! Дайте срок, оценим и ваши труды.

— Да разве я о себе пекусь? — еще больше расстроился Панин. — Все о пользе Отечества радею. Я, собственно, к вам с донесением, матушка-государыня. Извольте выслушать…

Он поправил криво завязанный под двойным подбородком бант и, почувствовав на себе пристальный взгляд императрицы, заговорил медленно и внятно:

— По всему видно, что наши военные успехи не дают покоя просвещенной Европе. Вот и тревожат они нас то войной с Турцией, то восстанием польских конфедератов, то норовят испортить отношения с Пруссией, единственной союзницей. Цель одна — ослабить Россию. К этому нам не привыкать, любого врага отразим! Но последние сведения, исходящие от верных людей, весьма настораживают. Есть основания полагать, что готовят они против нас подлый удар в спину, такой, что может оказаться пострашнее Турецкой войны.

Голубые, чуть выпуклые глаза Екатерины округлились еще больше:

— Боже… — прошептала она. — Неужто бунт?

— Хуже: гражданская война! И навяжет ее нам Франция в союзе с польскими мятежниками. К тому все идет, ваше величество! И время они выбрали для нас наихудшее. Посудите сами: в России эпидемия чумы, продукты подорожали, народ обнищал, крестьян поголовно забривают в солдаты на войну с турками. Люди ропщут, что при государе Петре Федоровиче жилось лучше. А некоторые смутьяны даже распространяют слухи, будто… царь жив!

— Что?! — Екатерина, не сумев скрыть тревогу, порывисто поднялась и поднесла руку ко рту. Панин тоже кряхтя встал.

— Не извольте гневаться… Вранье, конечно! Сказки для смердов. Но все-таки мой долг передать вашему величеству: на базарах, в трактирах, почтовых станциях и прочих людных местах шепчутся, что-де Петр III спасся от убийц и прячется где-то в оренбургских степях, среди яицких казаков. Что обещает он крестьянам землю и волю, набирает в свое войско всех недовольных, копит силы для похода на Москву и Петербург!

— Найти и схватить лиходея!

Панин развел руками.

— Полностью с вами согласен, государыня. Только кого ловить-то прикажете? Петр Федорович, извините, — тень! Как ее поймаешь?

***

Сдерживая волнение, Державин предстал перед прославленным меценатом, основателем Московского университета. На портретах Шувалов выглядел молодым и красивым, а теперь постарел изрядно за годы опалы. Екатерина Алексеевна недвусмысленно объяснила ему, что не считает нужным ублажать фаворита покойной самодурки-императрицы, доставившей бедной невестке столько унижений и обид. Но старые вельможи и титулованные чиновники, недовольные воцарением Екатерины, не закрыли перед Шуваловым двери своих домов. Его знакомства в России и за границей были так обширны, а репутация столь безупречна, что он и ныне пользовался доверием многих влиятельных особ, готовых поддержать его проекты и начинания.

Шувалов внимательно оглядел статного светловолосого гвардейца, неподвижно застывшего перед ним. Хорош! Стоит не шелохнется, рот на замке: ждет, когда старший с ним заговорит. Правильно, все по артикулу. Но почему на нем форма преображенца? Он же был зачислен в Инженерный корпус? И почему до сих пор унтер?

— Садись, дружок! — мягко сказал Шувалов, указывая на кресло. — Прошение твое я прочитал, да не все понял. Расскажи свою историю.

Державин готовился к такому вопросу и подробно рассказал о себе, скрыв только свое пребывание в шулерской банде. Шувалов сочувственно кивал. Потом пробежал глазами несколько стихотворений, которые ему показал Державин, долго молчал, постукивая ладонью по дубовой крышке стола, и наконец сказал задумчиво:

— Учиться тебе надо, Гавриил Романович… Только где? Летами ты уже переросток! Небось уже двадцать пять стукнуло?

— Двадцать седьмой год.

— То-то и оно! Не возьмут тебя в наш университет. Но ты не печалься, есть у меня одна задумка…

Не успел он договорить, как, неслышно ступая, вошел секретарь и доложил о приходе ректора университета Михаила Матвеевича Хераскова.

— Мишуня! — радостно приветствовал Шувалов невысокого мужчину в университетском мундире с орденом Святой Анны в петлице и с тяжелой стопкой книг в руках. — Неужто успел выпустить альманах?

— Так точно, Иван Иванович! Извольте взглянуть!

И орден, и военная выправка — все говорило о том, что Хераскову довелось служить в армии. Он выложил на столе перед графом увесистые тома университетского альманаха "Полезное увеселение" и с довольным видом потер озябшие руки.

Во все глаза смотрел Гавриил на известного поэта, прославившегося многочисленными одами, трагедиями и эпическими поэмами. Херасков только что пришел с мороза: краснощекий, оживленный, энергичный и улыбающийся. Плавным движением руки Шувалов указал на своего протеже:

— Рекомендую вам, Михаил Матвеевич, Гаврилу Державина, человека умного и одаренного!

— Чем одаренного? — иронично спросил Херасков, бросив на гвардейца мимолетный взгляд.

Державин осмелился пояснить:

— Способностями к стихосложению, господин Херасков.

— О! Нынче все марают бумагу и называют это стихами. Впрочем, не угодно ли показать мне образцы вашего творчества?

Державин, волнуясь, протянул несколько листов. Просмотрев их, Херасков вынес приговор:

— Слог тяжел, темы ничтожные! Впрочем, сгодится для приятелей, чтобы развлечь их и услышать похвалу.

— Я больше для себя пишу, — робко возразил Державин.

Херасков протестующе хлопнул по столу.

— Запомните, друг мой! Поэзия не может быть частным делом! Все, что выходит из-под вашего пера, должно служить воспитанию нравов и пользе Отечества!

Гвардеец слушал, не смея возразить. Неожиданно за него вступился Шувалов:

— Ведь ты и сам, Михаил Матвеевич, используешь различные жанры — высокие и низкие!

— Но при этом все стараюсь наполнить смыслом! А это что? — Он небрежно взял одно из стихотворений.

Не сожигай меня, Пламида,

Ты тихим голубым огнем

Очей твоих; от их я вида

Не защищусь уже ничем…

Херасков бросил бумагу на стол и зевнул:

— Можно дальше не читать. Скучно!

— Шутка в конце, — робко возразил Державин и дочитал сам:

Но слышу, просишь ты, Пламида

В задаток несколько рублей:

Гнушаюсь я торговли вида,

Погас огонь в душе моей!

Шувалов рассмеялся, но Херасков был неумолим.

— Вы полагаете, что читателю хватит терпения дочитать сию тираду до конца? Стихи должны воспламенять сердца и звать к подвигу! А вы пока ничего подобного не сочинили и, наверное, даже не читали.

— Читал! — запальчиво воскликнул Державин и с воодушевлением принялся декламировать:

Пою от варваров Россию свобожденну,

Попранну власть татар и гордость низложенну;

Движенье древних сил, труды, кроваву брань,

России торжество, разрушенну Казань.

Из круга сих времен спокойных лет начало,

Как светлая заря, в России воссияло…

Не ожидая услышать стихи из своей поэмы "Россиада", Херасков растрогался и подобрел.

— Спасибо, дружок! Пойми, что не себя, а Россию стараюсь я возвеличить. Выбирай и ты темы, достойные настоящей поэзии!

Он еще долго говорил о стихотворчестве, горячась и размахивая руками. Приводил в пример Ломоносова, Тредиаковского, Сумарокова… Державин хотел было ответить, что в поэзии важна не только тема, но и мастерство, но промолчал. Кто он такой, чтобы спорить с великим поэтом?

***

Вскоре Херасков ушел, подарив Державину только что вышедший университетский альманах и забрав несколько его сочинений, в основном переводов с немецкого. Шувалов с улыбкой поглядел на разочарованного гвардейца и продолжил прерванный разговор:

— Собрался я в Германию, братец… Что-то неуютно мне стало в России при новой власти. Поживу в чужой стране, посмотрю, что и как. Да вот беда — немецкий язык подзабыл. При Елизавете Петровне двор по-русски общался… А ты, судя по переводам, в немецком силен?

— Свободно владею, ваше сиятельство!

— Хочу предложить тебе поехать со мной переводчиком, да заодно и учителем. Авось с твоей помощью быстро одолею немецкий. Жалованье большое не обещаю, да все же побольше, чем тебе платят в полку. Подумай, дружок! В караулах стоять не придется, и времени на сочинительство будет предостаточно. Если надумаешь — скажи, я тебе помогу выйти в отставку.

У Державина от внезапной радости перехватило дыхание. Он вскочил, вытянулся и выпалил осипшим голосом:

— Ваше сиятельство! Что тут думать? Конечно, я согласен! Благодарствую, Господь вас спаси!

От такого искреннего и бурного излияния чувств Шувалов смутился.

— Ладно, ладно! Завтра с утра приходи в университет, подробно обо всем договоримся. А сейчас, не обессудь, братец: дела!

***

Окрыленный Державин летел домой, спеша поделиться с родственниками радостной вестью. Но Иван еще не пришел со службы, а Матрене Саввишне было не до племянника: она целиком отдалась любимому занятию — пекла масленичные блины. Их ароматом была пропитана не только кухня, но и весь деревянный дом Блудовых.

Наконец Гавриил уселся за стол и, уплетая за обе щеки теткино угощение да пригубливая вишневую наливочку, рассказал во всех подробностях о невероятной удаче, которую послала ему судьба.

— Мог ли я надеяться на такое счастье? Служить секретарем у знаменитого мецената, графа Шувалова! Невероятная честь, не говоря уже о хорошем жалованье и свободном времени для стихотворчества.

К его удивлению, заманчивое предложение Шувалова не вызвало у тетки ни малейшей радости и поддержки. Она хранила молчание, поджав пухлые губы, в ожидании, пока племянник окончит трапезу. Потом заговорила надрывно, с причитаниями:

— Ганюшка, друг мой… Послушай меня, старуху. Ты мне прямая родня! Матушка твоя — моя сестра любимая младшенькая — всегда со мной советовалась, пока не вышла замуж за твоего папеньку. Я тебе худого не желаю…

Державин слушал нетерпеливо и настороженно, чувствуя, что ничего хорошего витиеватое теткино вступление не сулит. Вскоре он не выдержал и попросил Матрену Саввишну приступить наконец к сути, без предисловий.

— А суть — не обессудь! — отрезала Саввишна. — Известно ли тебе, дорогой племянничек, что твой меценат и покровитель искусств — член масонской ложи? Знаешь ли ты, кто такие масоны?

— Нет… Но зато знаю, что Шувалов — друг Ломоносова и Хераскова.

— Так ведь Херасков — тоже масон! — Тетка в сердцах стукнула маленьким кулачком по столу. — Весь Московский университет — масонское гнездо! А твой Шувалов — за главного!

И Матрена Саввишна стала доходчиво объяснять заблудшему племяннику, что масоны — еретики и богохульники, которые ходят на тайные сборища, где совершают дьявольские обряды. Они убивают младенцев и пьют их кровь, что придает им особую силу. А еще они умеют читать чужие мысли, умерщвляют врагов на расстоянии в тысячу верст…

— Довольно, тетушка, рассказывать сказки, — усмехнулся Державин. — Если все масоны такие, как Шувалов и Херасков, может, и мне надобно вступить в сей орден?

Матрена Саввишна едва не упала со стула. Державин бросился было к ней, но та замахала на него руками:

— Не подходи! Смерти моей хочешь? Антихрист, вероотступник!

Улыбка сбежала с лица Державина.

— Здесь не театр, тетушка. Извольте держать себя в руках! И знайте, что я все равно уеду в Германию с графом Шуваловым — одним из самых уважаемых людей России!

Спорить ему было недосуг, он опаздывал в наряд, и тетка тоже промолчала, видимо, поняв, что истерикой его не проймешь. Они встретились вечером, когда пришел Иван. Узнав в чем дело, кузен полностью принял сторону Державина.

— Матушка, да кто ж у нас в Москве не масон? Они сейчас в большой моде, особенно среди ученых и дипломатов. Да будет вам известно, что правильное их название — франкмасоны, вольные каменщики. Только и всего! И никакие они не вероотступники, все исправно ходят в церковь и верят в Бога. Масонство вообще не занимается вопросами религии или политики.

— А чем же тогда они занимаются? Младенцев едят?

Иван расхохотался.

— Подобные байки народ сочиняет оттого, что масоны окружают себя тайной. Уверяю вас, матушка: младенцев они не едят, а обсуждают вопросы нравственности и всеобщего братства.

— Ты-то откуда знаешь? — подозрительно полюбопытствовала Матрена Саввишна.

— Успокойтесь, мамаша! Говорю лишь то, что известно всем образованным людям.

— Вот как! А мать, значит, темная дура? Ну спасибо, дождалась ласкового слова. Чего молчишь, Гаврила? Отвечай немедля: меня послушаешься или уедешь в Германию с ентим… фармазоном?

— Уеду, тетушка!

Охнув, она схватилась за голову и несколько мгновений сидела так, неподвижно. Потом решительно встала и сказала спокойно и веско, глядя Гавриилу прямо в глаза:

— Вижу, Ганя, ты сам себе голова и тебе наплевать, если я умру с горя. Но хоть мать пожалей! Запомни хорошенько: коли уедешь, я в тот же день отправлю Фенечке письмо, где все расскажу о твоих проделках: как в шулерском притоне проигрался, на что матушкины деньги потратил, как Ивану долг отдавал, промышляя шулерством… И как веру нашу православную предал — к германцам сбежал с проклятым богохульником! Все напишу, всю правду! А там посмотрим, что мать тебе скажет!

Державин ничего не ответил и молча ушел к себе. Ночью он не спал, раздумывал, читал, пытался сочинять… рвал бумагу… То и дело вскакивал из-за стола и ходил из угла в угол, как зверь в клетке.

Слушая, как он меряет шагами комнату, Матрена Саввишна сама извелась. Хотела зайти, поговорить, даже подошла к его двери, из-под которой виднелась полоска света. Но постучать не решилась.

Наконец настало утро, которое, как известно, вечера мудренее. Державин послушался тетку и к Шувалову не пошел.

Глава 7

ГРЯДУТ ПЕРЕМЕНЫ…

Мрачнее тучи вернулся он в Петербург. Но вскоре все изменилось в его жизни. Все! Он наконец стал офицером!

Это случилось 1 января 1772 года. Митя до последнего дня скрывал, что рапорт о производстве Державина в гвардейские прапорщики уже подписан: боялся сглазить удачу. Он хорошо помнил, какое жестокое разочарование пришлось пережить Гане, когда его зачислили в Инженерный корпус, а потом потеряли бумаги и отправили служить в Преображенский полк рядовым солдатом.

Надо признать, что у Мити были основания для тревоги. Полковой адъютант Желтухин как раз в то время добивался офицерского чина для своего брата, в обход Державина. Он почти договорился с командиром полка, что звание гвардейского прапорщика достанется брату, а Державина переведут прапорщиком в армию. Коварство состояло в том, что гвардейские звания были на два разряда выше армейских. В лейб-гвардии прапорщик — офицер, а в армии — всего лишь унтер.

Интрига выплыла наружу, и преображенцы возмутились. Офицеры единодушно приняли сторону "полкового поэта" и на общем собрании смело высказали свое мнение. В результате в армию прапорщиком отправился брат Желтухина, а Державин остался в гвардии и стал офицером.

Несколько дней он пребывал в состоянии совершенного безоблачного счастья. Устраивал пирушки, угощая друзей любимыми полковыми лакомствами — жженкой и шоколадным гоголь-моголем, сочинял всем хвалебные куплеты. Но повышение по службе повлекло новые заботы: теперь надо было думать, как прилично содержать себя. Гвардейскому офицеру полагалось иметь квартиру, собственную карету, не говоря уже о дорогом обмундировании. Державину уже дали в командование взвод, не мог же он появиться перед подчиненными в старом мундире!

Помог Неклюдов. Он ссудил Державина деньгами и подарил отрез дорогого сукна, из которого давно уже собирался сшить себе парадную военную форму, да все как-то недосуг было…

Через неделю Митя подыскал для друга недорогую квартиру в Литейном переулке, в доме молодой вдовы Нины Никитичны Удоловой, муж которой, бывший однополчанин Неклюдова, год назад погиб в бою с конфедератами.

Облачившись в офицерский мундир, сшитый лучшим полковым портным, натянув новые хромовые сапоги, ловко облегающие его стройные ноги, Державин явился на Литейный. Госпожа Удолова встретила его в черном траурном платье, держа в руках белый батистовый платочек с кружевной отделкой.

Хозяйка показала ему две комнаты покойного мужа — спальню и кабинет, полный книг. Все содержалось в идеальном порядке. О лучшем жилище Державин и мечтать не мог.

— Приходится самой изыскивать средства для жизни, — вздохнула Нина Никитична. — Хотя… не знаю, зачем она мне теперь?

— Сударыня, — растроганно ответил Державин, — поверьте, какой бы мрачной ни казалась ночь, утро непременно наступит!

Вдова искоса взглянула на него, светло-русого красавца, и смущенно опустила взор.

— Да вы поэт, господин Державин!

Он улыбнулся.

— Почти угадали… Грешен, кропаю стишки.

Нина Никитична вновь подняла глаза и спросила, не скрывая интереса:

— И в журналах печатаете?

— Господин Херасков был столь добр ко мне, что напечатал в своем альманахе отрывок из "Метаморфоз" Овидия в моем вольном переводе. Были еще кое-какие публикации в "Петербургском вестнике"…

— Прочтите что-нибудь!

— О чем бы вы хотели послушать?

— О любви…

"Все хотят о любви", — подумал Державин и окинул ее пристальным взглядом. Высокая, ладно сложенная шатенка была довольно свежа и красива, хотя и не слишком молода — лет двадцати пяти на вид. Карие глаза простодушно глядели на него из-под густых ресниц.

— Извольте, сударыня! — Он помедлил мгновение и стал читать:

Не лобызай меня так страстно,

Так часто, нежный милый друг,

И не нашептывай всечасно

Любовных ласк своих мне вслух.

…Нежнейшей страсти пламя скромно,

А ежели чрез меру жжет,

И удовольствий чувство полно, —

Погаснет скоро и пройдет.

Нина Никитична поднесла к глазам кружевной платочек.

— Что с вами? — тихо спросил он.

— Не знаю. — Она уже не скрывала слез. — Ваши стихи меня тронули!

Державин благодарно взял ее белую ухоженную руку и поднес к губам. Потом они ужинали вдвоем при свечах, мерцающих в начищенных медных канделябрах. Он читал свои стихи, а она ахала от восхищения и прижимала руки к груди. Разомлев от приятных впечатлений, Гавриил и не заметил, как стемнело. Идти в казарму было поздно…

***

С этого дня для Державина началась приятная, беззаботная жизнь.

Нина Удолова, или Нинон, как он ее ласково называл, расцветала с каждым днем. Черное платье было отправлено на дно комода, а молодая вдова теперь красовалась в ярких нарядах. Она стала для Державина всем: и усердной хозяйкой, и преданной поклонницей его стихов, и нежной любящей женщиной. Словно заботливая курочка, она укрывала его своими крылышками, ограждая от жизненных неурядиц. Когда однажды он признался, что собирается купить скромную подержанную коляску, чтобы ездить на службу, она без лишних слов подарила ему свою собственную новую карету.

— Тебе она нужнее, а я все равно сижу дома.

Нине Никитичне и впрямь некуда было ездить. В молодости она изредка бывала с мужем на приемах или в театре, основанном в Петербурге Иваном Шуваловым. Но сейчас она старалась не появляться в обществе, понимая, что ее положение было неопределенным. Однажды во время очередной упоительной встречи, когда Державин пребывал в совершенном восторге от ее женского обаяния, она вдруг спросила:

— Почему бы нам не обвенчаться, милый?

Словно ушат холодной воды вылили на голову поэта. Он никогда не думал о женитьбе, считая, что у них жизнь и так прекрасна. Чего еще желать?

Державин не был противником семейных отношений — сам вырос в крепкой благочестивой семье. Он искренне привязался к своей Нинон и был ей благодарен не только за поддержку и помощь, но и потому, что, живя с ней, привык к порядку и чистоте. С отвращением он вспоминал разгульный образ жизни, какой вел в Москве, шляясь по трактирам и игорным домам. Сейчас его совсем не тянуло убивать время в злачных местах. Он был вполне доволен жизнью. Утром усаживался в нарядную карету и отправлялся на службу, а вечером его ждал теплый дом, сытный ужин, книги, творчество, красивая женщина. Казалось, почему бы не узаконить их отношения? Маменька бы одобрила его выбор…

Но все-таки что-то удерживало Державина, не давало ему вразумительно ответить Нинон, которая трепетно ждала его ответа. Он молчал, не в силах сказать, что не может стать ее мужем по одной простой причине: он не любил ее… Привязанность, привычка, благодарность — это еще не любовь, а жениться без любви он не хотел. К счастью, ничего объяснять ему не пришлось. Нина и сама все поняла. Как-то сразу сникла, похолодела и отвернулась.

Когда забрезжил рассвет, Державин очнулся от тревожного сна и увидел, что ее нет рядом. Он понял, что ему тоже пора уходить. В раздумье подошел к столу, взял перо и написал на листе бумаги одно только слово: "Прости!"

Собрав свои нехитрые пожитки, он оставил рядом с запиской плату за квартиру, а во дворе — подаренную ею карету и пешком отправился в полк.

***

В сентябре 1773 года состоялось венчание цесаревича Павла с немецкой принцессой Вильгельминой Гессен-Дармштадтской. Невеста, принявшая православную веру и имя Наталья Алексеевна, была прелестна в серебристом платье, усыпанном бриллиантами. И все-таки она не смогла затмить красоту и величие своей свекрови, Екатерины Алексеевны! На государыне было русское платье из тяжелого пурпурного атласа, вышитое жемчугами. Голову императрицы украшала небольшая золотая корона, а с полных плеч ниспадала мантия из горностая.

Цесаревич Павел облачился в парадный мундир адмирала Российского флота. Глядя на сына, которому не исполнилось еще и двадцати лет, Екатерина с неудовольствием отмечала его поразительное сходство с отцом. Смерть Петра Федоровича навсегда отдалила Павла от матери. Цесаревич не без основания считал, что императрица незаконно захватила власть, лишив его престола, и, кроме того, он был уверен, что отец погиб от рук ее фаворитов.

На званом ужине Павел и его молодая жена сидели напротив государыни, а справа и слева от нее — Никита Панин и братья Орловы. Остальные гости разместились согласно иерархии: генералы, вельможи, иностранные послы и дипломаты. Все были оживленны и ели с отменным аппетитом, только Павел едва прикасался к еде, пребывая в глубокой задумчивости.

— Не пристало хмуриться в такой день! — через стол обратилась к нему Екатерина Алексеевна. — Чего не хватает вашему высочеству?

И услышала в ответ:

— Отца!

Словно ножом, полоснуло ее это слово. Она невольно оглянулась на гостей: те спокойно продолжали трапезу. Не успела императрица прийти в себя, как к ней наклонился доверенный слуга, шепнув: "Срочное донесение, ваше величество". И передал небольшой кожаный тубус. Екатерина открыла крышку и вынула письмо губернатора Оренбургской губернии:

"Доношу до сведения Вашего Императорского Величества, что земли Заволжья и Яика охвачены бунтом. По хуторам и поселениям распространились слухи, что император Петр III жив и скрывается у казаков. С отрядом в 300 человек самозванец 18 сентября объявился под Яицким городком, и к нему стали стекаться казаки. Войско вскоре пополнилось заводскими крестьянами и башкирцами. Были захвачены крепости Нижне-Озерная, Татищево, Чернореченская и много других. Разбойник оставляет после себя горы трупов, убивая всех, кто оказывает ему сопротивление. Его многотысячная армия движется к Оренбургу, защищать который будет вынужден гарнизон инвалидов, числом не более сотни штыков. Имя самозванца установлено: Емельян Пугачев, беглый донской казак, арестованный за дезертирство и бежавший из Казанской тюрьмы.

Всепокорнейше прошу Ваше Императорское Величество о помощи и остаюсь верный Ваш слуга, генерал-губернатор Оренбургской губернии Иван Андреевич Рейнсдорп".

У императрицы хватило самообладания спокойно свернуть бумагу и вложить ее в футляр. Но в этот миг силы вдруг оставили Екатерину. Голова закружилась, в глазах потемнело. Как из тумана донеслось:

— Что с вами, ваше величество? Вам дурно?

Она молчала, словно окаменев.

Ей вдруг показалось, что напротив, вместо сына, сидит император Петр Федорович и смотрит на нее пустыми глазами.

***

Разбирая утреннюю почту, глава Коллегии иностранных дел Никита Иванович Панин с тревогой читал вести с Урала и Поволжья. Как быстро распространялось пламя восстания! Крепости падали одна за другой, к бунтовщикам присоединились татары, калмыки, башкиры и киргиз-кайсаки (так тогда называли казахов).

Панин с трудом высвободил из глубокого кресла тучное тело и прошелся по комнате, разминая затекшие от долгого сидения ноги. Видно, напрасно он так много ел на свадебном застолье у своего любимца, цесаревича Павла. "Надо бы поберечься… — раздумывал Панин. — Не ради внешнего вида — женщины и таким меня любят! — а ради здоровья. Ноги не держат, одышка замучила. Братец Петр, пожалуй, покрепче будет, хотя тоже не из худощавых, как и все в нашем роду. Следит за собой, молодец! Но ему так и положено: человек он военный, генерал-аншеф…"

Его размышления прервал пожилой дворецкий, который доложил о визите его императорского высочества Павла Петровича. Тот вошел стремительно и, ни слова не говоря, обнял своего бывшего наставника.

— Мог бы и без доклада, Павлуша. — Обхватив цесаревича за плечи, Панин слегка отстранил его от себя, оглядел ласково и трижды расцеловал в щеки. — Всегда рад тебе! Ну, как семейная жизнь?

Тот поник головой и неожиданно смахнул слезу.

— Не спрашивай, Никита Иванович, сам небось знаешь.

Панин кивнул и снова обнял воспитанника. Он знал, как холодно относится Наталья Алексеевна к молодому супругу и догадывался, почему. Ее увлечение графом Андреем Разумовским не укрылось от его проницательных глаз. Но Павлу рассказывать об этом не надобно, он и так не избалован любовью ближних. Самовластная и недоверчивая императрица Елизавета Петровна когда-то отстранила от него мать и отца, окружив наследника целым штатом нянек, учителей и воспитателей. Из своих приближенных Павел признавал только Марию Бастидон и Никиту Панина, сердцем чуя, что они любят его без притворства. Но Панин, ставший министром, обремененный государственными делами, теперь виделся с ним редко, а кормилицу Марию выгнали из дворца за ненадобностью.

Никита Иванович как мог успокоил Павла, напомнив, что негоже цесаревичу думать о личных делах, когда Отечество в опасности. Турки еще не разбиты, Крым не покорен, ляхи норовят сбросить с престола друга нашего, короля Станислава… А тут еще на Яике вор-самозванец некстати объявился!

Павел вдруг побледнел и, подойдя поближе к бывшему воспитателю, сказал очень тихо:

— Никита Иванович, а вдруг он… не самозванец?

Панин делано рассмеялся.

— А кто же? Уж не хочешь ли ты сказать, что Емелька Пугачев — твой воскресший папенька?

Он замолчал, снял парик и вытер платком вспотевшую лысину. Павел тоже безмолвствовал, сосредоточенно глядя в окно. Курносый его профиль удивительно напоминал изображение Петра III на монетах, отчеканенных в период его недолгого правления. Глядя на своего воспитанника, Панин взял себя в руки, вернув обычное самообладание.

"Вылитый Петр Федорович, — подумал он. — Как можно верить глупым слухам, будто Павлуша рожден от графа Салтыкова? Эх, если бы не проклятые фавориты, Гришка и Але-хан Орловы, сидеть бы сейчас Павлу Петровичу на русском троне… а настоящим царем стал бы я!"

Ему всем сердцем было жаль молодого наследника, некрасивого, одинокого, несмотря на угодливую толпу придворных, а главное, обманутого и преданного самыми близкими женщинами — женой и матерью.

— Поверь мне, Павлуша, если б у меня была хоть малейшая надежда, что предводитель бунта — воскресший Петр Федорович, я тотчас отправился бы на Яик, чтобы кинуться в ноги государю и стать под его знамена. Но…

Панин стал перебирать письма на своем столе. Выбрал одно из них и прочел вслух:

"…После трехдневной осады 30 сентября пал город Озерск. Ворвавшаяся в крепостные ворота разбойничья орда учинила грабеж и разорение. Все местные дворяне и офицеры были преданы смерти. Солдаты и черньё перешли на сторону главаря бунтовщиков Емельки Пугачева, назвавшего себя императором Петром Федоровичем. Сообщаю его светлости приметы самозванца: на вид около сорока лет, роста среднего, коренаст, волосы русые, глаза карие, нос картошкой, борода лопатой…"

Отложив бумагу, Панин устало потер веки. Цесаревич, подперев руками подбородок, глядел на него с грустной нежностью. Постарел его учитель… А бывало, часами без устали читал ему веселые французские романы про обжористых нагловатых великанов — Гаргантюа и Пантагрюэля…

— Ты меня слушаешь, Павел? А теперь посмотрим другое донесение. У меня, дружок, везде глаза и уши… Где эта бумага? А, вот она: "Захватив Белгорскую крепость 1 октября сего года, вор и лиходей Емельян Пугачев велел повесить офицеров гарнизона"… ладно, это можно пропустить… Вот: "Душегуб Емелька довольно молод, ростом высок, телом тонок, нос орлиный, лицо смуглое, волосы, брови и глаза — черные, борода небольшая, клином". Ну, что скажешь?

— Да-а… — протянул Павел. — Портреты совершенно разные, и ни один не похож на отцовский.

— К тому же Озерск находится возле Казани, а Белгородская крепость — под Оренбургом. Между ними не менее 500 верст, а взяты эти города были чуть ли не в один день! Вывод напрашивается сам: на Яике и в Поволжье несколько очагов бунта, и Пугачев — явно не один человек. Восстание спланировано и организовано на редкость грамотно. И невольно приходишь к мысли, что… — Никита Иванович замолчал, а цесаревич встрепенулся и закончил за него:

— Кто-то руководит им извне!

— И нетрудно догадаться, кто: так называемая просвещенная Европа. Ей не удалось сразить нас руками турок, вот они и придумали повергнуть нас в гражданскую войну. Не удивлюсь, если никакого Емельки Пугачева на самом деле нет и в помине. Ему даже биографию толком не смогли придумать.

Панин снова покопался в бумагах, поднес к подслеповатым глазам лист и прочел:

— "Емельян Пугачев родился на Дону в станице Зимовейской…" Заметь, что и Стенька Разин там родился! Что же это за станица такая? Плодит бунтовщиков один за другим! Много в этой истории загадок, Павлуша…

Цесаревич хотел было что-то спросить, но в дверях появился дворецкий и доложил, что ее императорское величество приглашает графа Панина на военный совет.

***

На усмирение Пугачева Екатерина велела отрядить полк солдат и выбрала им командира "порасторопнее" — генерал-майора Карра. На какое-то время при дворе воцарилось спокойствие, все ждали скорейшего освобождения Отечества от смуты и справедливого суда над бунтовщиками. Но очень скоро стало ясно, что придется иметь дело не с ордой дикарей, а с организованным, хорошо вооруженным и экипированным войском, руководимым опытными командирами, среди которых были иностранцы.

Пугачева поддерживали не только казаки, крестьяне и беднота с уральских заводов, но и духовенство, причем самое высокое — архимандриты и архиереи. Особенную тревогу вызывало то, что в полку генерала Карра тоже началось брожение. Солдаты и даже некоторые офицеры, выслужившиеся из солдат, перебегали к бунтовщикам. А те смеялись и подзуживали:

— Долго ли вам, дуракам, подчиняться распутной бабе? Пора одуматься и служить настоящему государю!

Военный совет прошел на удивление быстро. Собственно, Екатерине никакого совета и не требовалось. Она давно уже все решила сама. Немедленно заменить немца Карра! Посему — вызвать из Литвы генерал-аншефа Александра Ильича Бибикова. Толковый полководец, хоть и упрямец изрядный. А конфедератов пусть Румянцев и Суворов усмиряют…

Никита Панин удовлетворенно кивнул и, прикрыв рот пухлой ладошкой, сладко зевнул. Решение, которое Екатерина искренне предписывала себе, он сам ненавязчиво внушил ей во время беседы за утренним кофе. Все устроилось, как он задумал, если не считать одного маленького неудобства: рановато встает государыня. Что за глупый политес — пить кофе в 7 утра и упражняться в изящной словесности? Эх, отдохнуть бы часок на любимом старом диване…

Словно подслушав его мысли, императрица предложила своему министру сопровождать ее на конной прогулке.

— Слово есть сила великая! Или вы не согласны со мной, Никита Иванович? — подтрунивала Екатерина, ловко усаживаясь в седло.

— Не смею возражать, государыня-матушка! Да только слово лишь тогда сила, когда за ним штыки стоят. Вашему величеству, как немке по рождению, сие должно быть особенно понятно.

Императрица нахмурилась и всю прогулку пребывала в задумчивости. А на обратном пути бросила Панину в лицо:

— Я имею честь быть русской! Этим горжусь и буду защищать мое Отчество и языком, и пером, и мечом — пока у меня хватит жизни!

***

Державину не хотелось возвращаться в опостылевшие казармы, и он с радостью принял предложение Мити поселиться в его съемной квартире на Пушкарской. Оставив у друга скромные пожитки, Гавриил поспешил в полк, но по дороге остановился, глядя, как озябшие солдаты забивают сваи на Неве, на строительстве набережной. Он подошел и разговорился с высоким, как жердь, белокурым подпоручиком. Оказалось, что Владимирский гренадерский полк вызвали в Петербург по случаю свадьбы великого князя Павла Петровича, но, вместо участия в торжествах, послали на тяжелую работу. Вот уже третий месяц солдаты тянут жилы на промозглом ветру…

— Преображенцы небось жируют, — ворчал верзила. — А владимирцам даже чарки не налили!

К ним подошли несколько офицеров, и подпоручик, чувствуя поддержку, повысил голос, обращаясь к Державину:

— Гвардейцы привыкли только носки тянуть на парадах, а мы, армейцы, на войне кровь проливаем! И все каторжные работы — тоже для нас!

— Остынь, Томаш! — строго предостерег его кто-то. — Ты не в кабаке!

Но тут все разом загалдели:

— Слыхали? Генерал-аншеф Бибиков посылает Владимирский полк в Казань. Будем с Пугачевым воевать!

— Говорят, будто Пугачев — царь наш законный Петр Федорович!

— А что, братцы? — заносчиво вскинул голову подпоручик. — От такой худой жизни не грех и ружья положить перед царем, кем бы он ни оказался!

Державин не верил своим ушам. Ему доводилось слышать о воре-разбойнике, выдававшем себя за убиенного царя. Он мог еще допустить, что неграмотные мужики-солдаты сочувственно отзываются о бунтаре. Но чтобы офицеры поддерживали крамольные речи?! Этого он не мог понять…

Он помнил страдания матери, когда ей, бедной вдове, пришлось судиться с влиятельными казанскими помещиками, которые бесстыдно отщипывали по клочку от их родовых земель. Помнил, как в присутственных местах его и матушку равнодушно посылали из кабинета в кабинет с единственной целью — поскорее отделаться от бедных просителей. Уже тогда, мальчиком, он задумывался о царящих в стране беззакониях, при которых сильный мог угнетать слабого. Но даже в самые тяжелые времена своей жизни Державин не помышлял о том, что навести порядок в России можно мечом и кровью. Бунт и революция не исправят, а ослабят, обескровят страну, и она в конце концов станет добычей иноземных врагов. Нет… Справедливости надо добиваться иначе. Министры, поэты и просвещенные мужи должны наставлять царей, чтобы те издавали правильные законы и строго следили за их исполнением. Наивно думать, что бунт черни сможет исправить жизнь в Российском государстве: злодеяния Пугачева — тому страшное доказательство. Нет большего деспота, чем бывший раб!

***

Вечером, ужиная с Неклюдовым, Державин возмущенно рассказывал другу о настроениях во Владимирском полку:

— Ты только представь! И это говорят офицеры в присутствии солдат, да еще в то время, когда Отечество ведет войну с турками!

— Дело серьезное, — нахмурился Митя. — Солдаты сами не посмели бы и рта раскрыть. Их подстрекают командиры.

— Да и они бы поостереглись, если бы не смутьяны-зачинщики. Особенно распоясался один подпоручик, по имени Томаш. Верно, поляк, хотя по-русски говорит довольно чисто.

— Постой, Мурза! Каков он из себя? На левой руке нет мизинца, верно?

— Не заметил… На вид — лет тридцать. Высокий, сухопарый, чуть сутулый.

— Кажется, я знаю его! Это Томаш Дудка! Встречался с ним в Варшаве, когда он вел крамольные разговоры среди наших солдат, склоняя их к бунту. Доносить на него не стал, просто вызвал на дуэль и отстрелил палец. Провокатор урок усвоил, на глаза мне не попадался. Позже узнал, что он уехал в Россию…

Державин сжал кулаки. Его возмущала подлая невидимая война, которую иноземцы вели против России. Они не дрались в честном бою, а действовали скрытно, исподволь, шаг за шагом подтачивая устои его Отечества.

Митя тоже долго молчал, потом сказал задумчиво:

— Ведь Томаш не один… Вся Европа ненавидит нас. Для них мы — люди чужого мира. Вроде похожи на них внешне, а внутри — другие: богаты не наживой, а душой и верой. Вот послушай, что было в бою при Ланцкрон. Попали мы в клещи. Поздно ночью конница конфедератов, тихо подкравшись, неожиданно прорвала укрепления и ринулась нас с обоих флангов. Командовал поляками французский генерал Шарль Демурье, известный полководец. Но, не доскакав каких-то пятидесяти саженей, противник вдруг пришел в смятение и стал спешно ретироваться. Были слышны истошные крики: "Суворов!!!" Гляжу: и вправду наш бригадир, Александр Васильевич, с саблей наголо мчится один на врага, далеко опередив свои полки. Поляки при виде такой безудержной храбрости дрогнули: "Дьявол, дьявол!"… И вместо того, чтобы атаковать дерзкого командира, побежали прочь! Напрасно Демурье угрозами и проклятьями пытался остановить свою армию. Одно только имя "Суворов" привело их в ужас. Тут и наши казаки подоспели, догнали неприятеля, порвали его в клочья. Вот она — сила русского духа! Европейцы называют нас дикой нацией, потомками татар, а сами завидуют нашей стойкости и боятся нас. Открыто воевать не хотят, а вот тайно пакостить — их любимая метода. Эх, жаль, что Преображенский полк не посылают на войну с Пугачевым!

Державин только вздохнул. Ничего не поделаешь, императорская гвардия — неприкосновенный военный резерв, который берегли от участия в смертельных боях, зато охотно использовали в дворцовых переворотах. На гвардейских штыках взошли на престол Елизавета Петровна и Екатерина Алексеевна… Но Державин не желал довольствоваться ролью охранника при царственной особе. С детства впитанная любовь к Отечеству, живой ум и свободолюбивая натура требовали иного поля деятельности.

В ту ночь он долго ворочался в постели, обдумывая некую неожиданную мысль, пришедшую ему в голову после разговора с Митей…

***

Сорокапятилетний генерал-аншеф Александр Ильич Бибиков, недавно назначенный командующим правительственными войсками для подавления пугачевского бунта, удивленно глядел на молодого прапорщика, поражаясь его неиссякаемому красноречию. Вот уже полчаса тот вдохновенно рассказывал, как он жаждет служить под его началом и как хорошо знает места, где разразился бунт! В заключение своей речи прапорщик предлагал создать следственную комиссию с особыми полномочиями, дабы расследовать тайные действия сообщников Пугачева.

Мало того что офицер явился к генералу на дом без приглашения, так он еще смеет отнимать у него драгоценное время! Странного визитера давно уже следовало выставить за дверь, но что-то удерживало Бибикова. Ему казалось, что он уже где-то видел этого статного гвардейца с ярко-голубыми глазами, полными живого огня.

Сдвинув брови, генерал потер лоб, и его жест не укрылся от проницательного взгляда прапорщика.

— Как, бишь, твоя фамилия, братец?

— Державин, ваше превосходительство. Позвольте напомнить: десять лет назад в Петергофе вы освободили меня и царского камергера Бастидона от заключения на гауптвахте.

А, так вот где он его видел! Воспоминание почему-то успокоило генерала, и он уже благожелательней пригляделся к молодому офицеру. Встал, задумчиво прошелся по комнате… Потом, остановившись перед Державиным, отечески потрепал его по плечу.

— Ваше рвение похвально. Но, к сожалению, вынужден вас разочаровать. Правительственные войска уже сформированы, и никаких следственных комиссий в них не предусмотрено. Да и нет в них надобности — я привык бить врага на поле боя. Так что не обессудь, братец… Более не задерживаю!

Бибиков ожидал, что после его недвусмысленного предложения убраться вон прапорщик немедленно покинет кабинет, но тот словно прирос к полу, застыв как статуя. Это было неслыханно! От удивления густые брови генерала поползли вверх.

— Что-то еще, прапорщик?

— Ваше превосходительство! Осмелюсь не согласиться с вами. Победить врага в открытом бою можно в том случае, если противник тоже сражается честно. Но бывает, что предательство и подстрекательство к бунту оказываются сильнее пушек и сабель.

— К чему вы клоните?

И Державин, волнуясь, поведал генералу о том, что творится во Владимирском полку. Слушая его, Бибиков мрачнел на глазах.

— Вам известно имя офицера-зачинщика?

Державин на мгновенье замялся. Что, если Митя ошибся и это совсем другой человек? И все же он рискнул:

— Томаш Дудка!

После долгого тягостного раздумья генерал вновь обратил взор к Державину.

— Ваши донесения будут проверены. А теперь — ступайте и ждите. Я вас вызову!

***

Генерал сдержал слово. Ровно через неделю вестовой доставил Державину приказ явиться в штаб командующего правительственными войсками. Бибиков встретил его как старого знакомого и рассказал, что благодаря бдительности прапорщика был раскрыт предательский заговор во Владимирском полку, имевший целью склонить армию перейти на сторону Пугачева.

— Заговорщики арестованы и предстанут перед судом! — сообщил Бибиков. — Кроме того, у меня для вас, прапорщик, хорошая новость… Личным приказом императрицы вы произведены в подпоручики!

Он протянул ему свернутую в трубку бумагу.

— Ваше превосходительство! — взволнованно промолвил Державин. — Храни вас Бог!

Генерал нетерпеливым жестом прервал его.

— Это еще не все! Я убедил ее императорское величество в необходимости создания секретной следственной комиссии, которая будет действовать в тылу врага, и рекомендовал включить в комиссию лично вас.

— Покорно благодарю, ваше превосходительство! — Державин не верил своим ушам.

— Благодарить не за что: насколько я помню, это ваша собственная идея.

— Готов исполнить любой приказ!

Бибиков усмехнулся, прошелся по комнате, разминая затекшие ноги, потом остановился перед гвардейцем, который тут же снова вскочил, почтительно ловя каждое слово генерала.

— Следственная комиссия — секретный разведывательный отряд, члены которого будут действовать в разных местах независимо друг от друга. Знаю, что вы мечтали принять участие в сражении, но то, чем вы будете заниматься — тоже поле боя, и весьма опасное! Получать задания будете лично от меня и отчитываться только мне! Через четыре дня императорские войска выступают в Казань. А вы отправитесь туда завтра, чтобы осмотреться, оценить обстановку… Самое главное для нас — выявить основных сподвижников Пугачева. Кто стоит за ним и каковы их цели? Не торопитесь, будьте осторожны. Если понадобится помощь — свяжитесь с городскими властями. Они должны оказывать вам всяческое содействие, ибо вы будете обладать особыми полномочиями. В канцелярии получите приказ за подписью государыни…

Бибиков вдруг замолчал и болезненно поморщился, схватившись за грудь.

— Вам плохо? — всполошился Державин. Он помог генералу опуститься в кресло, и тот с минуту сидел неподвижно, тяжело дыша. — Может быть, позвать лекаря?

— Нет-нет, сейчас пройдет… Это со мной бывает. Рана под Краковом…

Он попросил Державина открыть верхний ящик стола и достать коробочку с порошками. Тот поспешно подал генералу лекарство, налил в стакан воды из графина… Бибиков проглотил порошок, запил водой и, посидев с минуту, улыбнулся:

— Ну вот, все и прошло. Я же говорил!

***

Осенью 1773 года в европейских рыбных лавках исчезла черная икра. По этому признаку дипломаты догадались о том, что войска самозванца овладели берегами Волги.

Кто надоумил неграмотного донского казака станицы Зимовейской объявить себя императором всея России Петром III, чудом спасшимся от убийц в Ропше? Это так и осталось загадкой. Но казаки, крестьяне, татары и заводской работный люд охотно шли в его войско, передавая из уст в уста, что новый царь жалует простой народ землей и волей. Тот факт, что Отечество вело кровопролитные войны с Турцией и польскими конфедератами, не волновал бунтовщиков. Многие об этом даже не знали, а зачинщики радовались, видя в этом для себя только пользу.

Европа с живейшим интересом наблюдала за действиями Пугачева. И не только наблюдала, но и помогала. Пугачев был любимым детищем европейских дипломатов, которого они сами выпестовали, снабдили деньгами, оружием и, конечно, опытными военными специалистами. Как без них? Не мог же неграмотный Емелька руководить сложными военными операциями!

Пришлось иностранным агентам поработать и с духовенством. Но тут Екатерина сама ненароком спровоцировала недовольство церкви. Обещала ей вернуть имущество, отнятое Петром Ш, а вместо этого отобрала вдвое больше. И шло то добро не на пользу Отечества, а на подарки фаворитам. "Узурпаторша…" — глухо роптали святые отцы. Особенно люто ненавидели ее староверы, коих много было в те времена на Волге.

Кем на самом деле был Емельян Пугачев? Бунтовщиком, царем, злодеем, народным заступником? Его личность была окружена тайной. Одни говорили, что его фамилия не настоящая, а придуманная от слова "пугало" или "пугач". Ведь нарекли же когда-то бояре самозванца Лжедмитрия презрительной кличкой "Гришка Отрепьев"? А еще утверждали, что настоящий казак Емельян Пугачев, участник Семилетней войны, ставший потом дезертиром и бродягой, умер в 1773 году в Казанской тюрьме, а вместо него якобы вышел на волю совсем другой человек…

Глава 8

ОФИЦЕР СЛЕДСТВЕННОЙ КОМИССИИ

Через два дня, едва успев проститься с Митей, Державин мчался в Казань на перекладных по бесконечным дорогам, скованным декабрьским морозом. Нагольный овчинный тулуп, купленный по случаю за три рубля, плохо удерживал тепло, но молодого офицера согревала надежда отличиться в родных местах и повидаться с матерью. Он не знал, что мятеж охватил уже не только Яик и оренбургские степи, но и Казанскую губернию. Отряды Пугачева хозяйничали на берегах Волги, опустошая и сжигая помещичьи усадьбы, подвергая страшной смерти всех, кто не желал подчиниться "законному царю-батюшке".

Задремавшему в кибитке Державину снилось, что он лично выслеживает Пугачева, геройски захватывает его в плен и привозит прямо в штаб Александру Ильичу Бибикову. Удивленный генерал награждает Державина орденом и подписывает приказ о его производстве в поручики. Но приказ вдруг сам по себе загорается и пылает ослепительным пламенем. Державин кидается к столу, чтобы схватить бумагу, но поздно… Огонь охватывает всю комнату, раскаленный дым ест глаза, забивается в горло, наполняет легкие нестерпимым жаром… Бибиков падает, корчась на полу, Державин пытается спасти генерала, но кто-то крепко его держит за плечи, не давая пошевелиться. Он оглядывается и видит темное от копоти, злобное бородатое лицо в обрамлении черных волос. Пугачев! Его глаза сверкают, отражая бушующее пламя. Он трясет Державина и кричит ему в ухо:

— Ваше благородие! Пожар! Глядите, пожар!

Не без усилия разомкнув веки, Державин увидел перед собой бородатого ямщика, который пытался его разбудить, настойчиво повторяя:

— Да проснитесь же, ваше благородие! Глядите, Сокуры горят!

Стряхнув с себя остатки сна, Гавриил приподнялся и стал из-под руки вглядываться в степь, где вдали, в чистом голубом небе стояло облако черного дыма.

— Неужто Сокуры?!

— Они, барин! — отозвался ямщик. — Не иначе как супостат там побывал! Ехать опасно… Есть другая дорога на Казань. Прикажете повернуть назад?

— Повернуть?! — в негодовании воскликнул Державин. — Да у меня мать в Сокурах! Там мой дом! Полезай на козлы, шельмец, и скачи что есть духу!

Через полчаса они уже подъезжали к дымившимся Соку-рам. Пожар уже утих, избы догорали, и дым клубами валил с пепелищ. Кругом ни души… Только убогий дурачок Муса-татарин, рыскающий среди обугленных руин, да несколько исхудавших собак — вот и все обитатели его родного села.

От татарина Державин узнал, что бунтовщиков в Сокурах ждали давно. Крестьянские семьи и барыня с прислугой бежали в Казань еще неделю назад. Но многие оставшиеся мужики встречали Пугачева хлебом-солью, называли своим царем и добровольно вступали в его войско. А потом вместе с его сообщниками пировали, вешали непокорных, грабили барскую усадьбу и дома зажиточных крестьян. Когда все, что можно, было разворовано, разбойники подожгли село и вместе с новобранцами ушли в степь. Куда? А шайтан их знает!

Вручив Мусе каравай хлеба и пятиалтынный, Державин обвел прощальным взглядом дымящиеся стены родного дома, сел в кибитку и велел ямщику ехать в Казань.

***

Он не узнал древней татарской столицы… Город был в запустении, унынии и смятении. Жители готовились к бегству. Даже местные власти во главе с губернатором Яковом Илларионовичем фон Брантом укладывали чемоданы и вязали узлы. Появление в губернской управе Державина — столичного офицера, делового и строгого, наделенного особыми полномочиями, подействовало на "отцов города", как отрезвляющий душ.

— Прекратить панику, господа! На подавление самозванца идет армия генерал-аншефа Александра Ильича Бибикова! Даже если Пугачев появится раньше, наш долг — продержаться до прибытия императорских войск. Чем вы встретите супостата? Хлебом-солью, подобно крестьянской черни, верящей в "доброго царя"? Трусостью и покорностью или отрядами народных ополченцев, готовыми драться насмерть за свой город?

Державин говорил с воодушевлением. Он не искал слова, они рождались сами и лились свободно, словно из глубины души. И слушатели невольно заражались его энтузиазмом, его безграничной верой в торжество закона перед стихийной силой насилия.

— На небе — Бог, а на земле — закон! — так закончил он свою речь.

Ошарашенные чиновники разразились аплодисментами. Весть, что на помощь к ним спешит прославленный генерал Бибиков, произвела такое впечатление, словно победа над самозванцем уже одержана и остается только совершить над ним справедливый суд.

Узлы и чемоданы стали спешно распаковываться, уныние уступило место легкомысленному веселью, подобному приятному головокружению, которое наступает после бокала хмельного вина.

— Наш добрый вестник! — Низкорослый губернатор смахнул навернувшиеся слезы и потянулся на цыпочках, чтобы расцеловать офицера в обе щеки. — Чем могу служить? Мой дом — к вашим услугам, милости прошу!

— Мы тоже примем вас с превеликой радостью! — наперебой галдели чиновники, наседая на него со всех сторон.

Державин еле от них отбился и объяснил, что ему надобно разыскать матушку, которая, по слухам, должна быть в Казани. Губернский предводитель дворянства вспомнил, что Фекла Андреевна Державина живет в деревянном доме, в двух шагах от собора Богоявления Господня, и велел городскому полицеймейстеру проводить уважаемого гостя к матери.

От услуг провожатого Державин отказался. Он знал эти места. Здесь они останавливались с отцом, покойным Романом Николаевичем, когда тот возил его, мальчишку, в Казань — показать великий город. Двухэтажный дом с резными наличниками и палисадом достался Роману Николаевичу от его отца, старого петровского офицера. Позже Фекла Андреевна сдавала жилище внаем, получая за него хоть и небольшие, но верные деньги…

***

Возле Богоявленского храма Державин вышел из кибитки и отпустил кучера. С волнением взбежал по скрипучим ступенькам и уже через минуту сжимал в объятиях худенькую постаревшую матушку, которая прижималась к нему, обливая слезами его офицерский мундир.

После первых радостных восклицаний и объятий Державин огляделся и прошелся по дому. Комнаты на первом этаже были темноваты и пустоваты. Второй этаж занимали две старухи-богомолки, служительницы храма. Прислугу Фекла Андреевна отпустила на поденные работы, сама тоже не сидела без дела — вязала крючком кружева на продажу. Теперь этот дом стал ее единственным пристанищем…

Державин как мог успокоил и ободрил мать, обещав, что в Казань супостату не войти: здесь будут сосредоточены основные силы императорских войск.

— На все воля Божия, — безропотно крестилась Фекла Андреевна. — Теперь ты со мной — больше мне ничего не надобно!

Несколько дней Державин прожил в доме матери. Собирал сведения о настроениях в городе и ближайших селениях, выявлял паникеров в правительстве губернии, смутьянов и предателей в казанском гарнизоне. Все наблюдения записывал в журнал…

Александр Ильич Бибиков прибыл в Казань 25 декабря, без войск, с небольшим отрядом. Державин ринулся в штаб-квартиру и застал командующего в скверном расположении духа.

— Опоздали мы, брат… Оренбург осажден, Самара взята! — в сердцах отрубил он. — Народ встречает Пугачева как законного царя и вступает в его армию! А храмы бьют в колокола!

— Где же наши войска? — спросил Державин.

— Основные силы под Оренбургом. Кроме того, пришлось оставлять роты для усиления местных гарнизонов. Да вот незадача: не уверен, что завтра они не перейдут на сторону супостата.

Державин впервые видел Бибикова таким озабоченным. Не Пугачева страшился генерал, а пугачевщины! Это настоящая чума: лишь подует ветер, и ее смертельные споры разлетаются по белу свету, заражая все живое. На кого можно положиться, если даже духовенство приняло сторону мятежников?

— Надо действовать! — пылко воскликнул Державин. — Немедля наводить порядок в полках. Пресекать и тушить искры смуты, пока не разгорелся пожар!

Бибиков взглянул на него, кивнув благодарно. Мало у него осталось верных людей… Пока другие члены следственной комиссии пировали и дебоширили в ожидании распоряжений начальства, один лишь Державин представил обстоятельный и толковый доклад, который назвал "О движении неприятельском и колебании народном". Командующий внимательно прочитал записи, представленные разведчиком.

— Вы собрали ценные сведения, подпоручик, — сказал он наконец, оторвавшись от бумаг. — Помните, что основное ваше дело — выявлять смутьянов и развратителей, чуму военной службы! Надобно выжигать их каленым железом, иначе бунт может охватить армию. Наши силы малочисленны, жду подмогу. Эх, если бы прислали Ивана Ивановича Михельсона, моего старого друга…

— Значит, покуда нет Михельсона, будем сидеть и ждать? — запальчиво спросил Державин и осекся, осознав, что говорит недопустимо дерзко. — Виноват, ваше превосходительство…

Но Бибиков не рассердился. Он в волнении расхаживал по кабинету, в глубине души сознавая правоту своего офицера. Переведя дух, остановился, приложил руку к сердцу и произнес устало:

— Начать решительное наступление мы пока не можем… Но и ждать уже нельзя. Я подготовил для вас поручение. Приказ получите в полковой канцелярии. А теперь ступайте с Богом!

Державин вытянулся, вскинув руку к треуголке, и вышел из кабинета.

В полученном приказе говорилось, что подпоручику Державину надлежит завтра утром отправиться в Симбирск с особой миссией. В чем состояла эта миссия, он должен был узнать из письма, запечатанного личной печатью командующего. На конверте стояло указание: "Вскрыть, отъехав на расстояние 30 верст от Казани".

***

Ночь прошла тревожно. Фекла Андреевна не могла уснуть, чувствуя сердцем, что сын чем-то озабочен. Не выдержала, пришла к нему, сидящему у свечи за письменным столом.

— Не спится, Ганечка? Читаешь?

— Нет, матушка, так сижу, думаю…

— О чем, дитя мое?

— О Боге… Как по-твоему, матушка, каков Он с виду?

Фекла провела рукой по светлым густым волосам сына.

— С чего это вдруг, дружочек? Вот пойдешь в церковь, там самое место для подобных мыслей. А как выглядит Творец наш Небесный, так это каждый сам себе представляет. Мне бабушка сказывала, что Он — мудрый старец в белых одеждах. Живет на небе и сверху видит всех нас: добрых одаривает, грешников — карает.

— А за что Он наказал батюшку? Зачем отпустил ему такой короткий срок?

Фекла Андреевна вздрогнула.

— Он его не наказал, а взял к себе, сынок. Есть нечто выше нашего разума!

Гавриил встал и, заглянув в лицо матери, промолвил со скрытой страстью:

— А я хочу постигнуть это "нечто"! И порой мне кажется, что я близок к истине. Вот что я думаю, матушка… Бог — не благообразный старик на белом облаке, который играет нами, как оловянными солдатиками. Бог — все сущее на земле и во вселенной. Он всюду: в природе и в каждом из нас!

— Если Он в нас, то отчего мы смертны? — робко спросила мать.

Гавриил замер, словно в отрезвлении. Задумался…

— Человек смертен, а человечество бессмертно. В созданной Богом природе происходит бесконечное течение живого вещества, которое переходит из одного состояния в другое. Мы уходим, чтобы душою соединиться с Творцом, а на смену нам приходит другая жизнь…

Фекла Андреевна слушала сына, не зная, соглашаться с ним или нет.

— Сыночек, что с тобой? Ты говоришь так странно… Это все от книжек! Слишком много читаешь!

— Ох, матушка, чем больше читаю, тем больше вопросов…

***

Утром Державин нанял сани и, наскоро простившись с матерью, выехал в Симбирск. Ни он, ни Фекла Андреевна не знали, надолго ли разлучаются и что придется им пережить. Смутная тревога овладела их сердцами.

"Почему Ганя накануне отъезда вспоминал о Боге?" — терзалась мать.

"Какой приказ я должен исполнить?" — думал Державин, ощупывая за отворотом мундира запечатанный конверт.

Чем дальше он отъезжал от Казани, тем враждебнее становились обстановка и люди. Он почувствовал это на первой же почтовой станции, где ему не хотели менять лошадей. И дело было даже не в лошадях (брань со станционными смотрителями — обычное дело), а в непочтительном, порой откровенно наглом отношении к нему бородатых яицких казаков и киргиз-кайсаков, вольготно расположившихся на постоялом дворе. Они пьянствовали, сквернословили и явно чувствовали свое превосходство перед "его благородием". Отказ смотрителя дать офицеру лошадей был встречен злорадным хохотом. Но Державин выхватил пистолет, и веселая публика попятилась. Их было много, и они могли бы легко его одолеть, набросившись разом. Но его решительный вид говорил о том, что он без колебаний выстрелит в кого-то из них, и никому не хотелось получить пулю в живот. Испуганный смотритель кликнул помощника и велел закладывать кибитку для господина офицера. Когда Державин выехал со двора, вслед понеслись угрозы, гиканье и свист, но он уже был недосягаем.

Шел мелкий снег, сугробов еще не намело, и свежие лошади резво неслись по мерзлой дороге в Симбирск. Возле полосатого столба 30-й версты Державин велел остановиться. Сломал печати, вскрыл конверт и прочитал письмо Бибикова.

То ли от волнения, то ли из-за витиеватого слога он не сразу осознал смысл приказа и, лишь перечитав дважды, понял, что от него требовалось.

В Симбирске ему предстояло встретиться с полковником Гриневым и, убедившись в благонадежности его войска, передать ему приказ идти на Самару, занятую супостатом.

"По дошедшим известиям, — писал Бибиков, — слышно, что жители города Самары при первом приближении злодейской сволочи со звоном выходили навстречу и пели благодарственный молебен". В случае успешной баталии Державин должен был "найтить того города жителей, кто первые были начальники и уговорители народа к выходу навстречу злодеям со крестами и со звоном, и через кого отправлен благодарственный молебен".

Зачинщиков-предателей надлежало выслать в Казань в кандалах. Менее виновных, поддавшихся страху, — наказать плетьми на площади. В заключение Бибиков писал, что "сей ордер" надобно предъявить градоначальнику Самары и "требовать во всем его вспомоществования".

Поручение было непростое, но и Державин не первый год состоял на службе… Недолго думая, он велел кучеру трогать, и сани вновь понеслись по заснеженной дороге навстречу неизвестности. "Быть может, Симбирск уже в руках самозванца?" — мелькнуло в голове.

Подъезжая к городу, он встретил мужика с мешком за плечами, идущего, видимо, с базара. Он окликнул его, но тот испуганно шарахнулся в сторону и попытался бежать по полю, увязая в снегу.

— Стой! — рассвирепел Державин и, выскочив на дорогу, кинулся за ним.

Ему хватило нескольких мгновений, чтобы догнать беглеца и затащить его в сани. Тот дрожал от страха, прижимая к себе залатанный мешок.

— Не губите, ваше благородие! Детишкам одежонку купил да жене тулуп. Не отымайте, зима на дворе…

— Что ты мелешь? На кой мне твое добро? Я — гвардейский офицер!

Услышав эти слова, мужик затрясся еще сильнее.

— Так ведь офицеры и лютуют пуще солдат! По всему Симбирску — мародеры! Все отымают: еду, сапоги, одежу… Ведь до чего дошло! Горожане Пугачева ждут, как народного заступника. Говорят: пущай хоть он порядок наведет…

Державин слушал, не веря своим ушам. Как же так?! Те, кому надлежало защищать Отечество от душегубца, ему же и уподобились? Куда смотрят командиры? Неужто и они с мародерами заодно? Отпустив мужика, он завернулся поплотнее в овчинный тулуп и велел кучеру гнать что есть духу.

Симбирск (в те времена его называли "Синбирск") сто лет назад уже подвергался осаде разбойничьих войск. Его пытался штурмовать Степан Разин, но был ранен в бою и отправлен соратниками на лодке вниз по Волге. Через год Симбирскую крепость осаждал разбойник Федька Шелудяк, и тоже безуспешно. Город был сплошь деревянным, несколько раз выгорал дотла, но неизменно поднимался, отстраивался и становился только краше и сильнее. Но сейчас Державин видел тоскливое запустение. Лавки, двери и окна домов были заколочены. На улицах — одни голодные собаки.

Молодой, кудрявый и веснушчатый полковник Гринев явно не ожидал приезда офицера следственной комиссии. Державин передал ему приказ командующего и, сурово сдвинув брови, потребовал полного отчета о состоянии войска.

— Состояние преотличное, — запинаясь, пробормотал полковник, впечатленный подписью Бибикова и государственной печатью на поручительной грамоте Державина. — Но идти на Самару нынче не представляется возможным. Ждем полки генерала Карла Муффеля в подмогу…

— И долго ли ждете?

— Около недели…

— Солдаты, поди, озябли, ожидаючи?

— Не понимаю…

Державин молчал, прохаживаясь по кабинету, тянул зловещую паузу. Потом промолвил веско:

— Ваши люди отбирают у жителей еду, дрова и теплую одежду! Или вы не знаете, какая кара положена мародеру во время военных действий?

Гринев ошарашенно округлил глаза.

— Не может быть! В моем полку ничего подобного нет!

— Почему же люди боятся ходить по улицам? — Державин остановился возле окна, отдернув занавеску. — Взгляните, господин полковник! Вы в первый раз видите такую картину?

На пустынной улице солдаты, спускаясь со ступеней большого купеческого дома, тащили узлы и мешки. Им вслед что-то отчаянно кричала женщина в плюшевом салопе.

Полковник был явно удручен.

— Да, бывает… Что поделать? Время военное… Если не солдаты ограбят население, то это сделают душегубы самозванца.

— Значит, по-вашему, солдатам следует брать пример с Пугачева? Мне так и написать в донесении генерал-аншефу?

— Боже упаси, я не то хотел сказать! — Испуганный полковник совсем запутался и поник головой. — Уверяю вас, я немедленно дам приказ вернуть населению все, что было у него изъято!

Офицер следственной комиссии еще долго стращал командира полка своим рапортом генералу Бибикову, гневом начальства и неминуемым расформированием полка. Потом дал Гриневу срок: в течение суток навести порядок и наказать виновных, — а сам отправился в казармы вразумлять распустившихся солдат.

***

Державин зря времени не терял. Три дня без сна и отдыха он дотошно занимался ревизиями и проверками, выявляя в полку мародеров. Записывал каждое нарушение! На четвертый день прибыл вестовой с важным донесением: не заходя в Симбирск, генерал Карл Муффель выбил из Самары полчище Пугачева. Идти на соединение с войском Муффеля теперь не имело смысла, и Державин предложил Гриневу освободить от пугачевских разбойников Алексеевскую крепость.

Не стоит удивляться тому, что подпоручик свободно общался с полковником и давал ему советы, к которым невозможно было не прислушаться. Во-первых, Державин был подпоручиком лейб-гвардии. А во-вторых, он являлся офицером следственной комиссии, то есть представителем особой власти, стоящей над другими званиями и должностями.

— Засиделись тут! — смело заявлял командиру полка ретивый "особист". — Пора испытать наших солдат в деле!

Он понимал, что разложение в полку Гринева происходило прежде всего от бездействия. Только в сражении крепнет дисциплина! Недаром воины говорят: "Каждый параграф артикула написан кровью".

Все случилось так, как он задумал. Гринев и Державин повели войско на Алексеевскую крепость и, освободив ее, двинулись на Красный Яр, который недавно захватили калмыки. "Вольные дети степей", вооруженные неведомо откуда взятыми пушками, перебили гарнизонную роту Красного Яра, перевешали администрацию, навели ужас даже на мужиков, собиравшихся примкнуть к восстанию. После взятия крепости Державин простился с Гриневым и поскакал в Самару, освобожденную Карлом Муффелем. Одновременно послал гонца в Казань с очередным донесением:

"Командующему правительственными войсками генерал-аншефу Александру Ильичу Бибикову от офицера следственной комиссии поручика Гавриила Державина донесение.

Ваше превосходительство!

Счел должным быть лично в сражении с бунтовщиками при крепостях Алексеевской и Красный Яр. Докладываю Вашему превосходительству, что все солдаты дрались храбро, не жалея живота своего. То же касается и господ офицеров, особливо 24-й полевой команды капитана Станкевича, который своею расторопностью и отважным одобрением солдат преимуществует перед всеми своими собратьями. А также и находившийся при артиллерии поручик Жадовский, ранивший атамана Арапова, что обратило в бегство дерзкое мятежное скопище и решило итог сражения в нашу пользу…" и т. д.

Все перечисленные Державиным офицеры были награждены.

***

Генерал-аншеф Бибиков давно уже чувствовал боль в груди — последствие старого ранения. Она возникала внезапно, но слава богу, быстро проходила благодаря чудесному порошку, изготовленному в старинной львовской аптеке фармацевтом Фредериком Лещинским. Вскоре аптекарь был убит: вельможным панам не понравилось, что Лещинский пользовал русского генерала.

Порошки, завернутые по порциям в вощеную бумагу, аккуратно уложенные в серебряную шкатулку, всюду сопровождали Бибикова, куда бы его ни бросала судьба. Вот и сейчас, почувствовав очередной приступ, он потянулся рукой к ящику стола. Но, видно, рука дрогнула: шкатулка упала на пол. Генерал, слабея, позвонил в медный колокольчик. Прибежал адъютант, прибрал на полу. Уцелевшие порошки сложил обратно в шкатулку. Один дал генералу.

— Сколько еще осталось? — спросил Александр Ильич.

— Пять порций!

— Маловато… Мне надобно до ареста Емельки дотянуть.

— Ваше превосходительство! В Казани есть аптека, извольте заказать копию вашего лекарства!

Генерал лишь покачал головой и усмехнулся невесело. Он уже не раз обращался к аптекарям с подобной просьбой, но изготовленное ими снадобье не помогало. Видно, был в составе порошка Лещинского какой-то неведомый секрет. Бибиков, как многие вояки-ветераны, относился к своему здоровью легкомысленно, не вспоминал о нем, пока не прихватит, и больше думал о "проклятом Емельке", чем о себе.

Императорские войска постепенно стягивались под Казанью. Бибиков копил силы, чтобы дать генеральное сражение супостату, но армия Пугачева не была сосредоточена в одном месте, а, подобно лесному пожару, охватывала необозримое пространство от Яика до Волги, от Уральских гор до Каспийского моря. Бунтовщиков поддерживали народы киргиз-кайсацких степей, одурманенные щедрыми обещаниями самозванца и возможностью безнаказанно мстить своим угнетателям.

Из Саратова в Казань прибыл Карл Муффель и передал генерал-аншефу Бибикову несколько писем от Державина, оставшегося в городе, дабы завершить возложенное на него поручение. Разведчик следственной комиссии описал положение в Симбирске и его окрестностях, в лестных выражениях отметил героизм полковника Гринева, его солдат и офицеров. О случаях мародерства умолчал, поскольку командир полка уже сурово наказал виновных и дал слово, что больше не допустит преступлений в своем полку. Что касается второй части поручения — привезти в кандалах саратовских предателей, встречавших злодея с крестами и колокольным звоном, то Державин выслал лишь четверых, самых злостных, резонно пояснив, что "не может заковать в железа всех самарских попов и чиновников".

Он пытался понять: почему самарское начальство благоволило к Пугачеву? То ли из страха перед ним, то ли из ненависти к Екатерине — узурпаторше и мужеубийце, то ли и впрямь поверило в чудесное воскрешение законного царя? Кроме того, Державин заметил, что, несмотря на пережитую осаду, градоначальники Самары были гладки телом, ходили в соболях и накрывали ему щедрые столы. Проводя собственное расследование, разведчик добыл некоторые любопытные сведения.

Ему донесли, что накануне вторжения самозванца в Самаре побывала миссия старообрядцев из иргизского скита. Любопытно то, что староверы говорили с заметным польским акцентом. Они вели среди народа прельстительные речи, а для городских властей и церкви привезли в дар кованый сундук, наполненный новенькими, только что отчеканенными золотыми монетами с профилем императора Петра Федоровича. На обратной стороне красовалась надпись на латыни: "Я воскрес и начинаю мстить". Староверы или те, кто выдавал их за себя, стали раздавать деньги чиновникам и священникам, но архимандрит приостановил "благотворительность":

— Ежели церковь позволяет себя использовать в корыстных целях, то она перестает быть церковью!

Он призвал к себе верных людей и велел спрятать сундук с золотом в надежном тайнике, что и было сделано. После взятия Саратова Карлом Муффелем "староверы" ушли вместе с войском Пугачева.

Узнав о происшедшем, Державин прежде всего хотел встретиться и поговорить с архимандритом. Но — увы! Перед штурмом города святой отец и его сподвижники пали от рук неизвестных злодеев.

Державин провел кропотливую следственную работу, пытаясь дознаться, кто убийцы и где спрятан клад, но во время одного из допросов сам едва не погиб. В камере острога, где проводилось дознание подозреваемых, на него вдруг набросились четверо дюжих молодчиков из охраны. Он уже терял сознание под удавкой на горле и все могло кончиться быстро и печально, если бы не писарь-поляк, по имени Вацлав Новак, который отважно бросился к нему на помощь. В мгновение ока он раскидал четверых предателей; двоих стукнул лбами, так что черепа затрещали, оставшиеся двое кинулись было бежать, но не ушли далеко — у выхода их задержали солдаты караула.

Вот так его, офицера секретной следственной комиссии, учрежденной лично ее императорским величеством Екатериной II, едва не удушили лазутчики самозванца. Державин подарил писарю свой серебряный брегет, а губернатор Петр Никитич Кречетников лично похлопал храбреца по плечу и велел выдать ему из казны 50 червонцев. Оставалось только допросить вероломных стражников. Но утром Державину доложили, что по решению саратовских властей четверо злодеев были повешены на городской пощади. Его ярости не было предела! Кто посмел совершить казнь без его приказа? Он был готов отправить в Казань в кандалах всю городскую управу вместе с градоначальником, и только скверное самочувствие помешало ему предпринять решительные действия.

Державин не мог понять, почему так страдает. Непреодолимая слабость сковала члены, и он не мог сделать ни шагу. Даже мысли в голове стали какими-то ватными. Все вокруг виделось ему как в тумане.

Он был крепким тридцатилетним мужчиной и до сих пор никогда ничем не болел. Стоя в караулах на холодном ветру, ни разу не подхватил простуду. А теперь почему-то ему было так худо, что он не мог подняться без посторонней помощи.

Кроме того, Державин чувствовал себя бесконечно одиноким. Унылый врач-немец, пичкавший его какими-то снадобьями, да молодой писарь, спасший ему жизнь, — вот единственные люди, которые навещали его и желали его выздоровления. Все остальные, в том числе городские чиновники, относились к нему почтительно, но равнодушно. Это и понятно. Державин мешал им жить спокойно. Он был для них словно заноза, которая постоянно беспокоит, а вытащить ее невозможно. Даже губернатор Кречетников считал Державина выскочкой, любимчиком главнокомандующего и избегал с ним встреч. А с казанским губернатором фон Брантом Державин рассорился, когда однажды отправил ему письмо такого содержания:

"Надобно остановить беспрестанное взяточничество, которое совершенно разоряет людей. Сколько я мог приметить, это лихоимство производит в жителях наиболее ропота, потому что всякий, кто имеет с ними дело, грабит их. Это делает легковерную и неразумную чернь недовольною, и, если смею говорить откровенно, это всего более поддерживает язву, которая теперь свирепствует в нашем Отечестве".

С лекарем Вильгельмом Франке Державин упражнялся в немецком языке. А его спаситель Вацлав Новак оказался конфедератом, попавшим на Волгу с партией пленных поляков. По отбытии срока заключения, желая скопить немного денег для возвращения домой, он нанялся работать писарем в том же остроге, где отбывал наказание.

— Благодарю, пан Вацлав! — не скрывая волнения, говорил ему Державин. — Вы бросились мне на помощь, рискуя собственной жизнью! Это геройский поступок. Но… мне кажется, вы должны видеть во мне врага?

Молодой лях гордо выпрямился, откинув с высокого лба густые светлые волосы.

— Если бы мы встретились на поле боя, я дрался бы с вами насмерть, — честно признался Вацлав. — Но когда на человека предательски нападают его же охранники — это подлость, с которой нельзя мириться! Я — шляхтич!

Легкая улыбка тронула губы Державина. Ему вспомнились слова Мити: "Ты не поверишь: каждый второй поляк называет себя шляхтичем!" Но искренность и достоинство, с которыми поляк ответил на его вопрос, ему понравились, и он вдруг неожиданно предложил Вацлаву пойти к нему на службу денщиком. Если, конечно, его не обидит такое предложение.

Бывший писарь не только не возражал, но был несказанно рад, что наконец вырвется из постылых острожных стен и начнет другую жизнь — энергичную и интересную.

— Только прошу пана не называть меня денщиком, — смущенно попросил Вацлав. — Лучше — ординарцем!

Державин согласился, забавляясь его тщеславием:

— Как пожелаете! Вот только бы поскорее встать на ноги… Мое тело слабеет с каждым днем, хотя я прилежно выполняю все предписания эскулапа.

Поляк подошел к столу, уставленному склянками с микстурами, коробками с порошками, сбором сушеных трав, пилюлями и мазями…

— Простите, пан офицер, я ничего не смыслю в медицине… Но готов поклясться, что такое изобилие лекарств угробит даже здорового человека. Да что там человека! Слона! Если вы немедленно не прекратите принимать все эти зелья, вам несдобровать. Для чего я спасал вашу жизнь, если вы ею совсем не дорожите?

После этого разговора Державин, к великому неудовольствию меланхоличного герра Франке, прекратил пить лекарства и с помощью Вацлава стал выходить на свежий воздух, прогуливаться возле дома. Силы постепенно восстанавливались, и в один прекрасный день он объявил своему ординарцу, что они выезжают в Казань.

***

Тем временем в штаб-квартире генерал-аншефа Бибикова появился некий посетитель, рыбный торговец из Малыковки. Поначалу его хотели выставить вон, но тот был настойчив и утверждал, что желает сообщить лично его превосходительству нечто важное. В конце концов о нем все-таки доложили генералу.

Александр Ильич долго разглядывал рослого глазастого мужика, от которого слегка попахивало свежей рыбой. Его одежда была простой, но добротной, похожей на купеческую.

— Чем обязан, сударь? — нетерпеливо спросил Бибиков.

Звали странного визитера Иван Серебряков, и явился он, чтобы представить главнокомандующему собственный прожект поимки Пугачева. Известно, что самозванец имел большие знакомства со староверами и в случае разгрома его войска стал бы искать убежища именно у них. Староверы вольготно и богато жили на Иргизе, где в последний год их часто навещали иноземные гости с обозами подарков. Когда в междуречье Большого и Малого Иргиза впервые появился Пугачев со своими подельниками, староверы приняли его с особой доброжелательностью.

Серебряков предлагал собрать сотни три верных казаков, служивших в императорских войсках, расположить их в Петровске или Малыковке и ждать появления самозванца.

— Староверы первые его выдадут, когда узнают, что тот разбит! — с уверенностью добавил Серебряков. — Знаю я этих святош!

Бибиков слушал настороженно, раздумывая, что ответить. С одной стороны, тот говорил вещи вполне дельные и разумные. С другой — можно ли доверять этой залетной птице?

В кабинет вошел адъютант, доложил, что из Саратова прибыл подпоручик Державин. Услышав новость, Бибиков искренно обрадовался.

— Просите! А вас, сударь, — он повернулся к Серебрякову, — прошу подождать в приемной!

Державин предстал перед ним — похудевший, но по-прежнему энергичный, с живым огоньком в глазах.

— Рад видеть тебя, мой герой! — Генерал-аншеф обнял своего любимца. — Спасибо за службу, поручик!

Державин вопросительно взглянул на него.

— Рад стараться, ваше превосходительство, но я пока не…

— Отныне вы — лейб-гвардии поручик! Приказ о повышении в звании уже подписан.

И генерал-аншеф передал ему патент на производство в поручики.

Державин действительно принес много пользы своими решительными действиями. Он пресек мародерство и укрепил боевой дух в полку Гринева, подвигнул его на взятие Алексеевской крепости и Красного Яра, выявил предателей и сподвижников Пугачева среди саратовских чиновников, навел порядок в городских управах, беседовал со священниками, во все вникал, все до мелочи аккуратно записывал и отсылал в Казань подробные отчеты. Благодаря его донесениям Бибиков был так хорошо осведомлен о положении дел в Симбирске, Саратове и других городах Поволжья, словно сам там находился.

Вот и сейчас Державин явился не за новым чином, а за новым поручением, и генерал, конечно, понимал это.

Не теряя времени, Бибиков ознакомил его с планом Серебрякова и спросил, что тот об этом думает. Как всякий поэт, Державин был романтиком по натуре. То, что он услышал от своего командира, захватило его воображение. Выследить и поймать Пугачева! Логика и простота плана поразили его. Да, действительно, в случае разгрома армии Пугачеву ничего не остается, как бежать на Иргиз и прятаться в скитах своих друзей-старообрядцев. Что если хитростью выманить его оттуда и схватить? Надо лишь подобрать в помощники дюжину лазутчиков, самых верных, проверенных, таких, как Вацлав Новак…

Бибиков легонько кашлянул, прервав размышления, и обратился к нему по-отечески:

— Ну, что скажешь об этом, Ганя?

Державин встрепенулся, бросив на генерал-аншефа благодарный взгляд. Командующий запросто назвал его по имени!

Ни минуты не колеблясь, он ответил:

— Ваше превосходительство, исполню все, что в моих силах!

Бибиков кивнул, довольный решительностью своего офицера. Он тоже был романтиком, хоть и не писал стихов. Однако военный опыт заставлял его трезво оценивать положение вещей. Он положил руку на плечо Державина и сказал:

— В тебе-то я уверен, друг мой… Но, к сожалению, для выполнения задания нужны два условия, которые от тебя не зависят. Первое — чтобы полчища самозванца были разбиты. Второе — чтобы супостат действительно бежал на Иргиз. Будем уповать на Господа… — Он болезненно поморщился, приложив руку к груди. — Ладно, ступай, Гавриил! Там, в приемной, ждет Серебряков из Малыковки. Присмотрись к нему и поговори. А завтра — милости просим ко мне. Обсудим с тобой все до мелочей. Кроме того, есть у меня к тебе ещё одно дельце…

***

Получив донесение, что против самозванца государыней направлена армия храброго генерала Ивана Михельсона, Бибиков воспрянул духом. Его не страшило полчище бунтовщиков, состоящее из черни, пусть и хорошо вооруженной, обученной иностранными советниками. Он боялся провокаций и предательства внутри императорских полков. Мятежный дух и ненависть к властям неумолимо просачивались в ряды его войск, сея смуту и измену. Бибикову не раз пришлось убедиться в справедливости донесений Державина: "Весь черный народ за Пугачева. Духовенство ему благожелательствует. То же можно сказать об офицерах, выслужившихся из солдат".

Дельце, о котором упомянул Бибиков, было деликатного свойства. Прежде чем отправить Державина на Иргиз, генерал-аншеф, зная о незаурядных литературных способностях своего разведчика, предложил ему выступить перед помещиками и призвать их сформировать корпус ополчения из крепостных крестьян.

Гавриил успешно справился с поручением. Его пламенная речь, перемешанная со стихами великих поэтов и своими собственными, так вдохновила помещиков, что они сговорились отдать в конный корпус по одному ополченцу из каждых двухсот душ.

Весть о блистательном выступлении Державина перед казанскими дворянами долетела до Петербурга.

— Одной своей речью молодой офицер совершил то, чего генерал-аншеф тщетно добивался в течение многих месяцев, — насмешливо бросила Екатерина графу Панину, когда они, по обыкновению, пили утренний кофе в ее маленькой гостиной. — Вы все еще не верите в силу слова, Никита Иванович?

— Отчего же? Верю! Да только слово следует делами укреплять. Боюсь, ненадолго хватит решимости у казанского дворянства. Нам, государыня-матушка, не грех бы подыграть сему стихотворцу. Как, бишь, его? Державину!

— Каким образом?

Панин поставил на стол маленькую чашечку с недопитым кофием. Он его терпеть не мог, но никому в том не признавался.

— Отправьте в Казань рескрипт, в котором объявляете себя казанской помещицей и отдаете в ополчение по рекруту с каждой сотни крепостных. И пусть местная знать после вашего заявления попробует пойти на попятный!

Екатерина на миг оторвалась от кофе, которым непритворно наслаждалась, и устремила на Панина пронзительный взгляд. Невольная ревность кольнула ее самолюбие. Как ей самой не пришла в голову сия блестящая мысль! Панин заметил ее легкую досаду и поспешил сгладить неловкость:

— Да ведь вы сами, матушка-государыня, давеча изволили сказать, что у вас в Казани есть дворцовые земли. Только сейчас разгадал ваш намек!

Глава 9

САМОЗВАНЕЦ

В середине июля, простившись с матерью, Державин отбыл в низовья Волги. Ничего не предвещало беды.

Губернатор фон Брант уверял, что в Казань бунтовщики не войдут. В ближайшее время они будут уничтожены стремительно приближающейся армией Михельсона. Кроме того, город имел собственный гарнизон, способный дать отпор самозванцу. Фон Брант насмехался над помещиками, которые в страхе покидали насиженные места, и посылал императрице остроумные письма о "неописанной робости" местных чиновников.

Но на деле все вышло по-другому. Михельсон задержался в пути, сражаясь с войсками бесстрашного Салавата Юлаева, а потом ему пришлось метаться в поисках переправы через Каму, так как все мосты были сожжены отступающими башкирами.

Подойдя вплотную к стенам Казани, Пугачев послал в город парламентеров с предложением мира на его условиях, но посланники вернулись ни с чем. Тогда "царь" двинул свое войско на штурм.

Казанский гарнизон, состоявший в основном из пожилых ополченцев, укрылся в засаде за стенами кремля. Там же под его защитой поселились множество горожан, рассчитывая таким образом продержаться до прихода императорских войск.

Фекла Андреевна Державина осталась в своем старом домишке, покорившись Божьей воле. Старухи-странницы, снимавшие у нее жилье, давно куда-то исчезли, не заплатив за проживание. Отдаленные залпы вскоре сменились дикими воинственными криками воинов пугачевской орды.

В дом Феклы Андреевны ввалились несколько громкоголосых башкир, которые, хохоча, стали шарить по шкафам и комодам, сваливая в мешки все, что им казалось ценным. Двое из них, схватив хозяйку под руки, потащили ее на городскую площадь. Там уже собралась большая толпа арестованных женщин и стариков, которых сторожили мятежники. Продержав пленников несколько часов под солнцем, охранники построили их в колонну и погнали пешком за семь верст от Казани, где находился стан Пугачева. Там их поставили на колени перед богатым шатром и объявили, что сейчас к ним выйдет государь Петр Федорович и будет принимать у них присягу на верность. А кто не желает признать законного государя, тот будет немедленно предан смерти.

Женщины заголосили, но в это время прискакал взмыленный верховой и, спешившись, решительно вошел в шатер. Не прошло и пяти минут, как циновка в шатре отодвинулась и взорам пленников предстал хмурый мужичина в дорогом кафтане, коренастый и крепкий, как старый дуб. Черные волосы, черная борода и лохматые брови, ни дать ни взять — дьявол во плоти!

— Это что еще за представление? — грозно спросил он, взглянув на толпу пленников.

Кто-то из казаков подскочил к нему и объяснил, кланяясь подобострастно:

— Ваши новые подданные, государь! Явились принести вам присягу на верность.

— Гони их в шею! Михельсон в пяти верстах!

Пленников тут же подняли и велели возвращаться домой, кто как сумеет. Вскоре загрохотали пушки, и началось то знаменитое сражение под Казанью, которое впоследствии переломило ход пугачевской войны. Вздрагивая от залпов, окольными путями измученная Фекла Андреевна еле добралась в разоренный дом. Упала на кровать, но заснуть так и не смогла… До утра молилась под гром канонады, от которого дребезжали стекла в окнах и сотрясались стены ветхого дома.

Бои продолжались два дня, а на третий все стихло. Полчища бунтовщиков были повержены и бежали в беспорядке. Пугачеву удалось собрать небольшой отряд, с которым он ушел вниз по Волге.

Казань ликовала:

— Пугачев разбит! Победа!

Но до победы было еще далеко…

***

Татары называли это местечко Малык, что значит "Золотое дно". В давние времена здесь были возведены высокие курганы с богатыми захоронениями. Павших в бою воинов хоронили с почестями, украшали золотыми кольцами и гривнами, снабжали драгоценной посудой и оружием в золотых ножнах, усыпанных самоцветами. Но спустя столетия могильники были разорены поселившимися тут раскольниками, и богатство Золотой Орды пошло на возведение скитов и на нужды их обитателей.

Посылая Державина в Малыковку, командующий дал ему отряд казаков из своей кавалерии да немного денег, чтобы навербовать рекрутов среди местного населения.

Комендант Малыковской крепости, капитан Федор Осипович Круглов встретил Державина, как ангела-хранителя.

— Слава Богу, дождались подмоги! — Его рябое лицо, усеянное мелкими морщинками, выражало неподдельный восторг. Но, узнав численность "подмоги", Круглов загрустил: — Не могу постигнуть, о чем думает начальство?! Мыслимо ли отстоять крепость с такими малыми силами? Говорят, Оренбург и Саратов захвачены самозванцем?

— Саратов освобожден, — коротко сообщил Державин. — Думаю, что генеральное сражение недалече, тогда и разгромим супостата!

Капитан тревожно взглянул на Державина.

— А ну как лиходей со своими подельниками задумает отступать в Малыковку?

Державин распрямил плечи и сказал уверенно:

— А мы-то с вами на что? Надо будет — примем бой!

— О чем речь, господин поручик! Трусить не станем, умрем в бою как один! Да что толку от нашей смерти, если злодей останется жив? Не обессудьте, ваше благородие, у меня лишь горстка солдат-инвалидов, а у вас — потрепанный казачий разъезд! Как будем Малыковку защищать?

— Выше голову, капитан! Через денек-другой навербуем людей и создадим собственную гвардию!

— Да тут одни калмыки остались…

Державин улыбнулся:

— А калмыки, по-вашему, не люди?

***

На следующее утро Державин отдал распоряжение собрать калмыков на крепостной площади и, заставив их с полчаса подождать и потомиться в неведении, прискакал к ним в парадном мундире на белом коне. Окинув взглядом их настороженные, и, надо признаться, враждебные лица, он смело выехал на середину и остановился от них в десяти шагах.

— Здорово, братцы! Государя Петра Федоровича ждете? Кто вам сказал, что он жив? Одиннадцать лет минуло после его смерти! Откуда он взялся? Но ежели он и впрямь оказался жив, то разве пришел бы к казакам просить помощи? У него есть отечество, Голштиния, и свойственник — король Прусский, силу которого вы знаете. Стыдно вам, калмыкам, слушаться мужичка беглого с Дона, казака Емельки Пугачева, и почитать его за царя! Он хуже вас всех, потому что он — разбойник, а вы всегда были и есть люди честные!

Державин еще немало говорил в том же духе, чувствуя, что с каждой минутой напряженные лица калмыков светлеют, а в глазах появляются решимость и сочувствие. Видно, давно с ними никто не говорил как с равными и привыкли они к другому обращению. После пламенной речи Державина многие юноши из калмыцких поселков добровольно вступили в Малыковский гарнизон со своим конями и оружием.

Но на этом Державин не остановился. С помощью Серебрякова, старожила здешних мест, он навербовал с десяток лазутчиков, чтобы те держали его в курсе событий в районе Большого и Малого Иргиза. Именно здесь в декабре 1772 года Пугачев был арестован за крамольные речи среди местных жителей, бит батогами, посажен в тюрьму, а потом отправлен в железах в Казань. Но через полгода ему удалось бежать. Вскоре он снова объявился на Иргизе, в Средне-Никольском старообрядческом монастыре, где настоятель Филарет провозгласил его царем Петром III и благословил "идти на царство".

Державину пришла отчаянная мысль — внедрить одного из своих лазутчиков в Средне-Никольский скит под видом монаха-старовера. Он мог бы многое узнать о планах и ближайших соратниках самозванца и о том, куда бунтовщики собираются бежать в случае поражения. Но где найти такого "старообрядца"? И как завербовать?

Однажды, обедая в доме коменданта Круглова в компании с Иваном Серебряковым и Вацлавом Новаком, Державин поделился с ними своими мыслями.

— Лазутчику не обязательно быть монахом, — возразил комендант. — В скитах часто останавливаются иноземцы из Европы. С ними у староверов самая тесная связь. Можно подослать немца-колониста, их много на Волге.

— Все так, Федор Осипович… Но где найти верного человека?

— И почему обязательно немца? — вмешался в разговор Вацлав. — Он может быть поляком!

Все трое разом невольно уставились на ординарца. Тот встал, не скрывая волнения, но исполненный решимости.

— Поверьте, Панове, лучше меня вам никого не сыскать. Но навязываться не буду — вы имеете право не доверять мне…

Державин подошел к Вацлаву и положил ему руку на плечо.

— Друг мой! Свою преданность вы уже доказали. Но дело, на которое вы собираетесь пойти, крайне опасно. Вам придется рисковать жизнью.

Поляк горделиво вскинул голову:

— А в чем опасность? Представлюсь как конфедерат, бежавший из плена, и попрошусь на службу писарем. Дело мне знакомое. Ну а если раскроют… приму смерть как шляхтич!

Державин почувствовал комок в горле. Безудержная храбрость, доходящая до самозабвения, всегда вызывала у поэта восторженное чувство. Он прошелся по комнате, потом обратился к Серебрякову:

— Вы давно живете в этих краях и знакомы со старообрядцами. Как, по-вашему, могут ли они поверить Вацлаву?

В отличие от Державина, тот не был настроен столь романтично.

— По всему видно, что ваш друг Вацлав — смельчак хоть куда, да только многого не знает… Как он представится староверам? — Он усмехнулся и передразнил: — "Здравствуйте, я поляк, возьмите меня писарем!" — "Ах, писарем? Проше пана! Давно вас ждали!" Не все так просто… Обитель староверов — неприступная крепость. Мышь не проскочит!

Пристально взглянув на него, Вацлав ответил с иронией:

— У древнегреческого царя Филиппа есть славное изречение: "Там, где мышь не проскочит, войдет осел, нагруженный золотом".

Все рассмеялись. Потом разом оживленно заговорили и заспорили. Действительно, был только один верный способ проникнуть в скит: привезти с собой щедрые дары. Во все времена деньги решают все! Только где их взять?

Комендант почесал в затылке, кликнул денщика и велел ему позвать малыковского казначея Василия Тишина. Вскоре явился худенький молодой чиновник с ясными умными глазами, тщательно причесанный, в аккуратном форменном сюртучке. Он учтиво поклонился, обводя глазами незнакомых людей.

— Проходи, Василий, — деловито заговорил комендант. — К нам гости пожаловали от самого генерал-аншефа Александра Ильича Бибикова. У них до тебя дело есть.

— Слушаю со вниманием. — Казначей поклонился Державину, безошибочно угадав в нем начальство.

Державин усадил Тишина за стол и предложил разделить с ними трапезу. Поговорив о том о сем, он без лишних подробностей объяснил, что для выполнения некоего секретного задания им требуется 10 тысяч рублей золотом.

К его удивлению, робкий и скромный Тишин вдруг сделался тверже стали и решительно объявил, что денег не даст, ибо не уполномочен лично распоряжаться казной. Мол, ни комендант Круглов, ни поручик Державин, ни даже генерал-аншеф Бибиков для него не указ и у него один начальник — губернатор Петр Никитич Кречетников. Только перед ним ему отчитываться, и, пока губернатор самолично не отдаст письменный приказ выдать поляку означенную сумму, тот не получит ни гроша.

— А может статься, малыковская казна пуста? — насмешливо спросил Державин.

— Сие — государственная тайна!

— Да есть у нас деньги! Есть! — Комендант опрокинул в рот рюмку вишневой наливки, бацнул кулаком по столу и вонзил возмущенный взгляд в казначея. — Али забыл, Василий, как из Саратова нам привезли кованый сундук, полный золотых монет?

— От саратовского архимандрита?! — воскликнул Державин.

— Так точно, господин поручик! По приказу его святейшества сундук тайно вывезли к нам, в Малыковку. Тишин сосчитал все до копейки и зачислил в казну. Архимандрита уже нет в живых… Почему бы нам не потратить хоть часть тех денег?

Но напрасно комендант битый час уговаривал казначея отсыпать Вацлаву золотишка для проведения разведывательной операции, напрасно Державин пустил в ход свое непревзойденное искусство красноречия, всегда помогавшее ему в трудную минуту. Тишин оставался неколебим.

— Я не имею права разбазаривать казну! — упрямо твердил он в ответ.

Дело явно заходило в тупик. Но когда уже все выбились из сил, любитель идей и прожектов Иван Серебряков предложил отправить в Саратов гонца с письмом Кречетникову, дабы тот дал разрешение воспользоваться казенными деньгами.

На том и порешили. Не теряя времени, Державин потребовал перо и бумагу и тут же без единой помарки начертал губернатору письмо с просьбой разрешить Тишину выдать десять тысяч рублей на нужды разведки. Для пущей важности подписался так: "Офицер по особым поручениям его превосходительства генерал-аншефа Александра Ильича Бибикова, лейб-гвардии поручик Гавриил Державин". И запечатал конверт личной печатью члена следственной комиссии.

Осталось выбрать курьера. Вацлав тут же предложил свою кандидатуру.

— Губернатор знает меня в лицо, ведь он лично благодарил меня, когда…

Он смутился и замолчал.

— Когда вы спасли мне жизнь! — с улыбкой закончил Державин. — Я помню об этом, друг мой, и слишком дорожу вами, чтобы позволить отправиться в опасное путешествие.

— О, пан Гавриил! Мне легче рискнуть жизнью, чем пребывать в бездействии!

Державин и сам хорошо знал неугомонный характер своего ординарца. Если что задумал — удержать трудно. Поэтому, посовещавшись с капитаном Кругловым, скрепя сердце, дал согласие.

На следующее утро Вацлав ускакал в Саратов. Жизнь пошла своим чередом. Серебряков отправился на берег Большого Иргиза, где у него был рыбный промысел. Порой, в удачный год, он зарабатывал до пяти тысяч рублей, поставляя в Москву и Петербург икру, осетрину, белужину и особо любимую при екатерининском дворе белорыбицу.

Державин и капитан Круглов занимались военными делами: осматривали крепостные стены и водяные рвы, проводили учения новобранцев…

В эти дни Гавриил Романович неожиданно для себя сдружился с казначеем Василием Тишиным. Поэт не был злопамятен и не дулся на него, понимая, что казначей поступал так, как велел ему долг службы. К тому же Тишин оказался выпускником Казанской гимназии, хорошо знал Михаила Ивановича Веревкина и других преподавателей, у которых когда-то учился Державин.

В доме Тишина пахло пирогами и было весело от детского смеха. Молодую жену казначея, Фросеньку, нельзя было назвать писаной красавицей, но она была так мила, что при взгляде на нее таяло сердце. Все спорилось в ее руках, все делалось словно само собой, с неизменной улыбкой, без суеты и шума.

Как-то раз Державин ужинал у Тишиных, читал стихи, играл с детьми — трехлетней Аленкой и годовалым Левушкой. Душа его теплела и отдыхала в уютном семейном гнезде. "Почему я лишен такого счастья? — думал Гаврила Романович. — Уже тридцать стукнуло, а у меня ни жены, ни детей, ни своего угла…" Вспомнилось, как однажды он взял на руки дочь камергера Бастидона, а та обвила ручонками его шею.

Дом, жена, дети… Может быть, он сделал ошибку, отказавшись от предложения Нины Удоловой? Жил бы сейчас припеваючи в Петербурге под крылышком заботливой женщины, глядишь, и детишки бы народились… Но нет! Натура поэта требовала возвышенных чувств, а к Нине он ничего подобного не испытывал.

Его невольная грусть не укрылась от хозяйки дома. Каким-то непостижимым чутьем она догадалась, о чем он думает. Поставив перед ним чашку ароматного чая, Фрося сказала ласково:

— Не печальтесь, Гаврила Романыч! Все у вас впереди! Вот одолеем супостата и погуляем на вашей свадьбе!

Державин не успел ответить. В это мгновенье с плаца послышался тревожный сигнал трубы. Военные учения? Но нет… В горницу вбежал запыхавшийся вестовой от капитана Круглова, и, вытянувшись перед Державиным, выпалил:

— Ваше благородие! Господин комендант приказали доложить… Пугачев ведет казаков на Малыковку!

Державин встал. Хладнокровно и привычно опоясался саблей.

— Откуда сведения?

— Ваш ординарец Вацлав Новак только что примчался из Саратова. Говорит, что опередил бунтовщиков не более, чем на час.

— Понял. Иду!

Затем повернулся к казначею:

— Василий! Детей надо спрятать! Оденьте их попроще, чтоб сошли за бедных, да отведите в крестьянскую семью.

Фрося в ужасе замотала головой:

— Нет! Я с ними… Мы вместе…

— Делай, что сказано! — строго прервал ее Василий. — А я пока лошадей запрягу да казну погружу в телегу. Не доставаться же ей самозванцу! Есть у меня на примете одно местечко…

Переодев детей в старье, Фрося увела их к соседям, а когда вернулась, тяжелый сундук с помощью Державина был погружен в телегу. Все было готово к отъезду. Тишин порывисто обнял жену и усадил возле себя на облучке.

— С Богом! — махнул им рукой Державин.

***

На крепостном плацу Малыковки были собраны оборонительные силы. Единственная пушка, горстка пожилых солдат, отряд казаков, прибывших с Державиным из Казани, да сотня калмыков, сидящих в седлах возле ворот, — вот и весь гарнизон. В свете луны и горящих факелов все вокруг приобретало зловещие очертания.

Державин подъехал к коменданту.

— Плохи дела, — вздохнул Круглов. — Вместо того чтобы отсидеться у староверов, Пугачев идет на Малыковку. Как будто заранее знал, что нам нечем обороняться.

— Где Вацлав?

Комендант развел руками, оглядываясь.

— Только что был здесь… Да вот он! Глядите!

Вдали, в свете факелов, перед строем калмыков гарцевал на боевом коне Вацлав Новак. В ночи раздавался его звонкий высокий голос:

— Слушайте меня, братья! Его величество Петр Третий ведет свое войско на Малыковку. Он наш народный царь! Карает дворян и богатеев, а бедняков-калмыков жалует землей и волей! Вам не придется гнуть спину на баев или работать вместе с мужиками на уральских заводах! Вступайте под знамена законного царя, и будет вам милость! А непокорным — смерть!

Не веря своим ушам, Державин замер, как громом пораженный.

— Что он говорит? — прошептал он помертвевшими губами, а потом, опомнившись, воскликнул в ярости: — Предатель!

Вацлав оглянулся и, увидев Державина, расхохотался. В этот момент позади крепостной стены послышались ружейные выстрелы, конское ржание, топот и выкрики. Навалившись на тяжелый засов, калмыки открыли ворота, и на плац хлынул поток разношерстного пугачевского войска: казаки с саблями наголо, крестьяне с топорами, башкиры с луками и колчанами стрел.

— Огонь! — скомандовал капитан Круглов.

Грохнула пушка, но ядро, не долетев, лишь раззадорило бунтовщиков. С диким воем они ринулись в Малыковку, сметая все на своем пути. В несколько мгновений был уничтожен крошечный гарнизон. Возле пушки в луже крови лежал сраженный саблей Федор Круглов…

Державин оглянулся на казаков из своего отряда. Бросив оружие, те покорно стояли на коленях возле крепостных ворот в ожидании "ампиратора". На площадь стекался простой народ, бабы несли хлеб-соль. Отовсюду слышались радостные возгласы:

— Дождалися царя-батюшку нашего, Петра Федоровича!

— Он нас не оставит милостью своей!

Напрасно Державин метался на коне от калмыков к казакам и обратно, уговаривая, угрожая, вразумляя… Никто его не слушал. Все глядели на ворота, откуда должен был появиться самозванец.

Вдруг с колокольни церквушки послышался надтреснутый звон. Толпа вздрогнула и заголосила.

— Царь едет! Царь!!!

— Слава отцу нашему!

— Да какой царь? Это Емелька Пугачев!

— Молчи, вражина!

В крепостные ворота торжественно въехал отряд яицких казаков с пылающими факелами в руках. В центре, на вороном коне, в высокой собольей шапке и нарядном кафтане, обшитом золотым галуном, ехал бородатый бровастый мужик, настороженно поглядывая вокруг пронзительными черными глазами, сверкающими в свете факелов.

"Царский эскорт" остановился посреди площади.

— Спаси вас Бог, дети мои! — раздался зычный голос. — Я есмь ваш законный император Петр Федорович! Слушайтесь меня, служите верно, и я отвечу добром за добро. А вашим угнетателям обещаю смерть лютую!

Он еще некоторое время говорил что-то в том же духе; видно, не раз приходилось ему произносить перед народом подобные речи. Но вдруг к нему подъехал щеголеватый всадник в красном доломане и шапке, отороченной серебристой лисой. Это был не кто иной, как Вацлав Новак.

Пугачев поднял лохматые брови, но, разглядев всадника, милостиво спросил, что ему нужно.

— Великий государь! — приложив руку к сердцу, произнес Вацлав. — Боюсь, что не все ваши подданные чистосердечно рады прибытию вашего величества.

— Ты почто клевещешь на мой народ?! — вспыхнул Пугачев. — Кто мне не рад?

Поляк указал перстом на Державина, сидящего на коне в нескольких шагах от самозванца, и воскликнул звонко, отчетливо, чтобы все услышали:

— Вот он! Извольте взглянуть, государь! Сей офицер — вражеский лазутчик Гавриил Державин, подосланный в Малыковку генералом Бибиковым, чтобы захватить ваше величество в плен!

— Иуда! — презрительно бросил Державин. — Клялся в верности, а сам привел супостата!

— Пся крев! — Голос Вацлава дрожал от ненависти. — Клятву верности я давал моей несчастной Польше, которую вы, русские, унизили и подчинили себе. Ты — мой враг во веки веков! Твое место — на виселице!

Звенящая тишина на площади сменилась воинственными возгласами малыковских мужиков:

— Смерть его благородию!

— В петлю его!

Но случилось то, чего никто не ждал. Державин вдруг вонзил шпоры в бока своего коня и, пустив его вскачь, ринулся в распахнутые крепостные ворота.

— Догнать! — рявкнул Пугачев. — Схватить! Живым или мертвым!

Выхватив пику у одного из казаков, "царь" в порыве азарта первым пустился в погоню за дерзким всадником. За ним поскакала его свита. В лунном свете они мчались, как демоны, оглашая волжскую степь диким гиканьем и свистом.

Державин отлично ездил верхом. Хотя он не служил в кавалерии, но с детства привык всему упорно учиться и все делать на совесть. Поэтому и уроки верховой езды в манеже Преображенского полка были усвоены им на высший балл. Улучив момент, он выхватил пистолет и оглянулся. Его глаза встретились со свирепыми глазами Пугачева, который, опередив казаков, мчался за ним, потрясая пикой. Еще мгновение — и пика, посланная его могучей рукой, словно черная молния, промелькнула в воздухе!

Но Бог уберег, смертельное оружие лишь чиркнуло по плечу. Державин сумел удержался в седле, а его конь несся, как ветер, не сбавляя хода. Сгоряча не почувствовав боли, дерзкий поручик снова оглянулся на самозванца и на полном скаку выстрелил.

Конь Пугачева, заржав, кувыркнулся и грянул оземь, подмяв под себя всадника. Прискакавшие казаки спешились, кинулись к своему атаману и принялись вытаскивать его из-под сраженного животного, толкаясь, сквернословя и мешая друг другу. Перекрывая общий гвалт, раздавался визгливый голос Вацлава:

— Гей, гей! Он уходит! В погоню!

Но никто не стал догонять Державина. Пустив коня в галоп, он уходил от своих преследователей все дальше и дальше, пока не скрылся за холмом…

***

Была глубокая ночь, когда Державин и его измученный, покрытый хлопьями пены конь из последних сил брели по безлюдной дороге. Оставаться на ночлег под открытым небом было рискованно: по степи в поисках добычи рыскали не только волки, но и ватаги башкир, калмыков и киргиз-кайсаков. Не менее опасно было попроситься на ночлег в одну из деревенских изб, огни которых мелькали неподалеку: вместо помощи, его запросто могли убить или выдать бунтовщикам.

Но, слава Богу, вскоре горизонт окрасился розово-золотыми лучами восходящего солнца. Ведя коня под уздцы, Державин вдруг услышал бодрый топот копыт. Из-за холма вынесся кавалерийский отряд, возглавляемый худеньким генералом в треуголке с буклями. Сердце Державина дрогнуло и затрепетало от радости. У него уже не было сил что-либо крик-путь, он просто стоял и ждал посреди дороги, рискуя быть сбитым с ног.

Командир остановил отряд и жестом приказал Державину приблизиться:

— Кто таков?

Тот шагнул ему навстречу и покачнулся, едва удержавшись на ногах. Хотел сказать: "Гвардии поручик Державин", но от слабости ненароком пробормотал:

— Гвардии Державин…

— Хорошее звание! — усмехнулся генерал. — Вы ранены?

— Никак нет…

— У вас плечо в крови!

— Ваше превосходительство… Умоляю, выслушайте меня… — Он снова пошатнулся, ухватившись за стремя генеральского коня.

— Вам плохо? Сержант, помогите ему!

— Господин генерал… Пугачев с отрядом яицких казаков взял Малыковку. Он гнался за мной, потом отстал. Мне удалось подстрелить его лошадь и уйти…

Больше ему ничего не удалось сказать. Небо вдруг померкло, земля стала дыбом, и он полетел во тьму. Последнее, что он слышал, падая: "Эй, братцы! Отнесите его в санитарную кибитку!"

***

Державин очнулся в светлой комнате на походной койке. Солдат, дежуривший возле него, вскочил и воскликнул радостно:

— Слава Богу, ваше благородие! Шутка ли? Спали двое суток!

— Где я?

— В саратовском лазарете. Как самочувствие, господин поручик?

— Рука болит…

— Благодарите Бога, что живы! Дозвольте, я за доктором сбегаю: велел тотчас позвать, как откроете глаза!

К удивлению Державина, лекарем оказался старый знакомый Вильгельм Франке, который когда-то пичкал его порошками и микстурами.

Теперь Державин догадался, что нападение на него охранников и спасение его Вацлавом Новаком — всего лишь спектакль, разыгранный коварным поляком, чтобы войти в доверие к офицеру следственной комиссии.

— Я всегда считал Вацлава проходимцем, — ворчал герр Франке, меняя повязку на плече Державина, — и удивлялся, зачем вы приблизили его к себе? Тоже мне, спаситель! Даже не дал мне возможности закончить лечение. Сорвал вас, еще слабого, прямо с больничной койки… Надеюсь, Гавриил Романович, теперь ничего подобного не случится!

— А как я попал к вам?

— Вас доставили санитары из полка генерал-поручика Александра Васильевича Суворова.

При этом имени Державин, который до сих пор стойко переносил болезненную перевязку, невольно охнул.

— Больно? — забеспокоился лекарь. — Рана глубокая, но, надеюсь, скоро заживет.

— При чем тут рана! Доктор, я не ослышался? Значит, это был Суворов?! Почему мне раньше об этом не сказали?

— Mein Gott! Да потому, что вы спали, как убитый!

— Суворов… — повторил Державин и вдруг стал подниматься. — Доктор, где мой мундир? Я должен немедленно явиться к генералу и лично поблагодарить за спасение!

Герр Франке досадливо хлопнул себя по коленке.

— Haltstill![9] Куда вы собрались? Суворов уже далеко, он бросился на поиски Пугачева!

Державин без сил откинул голову на подушку.

— Надеюсь, злодей от него не уйдет! А что слышно о генерал-аншефе Бибикове?

Доктор не ответил, нахмурился и стал озабоченно поправлять только что законченную перевязку. Почуяв неладное, поручик нетерпеливо повторил свой вопрос. Герр Франке тяжело вздохнул и долго тянул паузу.

— Вынужден сообщить вам скорбную весть… Александр Ильич неделю назад скончался.

Державин вздрогнул и застыл, глядя на врача, словно не понимая смысла услышанных слов. Франке сочувственно развел руками.

— Простите, Гавриил Романович, но генерал-аншеф страдал от неизлечимой болезни сердца. Я сам присутствовал на консилиуме. Ничего нельзя было сделать. Он был, как мы, медики, говорим, Spiranscadaver: дышащий труп.

— Да нет же! — в отчаянии воскликнул Державин. — У него, наверное, кончилось лекарство! Оно ему всегда помогало! Я сам видел, как он принимал какие-то порошки…

Врач печально покачал головой.

— К сожалению, никакое лекарство уже не могло ему помочь. Вскрытие показало, что его сердце было изношено настолько, что напоминало ветхую тряпочку.

Державин отвернулся, чтобы скрыть слезы… Бибиков был для него не только командиром, но старшим другом. Несмотря на разницу в возрасте и положении, между ними существовала некая незримая духовная связь. Всегда деловитый и энергичный, всегда дружелюбный и заботливый… Неужели его больше нет?

***

Как мучительна эта боль! Наверное, герр Франке слишком туго стянул повязку. Державин машинально делает движение, чтобы снять ее, но, видя испуганные глаза врача, останавливается и со стоном проводит ладонью по глазам.

— Вам дурно? — как сквозь вату, доносится до него тревожный голос Франке.

— Сейчас пройдет…

— Я принесу вам успокоительную микстуру.

— Нет, доктор… Принесите лучше перо и бумагу!

***

Когда на прикроватном столике появился чернильный прибор, Державин попросил оставить его одного. Боль не отпускала, и ее нужно было поскорей излить на бумагу. Он инстинктивно чувствовал, что только это может ему помочь. Устроившись за столом, он положил перед собой лист бумаги, обмакнул в чернила перо и стал торопливо записывать слова, которые теснились в голове, терзая ее острыми иглами…

Тебя ль оплакивать я должен?

О Бибиков, какой удар!

….

Едва успел тебя познати,

Уже лишился роком лютым!

Погиб с печали разум мой.

Когда твои доброты вспомню,

Сердечны разверзаю раны…

И вновь терплю твою я смерть…

Он писал левой рукой, коряво и криво, и стихи тоже получались корявые, словно топором рубленные. В какой-то момент Державин заметил, что пишет без единой рифмы. Остановился, хотел исправить… но понял, что изящные созвучия неуместны в этой оде скорби. Ее погребальный стих был тяжел, но исполнен подлинного чувства.

Не показать мое искусство

Я здесь теперь пишу стихи.

И рифм в печальном слоге нет здесь…

Пускай о том и все узнают:

Я сделал мавзолей сим вечный

Из горьких слов моих тебе.

Дописав последние строки, Державин почувствовал некоторое успокоение. Боль в душе хоть и не прошла, но слегка утихла. Он перечел свои стихи, не вполне уверенный, что их можно назвать стихами, и сверху поставил: "На смерть генерал-аншефа Бибикова". Пусть нет рифм, пусть неправильные стопы и скопление согласных… Ни единого слова он менять не будет! "Кудряво в горести никто не говорит"… Откуда это? Кажется, из Сумарокова. Державину вдруг вспомнилось, как однажды генерал-аншеф тепло обратился к нему по имени: "Что скажешь об этом, Ганя?"

Тихие слова прошелестели в воздухе, словно принесенные ветром…

Глава 10

ОКОНЧАНИЕ ВОЙНЫ

На должность главнокомандующего правительственными войсками был назначен граф Петр Иванович Панин — младший брат императорского канцлера Никиты Панина. Они были очень похожи внешне. Но в отличие от изворотливого брата-дипломата, Петр слыл грубияном, характер имел тщеславный и своенравный, придворные политесы презирал и был убежден, что добиться успеха можно только решительностью и напором.

Покойного генерал-аншефа Бибикова он не любил, втайне считая соперником в военной карьере. Свое назначение он принял без особой радости — должность досталась ему словно в наследство.

Тем временем Державин покинул лазарет. Рана на руке затянулась, но душевная рана еще долго саднила и ныла. Через несколько дней он получил из Симбирска предписание прибыть к новому командующему, как только будет готов к дальнейшему прохождению службы. Отблагодарив врача, поручик на другой же день выехал в Симбирск, где в то время находился главный штаб правительственных войск.

Дорога заняла не более суток. На почтовых станциях к гвардейскому офицеру все относились с почтением, совсем не так, как в начале войны. Станционные смотрители давали ему лошадей без очереди, а томившиеся в ожидании пассажиры не возражали, понимая, что такова военная необходимость. По этим и по некоторым другим признакам можно было сделать вывод, что в войне наступил перелом и недалек тот день, когда Поволжье и Урал вернутся к мирной жизни. Многие из тех, кто поначалу сочувствовал самозванцу и верил в его великую миссию освободителя, так натерпелись от его "благодеяний", что теперь мечтали лишь об одном: чтобы освободитель был поскорее пойман и предан суду.

Прибыв в Симбирск, Державин, не теряя времени, явился в штаб к главнокомандующему Петру Панину, готовый получить от него поручения. Дежурный адъютант встретил его в приемной с ледяной вежливостью и тут же скрылся за дверью кабинета. Вернувшись, учтиво предложил подождать минут пять. Державин принял слова "пять минут" дословно и стал прохаживаться у двери, не садясь в предложенное кресло. Но через полчаса ожидания все-таки сел: голова закружилась, сказывалась слабость от потери крови.

Прошло около часа, прежде чем в кабинете Панина звякнул колокольчик. Адъютант вскочил, рванулся к начальнику, и вскоре Державин услышал из-за двери небрежное: "Он еще здесь? Ладно, приму!"

Обида кольнула сердце. Разве он добивался этой аудиенции? Разве явился не по личному приказанию самого Панина? Никогда Бибиков не заставлял его ждать в приемной, всегда принимал радушно, как родного и называл "мой герой"!

Но десять лет солдатчины приучили его скрывать личные чувства и во всем строго следовать артикулу. Так было легче переносить тяготы военной службы и усмирять бури душевные.

Войдя в кабинет, Державин увидел двух генералов. Один из них, весьма упитанный, в новеньком мундире при полных регалиях и в тщательно завитом парике сидел за массивным письменным столом и что-то торопливо строчил, брызгая чернилами. Другой — худощавый, без парика, лысоватый со лба, сидел поодаль в кресле. Державин вскинул руку к треуголке:

— Господа генералы, имею честь прибыть в ваше распоряжение! Гвардии поручик Гавриил Державин!

Тот, кто сидел за столом, нетерпеливо махнул рукой:

— Тише! Не на параде! Пфе… Быстро прискакал, поручик! От Пугачева удирал? Шкуру свою спасал? Молчишь? А ведь я все знаю про тебя! Решил стяжать себе славу — Пугачева поймать! Ну и как, поймал?

Не готовый к столь грубому тону, Державин на мгновенье опешил.

— Ваше превосходительство! Я и не предполагал ловить Пугачева самолично. Главнокомандующий Бибиков лишь поручил мне…

Он замолчал, почувствовав, что упоминание о Бибикове вызвало неудовольствие начальства.

— Вы, наверное, хотели сказать "покойный главнокомандующий"? Войсками ее императорского величества ныне командую я, генерал-аншеф Панин! Впрочем, откуда вам это знать, коли вы отсиживали зад в Малыковке?

— Ваше превосходительство! По роду службы я состоял в следственной комиссии и выполнял личные поручения генерал-аншефа.

Панин саркастически усмехнулся.

— Даже не спрашиваю, какие! Отныне сие ведомство переходит под начало Павла Сергеевича Потемкина. Слыхали о таком?

— Верно, кузен Григория Александровича?

Панин не ответил, усмехнулся и обратился к лысому генералу, внимательно слушавшему разговор:

— Заметьте, Иван Иванович, как осведомлены обо всем наши разведчики! — Он помолчал задумчиво, потом снова обратился к Державину: — Поскольку, поручик, вы обо всем и обо всех наслышаны, то, видимо, должны знать и моего гостя?

Державин никогда не видел этого лысого генерала, которого Панин назвал Иваном Ивановичем… И вдруг в памяти пронеслись слова Бибикова, произнесенные в Казани в начале войны: "Эх, если бы прислали Ивана Ивановича Михельсона, моего старого друга…"

И он решил рискнуть.

— Разумеется, знаю, ваше превосходительство! Кто же не знает прославленного полководца, генерала Михельсона?

Панин крякнул, как утка, и рассмеялся. Раздражение, вызванное появлением Державина, слывшего правой рукой Бибикова, стало угасать. "И впрямь толковый офицер", — подумал генерал-аншеф.

Он стал прохаживаться по кабинету, потирая лоб, словно обдумывая что-то. Потом остановился и спросил доверительно, понизив голос:

— Послушай, любезный друг мой, раз ты все и всех знаешь, стало быть, сможешь опознать и Емельку?

Державин вздрогнул. Вот этого он не ожидал услышать! Неужели Пугачев пойман? А Панин продолжил насмешливо:

— Ну чего дрожишь? Или при одном имени злодея струсил? Или харю его не разглядел, пока драпал от него из Малыковки?

Не обращая внимания на хамство и издевательские намеки, Державин думал лишь об одном: кто смог выполнить то, что составляло главную цель его операции? Неужели…

— Суворов! — словно в ответ на его размышления, негромко сказал генерал Михельсон. — Вот кому достанется слава победителя Пугачева…

Панин, сокрушаясь, покивал:

— Слава — дама капризная, Иван Иванович, и часто несправедливая. Кто-то воевал, проливал кровь, окружал и обращал в бегство вражескую армию. А кто-то пришел на готовенькое и без труда захватил лиходея. Но делать нечего, раз поймал — пусть сам и везет Емельку в Москву! — Панин замолчал, недовольно барабаня пальцами по столу, потом через плечо насмешливо бросил Державину. — Тебе небось тоже завидно, а, господин разведчик?

Проскользнувшее слово "тоже" наводило на мысль, что Панин сам завидует Суворову, но Державин ответил невозмутимо:

— Никак нет, ваше превосходительство! Самозванец в руках правосудия — вот что главное. А кому именно довелось его поймать, на то воля Божья. Если Господь возложил сие великое дело на Суворова — значит, счел его достойнее других.

Панин хмуро сверлил глазами Державина, обдумывая, не содержится ли в его словах некоего нравоучения, но, не найдя ничего предосудительного, криво усмехнулся и сердито тряхнул колокольчиком.

— Емельку ко мне! — приказал он вбежавшему адъютанту.

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

В кабинете воцарилась гнетущая тишина. Все замолчали в томительном ожидании: и агрессивный Панин, и молчаливый Михельсон, и вынужденный обороняться Державин. Так они сидели в ожидании, пока наконец в коридоре не раздались грузные шаги, сопровождавшиеся мерным позвякиванием металла: "Дзень… дзень… дзень…"

Шаги приближались, и странный, леденящий душу звон становился яснее и громче. У двери на миг все смолкло. Потом дверь распахнулась, и в кабинет тяжело вошел закованный в кандалы бородатый мужик лет сорока с черными глазами, сверкающими из-под косматых бровей. Державин узнал его сразу Охранники слегка подтолкнули арестанта в спину, и от их легкого тычка он вдруг рухнул на колени посреди комнаты.

— Что с тобой, Емелька? Здоров ли? — с притворной озабоченностью спросил Панин.

— Ночи не сплю, ваше сиятельство, все плачу! — жалобно протянул Пугачев.

— Ты бы лучше молился! Намедни повезут тебя в Москву. С почетом поедешь, как настоящий царь. Пфе-пфе… Надеюсь, за все сполна получишь, по заслугам. Молись и уповай на милость государыни. Допрашивать тебя будем завтра, готовься врать складно. А теперь вон с глаз моих!

Поднимаясь с колен, Пугачев взглянул на поручика и с ухмылкой подмигнул ему, как старому знакомому. Державин вдруг подумал, что вся эта сцена была разыграна для того, чтобы унизить его, а вместе с ним и всю следственную комиссию — детище Бибикова.

Когда пленника увели, Панин спросил Державина, узнал ли тот Пугачева.

— Да, ваше превосходительство. Это он. И поскольку самозванец пойман, моя миссия разведчика потеряла смысл. Смею просить перевести меня в армию!

Но Панин, холодно выслушав его, велел ехать в Казань, где ему надлежало представиться генерал-майору Павлу Сергеевичу Потемкину, новому начальнику следственной комиссии, и уже с ним решать все вопросы по службе. Поручик щелкнул каблуками, повернулся и вышел из кабинета.

***

Через два дня пути Державин увидел в подзорную трубу Казань. Его сердце болезненно сжалось: после нашествия пугачевского войска город был полностью разорен. Всюду дымились пепелища… Но ветхий домик Феклы Андреевны чудом уцелел, хотя и был разграблен ордой башкир. Казалось, величественный Богоявленский храм, расположенный рядом, незримо взял под свое крыло скромное жилище вдовы.

Фекла Андреевна с плачем бросилась к сыну и прижалась к его груди. С болью в сердце Державин заметил, как постарела, поседела и словно уменьшилась в размерах его мать.

В доме было чисто прибрано, но совсем пусто. Ни портретов предков на стенах, ни серебряных столовых приборов, ни бронзовых канделябров, ни старинного клавесина, который Фекла Андреевна вывезла из Сокур… Идеальная чистота — последнее богатство, которым владела его матушка.

Собрав на стол нехитрую снедь и заварив чаю в чугунке (медный самовар унесли башкиры), Фекла Андреевна рассказала о том, что ей пришлось пережить.

Слушая матушку, Державин не мог удержать слез. Он и раньше осуждал Пугачева и ни на минуту не сомневался, что своими преступлениями тот поставил себя вне закона. Но сейчас он ненавидел его глубоко личной ненавистью и искренне жалел, что не довелось ему лично взять в плен супостата.

— Не печалься, моя родная, — сказал он с нежностью. — Все образуется! Ведь я с тобой!

Утром Державин явился к начальнику следственной комиссии генерал-майору Павлу Сергеевичу Потемкину. Новый командир лицом был неказист, ростом мал, сложением хрупок и внешне значительно уступал своему знаменитому кузену Григорию, новому фавориту императрицы.

Выслушав рапорт Державина, генерал-майор стал громко сетовать, что Пугачев был доставлен не к нему, а к Петру Панину.

— Почему вы не сказали Суворову, что Емельку следует привезти в Казань?

— Ваше превосходительство, когда я встретил Суворова на дороге, то даже не знал, кто он. Тем более я не мог предположить, что через три дня он захватит самозванца!

— По долгу службы вы должны все знать, все уметь, а также читать чужие мысли и предвидеть будущее! Но если у вас нет оных способностей, не обессудьте… какой же вы разведчик?

Державин было оторопел, но потом понял, что Потемкин шутит, и ответил в тон:

— Господин генерал, многие из перечисленных вами талантов у меня есть. Могу, например, сказать, о чем вы сейчас изволите думать и как поступите в дальнейшем.

Глаза Потемкина удивленно округлились.

— Любопытно узнать!

— Вы думаете: "Этот офицер, несомненно, умен и храбр. Надобно повысить ему жалованье!"

Павел Сергеевич поначалу потерял дар речи от такой дерзости, но потом рассмеялся.

— Кажется, я угадал, ваше превосходительство? — спросил Державин.

— Как вам сказать… Я, конечно, не думал об этом, но теперь, после ваших слов, пожалуй, подумаю!

***

На службе у Павла Потемкина Державин не получал никаких секретных поручений. Не потому, что тот ему не доверял, а потому, что генерал-майор не вполне понимал, для чего нужна следственная комиссия, и командовал своими офицерами, как обычными строевиками. Державин решил это исправить.

Однажды он рассказал Потемкину о казначее Василии Тишине, который перед самым приходом Пугачева успел вывезти из Малыковки сундук с подотчетными ему деньгами. Что потом сталось с казначеем и его семьей, до сих пор неизвестно. Если господину генералу будет угодно послать офицера по особым поручениям в Малыковку, то он может все разузнать.

— И этот офицер — конечно, вы, господин Державин? — улыбаясь, спросил Потемкин.

— В вашей воле послать кого угодно, ваше превосходительство, но думаю, что справлюсь с поручением лучше других. Мне прекрасно знакомы эти места!

Генерал был явно заинтригован, но отнюдь не судьбой казначея Тишина и его семьи.

— Как вы думаете, поручик, сколько может быть денег в той казне? — оживился он.

Державин объяснил, что, вероятно, малыковских денег там немного, но в сундуке хранится золото староверов, вывезенное из Саратова.

— И все же… сколько там?

Державин развел руками.

— Не могу знать, ваше превосходительство. Одно могу сказать точно: сундук был очень тяжел. Я сам помогал Тишину грузить его на телегу.

Последний довод решил исход дела. Поутру Державин с небольшим отрядом гусар выехал в Малыковку. Он еще не знал, какая чудовищная трагедия разыгралась в маленьком волжском городке.

***

Когда Пугачев с отрядом казаков уходил вниз по Волге, его ближайшие соратники не помышляли о заговоре. Они строили планы пробраться к Каспию, а потом уйти на Украину, к запорожцам. Но на берегу Большого Узеня, словно черт из табакерки, вдруг снова появился Вацлав Новак. Тайком от Пугачева он поведал казачьим старшинам, что война окончена, бунтовщики арестованы и подвергаются жестоким допросам. Их ждет лютая смерть или, в лучшем случае, пожизненная каторга с клеймением. Есть лишь один способ избегнуть казни. Какой? А пусть Панове сами подумают…

Старшины думали недолго. Той же ночью они набросились на спящего атамана, связали его по рукам и ногам, воткнули в рот кляп и отвезли коменданту Яицкого городка. Как раз в то время туда и прибыл со своим полком Суворов…

Сам Вацлав в захвате Пугачева участия не принимал, а поскакал в Малыковку, так как его тоже весьма интересовал сундук казначея Тишина.

Около сотни казаков, оставшихся в Малыковской крепости, беспробудно пьянствовали вместе с ошалевшими от свободы и безнаказанности местными жителями. Гуляли с девками, грабили кабаки, лавки и соляные склады.

Своих маленьких детей Тишины спрятали в крестьянской семье, щедро заплатив, а сами с помощью Серебрякова перебрались на лодке на уединенный остров, где у Ивана были расставлены рыболовные садки. День ушел, чтобы найти подходящее место и зарыть сундук с казной. А потом супруги остались на острове, в рыбацкой хижине, в ожидании, когда мятежники уйдут из Малыковки.

По ночам Иван Серебряков доставлял Тишиным еду и старался в крепости не появляться. До него дошли слухи, что местные мужики грабили, избивали и даже убивали всех зажиточных горожан. Узнал он также и о том, что "царя-батюшку" привел в Малыковку поляк Вацлав, что в неравном бою пал весь гарнизон вместе с капитаном Кругловым и только Державину чудом удалось вырваться из крепости. Но жив ли он? Смог ли уйти от погони?

Фрося вся извелась и истосковалась по детям. Как они? Небось горюют и плачут оттого, что отец с матерью их бросили! Стала уговаривать мужа вернуться: мол, только повидаемся с детьми, успокоим их, а потом — снова на остров. Никто ничего не узнает! Тишин наконец сдался… Дождавшись очередного визита Серебрякова, супруги переправились с ним на берег. Но, выбравшись из лодки, они вдруг с ужасом увидели не менее десятка дюжих казаков, во главе которых, подбоченившись, стоял Вацлав Новак собственной персоной.

— А вот и я! — насмешливо сообщил он под хохот казаков. — Рады?

— Что вам угодно? — невозмутимо спросил Тишин, заслонив собой жену.

— Вы меня удивляете, пан Василий. Что мне может быть нужно от вас, кроме денег?

Никакого чуда в появлении Вацлава не было. Вернувшись в Малыковку и не найдя Тишина дома, он здраво рассудил, что казначей мог скрываться у Серебрякова, и отправился к причалу. Теперь, чувствуя за спиной надежный тыл, довольный Вацлав не отказал себе в удовольствии покуражиться над несчастными людьми и с ухмылкой обратился к Ивану Серебрякову:

— Благодарю, мой друг, что рассказал мне, где скрывается беглый казначей. Теперь остается только найти казну!

От подлого навета Серебряков в гневе отшатнулся.

— Ложь! Не верь предателю, Василий! Это он привел бунтовщиков, предал Державина и всех нас!

Тишин не ответил. Он даже не взглянул на Серебрякова, а повернулся к Фросе и обнял ее, шепнув: "Не бойся, я с тобой".

Вне себя от бессильного гнева, Иван вцепился было Вацлаву в горло, пытаясь удушить, но казаки оттащили его.

— Связать — и в острог! — задыхаясь, прохрипел поляк. Потом взглянул на Василия и Фросю. — А с вами, милые голубочки, разговор будет особый.

***

Ничего этого Державин не знал и, прибыв в Малыковку с эскадроном гусар, уже не застал мятежников. В городе было тоскливо, безлюдно и не убрано, как после лихой попойки. Зачинщики беспорядков разбежались и затаились в домах, как тараканы, когда прознали, кто к ним пожаловал. Обитатели города, крестьяне, лавочники, ремесленники, поддавшиеся смуте, в страхе ждали возмездия и бессовестно доносили друг на друга. Ни казначея Тишина, ни Ивана Серебрякова, ни предателя Вацлава Державин не нашел. Комендант Круглов, как мы знаем, был убит еще во время вторжения Пугачева в крепость, и нашему разведчику ничего не оставалось, как временно назначить комендантом Малыковки самого себя. С помощью гусар он принялся энергично наводить порядок в городке, одновременно производя допросы жителей. Их показания, как стеклышки мозаики, постепенно складывались в отчетливую картину. И страшная правда вставала перед его мысленным взором.

Вот как это было…

***

Несколько раз Тишина под охраной казаков переправляли на остров, пытаясь добиться, где спрятана казна. Невысокий ростом и хрупкий сложением казначей оказался крепок духом, словно святой мученик. Он терпел жестокие пытки и издевательства разъяренных охранников, но так и не сказал, где зарыл сундук с деньгами. Не сумев вытащить из него ни слова, Вацлав велел доставить на допрос Ивана Серебрякова, но оказалось, тот уже был мертв. Малыковский рыбак повесился в своем каземате, написав кровью на стене: "Не предавал!" И тогда поляк обратил взоры на жену казначея, Фросю. С ней он избрал другую тактику: был ласков, обаятелен, уверял, что никому не желает зла, рассказывал о своем трудном детстве, расспрашивал о ее девичьем прошлом, об отце-матери… Измученная женщина в ответ призналась, что с детства сирота и все ее утешение в муже и детишках. Упомянув о детях, Фрося в страхе опомнилась, но было уже поздно. Вацлав принялся донимать ее расспросами и, ничего не добившись, велел оповестить горожан о награде тому, кто выдаст, где скрываются дети Тишиных. Доносчики не заставили себя ждать. Ими оказались те самые крестьяне, у которых были спрятаны Аленка и Левушка…

Что было далее, невозможно рассказать в подробностях. Остались лишь записи в протоколе, сохранившемся в архивах Малыковки. В присутствии родителей детей пытали, а потом ударами о стену размозжили им головы. Затем Фросю на глазах мужа насиловали казаки возле церковных врат. Не добившись ничего, разъяренная толпа поволокла супругов на причал. Там несчастные были голыми повешены на мачте разбойничьего струга.

Вацлав и его подельники-душегубы еще несколько дней рыскали по острову в поисках спрятанных сокровищ, но так ничего и не нашли.

***

Больше всего Державина возмущало, что никто из жителей Малыковки не пришел на помощь семье казначея. Все безоговорочно подчинились бунтовщикам и вероломному поляку. Он вспоминал, с каким упоением мужики встречали Пугачева, как бабы несли хлеб-соль, а звонари били в колокола! Не мог он понять этого униженного стремления холопов угодить новому господину, который ничего им не дал, кроме права воровать и творить злодеяния.

Он поклялся найти и покарать всех виновных: и прямых преступников, и их прихвостней, и тех, кто молчал, когда свершалось убийство невинных людей.

В том, что рано или поздно Вацлав с казаками будут найдены, он не сомневался. А начал с того, что приговорил к казни на виселице пятерых человек. Троих он приметил еще во время встречи Пугачева. Они громче всех славили самозваного царя, размахивая топорами, и призывали народ вершить разбой и самосуд. Как потом он выяснил на допросах, по их наущению начались в Малыковке погромы, в ходе которых злодеи зарубили несколько десятков человек. Еще двое приговоренных — мужик и баба, которые выдали злодеям детей казначея Тишина. В последний момент баба была помилована — Державин узнал, что у нее пятеро малолетних детей и больная мать на руках.

"Дабы устрашить чернь", казнь была обставлена с мрачной торжественностью. На площадь, где были установлены виселицы, гусары согнали всех жителей Малыковки. Приговоренных к смерти обрядили в саваны; меж ними, бормоча слова молитвы, ходил священник и давал целовать крест. Когда правосудие свершилось, началась вторая часть жуткого представления. Державин приказал высечь около двухсот мужиков — всех, кто принимал участие в грабежах и бесчинствах. Палачей не хватало, мужики секли друг друга по очереди. Остальные, стоя на коленях, просили прощения, крича: "Виноваты! Пощадите!"

После расправы над жителями Малыковки за Державиным закрепилась репутация самого жестокого карателя следственной комиссии. Штабные офицеры не одобряли его действий и язвительно рассказывали, что он вешал людей из "поэтического любопытства". Хлесткая шутка долетела до Петербурга, сослужив поэту плохую службу. Но оправдываться он не собирался. Ведь его осуждали паркетные шаркуны и придворные лизоблюды. А он знал войну не понаслышке и на собственной шкуре испытал, что такое à la guerre comme à la guerre.[10]

В отличие от штабных, строевые офицеры считали, что Державин поступил с малыковцами так, как они того заслуживали, и преподал им хороший урок. А сам Державин думал теперь лишь о том, как захватить и покарать Вацлава Новака, бежавшего с казаками в низовья Волги. Не мог он успокоиться, пока гуляли на свободе те, кто подверг его друзей мученической смерти. Он рыскал по деревням и селам, расспрашивая местных жителей, и велел не убирать виселицы с площади, пока не будут казнены главные преступники. Но случилось так, что сама судьба распорядилась за него.

Однажды к нему в кабинет вбежал его новый ординарец и выпалил с порога:

— Ваше благородие! Казаки поляка повязали!

Державин оторвал голову от бумаг.

— Какого поляка?

— Вацлава Новака!

***

Уже все Поволжье было очищено от бунтовщиков. Императорские войска освобождали города и села, крепостные крестьяне возвращались в разоренные поместья, рабочий люд — в кузницы и мастерские, чиновники — в присутственные места… Пугачев и его главные атаманы были схвачены и доставлены в Москву, и отныне никакой поддержки в народе яицкие казаки не имели. Побежденных не любят.

Бежавшим малыковским преступникам скрываться от возмездия становилось все труднее. И в итоге с паном Вацлавом Новаком произошло то же самое, что и с Емельяном Пугачевым. Посовещавшись, усталые, голодные и злые казаки набросились на своего предводителя и крепко связали веревками. Расчет был прост. Рано или поздно они бы все равно погибли в лесах либо были пойманы и преданы суду. А так у них появлялся шанс на спасение: ведь они сдались добровольно, да еще и привели предателя-поляка. Какие молодцы!

Отложив перо, Державин надел треуголку, вышел из комендатуры и остановился на крыльце. Во дворе трусливо жались несколько грязных оборванцев, в которых невозможно было узнать наглых, воинственных бандитов, сопровождавших Пугачева во время штурма Малыковки. Самым жалким среди них был поляк. Он стоял на коленях со связанными за спиной руками, его длинные волосы сбились в грязный клубок, а лицо было черным от кровоподтеков: видно, бывшие соратники немного переусердствовали.

Державин молча оглядел понурых бандитов, ждущих милосердия за "ценный трофей". Так вот какие звери убили Аленку и Левушку, а потом насиловали их мать…

Мелькнула мысль немедленно повесить всю ватагу на тех виселицах, что зловеще стояли на площади. Лицо его окаменело, черные брови сошлись на переносице. Словно угадав его мысли, Вацлав, обливаясь слезами и холодным потом, жалобно запричитал:

— Пощадите, пан Гавриил! Ведь я — ваш спаситель!

"В какое ничтожество превратился этот заносчивый шляхтич, как только дело коснулось его поганой шкуры!" — презрительно подумал Державин.

Он вдруг почувствовал, что страшно устал. Сказывалось огромное напряжение последних дней — нечеловеческая работа по восстановлению Малыковки, следствие, допросы, казни, поиск преступников… Теперь все позади. Маленький городок под его управлением ожил: работают продуктовые лавки, мастерские, присутственные места… А коварный Вацлав — вот он, у его ног. Но почему-то Державин, еще недавно мечтавший поймать его и жестоко отомстить, теперь испытывал только брезгливость, внутреннее опустошение и непреодолимую усталость.

"Нет, — подумал он, — не я должен вершить судьбу преступников. За свои злодеяния они должны ответить по закону и понести ту кару, которую им назначит военный суд".

Не ответив Вацлаву, он вызвал конвой, велел всех заковать в кандалы и назавтра отправить этапом в Казань. Его распоряжение явно не понравилось казакам, которые ожидали благодарности за свой "подвиг".

— Ваше благородие, помилосердствуйте! Нас-то за что? Мы же по доброй воле сдали вам злодея!

Но Державин, не удостоив их ни единым словом, ушел составлять сопроводительный рапорт начальнику следственной комиссии Павлу Сергеевичу Потемкину.

Больше Державин никогда не видел пана Новака. Ему хотелось поскорей забыть о нем, словно о мерзком насекомом, которое тайком заползло под рубаху. И хотя он раздавил его, оно успело укусить его своим ядовитым жалом.

***

Между тем Павел Потемкин, получив из Малыковки, вместо обещанного сундука с золотом, партию грязных арестантов, не на шутку разозлился. А когда прочитал в донесении Державина перечень преступлений Вацлава Новака и мятежных казаков, то ужаснулся, но не поверил. "У поэта явно разыгралось воображение! Наверняка он преувеличил их злодеяния, дабы прикрыть свою нерасторопность", — раздраженно подумал генерал.

Он даже не стал проводить собственное расследование и допрашивать пленных. Казаков велел высечь и отпустить, а Вацлав как шляхтич избежал даже этого наказания.

Побеседовав с поляком, генерал был очарован его умом, искренностью, горделивой, но открытой и смелой душой.

— Державин обязан мне жизнью, — доверительно жаловался Вацлав, — и вот какую благодарность я получил от него! Если бы вы, вельможный пан, соблаговолили взять меня на службу, я бы сумел на деле доказать вам свою верность!

— Но вы, кажется, конфедерат?

— Вернее — патриот! Буду откровенен… Если бы мы встретились на поле боя, я бы дрался с вами насмерть! Но теперь я вижу не врага, а храброго, но слишком доверчивого командира, который безмерно снисходителен к своим подчиненным!

Пылкая речь пана Новака вызывала безотчетную симпатию, но все же что-то в его тоне заставило генерала насторожиться.

"Если доверчивость — мой недостаток, — подумал он, — то почему я должен верить этому сладкоречивому ляху?"

В тот же день он отправил депешу Петру Панину, спрашивая, как поступить. Ответ не заставил себя ждать. Панин советовал "помнить о международной дипломатии и без надобности не злить поляков, с которыми и без того сложные отношения".

После некоторых колебаний Павел Сергеевич велел оформить Вацлаву подорожный паспорт, отсчитать казенных деньжат и отправить "патриота" в родную Польшу. От греха подальше…

А сундук с золотом еще долго искали в Малыковке — на острове, в домах Тишина и Серебрякова и даже на другом берегу Волги, но так и не нашли. Старики говорили: "Улетел сундук на небо вместе с душами казначея и его семьи".

***

По трясучей дороге, на двухколесной арбе, в кандалах, в тесной железной клетке везли Пугачева в Москву…

Главным экспедитором был назначен Александр Васильевич Суворов. Конвоирование оказалось весьма опасной операцией: кому-то очень не хотелось, чтобы пленник был доставлен в Москву живым. На него постоянно совершались покушения: то стрела вдруг просвистит мимо его головы, то в пище окажется ядовитый гриб… Конвой то и дело подвергался набегам киргизов, а ночью случались пожары, во время которых закованный в кандалы "народный заступник" мог запросто сгореть. Суворов ни на минуту не отпускал Пугачева от себя. Днем ехал рядом с клеткой, а по вечерам ужинал с пленником у костра. В эти часы они нередко беседовали. Однажды Пугачев рассказал о том, как ему удалось взять Троицкую крепость. Подробности военной операции так заинтересовали Александра Васильевича, что он, не удержавшись, воскликнул: "Недурно!"

За выдачу атамана казаки-предатели получили от императрицы помилование и были отпущены с благодарностью.

Суворов даже словесной похвалы не удостоился. Видимо, на государыню повлияли депеши завистливых генералов, доставляемые ей с Волги усталыми адъютантами на взмыленных конях. И когда Никита Панин на военном совете заикнулся о том, что Суворов заслуживает ордена, императрица насмешливо сощурилась:

— В таком случае давайте наградим и моего комнатного шпица Томаса. Его роль в поимке маркиза Пугачева примерно та же, что и Суворова!

Все посмеялись над шуткой ее величества и над неловкостью Панина, а тот, сделав вид, что сконфужен, в душе порадовался:

"Ну, теперь точно орден достанется братишке Петруше".

Он задумчиво почесал подбородок, внимательно слушая донесения с Поволжья. Пухлое лицо канцлера вдруг приняло озабоченное выражение: "Надобно проследить, чтобы Гришка Потемкин не стал хлопотать за своего кузена. Знаю я их! Напористые ребята, из молодых да ранних!"

***

Суворов о закулисных интригах ничего не знал. Он был истинным солдатом: служил верно, но не выслуживался, не о наградах думал, а о победах. Он даже не предполагал, что на него обрушатся обиды генералов. Доставив Пугачева в Москву и сдав его начальнику Тайной канцелярии Степану Шишковскому, он на другой же день отправился обратно на Волгу, усмирять отряды киргиз-кайсаков и башкир. Всадники храброго Салавата Юлаева сражались отчаянно, но их силы иссякали с каждым днем.

Однажды перед сражением возле реки Караман Суворов встретился с молодым поручиком, которого когда-то подобрал на Саратовской военной дороге, измученного и истекающего кровью. Сейчас его трудно было узнать. Крепкий, широкоплечий офицер, с отменной гвардейской выправкой, глядел на него открыто и весело, а за ним выстроился конный отряд таких же, как он, бравых воинов.

— Державин! Ты ли? — воскликнул Суворов.

Поручик, спешившись, радостно бросился к нему.

— Ваше превосходительство!

Порасспросив Державина о здоровье и службе, Суворов сочувственно сказал:

— Скорблю вместе с тобой, дружок, о кончине героя нашего, генерал-аншефа Бибикова. Храбрый и умный полководец был. Один тянул две лямки — главнокомандующего и начальника следственной комиссии. Теперь вместо него двое назначены, а толку никакого. Ладно, молчу… Ступай, друг мой, даст Бог, увидимся!

Уже слышался гром пушек, к Суворову подскакали ротные командиры. Державин вскочил на коня и помчался на боевые позиции. В тот день его отряду удалось не только обратить в бегство войско противника, но и освободить около тысячи пленных немецких колонистов. Это была самая удачная его военная операция. Когда киргиз-кайсаки отступили, Державин в боевом азарте еще долго гонялся за ними по берегу.

Он хотел было разыскать Суворова, чтобы поговорить с ним о прошедшем сражении, но невольная робость остановила его. "Кто он и кто я? — подумал поручик. — Он, верно, уже забыл обо мне".

Державин ошибся. Суворов о нем не забыл. Докладывая в письме Екатерине о ходе сражения, он написал следующее:

"Довожу до сведения Вашего Императорского Величества, что господин поручик лейб-гвардии Державин при реке Карамане киргизцев разбил. Сам же господин Державин отрядил сто двадцать человек преследовать противника на Карамане до Иргиза…"

Сводка была сухой и деловой, без литературных украшательств. Суворов не любил без толку марать бумагу. В Сухопутном шляхетском кадетском корпусе его обучали в основном иностранцы. Ему легче было изъясняться по-французски и по-немецки, но во время баталий рапорты и приказы он писал только по-русски. И сражался он по-русски: бесстрашно, с упоением, восклицая в пылу боя: "Мы — русские! Какой восторг!"

Державин говорил по-немецки так, что колонисты, которых он освободил от киргиз-кайсаков, поначалу приняли его за соотечественника. Детские годы в школе герра Розе наложили отпечаток и на его произведения. Они порой напоминали переводы каких-то иноземных стихов. Державин чувствовал это, огорчался и изо всех сил старался преодолеть "немецкий акцент" в своих сочинениях.

***

Неподалеку от немецкой колонии Шафгаузен, куда Державин иногда заезжал за книгами, высились, один за другим, семь холмов. Самый высокий из них носил имя Читалагай. Там находился форпост правительственных войск. Державину очень нравилось это татарское название: оно напоминало слово "читай", а потому было связано с книгой. Иногда он поднимался на вершину Читалагая и сочинял стихи — так, как хотелось… Никакие авторитеты не давили на него. Там он был свободен — один между небом и землей. Именно там впервые он почувствовал, что у него есть свой собственный поэтический голос.

Высокий дух чрез все высок,

Всегда он тверд, что ни случится:

На запад, юг, полнощь[11], восток

Готов он в правде ополчиться.

Пускай сам Бог ему грозит,

Хотя в пыли, хоть на престоле,

В благой своей он крепок воле

И в ней по смерть, как холм, стоит.

Восемь произведений, переводных и оригинальных, вошли в книгу Державина "Читалагайские оды". Но автор пожелал остаться неизвестным и подписался таинственно: "Потомок Атиллы, житель реки Ра".

Летом 1776 года, вернувшись с войны, Державин принес свою рукопись в московскую типографию, и вскоре его первая книга вышла в свет тиражом 100 экземпляров. Много лет спустя "Читалагайские оды" будут хвалить критики, особенно — "На знатность", "На великость", "На смерть генерал-аншефа Бибикова". Но тогда, в молодые годы поэта, книга осталась незамеченной.

Глава 11

ЛЮБОВЬ

Преображенский полк стоял в Москве. Однополчане встретили Державина сдержанно, с вежливым дружелюбием, словно он ненадолго уезжал по служебному поручению. Нельзя сказать, что его не любили товарищи, но в их глазах он все-таки оставался "ненастоящим" офицером.

Мити Неклюдова в полку не было. Державину объяснили, что его друг вышел в отставку и женился на молодой вдове Нине Удоловой. "Вот так новость! Поделом мне, дураку", — ругнул себя Державин. Но большого огорчения не почувствовал.

Получив жалованье и щедро угостив офицеров, он отправился в дом Блудовых, надеясь своим внезапным появлением удивить родственников. Но неожиданный сюрприз ожидал его самого. Матрена Саввишна бросилась ему на грудь, заливаясь горькими слезами.

— Что случилось, тетушка?

Та не могла выговорить ничего членораздельного, только повторяла, рыдая:

— Ох, Ганя… Ванечка, Ванечка-то мой! Ох, да за что мне такое горе?

Державин замер и похолодел, решив, что его кузен умер. Но тетка между всхлипами все-таки сумела объяснить, что Иван сидит в остроге за неуплату долга.

— Неужели проигрался?

Матрена Саввшпа поджала губы.

— Будто ты не играл? А посадили Ванюшу не без твоего участия! Помнишь, как он помог тебе купить имение под Москвой для матушки? Думаешь, ему деньги с неба свалились? Сынок взял кредит в Дворянском банке, и, между прочим, под твое поручительство.

— Но ведь я все ему отдал, до копейки! У меня и расписки его сохранились!

— Отдать-то отдал… Да только с банком он не расплатился. Видать, снова в карты спустил, паршивец. Ты, племяш, сходил бы в ту управу и во всем разобрался. Куда уж мне, старухе!

В Дворянском банке чиновники очень обрадовались приходу Державина, усадили за стол, крытый зеленым сукном, и положили перед ним старый документ займа на двадцать пять тысяч рублей, подписанный заемщиком Иваном Блудовым и Гаврилой Державиным — поручителем.

— Откуда такая сумма?! Он ссудил меня тремя тысячами, которые я ему давно выплатил.

— Вероятно, Блудов вас обманул, Гавриил Романович. Как изволите видеть, кредит оформлен на 25 тысяч. И поскольку заемщик признан банкротом, платить придется вам. Это ваша подпись?

— Моя.

— Ну и отлично. На время подписания документа вы с матерью владели имением в Сокурах, домом в Казани и имением под Москвой. Если долг не будет погашен, вам придется расстаться с вашим имуществом.

— Возможна ли отсрочка? — спросил Державин. — Я только что прибыл с Поволжья, сражался с мятежниками, был ранен…

Чиновники переглянулись и пошептались. Начальник обернул к Державину строгое худощавое лицо.

— Все сроки давно вышли. Но, учитывая ваши заслуги перед Отечеством, предлагаем выплачивать долг в рассрочку, в течение года под два процента. Платить можно также и в петербургском отделении нашего банка. Прикажете оформлять договор?

Делать было нечего…

— Извольте.

В счет процентов Державин отдал почти все жалованье — 500 рублей ассигнациями (в России уже были в ходу бумажные деньги), откланялся и вышел на улицу.

Он не стал объяснять чиновникам, что Сокуры сгорели, дом в Казани разорен, а имение под Москвой — единственный крохотный источник доходов его матери. По собственному легкомыслию он увяз в этой истории, сам и должен из нее выпутываться.

Двадцать пять тысяч! Как он сможет выплатить в срок такие огромные деньги? Где их взять? Поехать в Петербург и попросить взаймы у Мити? Но после долгой разлуки не мог он появиться перед ним в жалкой роли просителя. Да и вряд ли у Мити были такие деньги.

Оставалась лишь надежда на милость императрицы, которая щедро раздавала награды офицерам, принимавшим участие в подавлении пугачевского бунта. Знакомые офицеры, члены следственной комиссии, вернувшиеся с войны, получили крупные вознаграждения. На них буквально сыпались чины, деньги, деревни с крепостными крестьянами… Державин ждал, когда подойдет его черед, ведь его заслуги были намного выше, чем у тех, кто был уже награжден.

Он не подумал о том, что награды давались по представлению начальников, которые таким образом поощряли любимцев и мстили неугодным. Будь жив Бибиков, Державин получил бы все, что заслужил своей беспорочной службой. Но его новые командиры — Петр Панин и Павел Потемкин — относились к нему со скрытой неприязнью. Своим независимым нравом Державин чем-то напоминал им Бибикова, которого они терпеть не могли.

Время бежало, огромный долг давил на душу, и он решил обратиться за помощью к Григорию Потемкину, который в ту пору был шефом Преображенского полка. Но как передать прошение? Все многочисленные письма, поступающие в имперскую канцелярию, отправлялись в долгий ящик. А ждать он не мог, потому и отважился вновь на отчаянный поступок, зная по опыту, что иногда дерзость — единственный путь к достижению цели…

Светлейший князь Григорий Александрович в белом атласном шлафроке сидел в своих покоях перед большим венецианским зеркалом и терпеливо ждал, когда француз-парикмахер уложит щипцами его густые непослушные волосы в аккуратные завитки. Он не понимал, зачем каждый вечер должен был подвергаться утомительному причесыванию: все равно Катишь спутает его локоны, лишь только они останутся наедине. Но приходилось подчиняться этикету.

Громкие голоса за дверью привлекли его внимание. Он прислушался…

— У меня срочное дело к светлейшему! Прошу доложить обо мне!

— Какого рода дело?

— Личного!

Потемкин послал слугу узнать, кто там расшумелся. Едва тот открыл дверь, как в покои ворвался гвардейский поручик и, щелкнув каблуками, замер перед князем. Тот округлил глаза:

— Что с тобой, братец? Заблудился? Звать-то тебя как?

— Поручик Державин!

— Ты, чай, преображенец?. А почему я тебя не знаю?

Державин объяснил, что принимал участие в подавлении пугачевского бунта, воевал и только теперь прибыл с Поволжья.

— Где служил?

— В секретной следственной комиссии под началом генерал-аншефа Бибикова!

Державин произнес это с гордостью, хотя и понимал, что имя Бибикова может ему навредить. Светлейший князь пристально взглянул на офицера, словно ждал, что тот назовет еще и имя его троюродного брата Павла Потемкина, ставшего после смерти Бибикова начальником следственной комиссии. Но Державин молчал.

— Чего надо? — поморщился князь. — У вас прошение? Так снесите его в канцелярию!

Державин вынул из-за отворота мундира письмо и протянул Потемкину.

— Ваша светлость, здесь перечислены все мои заслуги и мои бедствия. Я обижен перед равными мне! Прошу вашей помощи!

Потемкин по природе был щедр и часто оказывал покровительство тем, кто просил его милости. Но в голосе Державина слышалось нечто, совсем не похожее на смиренную мольбу. Он явно пришел не за милостью, а за справедливостью! Взяв письмо, Потемкин положил его возле зеркала и махнул рукой парикмахеру, чтобы тот продолжал свое дело.

Державин по этикету не мог уйти без повеления князя. Но тот продержал его еще несколько минут, а потом, словно вдруг вспомнив о нем, отпустил небрежным жестом.

Возможно, Потемкин, человек хоть и вспыльчивый, но отходчивый, все-таки помог бы Державину, если бы снова не вмешалась злая судьба.

В начале 1777 года из Польши прибыл прославленный полководец — генерал Петр Александрович Румянцев, и Потемкин решил показать ему Преображенский полк во всей красе. Как раз были готовы новые мундиры по рисункам самого князя, так что было чем похвастаться. Оба генерала стояли на деревянном помосте перед площадью, по которой гвардейцы, вытягивая носки, проходили церемониальным маршем, показывая всевозможные виды шагистики.

Лучше всех двигался взвод Державина.

— Левый, стой! Правый, заходи! — раздалась его команда.

И вдруг, вместо того чтобы развернуться, солдаты сбились в кучу. Державин не знал, что за время его отсутствия поменялись не только мундиры, но и военные команды: надо было сказать не "правый, заходи", а "вправо заходи".

Потемкин в ярости сжал кулаки, а Румянцев ехидно рассмеялся. За скомканный парад Державина на сутки отправили на гауптвахту. Теперь никакой помощи от светлейшего князя ждать не приходилось…

***

В сентябре императорский двор и Преображенский полк вернулись в Санкт-Петербург. Надо было привести себя в порядок, и Державин, пообносившийся на войне, купил новый мундир, сапоги, снял скромную квартиру. Однажды, прифрантившись, он отправился в Литейный переулок, где когда-то оставил в глубокой печали вдову Удолову. В знакомом доме его встретил ошалевший от радости, изрядно растолстевший Митя.

— Мурза!!!

— Митька, шельмец! Эк тебя разнесло!

— А ты усох, как сморчок! Сейчас мы тебя накормим! Это первым делом… Нина! Где ты?

И взору Державина явилась Нинон… Она тоже пополнела, но была все так же хороша. Ее лицо, улыбка были исполнены такой неподдельной радости, что у него защемило сердце. Похоже, никакой обиды за его малодушное скоропостижное бегство она не держала.

— Здравствуйте, Гаврила Романыч!

От волнения у Державина запершило в горле. Но он сумел овладеть собой, учтиво поклонился и поднес к губам ее руку.

— Рад за вас, мои дорогие друзья! Вижу, что вам хорошо вдвоем!

— Втроем! — поправил его Митя.

И словно в подтверждение его слов где-то в глубине дома раздался требовательный крик младенца. Крутые брови Державина поползли вверх.

— Неужто сынок?!

— Дочь, Танюша! — с гордостью сообщил счастливый отец.

Нина ушла кормить дитя, а мужчины уселись в кресла, взяв по бокалу вина с подноса, поданного слугой.

— Как же вы сошлись? — спросил Державин, шутливо погрозив пальцем.

Митя виновато вздохнул и почесал в затылке.

— Когда ты оставил Нину и уехал в Казань, я решил снять у нее квартиру. Моя была дороговата. Ну, об остальном рассказывать не буду, сам все понимаешь. Признаться, боялся нашей встречи. Думал, что рожу мне набьешь!

Державин сделал страшные глаза:

— Так просто не отделаешься! Дуэль! Я вызываю вас, сударь!

— Согласен! Будем драться на жареных немецких колбасках! Их скоро подадут. Кто больше съест — тот победитель!

Они расхохотались.

Митя стал расспрашивать друга о войне. Тот отвечал скупо, без подробностей: было видно, что воспоминания тяготят его. Вскоре Державин замолчал и с досадой стукнул себя по колену:

— Нет, не могу! Потом… Ты-то как?

Митя расстался с гвардейским полком, потому что не видел никакого толку в бессмысленной муштре. К тому же старая рана не переставала ныть и не было возможности заняться своим здоровьем. Теперь он служил начальником отдела в юридической конторе и был весьма доволен жизнью. Рассказывая о себе, Митя поглядывал на друга и видел, что тот пребывал в глубокой задумчивости, словно какая-то неотвязная мысль не отпускала его.

— Что с тобой?

— Ничего… Ты, Митенька, не обращай внимания. Я слушаю и отдыхаю душой.

Но тот словно почуял неладное.

— Мурза, будь со мной откровенен! Может, тебе нужны деньги? Я помогу, у меня как раз есть свободных три тысячи рублей!

Державин грустно улыбнулся и покачал головой:

— Неужели ты подумал, что я пришел грабить друзей? Нет, дорогой, у меня все в порядке. Устал немного…

— Ну, тогда за стол! — радостно заключил Митя, увидев, что жена вернулась. — Нам предстоит дуэль на колбасках!

Давно Державину не было так хорошо, как в гостях у Мити и Нины. Они шутили и дурачились, как малые дети. К восторгу хозяев, Державин прочел несколько стихов из "Читалагайских од".

— Вас ждет слава великого поэта! — воскликнула Нина.

— Ей еще долго придется ждать, — улыбнулся Державин.

Как ни хотелось ему продлить счастливый вечер, пришло время откланяться. Друзья наперебой уговаривали его остаться ночевать, но он, поблагодарив, отказался. У порога Митя остановил его:

— Как ты будешь добираться? Я кликну извозчика!

— Не беспокойся, моя карета — за углом, — с достоинством соврал Державин.

***

Звезды освещали путь. Те самые звезды, которым числа нет, смотрели на него из бездны, у которой нет дна. Глядя на них, он вновь задал себе давно мучивший его вопрос: какой он, Бог? На картинах европейских художников, которые ему случалось видеть в богатых домах, Бог и святые изображались как обычные люди: в печали, в радости, в смерти… Державин восхищался талантом великих мастеров, но не испытывал священного трепета. А вот иконы в православных храмах вызывали у него невольные слезы и желание напрямую обратиться к Богу. Икона — не картина, а символ, часть божественной сущности. Хоровое пение в храмах тоже позволяло почувствовать душой присутствие Бога. Иногда во время литургии он замирал в восторженном умилении…

Но он — поэт, в его арсенале нет ни красок, ни холста, ни звуков музыки. Лишь только слово — его единственный инструмент. И он знал, какая это великая сила! Если Ломоносов сумел словами выразить благоговение перед великим созданием Бога, то Державину хотелось докопаться до сути… Зачем Он создал Вселенную и всех нас? В чем смысл жизни, если все живое смертно?

В эту минуту он забыл о своих бедах и обидах. Остановился посреди дороги, не замечая ничего, кроме бездонного звездного неба, не испытывая ничего, кроме душевного восторга перед его Создателем.

И вдруг… как будто некая неведомая сила подхватила его и бросила с каменной мостовой на деревянный тротуар! Он упал, ушибся, но остался жив. А мимо на полном ходу пронеслась черная карета.

Потирая правую руку, когда-то раненную пикой Пугачева, Державин поднялся и увидел, что карета, проехав несколько сажен, остановилась. Кучер соскочил с облучка и бросился к нему:

— Вы целы, ваша милость? Слава Богу! Идти можете?

— Да, могу.

— Так извольте пройти в экипаж. Барыня просят?

Державин не стал упрямиться и сел в карету напротив нарядно одетой женщины, которая принялась заботливо расспрашивать его о самочувствии. Он благодарил, стараясь в полумраке разглядеть ее лицо. Что-то в ее облике показалось ему знакомым. Где бы он мог ее видеть?

Но дама внезапно воскликнула:

— О боже! Господин Державин?!

Он все еще не узнавал… На вид — лет за тридцать, темные волосы, приятный грудной голос.

— Ну, вспоминайте! Петергоф, гауптвахта, камергер Бастидон…

И его вдруг осенило:

— Боже! Мария Дмитриевна Бастидон! Неужели это вы, сударыня? Как поживает Яков Иванович?

Дама в волнении приложила платок к глазам. Потом рассказала, что ее муж пять лет назад умер и живет она теперь с дочерью Катей возле церкви Вознесения. Вот гостила у родни, а теперь едет домой. И фамилия ее уже не Бастидон, а Бастидонова. Так пожелала императрица.

— Друг мой, — искренне радовалась Мария Дмитриевна, — это чудо, что мы встретились! Но почему вы стояли один на дороге?

— На звезды смотрел, — рассмеялся Державин.

Ему вдруг стало легко на душе. Сколько радостных встреч сегодня! Неужели череда невзгод кончилась и жизнь повернулась к нему светлой стороной?

Он расслабленно откинулся на мягкую спинку сиденья, слушая милое щебетанье Марии Бастидоновой. Сначала пытался поддерживать беседу, но вскоре замолк и заснул.

***

Державин проснулся поздно. Первой мыслью было: "Опоздал на дежурство!", но потом вспомнил, что сегодня у него выходной, и снова зарылся в нежную перину. Но сон уже прошел, и он с удивлением ощупал тончайшие простыни, оглядел затейливый балдахин. Где он? Ах, да, у Бастидоновой… Вскочив с кровати, он увидел свои начищенные сапоги, а на кресле — мундир и выстиранную рубаху…

— Ваше благородие! Барыня просят к завтраку! — сообщила из-за двери служанка.

Дом Марии Дмитриевны, небольшой, но уютный и чистый, напомнил Державину его родной дом в Сокурах. В столовой он увидел Марию Дмитриевну. Приветливая улыбка играла на ее губах. Он учтиво поклонился и сел за стол на предложенное место.

— Гавриил Романович, — ворковала хозяйка, — еще раз прошу прощения за вчерашнюю оказию. До сих пор дрожу от мысли, что могло бы произойти…

— Что вы, сударыня! Благодарю судьбу, что это маленькое приключение позволило мне встретиться с вами.

Бастидонова благодарно кивнула.

— Муж часто вспоминал вас… В трудные минуты повторял ваши слова: "Надо жить не прошлым, а будущим".

Державин улыбнулся:

— Пожалуй, сейчас я и сам готов с этим согласиться… Сегодня ты несчастлив, а завтра, быть может…

Он не договорил. Дверь распахнулась, и взору Державина явилось чудное видение. В столовую вошла прелестная тоненькая девушка в розовом платье, с копной густых черных вьющихся волос, заколотых на затылке.

Заметив Державина, она опустила глаза. Тот встал, но не мог промолвить ни слова.

— Гавриил Романович, это моя дочь, Катя! — с гордостью сообщила Бастидонова. — Вы помните ее?

Он застыл в растерянности. Боже! Неужели это та самая кроха, которую он когда-то держал на руках? Невероятно! Перед ним стояла барышня лет семнадцати, прекрасная той особенной красотой, которая еще не ведает о том, что красива.

— Конечно, я помню маленькую Плениру! — опомнился Державин, стараясь шуткой скрыть волнение. Поклонившись, он галантно подвинул ей стул.

— Прошу прощения за опоздание, — серебряным голоском промолвила Катя. — Читала до поздней ночи, а утром так хотелось спать!

— А что вы читали, Екатерина Яковлевна? — поинтересовался Державин.

— Трагедию господина Хераскова "Венецианская монахиня".

Он невольно усмехнулся. На его взгляд, это было наихудшее произведение знаменитого поэта.

— Почему вы улыбаетесь? — озабоченно спросила Мария Дмитриевна. — Быть может, в этой книжке есть нечто предосудительное?

Державин с улыбкой развел руками:

— О нет! Трагедия написана по классическим канонам. В ней герои жертвуют любовью во имя долга, отправляют на плаху собственных детей, а потом ради искупления вины выкалывают себе глаза и кончают жизнь самоубийством.

Он говорил это полушутя-полусерьезно, но Бастидонова, охнув, строго устремила глаза на дочь.

— Вот так трагедия! Откуда у тебя сия книга? — с явным неудовольствием спросила она. — Ведь тебе позволено читать лишь то, что рекомендует гувернантка!

Катя вспыхнула, залившись краской. Слезы задрожали на ее длинных черных ресницах. Она с укором взглянула на Державина — и, пробормотав: "Простите… С вашего позволения…" — выпорхнула из столовой.

Державин был готов провалиться под землю. Идиот! Сам того не желая, подвел бедную девушку, поставил ее в неловкое положение. Он был так огорчен, что не находил слов.

— Полно, не смущайтесь! — спокойно заметила мамаша. — Яков всегда был снисходителен к дочери, а вот я стараюсь следить за ее воспитанием.

Державин поблагодарил хозяйку и немедленно откланялся, сославшись на службу.

***

Дома он тоже не мог успокоиться. Чувствовал вину перед Катей и раздумывал, как попросить прощения.

Встретиться с ней он не мог: по всему видно, что держат ее дома в ежовых рукавицах. Послать письмо? Но он не знал, прилично ли молодой барышне получать письма от почти незнакомого мужчины. Передать с посыльным букет цветов? Нет, такой поступок можно было расценить как ухаживание.

В конце концов его осенило. Он достал с полки свою книгу "Читалагайские оды" и красиво вывел на титульном листе: "Любезной Екатерине Яковлевне Бастидон с глубоким почтением от сочинителя, Гавриила Державина". В книгу он вложил краткое послание для Марии Дмитриевны, в котором просил позволения сделать маленький подарок ее дочери, дабы загладить свою невольную вину.

Аккуратно завернув книгу в бумагу и перевязав шелковой лентой, он кликнул своего нового слугу Петрушу и велел доставить пакет в дом Бастидоновой, возле церкви Вознесения.

— Скажешь, что Гавриил Романович кланяется и благодарит за прием!

***

Служба в Преображенском полку все больше тяготила его… Среди гвардейских офицеров, богатых прожигателей жизни, он оставался чужаком. Державин написал прошение о переводе из гвардии в армию с повышением в звании. Но начальство хранило молчание. Все офицеры, служившие в следственной комиссии, уже получили щедрые дары и награды, лишь он оставался ни с чем. За него некому было похлопотать, Григорий Потемкин еще не простил ему курьезный случай на параде.

Пришлось самому обивать пороги кабинетов начальства. Наконец вышел приказ:

"По причине неспособности к военной службе перевести поручика Гавриила Державина из гвардии на гражданскую службу в звании коллежского советника. За участие в подавлении пугачевского бунта пожаловать Державину поместье в 300 душ в Белоруссии, в Себежском уезде".

Награда была весьма скромной по сравнению с тем, что получили другие, менее заслуженные офицеры. Он тут же заложил поместье, надеясь погасить долг в Дворянском банке. Но куда там! Белорусское именьице стоило лишь 5000 рублей.

Державин был направлен в Сенат, на должность заместителя начальника канцелярии департамента государственных доходов. Новая служба требовала внимания и аккуратности, но эти свойства у него были в крови. Сослуживцы и начальник департамента, генерал-прокурор князь Александр Алексеевич Вяземский, были им весьма довольны. Однако приятели предупредили его, что князь на дух не переносит стихи и вообще все виды искусства: "Если хотите быть с ним в хороших отношениях, не вздумайте сказать ему, что вы поэт!" Но Державин все-таки умудрился вызвать на себя гнев начальства, хотя и по другому поводу.

В ту пору здание Сената перестраивалось, работа кипела, пахло краской и строительной пылью. Вяземский назначил своего нового чиновника курировать оформление зала общего собрания.

— Смотри, Гаврила Романыч, чтоб там все было чинноблагородно! Без легкомыслия! Поди, не театр!

Державин с увлечением взялся за работу. Познакомился с архитекторами, художниками и ваятелями и даже порой давал им дельные советы. Особенно ему нравился центральный барельеф, изображавший императрицу Екатерину в образе Минервы, которая торжественно вводила богиню Истину в храм Правосудия. Когда все было готово, Державин пригласил начальника "принять объект". Генерал-прокурор внимательно оглядел картины на стенах, а потом вперил взор в барельеф, расположенный в торце залы, на самом видном месте. Лицо Вяземского, доселе благодушное, вдруг посуровело.

— А это еще кто?!

— В шлеме и латах? Минерва…

— Нет, я про другую!

— Истина, ваше превосходительство.

— А почему она… гм… без одежды?

— Истину принято изображать обнаженной, ваша светлость! Есть даже такое выражение: "голая истина".

Князь с досадой крякнул, подумал, почесал в затылке и изрек:

— Нет, братец… Вели ее немного прикрыть!

Державин улыбнулся. Ему не раз доводилось быть свидетелем того, как в департаменте с ведома Вяземского, а иногда и по его прямому приказу "слегка" прикрывали истину.

***

На новой службе Державину платили вдвое больше, чем в полку. Но и расходы теперь у него были немалые. В Сенат полагалось приезжать в своем экипаже, и, кроме того, он должен был снять приличное жилье. Волей-неволей приходилось соответствовать статусу.

Через несколько дней пришло долгожданное письмо от Марии Бастидоновой. В учтивых выражениях она благодарила Державина за присланную книгу и приглашала в гости на обед по случаю Рождества Пресвятой Богородицы. Сердце его затрепетало. Вмиг все житейские неурядицы показались ему ничтожным по сравнению с тем, что он вновь увидит Катю.

Он прибыл к Бастидоновым в новом чиновничьем мундире, в собственной карете, окрыленный самыми радужными надеждами, помолодевший и красивый.

Мария Дмитриевна приняла его радостно, поздравила с новым чином и представила гостям, многие из которых когда-то служили при дворе покойного императора Петра III. Державин оглядывался, ища Катю, но от волнения кружилась голова и все плыло перед глазами… Хозяйка пригласила гостей на веранду посмотреть начавшийся крестный ход. Когда гостиная опустела, он наконец увидел ту, которую искал…

Катя сидела на диване с книгой, казалось, совершенно безучастная к празднику. Чувствуя невольную дрожь, Державин подошел, поздоровался и учтиво попросил позволения сесть рядом. Она подняла на него огромные темные "португальские" глаза и спрятала книгу, прикрыв ее оборками воздушного нежно-сиреневого платья.

— Рада видеть вас, Гавриил Романович. Прошу, присядьте…

Он подвинул кресло и сел напротив. Мило покраснев, Катя стала благодарить его за неожиданный подарок. "Никогда не была знакома с настоящим поэтом", — наивно призналась она.

В гостиной они были одни, другие гости ушли на веранду и, оживленно беседуя, созерцали крестный ход. Неведомое доселе невыразимое сладостное чувство охватило Державина, оказавшегося рядом с юной девушкой, по-видимому, не менее взволнованной, чем он. Но оба старались не показать своего душевного состояния и любезно улыбались друг другу. Державин рассказал, при каких обстоятельствах впервые увидел маленькую Катюшу, как держал ее на руках и как она не хотела от него уходить. Катя искренно рассмеялась:

— В то время мне было два года!

— А мне — девятнадцать!

Они замолчали, глядя друг на друга, вероятно, мысленно посчитав: теперь 17 и 34.

— Я вдвое старше вас, — с грустью сказал Державин.

— Уже через год этого не будет! — порывисто возразила Катя и прикусила губу. В ее словах прозвучало нечто обнадеживающее, словно она его успокаивала.

Державин был очарован. Как пристал ей этот нежный румянец на щеках! Несмотря на черные волосы и брови, ее кожа была не смуглой, а светлой, с легким бронзовым оттенком. Яркие губы и белоснежные зубки неудержимо манили его, но он не мог позволить себе пристального взгляда. Видно было, что барышня получила хорошее воспитание.

— Что вы читали? — спросил он, желая перевести разговор на другую тему, но, к его удивлению, Катя еще пуще смутилась.

— Так, ничего…

— Простите, ради бога! Однажды я задал тот же вопрос и обрушил на вас гнев матушки. Если б вы знали, как я клял себя за это!

— Что вы, Гавриил Романович! Я давно не сержусь, да к тому же вы были правы: "Венецианская монахиня" — пустое чтение. Есть книги получше!

— Какие, сударыня?

Она не успела ответить, потому что гости стали возвращаться с веранды: крестный ход, миновав дом Бастидоновых, направился к храму. Подождав, пока все соберутся, Мария Дмитриевна пригласила гостей на праздничный ужин. Державин галантно предложил руку Кате, и та, не сумев скрыть радостной улыбки, отправилась с ним в столовую. На ходу он успел бросить взгляд на диван и увидел оставленную Катей книгу. Это были его "Читалагайские оды"…

После ужина гостей позвали в залу, где три скрипки и старый клавесин наигрывали менуэты и полонезы. Державин сразу признался Кате, что в танцах не силен. Брал когда-то уроки в танцклассе Казанской гимназии, но без практики все забыл… "Впрочем, полонез очень напоминает церемониальный марш на параде, — пошутил он. — Рискнем?" Катя радостно подала ему руку.

Полонез — чопорный, но несложный танец. Надо только следить за общим строем и не становиться впереди всех. Именно первая пара ведет остальных то влево, то вправо или разделяет строй кавалеров и дам "прочесом". Державин все схватывал на лету, вызывая одобрение прекрасной Плениры, но в какой-то момент; после нескольких перестроений, они оказались первыми. Не зная, что делать дальше, Державин оглянулся на выстроившиеся за ним пары и шутя скомандовал: "Левый, стой! Вправо заходи!" Все рассмеялись, полонез смешался, но веселья только прибавилось. Было слышно, как дамы говорили между собой:

— Как он мил, не правда ли?

— О да! Но кто он?

— Поэт Державин.

— Не слыхала о таком…

"Ничего, еще услышите", — весело думал Державин.

Самое сладостное произошло напоследок… Усталые гости рассаживались по каретам, Мария Дмитриевна разговаривала у подъезда с какой-то дамой. Прощаясь с Катей, Державин учтиво поцеловал ей руку, а потом неожиданно для самого себя вдруг перевернул ее тонкую кисть и запечатлел нежный поцелуй на голубой жилке запястья.

Внешне Катя оставалась спокойной, и безмятежная улыбка все так же играла на ее губах. Но он почувствовал, что дрогнувшие пальчики вдруг скользнули по его щеке. Быть может, случайно? Или это ему показалось?

***

Он возвращался домой, переполненный счастьем. Карета мягко покачивалась на рессорах, слышно было, как кучер Прошка покрикивал на зазевавшихся прохожих: "Пади! Пади!"

Перед мысленным взором Державина то и дело проносились воспоминания, словно живые картины на представлении в домашнем театре. Всю дорогу он предавался мечтам, а когда вернулся домой, некая мысль вдруг грозно и беспощадно всплыла в его голове, нарушив безмятежное счастье. Он пытался прогнать ее, но она не уходила, словно издеваясь над его наивными надеждами.

Прошел почти год с тех пор, как был заключен договор с Дворянским банком о рассрочке долга, а он не сделал ни одного взноса. Через месяц он должен погасить долг в 25 тысяч рублей, иначе его посадят в тюрьму, как Ивана Блудова, чтоб ему пусто было!

Выкраивать из жалованья не имело смысла, этих денег все равно не хватило бы, к тому же он был обязан вести образ жизни согласно своему положению в Сенате: в чиновничьем мире за этим строго следили. Вознаграждение за участие в войне, которое он получил, оказалось ничтожным, а надежды на протекцию могущественных покровителей не оправдались. Он не выгораживал и не жалел себя. Сам виноват! Но его обожаемая Пленира… Неужели ему придется расстаться с ней?

Имеет ли он право ухаживать за юной невинной девушкой, если над ним, как дамоклов меч, висит непосильный денежный долг? И что подумают Мария Дмитриевна и ее дочь, когда узнают, что он несостоятельный должник? Нет, он больше не должен ездить к ним…

***

Весь следующий день Державин был рассеян, томился сомнениями, а вечером после службы поехал к Бастидоновым.

— Доложи обо мне, любезный, — велел он лакею.

Тот вернулся через минуту:

— Мария Дмитриевна просят в кабинет!

По резной дубовой лестнице Державин поднялся на второй этаж. Бастидонова вышла из-за письменного стола и протянула руку. Они присели в кресла у окна, дружески беседуя. Державин осведомился о здоровье Екатерины Яковлевны.

— Катя здорова… Вот о ней-то я хотела поговорить…

Она помолчала, потом осторожно, чтобы не обидеть гостя, поделилась с ним своими мыслями. Что тут скрывать? Катя — молодая красивая девушка на выданье, и нет ничего странного в том, что Державин весь вечер ухаживал за ней. Но надобно подумать о ее репутации! Если он будет часто видеться с ней, это может стать поводом для сплетен. Его-то никто не осудит, а вот Катя… Словом, хотелось бы знать, насколько серьезны его намерения. И Бастидонова испытующе посмотрела гостю в глаза.

— Я люблю Катю! — искренне вырвалось у Державина.

Мария Дмитриевна благожелательно кивнула:

— Об этом нетрудно догадаться. Но, простите… мне нужно знать, собираетесь ли вы на ней жениться?

С какой радостью Державин ответил бы: "Да!" Но проклятый долг словно кляпом заткнул ему рот. Заметив растерянность поэта, Бастидонова заверила, что не торопит его с женитьбой. Однако надобно объявить хотя бы о помолвке, и тогда его визиты будут оправданны.

— Сударыня, хоть сию минуту я готов обвенчаться с вашей дочерью. Но… некоторые финансовые затруднения, которые я надеюсь скоро разрешить…

Он в замешательстве замолк.

— Если все дело в этом, — прервала его Бастидонова, — мы подождем. Решайте свои вопросы… Но до этого, прошу вас, — никаких визитов!

Последние слова она произнесла, строго сдвинув брови, и решительно встала.

Державин ушел удрученный, не видя никакого выхода из той ямы, куда попал по вине мошенника-кузена. Напрасно он оглядывался, надеясь увидеть в окне свою милую Плениру: все окна были закрыты шторами. То ли матушка так велела, то ли девушка сама не захотела его видеть.

Когда карета примчала его домой, было уже темно. Петруша подал ему письмо, которое час назад принес гвардеец Преображенского полка.

— Его в полк доставили, — объяснил слуга. — Видать, не знали, что вы там уже не служите.

Неприятный холод вдруг пробежал в груди. Державин сломал печати…

В учтивых выражениях петербургское отделение Дворянского банка напоминало, что срок выплаты его долга в размере 25 тысяч рублей истекает через неделю. В случае неуплаты должник будет подвергнут аресту.

"Прощай, моя Пленира!" — мелькнуло в голове.

Он отпустил слугу и взял перо. Ни арест, ни тюрьма не пугали его так, как горечь неизбежной разлуки с любимой. И как всегда, он пытался излить душевную боль в стихотворных строчках.

Неизбежным нашим роком

Расстаешься ты со мной.

Во стенании жестоком

Я прощаюся с тобой.

Обливаюся слезами,

Скорби не могу снести,

Не могу сказать словами,

Сердцем говорю: прости…

Он положил стихи на середину стола. Затем открыл нижний ящик, достал пистолет, осмотрел его, зарядил и положил поверх стихотворения.

— Вот и все! — сказал он вслух и вздрогнул от собственных слов. Неужели он, выросший в благочестивой религиозной семье, готов совершить тяжкий грех самоубийства? Но другого выхода нет…

И вдруг невесть откуда прилетевшая мысль пронзила мозг: "А что, если?.."

Нет, только не это! А как же его клятва?!

Державин в смятении мерил шагами свой кабинет. И в конце концов решился: будь что будет! Он должен испытать судьбу. Бог милостив и, быть может, простит его, грешного.

***

Игорный дом "Рыжий джокер" разительно отличался от московского "Короля бубен". Дорогая мебель, яркий свет, чинные лакеи, приличные, хорошо одетые гости. Но главное, что отметил Державин опытным глазом бывалого игрока, — отсутствие зеркал, главной шулерской атрибутики. За игорным столом он увидел знакомого офицера из Преображенского полка. Тот, узнав его, приветливо помахал рукой и познакомил со своими партнерами.

Видно, не зря говорят, что порок имеет некую притягательную силу. Непередаваемое чувство охватило Державина, едва только он взял в руки новенькие, сияющие глянцем карты из только что распечатанной колоды. Мелкая дрожь пробежала по телу от головы до пят, тонкие нервные пальцы привычно расправили карты веером…

И началась игра! Шестерки, тузы, короли и дамы, казалось, без разбору летели на зеленое сукно, но Державин был опытным игроком: мгновенно запоминал все ушедшие из колоды карты и строил возможные комбинации для дальнейшей игры. Так продолжалось несколько часов. Партнеры менялись, давно ушел с пустым кошельком знакомый преображенец, а Державин все играл и играл…

Какое-то непостижимое чутье подсказывало ему, что сегодня его день! Он перестал мучить себя расчетами и непосильным напряжением памяти и играл легко, с азартом, не думая о проигрыше и не считая выигрыш. Сколько времени прошло? Он не знал. И лишь когда в отдалении послышался колокольный звон, сердце его вздрогнуло. Словно кто-то незримый шепнул ему: "Довольно". Он тотчас поднялся, втиснул в кошелек и рассовал по карманам выигранные деньги, раскланялся с партнерами и вышел на темную улицу.

Кучер Прошка спал, притулившись на облучке. Державин растолкал его и рассмеялся, когда тот повернул к нему испуганную спросонья рожу.

— Домой! — коротко бросил поэт и, прежде чем сесть в карету, положил ему в ладонь серебряный рубль.

Счастливый Прошка весело тряхнул поводья, причмокнул, и карета покатила по пустынной мостовой.

Дома Державин первым делом разрядил и убрал в ящик стола пистолет. Стихотворение хотел сжечь, но передумал и тоже положил в ящик. Много лет спустя оно станет известно читателям под названием "Разлука", но никто так и не узнает, кому оно посвящено.

Освободив стол, Державин разложил на нем выигранные деньги: золотые и серебряные монеты, пачки ассигнаций… Посчитав свалившееся на него богатство, он в изнеможении опустился на колени перед иконой и возблагодарил Бога.

В ту удивительную ночь его выигрыш составил сорок три тысячи рублей! До конца своей жизни он больше никогда не играл в азартные игры. Ну, разве что в подкидного дурачка для забавы…

Глава 12

СЧАСТЬЕ

На другой день Державин расплатился с Дворянским банком. Оформив все бумаги, чиновники любезно заверили его, что Иван Блудов в самом скором времени будет освобожден из острога. Державин поблагодарил, но никакой радости от этой вести не испытал. У него были заботы поважнее. Он написал письмо Марии Дмитриевне с просьбой принять его, купил два букета роскошных роз, вина и сладостей и велел Петруше доставить все это Бастидоновым.

Время потянулось в томительном ожидании.

— Есть ответ? — нетерпеливо спросил он, когда слуга наконец вернулся.

— Ничего не написали-с… — удрученно протянул Петр, разводя руками и сочувственно глядя на окаменевшее лицо хозяина. Потом помолчал и добавил: — Только на словах велели передать…

— Что?! Да говори же, сукин сын!

Петруша вдруг расплылся в широкой улыбке.

— Что ждут вас завтра к ужину!

У Державина не хватило духу отругать слугу за то, что тот позволил себе сомнительную шутку. От сердца отлегло. Он снова желанный гость в доме Бастидоновых!

***

Мария Дмитриевна принарядилась по случаю его визита. На ней было зеленое муаровое платье, которое переливалось и шуршало при каждом ее движении.

— Рада вам, Гавриил Романович! Катенька скоро выйдет… Расскажите, как ваши дела.

— Дела хороши, любезная Мария Дмитриевна! Все денежные затруднения улажены, приехал просить руки вашей дочери.

Бастидонова благосклонно кивнула.

— Ну что же… Знать, на то воля Божия. Не скрою, мне пришлось наводить кое-какие справки о вашем состоянии.

Человек вы небогатый, не так ли? Несколько деревушек в запустении, да к тому же под залогом. Но ваш хороший чин в Сенате и приличное жалованье дают основание надеяться, что вы сможете обеспечить семью. За Катей, к сожалению, ничего дать не могу. Был бы жив Яков… — Она не договорила, залившись слезами.

Державин растроганно прикоснулся к ее руке.

— Уверен, что покойный Яков Иванович благословил бы наш союз. А что касается наследства… Лучшим приданым для Кати являются ее молодость, ум и добрый нрав. Больше ничего мне не надобно.

Бастидонова вновь расплакалась и стала уверять, что они вовсе не нищие и не безродные. Цесаревич Павел Петрович весьма к ним благоволит и жалует своими милостями свою бывшую кормилицу и молочную сестру.

— Да что я все о деньгах, — спохватилась она. — Ступайте, голубчик, к Катеньке! Она в библиотеке. Читает, как всегда…

Замирая от волнения, Державин спустился на первый этаж и приоткрыл дверь библиотеки. Катя сидела у окна с книгой, но ее глаза глядели мимо страниц в окно, на деревья, тронутые осенней желтизной. При виде Державина она встала и устремила на него огромные черные глаза с немым вопросом. Он поклонился и спросил, известно ли ей, зачем он пришел.

— Маменька сказывали, — дрожащим голосом ответила она.

— Я люблю вас, Катенька! Согласны ли вы стать моей женой?

— От маменьки будет зависеть…

Такой ответ его не удовлетворил. И он снова спросил:

— А если бы все зависело от вас? Что бы вы сказали?

— Я не против, — чуть слышно прошептала Катя и вспыхнула до кончиков ушей.

Он в восторге бросился к ней и стал целовать ее руки.

***

Через неделю Бастидоновы устроили небольшой прием, на котором было объявлено о помолвке. Теперь Державин мог свободно наносить визиты своей Пленире, а также сопровождать ее в театр, на балы, представлять друзьям… Они были красивой парой, все их охотно принимали, осыпая комплиментами. Все, кроме Неклюдовых. Те даже не явились на помолвку, отговорившись каким-то пустяком. Однажды, зайдя к друзьям, Державин сказал, что хотел бы познакомить их со своей невестой. Митя поздравил его, а Нина вдруг побледнела и выбежала из комнаты.

— Что с ней? — спросил Державин.

Досадливо махнув рукой, Митя признался:

— Неужели ты не понял, Мурза? Она все еще влюблена в тебя! И то, что ты женишься на юной прелестной девушке, не может ее радовать. В общем, мы решили уехать в Италию.

— Из-за меня?!

— Не совсем так, друг. Не хотел тебе жаловаться, но моя старая рана никак не хочет заживать. Лекарь говорит, что виноват холодный климат.

Неклюдов проводил его до крыльца. Они обнялись на прощанье, а потом долго стояли на ступенях, не решаясь расстаться.

— Волк ел — не знаю, что, и костью подавился… — вдруг тихо произнес Митя.

— Метался от тоски и чуть он не вздурился! — подхватил Гавриил.

Они рассмеялись, но не слишком весело. У Державина почему-то мелькнула мысль: "Я вижу его в последний раз". Он взглянул на друга и понял, что Митя подумал о том же…

***

Цесаревич Павел Петрович безвыездно жил в Гатчинском дворце. Жизнь его была скучна, и, когда ему доложили о визите бывшей кормилицы, молочной сестры и ее жениха-поэта, он несказанно обрадовался. Павел был женат уже вторым браком: первая супруга, Наталья Алексеевна, умерла при родах, вторая — Мария Федоровна — пребывала на сносях и постоянно жаловалась на недомогание.

Враждующий с матерью, никем не любимый и вечно угрюмый Павел в тот день словно ожил. Он устроил для дорогих гостей чаепитие с медовыми пряниками, шутил, веселился и то и дело просил Державина почитать стихи.

— Вы подарили мне счастливый день, и я непременно отплачу вам тем же! Поскольку я — покровитель Катеньки, то приданое за мной! Правда, — смутившись, добавил он, — сейчас у меня ровно ничего нет. Но как только я буду в силах…

Увы, сил ему так и не хватило: Катя не дождалась приданого от своего молочного брата. А Державин вовсе не помышлял о богатстве. После уплаты долга у него еще оставалось около восемнадцати тысяч — целое состояние! Он купил небольшой уютный дом возле Сенной площади и мечтал о том, как приведет туда молодую жену. Вскоре так и случилось. Получив из Казани письмо с благословением матери (старушка по здоровью приехать не смогла), 18 апреля 1778 года Гавриил обвенчался с Екатериной.

***

В молодой жене Державин нашел свой идеал. Он терпеть не мог хмурых и сварливых женщин, а Катя подарила ему радость, нежность и душевный уют, о чем он всегда мечтал.

Кроткая, ласковая, обворожительная… Всегда с улыбкой на устах, всегда чем-то занята: то вышивает, то читает, то на кухне обсуждает с кухаркой, чем сегодня угостить любимого Ганюшку. По вечерам у Державиных часто собирались друзья-сослуживцы, а также писатели, поэты и те, кто себя таковыми считал. Украшением литературных вечеров была, конечно, прекрасная Пленира. Она пела, играла на клавесине и мастерски вырезывала из бумаги силуэты гостей… В те времена такое искусство было в большой моде.

Державин боготворил жену и, если вдруг приходилось им ненадолго расстаться, страдал и томился в разлуке. Но он не замкнулся в своем семейном мирке, и темы его стихов не ограничивались одной любовью. Именно в первые годы их супружества он неожиданно для всех написал загадочное, леденящее душу произведение — оду "На смерть князя Мещерского", в которой размышлял над хрупкостью счастья и человеческого бытия. Сегодня ты полон жизни и беззаботного веселья, а завтра… тебя уже нет.

Мещерский не был ни героем, ни великим государственным мужем, а просто милым богатым повесой, как говорится, баловнем судьбы. Каждый день его гостеприимный дом принимал званых и незваных приятелей, вино лилось рекою… Никаких особенных заслуг за ним не числилось — обычный человек, умерший внезапно за столом от апоплексического удара. Врач даже не успел пустить ему кровь. Неотвратимость смерти, ее внезапность и беспомощность человека перед ней потрясли Державина. Когда он пришел на панихиду и увидел мертвое лицо князя, с которым еще вчера веселился на дружеском застолье, строки стали рождаться сами собой:

Где стол был яств, там гроб стоит;

Где пиршеств раздавались лики —

Надгробные там воют клики,

И бледна смерть на всех глядит…

"В природе нет ничего вечного, — думал он. — Гаснут звезды, погибают птицы, рыбы, звери… Но один лишь человек знает, что умрет. Так почему же он не пребывает в вечном ужасе перед смертью? Потому, что Бог не дал ему ответа на главный вопрос: когда? Вот и Мещерский до последнего своего часа был счастлив — и ушел, быть может, даже не успев осознать, что с ним произошло. Его смерть — подтверждение законов бытия: все рождается, живет и неизбежно умирает, чтобы дать место новому ростку жизни. Так было и будет со всеми".

Друзья высоко оценили его оду, отметив в ней глубокий философский смысл, но Катя, пробежав глазами несколько строк, вдруг побледнела и отказалась дочитать до конца.

— Прости, не могу! Это очень, очень страшно!

Державин обнял ее, мысленно ругая себя за то, что испугал жену. Ведь она еще совсем девочка…

Он открывал в ней все новые и новые достоинства, не мог на нее надышаться. Через год он отправился с Катей в Казань к матери. Фекла Андреевна приняла ее как дочь, обласкала нежно, а казанское общество было ею так очаровано, что не хотело отпускать обратно в Петербург.

Словом, все было в ней восхитительно… кроме одного. Минуло несколько лет их счастливой супружеской жизни, а Катя никак не могла забеременеть. Она безмерно печалилась и уже не могла скрыть своей тревоги: терзалась мыслью, что муж ее разлюбит. И Державин, видя, как она страдает, однажды раз и навсегда развеял все ее сомнения.

— Моя маленькая Пленира! Не будем роптать на судьбу, которую Бог нам назначил. Довольно молить Его о том, чего Он не желает дать. Какие бы испытания ни выпали нам, мы будем любить друг друга, верно?

— Да… — прошептала она, прижимаясь к его груди. — До конца жизни!

И снова стал звенеть в доме ее серебряный смех и стали устраиваться поэтические вечера с домашними спектаклями.

Державин мечтал обрести друзей среди признанных поэтов. После смерти Сумарокова главным стихотворцем России стал Херасков. Державин подумывал встретиться с ним, но, помня его суровую отповедь, не решался. Он сблизился с кружком молодых, еще не слишком известных, но чрезвычайно боевых и задиристых стихотворцев, не признающих никаких авторитетов. Это были трое неразлучных друзей — Василий Капнист, Николай Львов и Иван Хемницер. И хотя по возрасту Державин был старше всех, он чувствовал себя учеником по сравнению с образованными приятелями. Не знал он многих стихотворных премудростей, писал на слух…

Однажды друзья принесли ему журнал "Всякая всячина", издававшийся императрицей, где была напечатана ее собственная "Сказка о царевиче Хлоре". Громко, наперебой, они стали критиковать это сочинение, которое, по их мнению, никогда бы не было опубликовано, если б автором была не государыня, а кто-то другой.

Поздно вечером, проводив гостей, Державин полистал журнал и прочел сказку Екатерины Алексеевны, написанную для своего пятилетнего внука Александра, а также в назидание всем детям Российской империи.

В сказке юный царевич Хлор, сын князя Кия, попадает в плен к киргиз-кайсацкому хану, который дает ему задание — найти "розу без шипов, которая не колется". Царевичу помогает дочь хана — Фелица. Она посылает ему спутника, по имени Рассудок, который ведет царевича к цели сквозь многочисленные препятствия и соблазны. Опираясь на два посоха — Честность и Правду, царевич карабкается на высокую гору. Там, на вершине, в саду волшебного дворца растет роза без шипов, символ Добродетели. Хлор срывает ее, и за этот подвиг хан отпускает его домой.

Державин был готов согласиться со своими молодыми друзьями. Сказка и впрямь показалась ему наивной, слащавой и чрезмерно назидательной. Но в то же время она натолкнула его на некую мысль… Было ясно, что под мудрой Фелицей Екатерина Алексеевна подразумевала себя. Так почему бы не принять участие в игре, предложенной сочинительницей? Она хочет быть Фелицей? Прекрасно, она будет ею!

Державин отложил журнал, взял перо и после некоторых размышлений вывел на листе бумаги несколько строк:

Богоподобная царевна

Киргиз-Кайсацкия орды!

Которой мудрость несравненна

Открыла верные следы

Царевичу младому Хлору

Взойти на ту высоку гору,

Где роза без шипов растет…

Державин перечитал и тихо рассмеялся. Да, именно так и будет! Он напишет ей оду, приняв ее же правила игры. Соединит в одном сочинении высокий и низкий штили! Признанные пииты не пускают его в свой круг? Ну что ж, он создаст свой собственный.

Над новой одой Державин работал вдохновенно, как одержимый. В ней он обращался к Фелице, героине сказки, от имени мурзы, который просил Фелицу "подать наставленье", а получалось так, что он давал советы ей самой. Он называл ее "богоподобой", а на самом деле изображал обычной, земной. Но в том-то и состояло ее главное обаяние!

Мурзам своим не подражая,

Почасту ходишь ты пешком,

И пища самая простая

Бывает на столе твоем…

По мере работы над одой Державин все больше влюблялся в образ Фелицы, который создал в своем воображении. Не ее вина, что "мурзы" пребывают в роскоши, спят до полудни, предаются грезам о военных подвигах, рядятся в дорогие одежды, чревоугодничают на пирах, нежатся на диване в обществе прекрасных дев, разъезжают в золоченых каретах…

Везде соблазн и лесть живет,

Пашей всех роскошь угнетает.

Где ж добродетель обитает?

Где роза без шипов растет?

На фоне пороков вельмож заметнее блистали достоинства Фелицы. Ода получилась лестной, но не льстивой. Не пустое славословие, а похвалу за конкретные деяния воздавал ей поэт и делал это искренне, без всякого притворства. Не только потому, что, насмотревшись на преступления пугачевщины, стал убежденным монархистом, а потому, что видел перемены в жизни России. С приходом Екатерины стало вольготнее дышать, и он был ей за это благодарен.

Там с именем Фелицы можно

В строке описку поскоблить

Или портрет неосторожно

Ее на землю уронить…

В конце оды звучала хвала Фелице как напутствие на дальнейшее благодетельное царствование…

***

Он долго никому не показывал своего сочинения. Опасался неудовольствия вельмож и критики маститых поэтов за то, что осмелился пойти против общепринятых литературных правил. Что-то они скажут?

Однажды к нему пришел завсегдатай литературных гостиных, поэт, механик и архитектор Николай Львов. Державин решился вручить ему свою оду. Но тот, скользнув глазами по строкам, бессильно откинул кудрявую голову на спинку кресла и прошептал:

— Я к тебе за советом, Романыч…

— Что с тобой? — встревоженно спросил Державин. — На тебе лица нет!

Николай был лет на десять моложе Державина и, хотя любил похвастаться своим образованием, часто просил у него житейских советов.

— Я гибну… Ты ведь знаешь, что я люблю Машу…

Державин сразу понял, что речь идет об одной из дочерей обер-прокурора Сената Алексея Афанасьевича Дьякова. Старшая, Александра, вышла замуж за поэта Капниста, а Львов и Хемницер были влюблены в среднюю — Марию. Младшая из сестер, 11-летняя Даша, шпионила за всеми и украдкой строила глазки Державину, вызывая иронический смех его жены. Катя шутя называла ее "мармазеткой" — маленькой обезьянкой.

— Не печалься, Николай! Мария Алексеевна тоже тебя любит, а Хемницер, при всем своем таланте, тебе не соперник, сам знаешь!

Иван Хемницер, сын обрусевшего немца, был талантливым баснописцем, но в любви ему не везло: бедняга был весьма непригож собой.

— Дело не в Иване, а в отце Маши! Алексей Афанасьевич почему-то настроен против меня.

— Он тебя плохо знает!

— В том-то и дело, что уже все узнал!

— Что именно?

Львов заметно смутился.

— Должен признаться… Мы с Машей тайно обвенчались. Тянуть нельзя было: ребеночка на Святки ждем… Думали сразу отцу открыться, да все откладывали, боялись. А тут вдруг мармазетка постаралась…

— Даша?

— Ну да! Маленькая паршивка подслушала наш с Машей разговор, сразу все смекнула и бегом к папеньке! Так, мол, и так: наша Маша скоро станет мамашей! С отцом чуть удар не случился.

Державин слушал с улыбкой. История Николая показалась ему готовым сюжетом для водевиля. Однако надо было спасать друга.

— Не горюй! Все образуется. Алексей Афанасьевич — мой сослуживец и приятель. Хочешь, я поговорю с ним?

— Ох, спасибо, Гаврила Романыч! — воскликнул Львов. — Скажи ему, что я — столбовой дворянин старинного тверского рода, и состояние у меня приличное, и связи, и умом Бог не обидел!

— Скажу, скажу! Ступай уж…

Окрыленный надеждой, Львов направился было к двери, но у порога остановился.

— Ах да, забыл твою оду!

— Бог с ней, потом…

— Нет-нет, давай, почитаю на досуге. Ты, Романыч, пишешь тяжело, но в твоих стихах есть что-то настоящее, честное…

Львов был ярым приверженцем принципа Аристотеля: "Подражай природе!" В стихах Державина, несмотря на некоторые их несовершенства и тяжеловесность, он чувствовал дыхание естественной жизни, пробивающееся сквозь застарелые каноны классицизма. И всегда говорил, что в их литературном кружке Державин — самый талантливый.

***

Через неделю, в воскресенье, Львов снова появился у друга и кинулся ему на шею:

— Романыч! Ты — волшебник!

Решив, что тот благодарит его за успешную беседу с обер-прокурором, Державин скромно ответил:

— Пустое! Господин Дьяков — разумный человек, он сразу все понял.

— Да я не о Дьякове, а о твоей новой оде! Она бесподобна! Это прямой переворот в стихотворчестве! Я сражен!

Он упал в кресло и стал шутливо обмахиваться, словно веером, каким-то журналом. Державин молча глядел на него, не зная, что сказать. Николай вскочил и усадил его в кресло.

— Присядь, Романыч, чтоб не упасть. И полистай сие издание. Впрочем, листать не надо, начинай сразу с первой страницы.

Николай сунул ему в руки свежий номер журнала "Собеседник любителей российского слова", редактором которого была княгиня Екатерина Романовна Дашкова, директор петербургской Академии наук.

Журнал открывался одой Державина "Фелица"!

И пока поэт ошарашенно глядел на неожиданную публикацию своего произведения, Николай рассказал, как принес его рукопись в редакцию "Собеседника" и как Екатерина Романовна, читая, восклицала: "Ну, мурза! Ну, черт полосатый!" А потом распорядилась немедленно сдать оду в набор и поставить ее в журнале первой. А свою собственную статью велела напечатать следом за ней.

— Ты только представь! — распалялся Львов. — О твоем творении скоро узнает вся просвещенная Россия! Быть может, в этот самый миг ее читают Херасков, Княжнин, Фонвизин и даже сама императрица…

— А также Потемкин, братья Орловы…

— Не трусь, сейчас другие времена! Побегу к Капнисту — он еще ничего не знает!

Когда Львов убежал, Державин долго сидел в кресле, размышляя и перечитывая свою так неожиданно вышедшую в свет оду. Он не знал, радоваться ему или огорчаться. Николай, конечно, шельма, что напечатал "Фелицу" без его ведома. Но все-таки приятно… Вряд ли у самого автора хватило бы духу отнести оду в "Собеседник" — самый известный журнал Петербурга.

Он перевернул несколько пахнущих типографской краской страниц и увидел статью Дашковой. Она называлась: "Послание слову ТАК" и была написана прозой и стихами. Взгляд Державина задержался на строчках:

Лишь скажет кто из бар: "Учение есть вредно,

Невежество одно полезно и безвредно".

Тут все поклонятся — и умный и дурак —

И скажут, не стыдясь: "Конечно, сударь, так!"

Державин усмехнулся, невольно отметив слабую рифму: "вредно безвредно". Ну а в целом недурно… Эх, будь что будет! Николай прав: чего ему бояться? Не те нынче времена, чтобы за вольнодумство тащить поэтов на правеж.

***

Шел день за днем… Державин ждал хоть какого-то отклика на свою оду, но, кроме восторженных поздравлений Львова, Капниста и Хемницера, ничего не получил. Молчал Херасков, молчали Фонвизин, Богданович, Княжнин… Молчали и его сослуживцы в Сенате. Более того, вместо славы на Державина неожиданно обрушилась большая неприятность. В департаменте государственных доходов, где он служил, обнаружилось сокрытие крупной денежной суммы. Державин, имея опыт агента следственной комиссии, сам провел расследование и вывел одного из чиновников на чистую воду, после чего доложил о происшествии генерал-прокурору Вяземскому. Но тот, вместо благодарности, схватился за голову: виновник приходился ему родным племянником и, как позже открылось, не раз совершал подобные преступления.

— Что вас подвигло лезть не в свое дело? — простонал Вяземский.

— Дело, о котором вы изволите говорить, Александр Алексеевич, входит в круг моих обязанностей!

— Вы понимаете, что ваше разоблачение ставит пятно на Сенат?

— Пятно поставил не я, а тот, кто совершил подлог.

Князь метнул на него яростный взгляд. Ишь ты! На все есть ответ! Морщины на его бугристом лбу волнообразно зашевелились, выдавая работу мысли. Усилием воли он заставил себя успокоиться и даже состроить что-то вроде улыбки.

— Чего уж теперь искать виноватого… Следует думать, как выйти из положения! — Он помедлил с минуту и неожиданно предложил: — Нам, Гаврила Романыч, надобно обсудить сей вопрос вечерком, за чашкой чая. Окажите честь визитом! Поужинаем, заодно и потолкуем.

Вечером Державин отправился к Вяземскому. Князь был воплощением любезности и за рюмкой вишневой наливочки пытался склонить Державина на свою сторону, обещая покровительство и повышение в чине.

— Зачем ходить вокруг да около? Заберите свой рапорт — и через неделю вы получите новый чин! Недостачу покрою сам. И бумаги выправлю!

Наливка Державину понравилась, а предложение — нет.

— Не могу, ваше превосходительство… Мне отец, умирая, сказал: "На небе — Бог, а на земле — закон".

— Да законы-то люди пишут!

— По Божьему наущению. Тому пример — "Наказ" нашей государыни императрицы.

Спорили они долго, но так ни к чему и не пришли. Под конец усталый и мрачно-пьяный генерал-прокурор обещал превратить службу Державина в такой ад, что тот сам запросит отставку. Как раз в эту минуту вошел слуга и объявил, что к господину Державину явился курьер.

— А почто он ищет его в моем доме? — вспылил князь.

— Помилуйте, ваше сиятельство! Посыльный искал господина Державина на его квартире, но там ему сказали, что он к вам поехал…

— Ладно, зови!

Вошел гвардеец и, лихо щелкнув каблуками, громоподобно провозгласил:

— Милостивые государи, имею поручение к мурзе Державину!

На несколько мгновений воцарилось молчание. Опомнившись, Державин шагнул вперед:

— Это я… С чем пришел, братец?

— Приказано вручить пакет, ваша милость! — доложил бравый курьер, протягивая запечатанный сверток.

Рука Державина дрогнула: пакет неожиданно оказался тяжел. В тот же миг гвардеец, воскликнув: "Честь имею!" — развернулся по артикулу кругом через левое плечо и удалился строевым шагом.

Князь вытер пот со лба батистовым платком.

— Ч-что все это значит?

Державин прочел надпись на пакете:

— "Из Оренбурга, от киргизской царевны мурзе Державину".

Сердце застучало дробью: прочла! Откликнулась! Даже пошутила!

Всего лишь на миг он закрыл глаза… И словно наяву, прекрасная дама в гвардейской треуголке вновь пронеслась мимо него на белом коне, одарив лучезарной улыбкой. Видение пропало так же быстро, как и появилось. А рядом бубнил Вяземский:

— Ничего не понимаю! Что за царевна? Почему из Оренбурга? Уж не взятка ли это, святой вы наш…

Державин вскрыл пакет. Казалось, тысяча солнц разом вспыхнули и заиграли разноцветными огнями! В пакете оказалась золотая табакерка, усыпанная бриллиантами. Драгоценные камни сверкали и переливались, составляя причудливый узор.

— Боже мой, — простонал Вяземский. — Какая роскошь! А что внутри? Только осторожнее… Вот кнопочка.

Внутри табакерки находилось пятьсот золотых империалов!

— Да-а… — еле выдохнул генерал-прокурор. — Подарок с выдумкой и тонким вкусом, как и подобает императрице.

— Почему вы думаете, что это от нее?

— Ужасно трудно догадаться! Взгляните на вензель! — Князь указал на затейливую букву "Е" в бриллиантовых завитушках. — Но чем вы заслужили сию неслыханную милость? И почему ее величество называет вас мурзой?

Пришлось Державину рассказать об оде "Фелица".

— Государыня изволила пошутить со мной, — пояснил он.

— Ничего себе шуточки… А как вам удалось сочинить оду? Вы поэт?

— Кажется, сегодня я поверил в это.

Несколько мгновений генерал-прокурор молча хлопал рыжеватыми ресницами, потом, словно очнувшись, расплылся в льстивой улыбке.

— Поздравляю, Гавриил Романович, и горю желанием поскорее прочитать ваше творение! Обожаю стихи!

— Об этом я наслышан… А как с делом о подлоге?

Вяземский с жаром воскликнул:

— Выгоню подлеца! С позором! Не посмотрю, что родственник!

***

Присев за небольшим круглым столиком, Екатерина Алексеевна снова с удовольствием раскрыла альманах "Собеседник". В жизни она не встречала ничего подобного! И вовсе не комплименты автора так поразили ее… Слыхала она и более громкие дифирамбы в свою честь. Но те шли не от сердца и потому не трогали. Впервые поэт изобразил свою императрицу живой женщиной, прекрасной, доброй и простой, радеющей о пользе Отечества, но в чем-то слабой и обманутой своими лукавыми царедворцами. "Откуда он так хорошо знает меня и моих вельмож? Верно, Господь надоумил…" — думала Екатерина, перечитывая оду Державина и останавливая взор то на одной, то на другой строчке. Раньше она любила только прозу и мало интересовалась стихами, считая сам способ выражения мысли в рифму неестественным. Но "Фелица" растрогала ее душу. "Читаю и плачу, как дура", — призналась она княгине Дашковой, которая однажды спросила, понравилась ли ей ода Державина.

Она не только проливала слезы умиления, но и рассылала книжки альманаха своим министрам и фаворитам, пороки которых высмеял поэт, и собственноручно подчеркивала касающиеся их строки. Особенно удачным, по ее мнению, получился Григорий Потемкин:

А я, проспавши до полудни,

Курю табак и кофе пью,

Преобращая в праздник будни,

Кружу в химерах мысль мою:

То плен от персов похищаю,

То стрелы к туркам обращаю,

То, возомнив, что я султан,

Вселенну устрашаю взглядом,

То вдруг, прельщался нарядом,

Скачу к портному по кафтан…

Вельможи хоть и злились, но не осмеливались мстить дерзкому стихотворцу. Он словно получил индульгенцию из рук самой государыни и отныне был защищен от всех посягательств.

Опомнились и знаменитые поэты России. Херасков из Москвы прислал Державину письмо с поздравлением. Гаврилу Романыча стали приглашать в известные литературные гостиные, куда ему доселе был доступ закрыт. Вместе с ним высшее поэтическое общество стали посещать и его молодые друзья: Капнист, Львов и Хемницер.

Николай и Мария Львовы недавно сыграли свадьбу. А влюбленный в Машу Иван Хемницер, самый молодой и впечатлительный из их компании, хотел было застрелиться, но передумал после того, как "Собеседник" опубликовал его первые басни — вольные переводы Лафонтена и собственные сочинения. Особенно понравилась его басня "Богач и бедняк", которая быстро разошлась на цитаты:

Сей свет таков, что кто богат,

Тот каждому и друг и брат,

Хоть не имей заслуг и чина

И будь скотина…

Читатели говорили, что в этом роде поэзии Хемницер превзошел самого Сумарокова. Но никто не мог затмить славу Державина…

Императрица приняла его во дворце и около часа расспрашивала о житье-бытье. А потом частенько присылала ему приглашения то на спектакль, то в маскарад, то на званый ужин. Державин обожал ее и считал идеальной правительницей. Все безобразия, творившиеся в России, он относил к ее недругам — бесчестным вельможам и алчным сановникам. А она была добра, прекрасна и не ведала, что ее бесстыдно обманывают те, кому она доверилась. Словом, поэт пожинал плоды своей славы и пребывал в некоем сладком сне.

Между тем злоупотребления в Сенате не прекращались, и Державин, уверенный в своей правоте и торжестве закона, снова принялся писать рапорты Вяземскому. Тот терпел, сколько мог, а потом взорвался и выполнил свою давнюю угрозу "превратить его жизнь в ад". Для этого он воспользовался помощью подчиненных. Многие сослуживцы Державина, ранее благоволившие к нему, теперь втайне завидовали его успехам. В глаза говорили комплименты, а сами выискивали в его работе нечаянные промахи и даже подло подставляли, сообщая неверные цифры в деловых бумагах.

Все кончилось тем, что Державин был вынужден уйти из Сената. К тому времени он был уже в чине статского советника, и его назначили губернатором в захолустное Олонецкое наместничество, хотя в те дни освободилась должность губернатора в его родной Казани.

Ему бы похлопотать о себе, обратиться с прошением к государыне, а он…

Глава 13

БОГ

Случилось так, что как раз в ту пору на Державина вдруг снизошло вдохновение, и, позабыв о служебных неурядицах, поэт очертя голову бросился в его объятия.

Эта тема волновала его всегда. Как появился мир — земля, звезды, люди? Кто их творец? Благообразный старец на облаке или некий непостижимый высший разум? И для чего рожден человек?

Однажды в канун Христова Воскресенья он стоял всенощную в храме и вдруг почувствовал в глазах блики света. Кто-то неведомый, добрый и великий посылал ему знак… Державин разомкнул уста и, как когда-то в младенчестве, произнес только одно слово: "Бог!" Вернувшись домой, долго не мог успокоиться. Слова теснились в голове, и он, движимый внезапным порывом, написал на листе бумаги:

О Ты, пространством бесконечный,

Живый в движеньи вещества,

Теченьем времени предвечный,

Без лиц, в Трех Лицах Божества…

Но после нескольких строк работа застопорилась. Не хватало ему идеи, без которой ода не жила своей жизнью, а была лишь повторением славословий Создателю, многократно расточаемых в стихах других поэтов.

Державин думал, думал непрестанно… и через несколько дней почувствовал, что нашел то, что искал. Сам ли понял, или кто-то нашептал ему, но с той поры он потерял покой и сон. Сочинял то легко, с наслаждением, то с тяжким трудом пробивался сквозь тернии мыслей, то душою уходил ввысь, то падал в бездну. Житейская суета мешала ему, и в один прекрасный день он вдруг собрал бумаги и объявил жене, что едет в Белоруссию, поглядеть на свои деревеньки, выкупленные из-под залога.

— Я с тобой! — воскликнула Катя, с тревогой заметив лихорадочный блеск в его глазах.

Он ласково провел рукой по ее упругой щеке. Поцеловал свежие вишневые губы, чувствуя, как нежность волной подкатывает к сердцу. Но сдержался.

— Нет, Пленира… Мне надобно ехать одному. Не скучай, я скоро.

Весна еще не вполне вступила в свои права, дороги едва подсохли. Державин доскакал до окраины Нарвы и, не въезжая в город, попросился на постой к старухе-немке. Та поначалу колебалась, с тревогой глядя на незнакомца. Но его обаятельная улыбка и безупречный немецкий смягчили сердце старой фрау. Она лишь растерянно сказала, что может сдать только одну комнату, и то небольшую.

— Не беда, — кивнул Державин, — лишь бы меня никто не беспокоил.

По лицу старухи снова пробежал испуг.

— Вы не алхимик?

— Что-то в этом роде, — пошутил он. — Я — поэт… Пытаюсь добывать золото из слов.

Она усмехнулась и пригласила его в дом.

Фрау Луиза Бергер, бывшая гувернантка, жила одна на крошечное пособие, которое присылал ей из Петербурга сын, чиновник средней руки. Бедный, но чистый ее домишко пришелся Державину по душе, и он прожил в нем почти три недели. Старушка стряпала ему нехитрую еду и старалась не отвлекать разговорами. Да и квартирант оказался на редкость тихим. Целыми днями сидел, согнувшись за столом, лишь изредка до ушей фрау Бергер доносились его мерные шаги и взволнованный голос, читавший нараспев русские стихи.

Иногда он уезжал к Финскому заливу и подолгу бродил по пустынному берегу, глядя на холодные волны.

Как капля, в море опущенна,

Вся твердь перед Тобой сия.

Но что мной зримая вселенна?

И что перед Тобою я?

Мысль, пришедшая к нему и погнавшая в дорогу, состояла в том, что сотворивший Вселенную Бог, в которого он истово верил, каким-то непостижимым образом связан с ним самим. Он вдруг понял, что и в нем, и в каждом человеке живет малая капелька Бога. И как бы ни был велик Бог, а он "перед ним — ничто", но вместе они — единое целое.

Ничто! — Но ты во мне сияешь,

Величеством Твоих доброт;

Во мне Себя изображаешь,

Как солнце в малой капле вод.

Теперь он не сомневался в том, что Бог, создав человека, передал ему часть Своей божественной сути. Слишком уж человек отличается от других созданий природы. Во всем мире только он один осознает свое "я", во все пытается вникнуть, исследовать, познать. Его руками преобразуется природа. Человек задуман Творцом, как связующее звено между Ним и остальным миром.

Я связь миров, повсюду сущих,

Я крайня степень вещества;

Я средоточие живущих,

Черта начальна Божества;

Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю,

Я царь — я раб — я червь — я бог!

Державин встал и прошелся по комнате из угла в угол. Смерть… Нет ничего страшнее ее! Поэту припомнился дикий, животный страх, охвативший его, когда увидел он в гробу несчастного князя Мещерского. Бренность бытия и трагическая хрупкость человеческой жизни в тот момент сотрясли все его существо: "Зачем Бог дал нам жизнь, если конечная цель всякой жизни — смерть?" Но сейчас словно раскрылись его глаза! Словно кто-то неведомый подсказал ответ. Он вернулся к столу, взял перо и снова обратился к Богу:

Твоей то правде нужно было,

Чтоб смертну бездну преходило

Мое бессмертно бытие;

Чтоб дух мой в смертность облачился

И чтоб чрез смерть я возвратился,

Отец! — в бессмертие Твое!

Написав эти строки, Державин почувствовал полное изнеможение. Он погасил свечи и упал на кровать. В том, что он создал лучшее свое сочинение, сомнений не было. Ощущение абсолютного счастья переполняло его душу… Вскоре он заснул. Под утро привиделось ему, будто в глазах его снова блистает лучезарный свет. Он тотчас проснулся и увидел, что по стенам действительно бегают яркие блики света. Сомнений не было: Бог подавал ему знак!

Державин поднялся с кровати, сел за стол и задумался, подперев подбородок руками. Слезы умиления текли из его глаз. Теперь он точно знал, что его сочинение оказалось угодно Богу, и горел желанием вознести Ему благодарность за те понятия, которые Он ему внушил. Практически без помарок и исправлений Державин дописал заключительную строфу:

Неизъяснимый! Непостижный!

Я знаю, что души моей

Воображении бессильны

И тени начертать Твоей;

Но если славословить должно,

То слабым смертным невозможно

Тебя ничем иным почтить,

Как им к Тебе лишь возвышаться,

В безмерной разности теряться

И благодарны слезы лить.

На следующее утро Державин, щедро расплатившись с фрау Бергер, нанял в Нарве экипаж и пустился в обратный путь.

Свою оду он отнес княгине Дашковой в журнал "Собеседник любителей российского слова". Екатерина Романовна встретила Державина с искренней радостью. Благодаря его "Фелице" тиражи журнала подскочили вдвое. Она ожидала, что и новые его стихи будут написаны в том же духе: легко, изящно, остроумно. Но с первых же строк княгиня поняла, что это серьезная философская ода, без скидок на вкусы и умственные способности читателей. Склонившись над рукописью, она читала медленно и сосредоточенно, вся погрузившись в непростой смысл произведения. А Державин стоял поодаль и глядел на нее, замирая от нетерпеливого ожидания. Наконец Дашкова подняла голову, и он увидел ее большие умные глаза, светящиеся неподдельным восторгом. Но пауза длилась слишком долго, казалось, княгиня не находила слов, и он не выдержал:

— Так что же, ваше сиятельство? Подойдут ли мои стихи для журнала?

— Друг мой… — промолвила наконец Дашкова. — Какая глубина! Какая мощь и страстность! Никогда не встречала ничего подобного! Вы написали оду Богу, но возвысили человека! И все же… кое-что мне непонятно. Например, ваше толкование Троицы…

— То, что церковь называет триединством, я понимаю как три единства метафизические, которые Бог совмещает в Себе: бесконечность пространства, беспрерывное течение времени и бессмертная жизнь.

Дашкова взглянула на него пристально, чуть сдвинув брови. Спросила осторожно:

— А вы, случайно, не пантеист?

Поэт отрицательно покачал головой и пошутил:

— "Един есть Бог, един Державин"!

Но Дашкова озабоченно потерла ладонью высокий лоб.

— Ваше признание многих живых миров во Вселенной, прямое уравнивание человека и Бога… Все это необычно и сопряжено с некоторым риском для нашего журнала. Как бы не вышло у нас разногласий с церковью…

Державин понял это как отказ. Молча взял со стола свою рукопись и свернул в трубку. Но Дашкова, опомнившись, остановила его:

— Нет-нет, оставьте! Ваша ода будет напечатана в моем журнале! Если у кого-то возникнут вопросы, я найду, как ответить… И вот еще что… Приглашаю вас, Гаврила Романыч, принять участие в издании первого Словаря Академии Российской… Слыхали о таком?

— Ваша светлость! Но… у меня нет профессорского звания! — вспыхнул от неожиданности Державин.

— Профессоров у нас достаточно, — улыбнулась княгиня. — Уже набрана редакция из сорока семи ученых мужей. А вот талантливые поэты — бесценная редкость. Не смущайтесь! Мы будем обращаться к вам за советом по мере надобности. Согласны?

— Это великая честь!

Глава 13

БОГ

Случилось так, что как раз в ту пору на Державина вдруг снизошло вдохновение, и, позабыв о служебных неурядицах, поэт очертя голову бросился в его объятия.

Эта тема волновала его всегда. Как появился мир — земля, звезды, люди? Кто их творец? Благообразный старец на облаке или некий непостижимый высший разум? И для чего рожден человек?

Однажды в канун Христова Воскресенья он стоял всенощную в храме и вдруг почувствовал в глазах блики света. Кто-то неведомый, добрый и великий посылал ему знак… Державин разомкнул уста и, как когда-то в младенчестве, произнес только одно слово: "Бог!" Вернувшись домой, долго не мог успокоиться. Слова теснились в голове, и он, движимый внезапным порывом, написал на листе бумаги:

О Ты, пространством бесконечный,

Живый в движеньи вещества,

Теченьем времени предвечный,

Без лиц, в Трех Лицах Божества…

Но после нескольких строк работа застопорилась. Не хватало ему идеи, без которой ода не жила своей жизнью, а была лишь повторением славословий Создателю, многократно расточаемых в стихах других поэтов.

Державин думал, думал непрестанно… и через несколько дней почувствовал, что нашел то, что искал. Сам ли понял, или кто-то нашептал ему, но с той поры он потерял покой и сон. Сочинял то легко, с наслаждением, то с тяжким трудом пробивался сквозь тернии мыслей, то душою уходил ввысь, то падал в бездну. Житейская суета мешала ему, и в один прекрасный день он вдруг собрал бумаги и объявил жене, что едет в Белоруссию, поглядеть на свои деревеньки, выкупленные из-под залога.

— Я с тобой! — воскликнула Катя, с тревогой заметив лихорадочный блеск в его глазах.

Он ласково провел рукой по ее упругой щеке. Поцеловал свежие вишневые губы, чувствуя, как нежность волной подкатывает к сердцу. Но сдержался.

— Нет, Пленира… Мне надобно ехать одному. Не скучай, я скоро.

Весна еще не вполне вступила в свои права, дороги едва подсохли. Державин доскакал до окраины Нарвы и, не въезжая в город, попросился на постой к старухе-немке. Та поначалу колебалась, с тревогой глядя на незнакомца. Но его обаятельная улыбка и безупречный немецкий смягчили сердце старой фрау. Она лишь растерянно сказала, что может сдать только одну комнату, и то небольшую.

— Не беда, — кивнул Державин, — лишь бы меня никто не беспокоил.

По лицу старухи снова пробежал испуг.

— Вы не алхимик?

— Что-то в этом роде, — пошутил он. — Я — поэт… Пытаюсь добывать золото из слов.

Она усмехнулась и пригласила его в дом.

Фрау Луиза Бергер, бывшая гувернантка, жила одна на крошечное пособие, которое присылал ей из Петербурга сын, чиновник средней руки. Бедный, но чистый ее домишко пришелся Державину по душе, и он прожил в нем почти три недели. Старушка стряпала ему нехитрую еду и старалась не отвлекать разговорами. Да и квартирант оказался на редкость тихим. Целыми днями сидел, согнувшись за столом, лишь изредка до ушей фрау Бергер доносились его мерные шаги и взволнованный голос, читавший нараспев русские стихи.

Иногда он уезжал к Финскому заливу и подолгу бродил по пустынному берегу, глядя на холодные волны.

Как капля, в море опущенна,

Вся твердь перед Тобой сия.

Но что мной зримая вселенна?

И что перед Тобою я?

Мысль, пришедшая к нему и погнавшая в дорогу, состояла в том, что сотворивший Вселенную Бог, в которого он истово верил, каким-то непостижимым образом связан с ним самим. Он вдруг понял, что и в нем, и в каждом человеке живет малая капелька Бога. И как бы ни был велик Бог, а он "перед ним — ничто", но вместе они — единое целое.

Ничто! — Но ты во мне сияешь,

Величеством Твоих доброт;

Во мне Себя изображаешь,

Как солнце в малой капле вод.

Теперь он не сомневался в том, что Бог, создав человека, передал ему часть Своей божественной сути. Слишком уж человек отличается от других созданий природы. Во всем мире только он один осознает свое "я", во все пытается вникнуть, исследовать, познать. Его руками преобразуется природа. Человек задуман Творцом, как связующее звено между Ним и остальным миром.

Я связь миров, повсюду сущих,

Я крайня степень вещества;

Я средоточие живущих,

Черта начальна Божества;

Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю,

Я царь — я раб — я червь — я бог!

Державин встал и прошелся по комнате из угла в угол. Смерть… Нет ничего страшнее ее! Поэту припомнился дикий, животный страх, охвативший его, когда увидел он в гробу несчастного князя Мещерского. Бренность бытия и трагическая хрупкость человеческой жизни в тот момент сотрясли все его существо: "Зачем Бог дал нам жизнь, если конечная цель всякой жизни — смерть?" Но сейчас словно раскрылись его глаза! Словно кто-то неведомый подсказал ответ. Он вернулся к столу, взял перо и снова обратился к Богу:

Твоей то правде нужно было,

Чтоб смертну бездну преходило

Мое бессмертно бытие;

Чтоб дух мой в смертность облачился

И чтоб чрез смерть я возвратился,

Отец! — в бессмертие Твое!

Написав эти строки, Державин почувствовал полное изнеможение. Он погасил свечи и упал на кровать. В том, что он создал лучшее свое сочинение, сомнений не было. Ощущение абсолютного счастья переполняло его душу… Вскоре он заснул. Под утро привиделось ему, будто в глазах его снова блистает лучезарный свет. Он тотчас проснулся и увидел, что по стенам действительно бегают яркие блики света. Сомнений не было: Бог подавал ему знак!

Державин поднялся с кровати, сел за стол и задумался, подперев подбородок руками. Слезы умиления текли из его глаз. Теперь он точно знал, что его сочинение оказалось угодно Богу, и горел желанием вознести Ему благодарность за те понятия, которые Он ему внушил. Практически без помарок и исправлений Державин дописал заключительную строфу:

Неизъяснимый! Непостижный!

Я знаю, что души моей

Воображении бессильны

И тени начертать Твоей;

Но если славословить должно,

То слабым смертным невозможно

Тебя ничем иным почтить,

Как им к Тебе лишь возвышаться,

В безмерной разности теряться

И благодарны слезы лить.

На следующее утро Державин, щедро расплатившись с фрау Бергер, нанял в Нарве экипаж и пустился в обратный путь.

Свою оду он отнес княгине Дашковой в журнал "Собеседник любителей российского слова". Екатерина Романовна встретила Державина с искренней радостью. Благодаря его "Фелице" тиражи журнала подскочили вдвое. Она ожидала, что и новые его стихи будут написаны в том же духе: легко, изящно, остроумно. Но с первых же строк княгиня поняла, что это серьезная философская ода, без скидок на вкусы и умственные способности читателей. Склонившись над рукописью, она читала медленно и сосредоточенно, вся погрузившись в непростой смысл произведения. А Державин стоял поодаль и глядел на нее, замирая от нетерпеливого ожидания. Наконец Дашкова подняла голову, и он увидел ее большие умные глаза, светящиеся неподдельным восторгом. Но пауза длилась слишком долго, казалось, княгиня не находила слов, и он не выдержал:

— Так что же, ваше сиятельство? Подойдут ли мои стихи для журнала?

— Друг мой… — промолвила наконец Дашкова. — Какая глубина! Какая мощь и страстность! Никогда не встречала ничего подобного! Вы написали оду Богу, но возвысили человека! И все же… кое-что мне непонятно. Например, ваше толкование Троицы…

— То, что церковь называет триединством, я понимаю как три единства метафизические, которые Бог совмещает в Себе: бесконечность пространства, беспрерывное течение времени и бессмертная жизнь.

Дашкова взглянула на него пристально, чуть сдвинув брови. Спросила осторожно:

— А вы, случайно, не пантеист?

Поэт отрицательно покачал головой и пошутил:

— "Един есть Бог, един Державин"!

Но Дашкова озабоченно потерла ладонью высокий лоб.

— Ваше признание многих живых миров во Вселенной, прямое уравнивание человека и Бога… Все это необычно и сопряжено с некоторым риском для нашего журнала. Как бы не вышло у нас разногласий с церковью…

Державин понял это как отказ. Молча взял со стола свою рукопись и свернул в трубку. Но Дашкова, опомнившись, остановила его:

— Нет-нет, оставьте! Ваша ода будет напечатана в моем журнале! Если у кого-то возникнут вопросы, я найду, как ответить… И вот еще что… Приглашаю вас, Гаврила Романыч, принять участие в издании первого Словаря Академии Российской… Слыхали о таком?

— Ваша светлость! Но… у меня нет профессорского звания! — вспыхнул от неожиданности Державин.

— Профессоров у нас достаточно, — улыбнулась княгиня. — Уже набрана редакция из сорока семи ученых мужей. А вот талантливые поэты — бесценная редкость. Не смущайтесь! Мы будем обращаться к вам за советом по мере надобности. Согласны?

— Это великая честь!

***

Ода "Бог" вышла в следующем номере "Собеседника" и имела оглушительный успех. Таким искренним, чистым и страстным было это произведение и так напоминало оно из глубины души идущую молитву, что церковь простила Державину некоторые вольные теологические толкования. А что касается читателей, то они буквально взорвались восторгом! Среди сотен хвалебных писем он нашел краткую поздравительную записку: "Рад за вас! Николай Звонарев". Гавриил Романович радостно улыбнулся, вспомнив разговор в трактире с едва знакомым молодым чиновником, предсказавшим ему большое будущее…

Отныне за Державиным прочно закрепилась слава первого поэта России. Многие стихотворцы, подражая ему, стали писать о Боге. Но в сравнении с его творением их вирши казались жалкой поделкой. Императрица тоже весьма благосклонно отозвалась о его новой оде, хотя золотой табакерки на этот раз он не получил.

В те дни государыне было не до него: 8 апреля 1783 года Крым стал частью Российской империи! Основная заслуга в этом принадлежала ее фавориту Григорию Потемкину и последнему крымскому хану Шахин-Гирею, который видел в союзе с Россией благо для своей страны. Еще никто не знал, как трагично сложится судьба хана. Через четыре года Шахин-Гирей опрометчиво отправится к своим единоверцам в Османскую империю, где его казнят по приказу султана.

Но это будет потом… А ныне Россия ликовала! В честь присоединения Крыма, Тамани и Кубани Екатерина Алексеевна велела выбить памятную медаль, выкатить на площади бочки с вином и веселиться всем миром!

***

Державины тоже устроили пикник в тенистых рощах Царского Села. Среди гостей были супруги Капнисты и Львовы, "мармазетка" Даша Дьякова и неуклюжий баснописец Ваня Хемницер, все еще тайно влюбленный в жену Львова, Марию. В последнее время Иван выглядел усталым и сильно исхудал — вероятно, от любви.

Искрилось в бокалах золотистое вино, и звучали стихи; играли в фанты и в пятнашки. Державину завязали глаза и назначили водить. После нескольких попыток ему удалось поймать одну из дам. Он держал ее за талию и делал вид, что пытается угадать, кто это. На самом деле по знакомому запаху цветочных духов он сразу понял, что это Катя. Решив пошутить, он нагнулся и поцеловал ее прямо в губы. Все охнули. Повязка была сброшена, и он в замешательстве увидел перед собой младшую из сестер Дьяковых — Дашу. Хитрая девчонка надушилась теми же духами, что и его жена.

— Виноват, барышня, — пробормотал Державин.

— Просите прощения у своей Плениры! — хихикнула она и ускакала на одной ножке, шурша накрахмаленными кружевами белых панталончиков, кокетливо выглядывающих из-под платья.

Обескураженный Державин оглянулся на Катю, но та, как ни в чем не бывало, смеялась вместе со всеми и, казалось, не придавала значения его маленькой оплошности.

Пикник продолжался, но теперь Державин не отпускал от себя жену, крепко держа ее за руку. Роща оглашалась песней:

Гори, гори ясно,

Чтобы не погасло…

В самый разгар веселья, когда они уже готовы были стремглав пуститься в горелки, из Петербурга прискакал верховой — слуга Державина.

— Что случилось, Петруша? — Голос поэта почему-то дрогнул. Тягостное предчувствие сжало сердце ледяным обручем.

— Вам письмо, ваша милость.

— Откуда?

— Из Казани.

Лицо Державина смертельно побледнело.

— Ганя! Что с тобой?! — кинулась к нему жена.

— Вскрой сама… Я не могу…

Он молча передал ей письмо. Предчувствие не обмануло его. В учтивых выражениях казанский градоначальник извещал о кончине его матушки, Феклы Андреевны Державиной…

***

На другой день он отправился с женой в Казань, чтобы оплакать мать на ее могиле. Чувство вины не отпускало его. Почему не поехал раньше? Ведь знал, что мать болеет… Но работа над одой захватила его настолько, что он забыл обо всем…

Смерть словно ходила за ним по пятам. Еще одно горе постигло его в те дни. Умер Ваня Хемницер, самый молодой и скромный из их литературного кружка. Романтичный, смешной рыцарь Маши Дьяковой — жены Николая Львова… "Он был лучшим из нас! — с горечью говорил Державин Кате. — А мы шутили над ним, над его чувствами. Никто не принимал его всерьез…" Вернувшись в Петербург, Гавриил Романович тут же стал готовиться к отъезду в Карелию.

Олонецкая и Архангельская губернии в то время составляли наместничество генерал-губернатора Тимофея Ивановича Тутолмина. Державину была доверена Олонецкая губерния, а Архангельскую возглавлял отставной полковник Ливен. Губернаторы подчинялись генерал-губернатору, а тот в свою очередь — петербургскому Сенату. Казалось, все просто и понятно. Но, прибыв к месту назначения в город Петрозаводск с женой и домашним скарбом, Державин понял, что служить под началом Тутолмина ему будет нелегко. Дело было не только в непомерном гоноре начальника, окружившего себя безмерной роскошью, но в диком беззаконии, царившем в Петрозаводске и его окрестностях. Губерния была истощена беспрестанным взяточничеством и воровством, и наш "мурза" с татарским напором ринулся исправлять местные нравы. Он и до этого был прямолинеен и горяч, а на новой службе и вовсе перестал себя сдерживать, грубил и ругался с чиновниками и даже с самим Тутолминым. Неудивительно, что все его начинания заканчивались скандалами. Олонецкие казнокрады и их высокие начальники ненавидели нового губернатора и писали на него доносы в Петербург. А он не отставал и тоже посылал в Сенат рапорт за рапортом. Многим чиновникам приходилось увольняться с насиженных мест.

— Послушайте, Гаврила Романыч, — выговаривал ему Тутолмин, — этак вы распугаете всех моих подчиненных! С кем же мне прикажете служить, коли все разбегутся?

— Со мной, ваше превосходительство! — разводил руками Державин. — Я-то никуда не денусь, покуда не наведу тут порядок.

— Нет уж, милостивый государь! Впредь извольте обо всех неурядицах докладывать лично мне и делать то, что я прикажу.

Выполнять приказы самодура Тутолмина было непросто из-за их полной бессмысленности. Однажды Державин решил замостить в Петрозаводске дороги, но наместник запретил ему самоуправство и велел озеленять город, и без того утопающий в зелени.

Дивная карельская природа — единственное, что спасало Державина от хандры. Когда он объезжал свою губернию, сердце его наполнялось восторгом. Порой, захватив с собой одного из верных ему чиновников, Александра Грибовского, Державин на лодке путешествовал по прозрачным рекам и озерам. Катя занималась домашним хозяйством, наводила порядок в мрачноватом приземистом губернаторском доме, затеяла цветочные клумбы во дворе…

Однажды Грибовский пришел в гости к Державиным, да не один…

— Ой, кто это?! — с умилением воскликнула Катя.

Чиновник вытащил из шапки крошечного медвежонка, не больше месяца от роду. Глазки у него еще не вполне открылись, шерстка была редкой и нежной.

— Мать бросила, — объяснил Грибовский. — Видно, молоко пропало, пошла еду добывать, да где-то сгинула. Там, в берлоге, еще один был, да сдох, бедняга…

— И этому не выжить, — с сожалением сказал Державин. — Уж больно мал. Ему мать нужна.

Катя осторожно взяла звереныша на руки.

— Как это — "не выжить"?! А мы-то на что? Козьим молоком попробуем выкормить! Давай возьмем его, а, Ганечка?

Она ласково гладила дрожащее тельце, прижимала к груди, пытаясь согреть, и умоляюще глядела на мужа.

— Ладно, возьмем, если хочешь, — сдался Державин. — Только хлопот с ним не оберешься…

— Я справлюсь, — благодарно улыбнулась Катя, а из глаз почему-то скатились две крупные слезы.

И начались хлопоты! Бутылочки для молока и для воды, соски, одеяльца, грелки, "каки-писи", купания в корытце… Наверное, и медведица не смогла бы так заботиться о своем детеныше, как ухаживала за ним Катерина.

На любой писк медвежонка она вскакивала ночью и трепетно спешила к его коробке-лежанке, выстланной теплым шерстяным одеяльцем. Назвала она его просто, без затей — Мишутка. И вскоре зверек стал бегать по комнате, играть, ластиться к людям и отзываться на свое имя.

Прошло несколько месяцев. Мишутка подрос, бурая шерсть стала густой, когти острыми. Стало трудно держать его в доме: он погрыз всю мебель и вообще шалил не по-детски. Грибовский устроил ему просторный вольер в саду с лесенками и игрушками, сколотил уютный домик. Там Мишутка и жил.

Однажды мимо губернаторского дома проходил заседатель земского суда Молчин, которому не раз доставалось от Державина за пьянство и разгильдяйство. Он увидел Мишутку, который мирно разгуливал возле дома. У звереныша, как оказалось, имелся секретный лаз на улицу, который он подкопал под забором.

— Что, Миша? Не сладко тебе живется? — посочувствовал Молчин. — Калачика хочешь?

Отломив кусок свежего хлеба, Молчин стал приманивать медвежонка, приговаривая:

— Пойдем со мной!

И ручной Мишутка доверчиво пошел за человеком. Через час, хватившись своего любимца, Катя заголосила, подняв на ноги всю улицу. Кто-то видел, как Молчин повел зверя прямо в здание земского суда. Она побежала в суд, стала спрашивать Молчина, но тот отнекивался, и никто из чиновников не смог или не захотел рассказать ей, что произошло. Напрасно Катя требовала председателя, коим являлся старший сын Тутолмина. Все семейство генерал-губернатора пребывало в Петербурге.

Трудно передать горе Кати… Ведь Мишутка был для нее больше, чем домашний питомец. Сама того не сознавая, она изливала на него всю нежность и любовь несостоявшегося материнства.

Узнав о происшествии, Державин энергично принялся за расследование. Он выяснил, что судебные заседатели сначала забавлялись с медвежонком, но вскоре он им надоел, и они прогнали его палкой. А потом мальчишки с гиканьем и свистом гнали его по улице до самого леса.

Державин как мог утешал жену. Носил на руках, целовал, пытался чем-то отвлечь. Ничего не помогало. К вечеру у нее начался жар. Державин не отходил от нее, обещал купить нового медвежонка, но она тяжело вздыхала и говорила: "Другого не надо…"

Через месяц в Петрозаводск вернулось семейство Тутолминых, и Державин был вызван в резиденцию генерал-губернатора.

— Что же вы творите, Гаврила Романыч? — еле сдерживая гнев, вопрошал Тутолмин. — Медведя хотели определить председателем суда вместо моего сына? Почитайте, что о вас пишут чиновники!

Весь его стол был завален жалобами. Державин взял одну из бумаг, прочел и невольно рассмеялся. В рапорте говорилось, что в отсутствие Тутолминых губернатор назначил председателем земского суда бурого медведя, посадил его в председательское кресло и дал пачку деловых бумаг на подпись. Медведь макал свою когтистую лапу в чернильницу и подписывал бумаги.

— Чему вы смеетесь? Издеваться вздумали?! — бушевал генерал-губернатор. — Намекаете, что мой сын неспособен разобраться в делах?! Или считаете, что медведь более него в грамоте силен?!

Державину с трудом удалось сдержать смех: Тутолмин-младший и впрямь делал в документах чудовищные ошибки. Происшествие он воспринимал как забавный анекдот и удивлялся, до какой нелепости могут дойти люди в своей лжи и клевете. Но все оказалось не так уж смешно. Генерал-губернатор написал в Петербург жалобу, изобразив в мрачных красках случай с медведем, и добавил от себя характеристику Державина как неуживчивого и неспособного к делам чиновника.

В Сенате над письмом посмеялись. Всем было известно, что за год службы Державин открыл в Петрозаводске больницу, замостил дороги, установил таможню на границе с Лапландией, искоренил дикий обычай самосожжения среди раскольников, навел порядок в казне… И это была лишь малая толика того, что он собирался, но не успел сделать. Его благие начинания захлебнулись в бесконечных тяжбах и ссорах с чиновниками.

Сенаторы все отлично понимали, но, видя категорическое нежелание влиятельного наместника Тутолмина терпеть возле себя строптивого губернатора, были вынуждены известить императрицу о неподобающем поведении Державина. Та, недолго думая, предложила ему подать прошение об отставке.

Через месяц супруги выехали в Петербург. Стояла ранняя осень, было тепло, они ехали в открытом экипаже, меж хвойных лесов и голубых озер, красотой своей навеки покоривших сердце поэта.

— Ганя, гляди! — вдруг воскликнула Катя, оторвав его от невеселых мыслей.

Он вздрогнул. Неподалеку от дороги, на берегу озера среди молодых стройных елей стоял небольшой бурый медведь и пристально глядел на их коляску. Привстав с сиденья, Катя стала махать ему рукой:

— Мишутка! Мишутка!

— Ну что ты… Это не он, — возразил Державин. — Откуда ему взяться? Мы не меньше тридцати верст проехали!

— Это он! Я знаю, чувствую… Ох, Ганя, вели кучеру остановиться!

Но лошади, почуяв зверя, понеслись еще быстрей. Державин обнял плачущую жену.

— Сядь, Пленира, и успокойся. Пойми, мы не можем взять Мишутку в Петербург. Куда мы его денем? А здесь его дом… В лесу он сам — губернатор!

Отведя его руки, Катя вновь обернулась и молча, безнадежно, в последний раз глядела на Мишутку. А тот, словно прощаясь, поднялся на задние лапы и стоял так, пока их экипаж не скрылся из виду.

***

Прибыв в Петербург, Державин явился в Сенат и узнал, что ему надлежит тотчас ехать в Царское Село к императрице.

Через несколько часов, усталый, не зная, чего ждать — милости или опалы, он шел мимо зеркальных прудов и античных скульптур, по аллее Екатерининского парка. Государыня приняла его в Китайском павильоне, и разговор шел под щебетание восточных птиц, свободно порхающих с ветки на ветку.

— Ну что, Гаврила Романыч? Не получился из вас дрессировщик? — усмехнулась Екатерина, протягивая ему руку для поцелуя.

— Не получился, ваше императорское величество, — вздохнул Державин.

— Не беда, подберу для вас новую должность.

Поэт отважился на просьбу:

— Государыня, я слыхал, что в Казани еще не утвержден губернатор. На этой земле я родился, вырос, освобождал ее от Пугачева…

Он замолчал, увидев, как легкое облачко пробежало по лицу Екатерины Алексеевны.

— Друг мой, губернаторские должности — не игральные карты, чтобы их тасовать, как вам вздумается. В Казань мы найдем, кого поставить. А вас, Гаврила Романыч, назначаю тамбовским губернатором. Коль покажете себя с лучшей стороны — тогда и поговорим. Ступайте служить, голубчик, да между делом не забывайте о стихах!

Державин молча поклонился.

***

В Тамбове до Державина сменились пять губернаторов. Да и он там долго не задержался, хотя поначалу дела его пошли весьма успешно. Наместник Тамбовской и Рязанской губерний, генерал-губернатор Иван Васильевич Гудович, жил в Рязани и давал ему полную свободу. Державин переманил из Петербурга нескольких знакомых толковых чиновников и с их помощью стал рьяно благоустраивать грязный, утопающий в болотах город. За два года он со своей командой буквально преобразил Тамбов и другие уездные города и села. При нем открывались народные училища, сиротские дома и больницы, весьма улучшилось положение заключенных в местном остроге, стала работать типография, где печаталась первая в России провинциальная газета "Тамбовские ведомости". Он лично руководил составлением новой карты Тамбова — страсть к составлению географических карт сохранилась в нем с гимназических времен.

Свой губернаторский дом Державины привели в порядок. Кресла и диваны обтянули сафьяном, вместо клавесина для Кати выписали из Петербурга новый музыкальный инструмент — фортепиано, которое поэт в шутку называл "тихогромом". И зажили они на широкую ногу! Приемы, балы, застолья, домашние спектакли… Державин делал все, чтобы его Пленира не скучала и радовалась жизни.

— Ты еще молода, — говорил он ей, — не то что я… руин!

Кате недавно исполнилось 28 лет, Державину — 45. Теперь разница в возрасте была не столь заметна, как раньше. Он со своей гвардейской выправкой совсем не был похож на "руина" (старика), а Катя, хоть и сохранила свою красоту, выглядела усталой. Какая-то глубинная тоска потихоньку снедала ее, оставляя след в выражении глаз. Порой на балу, в самый разгар веселья, она вдруг незаметно выходила из зала и шла в свою комнату, прилечь на минутку.

— Что с тобой? — тревожился Державин.

— Ничего… Отдохну немного, — успокаивала его она. — Иди к гостям, я — сейчас!

И действительно, она вскоре появлялась в зале, веселая, остроумная, пленительная… Настоящая Пленира!

***

Державин был доволен службой, и все у него получалось, потому что наместник Гудович его не тревожил, полностью свалив на него все дела. И жизнь им обоим, начальнику и подчиненному, была в радость… Но до поры до времени.

В ту пору жил в Тамбове купец Бородин, известный мошенник и плут, а посему Державина не любил. Впрочем, многие тамбовские купцы губернатора не жаловали. Началась эта неприязнь с того, что Державин приказал не только дворянам, но и купцам отдавать детей в основанные им училища. Чуть ли не силой он насаждал учение в тамбовском обществе, которое называл "диким темным лесом". Даже у себя дома он стал, вместо балов, проводить для молодых людей учебу по математике и грамматике. Купцы учиться не любили и жаловались на него наместнику. Особенно злился Бородин. "Наш губернатор, — цедил он сквозь зубы, — строит из себя ученого, а сам едва гимназию окончил!" Это был богатейший человек в Тамбове и ближайший друг Гудовича. Державин давно подозревал его в крупных коммерческих махинациях, да все не мог поймать с поличным.

Непомерное рвение тамбовского губернатора стало Гудовича утомлять. Наместник был воином до мозга костей и в гражданские дела вникать не любил. Да и некогда ему было: благоволившая к нему императрица часто желала видеть его при дворе, к тому же он еще инспектировал в армии кавалерию и инфантерию. И когда Державину наконец удалось вывести Бородина на чистую воду, Гудович неожиданно принял сторону купца. Отчитав неугомонного губернатора, он потребовал оставить в покое честного человека. Но Державин не сдавался:

— Этот "честный человек" разорил наш кирпичный завод, представив фальшивые бумаги, по которым купленная им глина значилась втрое дороже ее настоящей цены!

Наместник вперил в него испепеляющий взгляд.

— Как вы смеете мне перечить! Забыли Табель о рангах? Или до сих пор считаете себя офицером следственной комиссии, которому позволено совать нос в чужие дела?

Обычно сдержанный, Гудович все сильнее распалялся. Как раз в то время у его кузины были серьезные денежные затруднения, а купец Бородин щедро поделился с ней своей выручкой от продажи глины. "Нет, — думал Гудович, — подпускать Державина к Бородину никак нельзя: говорят, у него особый талант к расследованию подобных дел".

И он решил остановить ретивого губернатора-правдолюбца проверенным способом: завести на него судебное дело.

Державиных стали травить и предавать бывшие приятели, которые недавно охотно посещали их балы и творческие вечера. Однажды на светском приеме у Гудовича его кузина, мадам Чичерина, громко, с ехидной улыбочкой спросила Катю:

— Сколько лет вы замужем, милочка?

— Скоро будет одиннадцать.

— Немалый срок! А почему у вас до сих пор нет детей?

Кате не раз приходилось отвечать на подобные вопросы. Раньше она отшучивалась тем, что еще молода и успеет родить мужу наследника. Но сейчас такое объяснение вызвало бы смех: Чичерина моложе ее на два года, а у нее трое малышей. Не найдя слов, Катя беспомощно оглянулась, ища мужа. У нее вдруг закружилась голова, лица гостей поплыли перед глазами, она неловко взмахнула рукой, ища опору, и нечаянно задела мадам Чичерину. Та стала кричать, что ее ударили, и призвала всех засвидетельствовать "избиение". Подбежавший Державин подхватил Катю под руку, и они вышли из зала под глухой ропот и осуждающие взгляды.

Вскоре посыпались новые неприятности. В Тамбов нагрянули ревизоры, которые обнаружили "финансовые нарушения и самоуправство". Во всех преступлениях, совершаемых чиновниками, был обвинен губернатор. На него составили судебный иск, который послали в Сенат, прямиком в руки князю Вяземскому. До окончания разбирательства губернатора отстранили от дел, и тамбовское общество окончательно от него отвернулось.

Державин ждал решения Сената, но началась осенняя распутица, и почта из Петербурга перестала приходить. Было тоскливо, холодно, пасмурно.

— Милый… — прижимаясь к мужу, шептала Катя. — Кто мог подумать, что люди, которым ты сделал столько добра, будут подло клеветать на тебя! Мне страшно, Ганя… Боюсь, что ты сорвешься, вспылишь и еще больше навредишь себе. Твои враги как будто ждут этого…

Он нежно поцеловал жену и заботливо поправил спустившуюся с ее плеча пуховую шаль. Потом, глядя в окно на затяжной дождь, тихо сказал:

— Никто мне навредить не сможет. Я злобу твердостью сотру. Моих врагов червь кости сгложет… А я пиит — и не умру.

***

Как только мороз сковал дороги, прибыла почта. Державин нетерпеливо перебрал пачку писем и, найдя послание из Петербурга, стал в волнении ломать печати. В нем еще жила надежда, что милостивая Екатерина Алексеевна разберется в его деле и не даст в обиду создателя "Фелицы". Но ничего подобного не случилось. В пакете было две бумаги: приказ императрицы об увольнении его с поста тамбовского губернатора и предписание Сената выехать в Петербург для дачи показаний по поступившим на него донесениям.

Обида хлестнула по сердцу, но он ни словом, ни жестом не выдал своего отчаяния.

***

Как у всякого честного человека, у Державина было много врагов. Но и друзей было немало! Весть о том, что над известным поэтом сгустились тучи, быстро облетела обе столицы. С одной стороны зашевелились недруги: вяземские, тутолмины, гуцовичи, с другой — встали на защиту известные почитатели его таланта: молодые литераторы Дмитриев, Карамзин и Жуковский, герой Русско-турецкой войны князь Голицын, статс-секретарь императрицы Храповицкий, набирающий силу молодой министр Коллегии иностранных дел Безбородко — преемник Никиты Панина… Неожиданно за Державина вступился светлейший князь Григорий Потемкин. Оказалось, что он совсем не обиделся на сатирические стихи в "Фелице" и часто со смехом читал их друзьям. Сильные люди умеют посмеяться над собой.

Государыня в судебный процесс по делу Державина демонстративно не вмешивалась. Не царское это дело.

Заседание состоялось 16 апреля 1789 года. После пяти часов жарких прений Державину по всем статьям был вынесен оправдательный приговор! Поэт был счастлив, но так обессилен и нервно истощен, что у него не хватило сил радоваться. Вернувшись домой, он откупорил бутылку, плеснул вина в стакан… и, не выпив, заснул за столом. Лакей Петруша заботливо доставил барина на кровать, стащил с него сапоги и укрыл одеялом.

А счастливая Катя всю ночь не могла заснуть, любуясь своим ненаглядным Ганечкой…

Глава 14

СТАТС-СЕКРЕТАРЬ

Несмотря на то, что мудрая Фелица ничем не помогла Державину, а Потемкин помог, отношение поэта к государыне не изменилось. Он по-прежнему обожал ее, считая самой справедливой и просвещенной монархиней в истории России, и даже думал, что, наверное, это она тайно велела Потемкину повлиять на решение суда.

Вскоре поэт был приглашен в Царскосельский дворец. В присутствии генералов, министров и вельмож Екатерина Алексеевна пожаловала Державину руку для поцелуя, а потом объявила громко, так, чтобы все слышали:

— Это мой собственный автор, которого притесняли!

И пригласила его отобедать. За столом Державин поискал глазами Потемкина, но тот уже отбыл в Молдавию, к армии. Слева от государыни сидел незнакомый молодой офицер, не старше двадцати пяти лет, с прекрасными лучистыми глазами. Вел себя скромно, в умные беседы не вступал, но исправно выполнял обязанности кавалера: то подливал Екатерине Алексеевне вино в бокал, то подвигал блюда с закусками, то подавал салфетку.

— Кто это? — тихо спросил Державин императорского статс-секретаря Храповицкого.

— Новый фаворит государыни, Платон Зубов. Редкий дуралеюшка… но славный малый!

Дворцовые интриги мало интересовали Державина. У него вдруг мелькнула мысль о том, как изменилась его жизнь. Неужели это он когда-то стоял под ветром и дождем в бесконечных караулах? А теперь он обедает за одним столом с государыней, запросто разговаривает с ее придворными.

Вечером, придя домой, он написал Капнистам, живущим теперь в Малороссии, веселое письмо, которое начиналось словами: "Дело мое закончено. Гудович — дурак, а я умен!.."

И все-таки победа Державина казалась несколько странной. Враги не понесли никакого наказания и остались на своих местах, а он был отстранен от должности, хотя и с сохранением жалованья. Лишь через несколько месяцев, вняв его многочисленным прошениям, государыня наконец согласилась на аудиенцию.

— С чем пожаловал, Гаврила Романыч? Чем опять недоволен?

— Ваше императорское величество! Мне ли быть недовольным, ежели я ровно ничего не делаю, а мне за это деньги платят. Не гневайтесь, государыня, да только не привык я даром есть казенный хлеб. И поэтому пришел спросить: что я теперь такое? Виноват или не виноват? В службе или не в службе?

От таких слов Екатерина Алексеевна было нахмурилась, но передумала, смягчилась и взглянула на него с некоторым сочувствием. Белоснежной рукой указала на мягкое низкое кресло:

— Присядь, друг мой мурза… Снова пришел о службе просить? А ну-ка, расскажи своей Фелице, с каким вердиктом ты был уволен из армии?

Державин смешался. В приказе о его отставке значилось: "По причине неспособности к военной службе".

— Ладно, не отвечай, коль не хочешь, — усмехнулась императрица. — Скажи тогда, почему повздорил с Вяземским?

— Ему не понравилась "Фелица"! — нашелся Державин.

Екатерина Алексеевна кивнула, оценив ответ, и снова спросила:

— Зачем не поладил с Тутолминым?

— Он издавал свои законы, а я считал своим долгом исполнять ваши!

— А чем тебе не угодил Гудович?

— Ваше величество, я был несправедливо им оклеветан, и суд меня оправдал. Ежели вам угодно, я тотчас доставлю вам три тома моих расследований по злоупотреблениям самого генерал-губернатора!

— Нет-нет, — замахала руками Екатерина. — Недосуг мне копаться в твоих бумагах. Может, ты и прав, Гаврила Романыч, да только и меня пойми… В трех местах не смог ужиться! Какую же еще службу тебе придумать? Ступай-ка, голубчик, домой да пиши стихи. Это у тебя лучше получается.

***

Целых два года Державин, по его собственному выражению, "болтался без службы". Но жалованье получал исправно, был обласкан государыней и двором, вхож в лучшие дома и литературные салоны. Жену Державина императрица недолюбливала из-за ее матери, бывшей кормилицы цесаревича Павла. А после смерти Марии Бастидон ревновала Катю к сыну, который был искренне привязан к молочной сестре…

Но не это тревожило Державина, а то, что Пленира стала часто простуживаться, особенно в осенние холода. Вызванный на дом известный эскулап не нашел у нее никакой серьезной болезни, советовал теплее одеваться и пребывать в полном покое. Екатерина Яковлевна стала уговаривать мужа посещать светские рауты без нее.

— Ты ведь знаешь, Ганюшка, что я не люблю дворцовые балы. Устаю от них… Мне милее наши семейные посиделки со старыми друзьями.

— В таком случае я тоже не буду ходить во дворец.

— Что ты! Нельзя забывать о своем положении, ведь ты — известный поэт, к тому же мой муж и кормилец!

Он смеялся, подхватывал ее на руки и кружил по комнате.

За два года "творческого отпуска" он написал не слишком много стихотворений. Видно, вдохновение не зависит от свободного времени, а приходит, когда захочет. Потемкину он посвятил оду "Победитель".

Кем твердь Очаковска взята?

Чья вера, чьи уста взывали

Нам Бога в помощь и Христа?

Чей дух, чья грудь несла монарший лик?

Потемкин ты! С тобой, знать, Бог велик!

Стихи Державина были доставлены светлейшему князю в Бендеры. Он прочел, улыбнулся мимолетно. В ту пору ему было не до стихов. Заканчивалась Русско-турецкая война, где он одерживал победу за победой, а вот на личном фронте дела его шли из рук вон плохо. Верные друзья и тайные "доброжелатели" не раз сообщали ему о новом фаворите Екатерины. Он долго отмахивался, дескать, пустое: кто он и кто я? Но терпенье наконец лопнуло, и Потемкин засобирался в Петербург. "Зуб стал беспокоить, — мрачно объяснил он своим генералам. — Поеду дергать!"

Однако "зуб" сидел крепко и покидать свое место не торопился. Зубов обитал в лучших покоях Царскосельского и Зимнего дворцов, был осыпан милостями и подарками, любые его прихоти исполнялись мгновенно. Кроме приятной внешности, никаких других достоинств за ним не водилось. А впрочем, нет — было еще одно: он по-звериному тонко чуял малейшие перемены в настроении Екатерины, знал, чем ей угодить, на каких струнах сыграть. Зубов подружился с Державиным и как-то намекнул ему, что государыня ждет продолжения "Фелицы". Ждет? Да, пожалуйста! Державин передал фавориту красиво переплетенную рукопись стихов "Изображение Фелицы" и вскоре получил еще одну золотую табакерку с бриллиантами. Первую он был вынужден заложить в тяжелые дни своего губернаторства и до сих пор еще не выкупил.

А вот с одой "На взятие Измаила" вышла неувязка. Во время работы над произведением к Державину явился с гостинцами Зубов и, пустив в ход природное обаяние, уговорил поэта не упоминать в сочинении имени Потемкина. Так, мол, будет справедливо: ведь неприступная турецкая крепость была взята под командованием Александра Васильевича Суворова! Державин опрометчиво согласился, но вскоре понял, что совершил оплошность. Прославлять одного Суворова было не совсем удобно: Потемкин мог обидеться. И Державин, поразмыслив, не стал называть имен полководцев, а сделал героем своей оды русского солдата, "росса", сокрушившего турецкую твердыню — крепость Измаил.

В феврале 1791 года светлейший князь Потемкин-Таврический прибыл в Петербург и предстал перед Екатериной — усталый исполин, самый талантливый и могущественный из всех ее приближенных. Последнее время министры не раз нашептывали государыне, что князь возымел силу непомерную и что его армия, победив турок, может повернуть штыки против нее самой. По их совету, чтобы ослабить бывшего фаворита, она отослала Александра Суворова в Финляндию. Объяснила это тем, что-де надобно строить укрепления на случай войны со Швецией. А на самом деле — спровадила его подальше от Потемкина.

— Чем обязана, друг мой? — вместо приветствия холодно спросила она, протягивая руку.

Потемкин склонился в почтительном поцелуе.

— Тебя повидать приехал, Катишь!

Фамильярный ответ не понравился государыне.

— А на кого армию оставил? Суворов-то далече!

— На Михаила Кутузова, матушка. Храбрый воин! Про него Суворов сказал: "Командовал он левым крылом, но был моей правой рукой".

Екатерина милостиво кивнула. Она помнила Кутузова еще по началу Русско-турецкой войны. Молодой полковник в бою под Алуштой получил тяжелое ранение. Пуля, пробив левый висок, вышла у правого глаза. От таких ранений обычно умирают, но его жизнь и даже зрение спас французский врач Жан Массо. Читая донесение об этом случае, Екатерина не могла сдержать слез и распорядилась щедро наградить врача, а раненого Кутузова отправить в Австрию на отдых и дальнейшее лечение.

В другое время такие воспоминания смягчили бы ее душу. Но сейчас она безучастно слушала Потемкина и, когда тот, расхваливая Кутузова, попросил для него орден Георгия третьей степени, ответила с усмешкой:

— Да уж как отказать, когда одноглазый за кривого просит!

***

В ту пору князь Потемкин построил в Петербурге грандиозный дворец, который назвал Таврическим. Тысячи людей обставляли залы и покои: развешивали хрустальные люстры, картины, дорогие гобелены… Светлейший задумал устроить небывалый праздник в честь взятия Измаила. И в то же время решил показать бывшей возлюбленной, как он велик и могуч. Пусть увидит, на кого она его променяла. Кто завоевал Крым? Кто одержал верх над турками? Зубов? То-то же!

О генерал-аншефе Суворове он старался не вспоминать. Прославленный полководец, любимец армии, не был даже приглашен на торжественный прием. За два дня до праздника он получил предписание осмотреть шведскую границу. Ничего не поделаешь… В день великого праздника должна сиять лишь одна звезда, царить один герой — светлейший князь Потемкин!

Князь пребывал в делах, бодро и энергично отдавал последние поручения по убранству дворца, а по вечерам устраивал дружеские пирушки. Но весел не был… Какая-то неведомая тоска оставила на нем свою печать.

— Пора к армии ехать, — говорил он друзьям. — Да вот решил погулять напоследок. Устрою бал, порадую Катишь и себя.

Празднование состоялось 28 апреля 1791 года. Возле Таврического дворца с утра царило оживление. На площади были выставлены для народа столы с угощением, к общему восторгу выкатили сорокаведерные бочки с медом и вином…

Вечером стали съезжаться гости — министры, боевые генералы, знатнейшие вельможи России. Прибыли цесаревич Павел с женой и их дети: четырнадцатилетний Александр и двенадцатилетний Константин. За ними подкатила карета Екатерины Алексеевны. Императрица сделала все возможное, чтобы не привлекать к себе внимание, но народ, увидев ее, стал кричать "Виват!", толпиться, и без давки все равно не обошлось.

Не в силах унять волнение, Потемкин ждал государыню на ступенях дворца, сверкая бриллиантами в свете масляных фонарей. Малиновый бархатный фрак как влитой сидел на его чуть погрузневшей, но еще статной фигуре. Орлиный нос, пламенный взгляд, чарующая улыбка… При виде бывшего фаворита Екатерина безотчетно вздрогнула, но тут же успокоилась, сердце снова застучало ровно. А он, увидев, что императрица приехала одна, без Платона Зубова, возрадовался непомерно и, сбежав по ступеням, помог ей выйти из кареты. Сам оправил воланы ее золотого платья, благоговейно поцеловал руку…

Таврический дворец сверкал тысячами огней. Нарядные гости расположились в ложах вокруг парадной залы, ожидая начала праздника. Екатерина, Потемкин, Павел Петрович с супругой поднялись на подиум, увитый гирляндами оранжерейных цветов.

В этот момент громко, торжествующе ударили литавры! Запели трубы! Взмыли вверх смычки!

И грянул с балкона многоголосый хор:

Гром победы, раздавайся!

Веселися, храбрый Росс!

Звучала величественная патриотическая песнь на слова Гавриила Державина, написанная всего лишь несколько дней назад по заказу светлейшего князя Потемкина. Музыку сочинили композиторы Дмитрий Бортнянский и Осип Козловский в форме торжественного полонеза, любимого танца Державина.

Поэт сидел с женой в почетной ложе, среди знатных гостей. Не замечая катившихся по щекам слез радости, он смотрел, как в зал под звуки полонеза выходят строем двенадцать трогательно юных танцевальных пар: девочки в одинаковых небесно-голубых платьях и мальчики в синих фраках. Колонну вел старший сын цесаревича Павла — белокурый красавец Александр. Он уверенно и элегантно двигался по паркету со своей дамой — немецкой принцессой Луизой Баденской, ставшей впоследствии Елизаветой Алексеевной, его женой. А навстречу им по диагонали выплывала розовая колонна отпрысков петербургской знати: барышни в платьях цвета утренней зари и кавалеры в вишневых фраках. В первой паре важно выступал младший брат Александра — курносый, похожий на отца, Константин.

Хор пел:

Воды быстрые Дуная

Уж в руках теперь у нас;

Храбрость Россов почитая,

Тавр под нами и Кавказ!

Державин беззвучно подпевал, чуть шевеля губами. Тогда он еще не знал, что полонез "Гром победы" на целых четверть века станет неофициальным гимном России. Лишь в 1816 году по желанию Александра I его сменит заунывная "Молитва русских" — калька британского гимна…

В тот день Потемкин превзошел себя. В каждом зале его волшебного дворца гостей ждали сюрпризы и развлечения: театральные постановки, живые картины, крепостной балет… А те, кто пожелал выйти в сад или на площадь перед дворцом, мог наслаждаться фейерверками, лицезреть потешную флотилию в искусственных озерах, играть в народные игры… Праздник венчал ужин на тысячу персон и грандиозный бал, который длился до утра.

Екатерине удалось уйти по-английски, не прощаясь и не привлекая к себе общего внимания. Но Потемкин, зорко следивший за каждым ее движением, проскользнул за ней в заднюю дверь и остановил у самой кареты.

— Довольна ли моя государыня? — трепетно шепнул он ей на ушко.

Та чуть отодвинулась и ответила с улыбкой:

— Спасибо, голубчик, утешил!

— Позволишь остаться подле тебя?

— Рада бы… Дела не позволяют! — и осторожно вынула руку из его теплых ладоней.

Он печально кивнул, развел руками:

— Ну что ж… Поделом мне, дураку. Прощай, Катишь…

— Прощай, мой друг! И поторопись: войну кончать надобно!

После разгрома адмиралом Ушаковым турецкого флота у мыса Калиакрия исход военных действий был предопределен. 29 декабря 1791 года в Яссах был заключен мирный договор, который окончательно закрепил за Россией Крым и северные берега Черного моря, усилил ее на Кубани, Кавказе и Балканах.

Светлейший князь Григорий Александрович Потемкин скоропостижно скончался на пути в Яссы, не дожив двух месяцев до подписания мира.

***

Когда-то, еще в бытность олонецким губернатором, Державин, путешествуя по Карелии, увидел водопад Кивач, расположенный на реке Суне. Грандиозное зрелище! Четыре мощных потока одновременно низвергались в бездну, а из нее снизу вверх поднимался сизый туман мельчайших брызг. Державину очень хотелось написать стихотворение об этом дивном природном явлении, но бесконечные стычки с Тутолминым и его чиновниками отвлекали от творчества.

Теперь, думая о Потемкине, он вновь вспомнил о водопаде Кивач. Чем-то они были сродни друг другу — возможно, стоической волей, бесшабашным напором. К истоку водопада часто подходили различные животные и пили кристально чистую воду. Так и Потемкин: будучи сам всесилен, щедро оказывал помощь множеству людей. Он был, казалось, несокрушим, но тоже познал горечь падения. Жизнь Потемкина, подобно жизни исполинского водопада, была прекрасна, но быстротечна. Как и водопад, он мог существовать только в полете.

Алмазна сыплется гора

С высот четыремя скалами.

Жемчугу бездна и сребра

Кипит внизу, бьет вверх буграми;

От брызгов синий холм стоит,

Далече рев в лесу гремит…

Ни над одним своим произведением Державин не трудился так долго и упорно, как над одой "Водопад", добиваясь совершенства. Чтобы легче было исправлять свое сочинение, он писал, словно школьник, мелом на аспидной доске, переписывая потом на бумагу. А на другой день читал и рвал то, что сочинил вчера. "Водопад" стал не только достойным памятником великому государственному деятелю, но и апофеозом уходящей екатерининской эпохи.

Не шел ты средь путей известных,

Но пролагал их сам…

Это не только о Потемкине, но и о его веке. Ода звенела музыкой времени. Властители приходили и уходили, а Россия шла своим неизведанным путем, обретала новые земли, крепла…

***

В ту пору Державин достиг вершины своей поэтической славы. Его стихи печатались в Петербурге и в Москве, их знала вся читающая Россия. Молодой писатель Николай Карамзин, только что вернувшийся из путешествия по Европе, открывая свой "Московский журнал", писал: "Первый наш поэт — нужно ли именовать его? — обещал украшать листы мои плодами вдохновенной своей Музы. Кто не знает певца мудрой Фелицы!"

Знакомства с "первым поэтом" искали не только литераторы, но и важные сановники, генералы, государственные мужи… Как-то на светском рауте новый канцлер Александр Безбородко оживленно рассказывал:

— Вчера на ужине у государыни сидел рядом с Державиным. Острого ума поэт! Спрашиваю его: "Почему вы, Гаврила Романыч, не носите орденов? Глядите: все вокруг блещут наградами!" Гости и впрямь сияли, как иконостасы. А тот, ничуть не смутившись, отвечает:

Осел останется ослом,

Хотя осыпь его звездами:

Где должно действовать умом,

Он только хлопает ушами.

Безбородко ожидал услышать смех, но вельможи только переглянулись. Кто-то спросил с вызовом:

— Неужто, Александр Андреевич, сии дерзкие вирши вы сочли проявлением высокого ума?

В великосветских кругах Безбородко называли неуклюжим увальнем и безродным хохлом, а государыня ценила его сметливый ум, талант дипломата и незаурядную память. Однажды он явился к императрице и принялся читать длинный доклад с множеством цифр, дат и фамилий.

— Оставь мне бумаги, голубчик! Сама ознакомлюсь на досуге, — остановила его Екатерина Алексеевна.

Тот, смешавшись, медлил. Императрица, почуяв неладное, подошла, взяла из рук министра доклад и принялась читать вслух:

— "Графу Остерману — 5350 рублей, барону де Корберону — 3500 рублей, мадам Перекусихиной — 4245 рублей…" — Екатерина в недоумении оторвала глаза от бумаги. — Что сие значит?!

Оказалось, это был список карточных долгов Безбородко. Краснея и запинаясь, он признался, что впопыхах не нашел доклад и взял со стола первую попавшуюся бумагу.

Ревнивые аристократы не любили Безбородко, хотя не решались открыто идти против него, и канцлер дорожил немногими друзьями, среди которых самыми верными были Державин и Зубов. Вот и сейчас молодой фаворит поспешил ему на помощь.

— А мне понравились стихи про осла! — весело заявил он. — Ее императорское величество, услышав экспромт Державина, изволили усмехнуться и сблизить ладони. Тотчас и все гости стали смеяться и аплодировать, будто это их не касается! Никто не хотел признать себя ослом! Ха-ха-ха!

Слушая его, вельможи сдержанно улыбнулись. Перечить Зубову никто не стал.

***

С каждым днем Екатерина все сильней привязывалась к своему Платоше, во всем потакала и исполняла все его желания. Новый дворец? Пожалуйста! Золотую ванну, такую, как в Таврическом дворце? Ради бога! Но Зубов все равно скучал, и она это видела и страдала. Нельзя было не признаться самой себе, что прежние возлюбленные испытывали к ней если не страсть, то хотя бы искреннюю приязнь, благодарность и преданность. А новый фаворит лишь позволял себя любить и порою вел себя как капризный ребенок. Пускал бумажных змеев с колоколен, дрессировал подаренную Екатериной обезьянку…

Неторопливо прохаживаясь по анфиладе из комнаты в комнату, Екатерина Алексеевна предавалась грустным размышлениям. Неужели она так изменилась, что уже не может стать любимой и желанной? Мимолетный взгляд в зеркало подтвердил ее опасения. Погрузневшая 62-летняя женщина с дряблой кожей и усталым взглядом ничем не напоминала цветущую, энергичную монархиню, что двадцать пять лет назад без ума влюбилась в молодого поручика конной гвардии Григория Потемкина. А кажется, что все это было вчера…

Неожиданно сзади раздались шаги. Она вздрогнула и обернулась:

— Платоша!

— Я искал тебя, Катенька…

Императрица вспыхнула и бросилась к нему в объятья. Искал! За одно это слово она готова положить к его ногам все богатства мира. Но — спокойствие! Надо держать себя в руках, Платон не любит бурных проявлений чувства.

— Что хотел, дружочек?

— Вот так сразу — "что хотел"! — рассмеялся он, сверкнув белыми зубами. — Соскучился!

У Екатерины заныло в груди от сладкого томления. "Ну и улыбка! Недаром досталась такая фамилия!" — мелькнуло голове.

— Знаю, что скучаешь… Не серчай, мой ангел: дела! Сходи к Храповицкому, поиграй в карты. Или к Безбородко — поговори о политике.

— Не хочу! Надоели эти хохлы! Вот ежели бы…

— Что?

Зубов не ответил. Екатерина внезапно похолодела. Сердце екнуло: "Чего еще ему в голову взбрело? Неужто юную фрейлину себе присмотрел?" Схватила его за руку, едва не порвав кружевную манжету:

— Говори, Платон!

— Отпусти, Катерина, больно! Подружился я тут кое с кем, хотел порадеть о местечке при дворе…

— Кому?!

— Поэту нашему, Гавриилу Романовичу.

Екатерина отпустила руку Зубова и облегченно перевела дух. Так это Державин! Слава Богу…

— Ну что же, Катенька? — настаивал фаворит, устремив на нее голубые глаза. — Возьмешь его или нет?

Она улыбалась и млела под его взглядом:

— Почему нет, дружочек? Возьму кабинетным статс-секретарем! Храповицкий один не справляется…

***

Екатерина и сама подумывала о том, чтобы приблизить к себе Державина. Устав от внутренних и внешних политических бурь, она мечтала обрести умного, преданного, но независимого в суждениях друга, с которым можно на досуге поговорить о литературе и жизни. А Платон Зубов, сблизившись с Державиным, надеялся, что поэт напишет о нем хвалебную оду, возвеличив его имя в истории.

Увы… И государыня, и ее фаворит просчитались. Получив должность императорского статс-секретаря по принятию прошений, истосковавшийся по службе Державин с головой окунулся в работу и усердно исполнял свои обязанности, не отвлекаясь на посторонние дела. Теперь он писал не стихи, а резолюции на сотни жалоб и прошений, поступающих императрице, сортировал письма по важности, по частоте проблем, по сословным группам…

Ни одна мелочь не ускользала от его цепкого взора, ни одна просьба не оставалась незамеченной, какой бы пустяковой она ни казалась. Его напарник, статс-секретарь Александр Васильевич Храповицкий, чей стол всегда был аккуратен и девственно-чист, поначалу удивился непомерному рвению коллеги, а потом стал втихомолку подбрасывать ему свои наиболее запутанные и трудоемкие дела, чего увлеченный работой Державин даже не замечал. Он был счастлив: наконец-то ему дали дело по плечу. И в то же время дело нужное, важное… Сколько людей годами ищут справедливости в чиновничьих кабинетах! Разве он забыл, как они с матерью когда-то томились в очереди у дверей городской управы с жалобами на самодуров-соседей? Теперь все дела можно решить за считаные минуты! А в особых случаях — напрямую обратиться к императрице, кратко объяснив ей суть дела.

И стал Гаврила Романович носить по утрам мудрой Фели-це кипы бумаг… а она ждала от него стихов!

— Постой, постой, голубчик, — сетовала Екатерина Алексеевна, просматривая очередное прошение, — остынь, не все сразу. Поумерь пыл!

— Дела мною изучены, ваше величество! Вам остается лишь начертать высочайшую подпись.

— Под этим? Да тут замешаны мои первые министры!

— Государыня, с них-то самый большой спрос! — горячился Державин. — Они ведь — столпы России! А коль они с гнильцой?

Екатерина, вздыхая, подписывала бумаги. Она еще не потеряла надежду сделать из поэта доверительного друга и приятного собеседника. Как-то раз, окончив работу, она усадила Державина в низкое креслице (любила такие) и, присев рядом, завела душевный разговор:

— Вот ты, Гаврила Романыч, все о справедливости печешься, вельмож ругаешь, а сам-то тоже не прочь возвыситься да хорошо пожить, так ведь?

— Именно так, государыня. Но что значит — хорошая жизнь? По мне, так это не богатство, не знатность и даже не царская милость… А честная служба Отечеству!

— Ишь, какой! Однако, должность кабинетного секретаря ты принял с радостью?

— Высокая должность, коей вы меня удостоили, дает возможность принести больше пользы. А знать, что труды твои не напрасны — это ли не счастье?

Екатерина усмешливо сощурилась и проговорила, дразня:

— Сии слова не раз доводилось мне слушать! Но скажи честно: сам-то небось завидуешь князьям-рюриковичам? Фамилия твоя хоть и благозвучная, да не родовитая.

Державин сдвинул угловатые брови и ответил стихами:

Я — князь, коль мой сияет дух,

Владелец — коль страстьми владею,

Болярин, коль за всех болею,

Царю, закону, церкви друг!

Екатерина Алексеевна выслушала молча и жестом отпустила секретаря. Задушевной беседы не получилось…

***

Прошло почти два года, прежде чем Державин полностью разочаровался в своей государыне. Богоподобная царица, которая в его воображении воплощала совершенную добродетель, оказывается, осыпала милостями тех, кого он бичевал в стихах! Она умело пользовалась пороками своих министров, сановников, генералов. Сознательно прощала им многие проступки и даже преступления, чтобы потом полностью подчинить себе их волю и сделать послушным орудием в управлении государством. Правдолюбец Державин был ей совершенно не нужен. Она взяла его к себе вовсе не для того, чтобы вывести на чистую воду "властителей и судей", а чтобы отдохнуть душой в лоне его поэзии. Кто мог подумать, что он так ревностно примется за дело?

Все это Державин понял не сразу. Трудился на износ, не обращая внимания на колкости придворных, давно заметивших, что государыня не в восторге от его бурной деятельности. Безбородко уже остерегался читать вслух стихи Державина, а Зубов, так и не дождавшись от поэта хвалебной оды в свою честь, стал угрюмо сторониться его.

Меж тем жизнь Екатерины Алексеевны тоже была далеко не безмятежной. Если молодой фаворит еще терпел ее, делая вид, что любит, то отношения с сыном перешли в открытую вражду. Однажды она узнала, что Павел укрепляет свой Гатчинский дворец артиллерийскими батареями, и в смятении поделилась с Державиным:

— Вот до чего дожила, Гавриил Романович… Сын от матери войсками обороняется! Что ж мне теперь делать? Ставить пушки в Царском Селе?

Он потупил глаза, перебирая бумаги.

— Чего молчишь?! — вдруг взорвалась она. — С тобой государыня разговаривает!

— Потому и молчу, ваше величество, что не пристало мне, простому дворянину, судить наследника с императрицей.

Ее водянистые глаза превратились в льдинки. Несколько мгновений она холодно глядела на Державина, словно хотела заморозить его своим взглядом. Потом сказала негромко, но отчетливо:

— Gehweg![12]

***

В 1793 году Державина перевели на службу в Сенат. Чтобы слегка подсластить пилюлю, Екатерина Алексеевна пожаловала ему чин тайного советника, что по Табели о рангах соответствовало генеральскому чину, и наградила орденом Святого Владимира 2-й степени. Но все-таки он понимал, что это была почетная опала.

— Доволен, Гавриил Романович? — как-то мимоходом спросил его Зубов, одарив очаровательной улыбкой.

— Отчего же мне не быть довольным? Я начинал простым солдатом, а дослужился до генерала.

— Да уж лучше бы стихи писал! Больше бы имел и от Катерины, и от меня.

Державин усмехнулся и продекламировал:

Поймали птичку голосисту

И ну сжимать ее рукой.

Пищит бедняжка вместо свисту,

А ей твердят: "Пой, птичка, пой!"

Глава 15

"ПЛЕНИРА… ГДЕ ТЫ?"

Никто из придворных не пожалел о его уходе, кроме статс-секретаря Храповицкого, который при Державине два года бил баклуши, сваливая на него все самые сложные дела.

В Сенате Державин завоевал известность как самый педантичный блюститель закона. Князь Александр Вяземский, с которым он когда-то враждовал и ломал копья, к тому времени умер, и служба не доставляла никаких неприятностей. Доходы его выросли, и вскоре он построил собственный дом на Фонтанке: красивое трехэтажное здание, нарядное снаружи и уютное внутри. В нем часто собирались желанные гости. Именно о таком доме — веселом, полном друзей, всегда мечтала его Пленира.

Здесь Державин решил справить свои именины — ему исполнилось пятьдесят лет. Глядя, как легко порхает по просторным комнатам его обворожительная молодая жена, украшая стены цветочными гирляндами, он тихо улыбался, неслышно шепча про себя какие-то стихи.

Вечером стали собираться гости. Пришли Львовы и Капнисты с кучей детишек, писатели Карамзин и Дмитриев, а также сенатор Петр Лазарев, друг и сослуживец Державина, большой поклонник его творчества. Лазарев недавно овдовел и один воспитывал троих сыновей, будущих моряков…

Николаю Карамзину в ту пору было 27 лет. Его красивое умное лицо с тонкими аристократическими чертами, европейские манеры, а главное, живая, свободная речь, пересыпанная необычными новомодными словечками, представляющими собой кальку с иностранных слов, делали его неотразимым в глазах молодых людей, особенно дам. Они заслушивались его рассказами о путешествиях по Европе, называли "русским Стерном" и охотно повторяли придуманные им слова: "впечатление", "влияние", "трогательный", "влюбленность"..

В начале праздника, когда гости расселись за столом, Капнист, Львов и их жены-сестры, Александра и Мария, поднявшись, громко, в лад запели: "Гром победы, раздава-а-йся!.." И все присутствующие дружно подхватили: "Веселися, храбрый Росс!" Уже вся Россия, от мала до велика, знала эту патриотическую песнь. Она победно звучала по городам и весям, на парадах и народных торжествах.

Пленира, сидя за фортепиано, аккомпанировала хору. И вдруг под звуки полонеза с разных сторон зала стали выходить детские танцевальные пары в розовых и голубых нарядах — точно так же, как три года назад, на открытии Таврического дворца.

Этот милый сюрприз друзья втайне подготовили к юбилею Державина. Долго репетировали с детьми, шили костюмы… И танец удался на славу! Поэт был растроган до слез и сказал с волнением:

— О таком подарке я не мог и мечтать! Не знаю, что чувствовал светлейший, но вряд ли он был так счастлив, как я!

А потом было застолье, танцы, чтение стихов, игры в фанты и живые картины… Но сюрпризы не кончились. В разгар праздника в зале неожиданно появилась незнакомая гостья. Это была высокая красивая шатенка лет двадцати пяти с огромным букетом алых роз. Державин растерянно принял цветы, пытаясь вспомнить, кто эта дама.

— Не узнаете меня, Гаврила Романович?

Он в замешательстве покачал головой. Ему на помощь поспешили Капнист и Львов:

— Господин Державин, позвольте вам представить нашу свояченицу, Дарью Александровну Дьякову!

— Боже мой… Мармазетка?! — вырвалось у него.

Все рассмеялись.

— Именно так, — смущенно подтвердила Даша. — Та самая вредная обезьянка, которая постоянно мешала взрослым…

Державин в изумлении глядел на нее, не веря своим глазам. Потом, опомнившись, позвал жену:

— Погляди, Пленира, кто к нам пожаловал!

Екатерина Яковлевна тепло поздоровалась с гостьей и, обменявшись любезностями, спросила, не желает ли она пройтись по дому.

— Право, не знаю… — неуверенно промолвила Дарья.

— Пойдемте, пойдемте, милочка! — Катя, смеясь, взяла красавицу за руку и решительно увела ее подальше от Державина, в другую комнату.

Под конец праздника все снова собрались в большом зале, и Гавриил Романович стал читать гостям новое стихотворение, посвященное жене:

О домовитая ласточка!

О милосизая птичка!

Грудь красно-бела, касаточка,

Летняя гостья, певичка!

Ты часто по кровлям щебечешь,

Над гнездышком сидя, поешь.

Крылышками движешь, трепещешь

Колокольчиком в горлышке бьешь…

Он начал бодро, но по мере чтения его охватывала странная нежданная грусть. Какое-то неосознанное предчувствие вдруг подкралось к нему, омрачив безоблачно-счастливый день именин. В горле запершило. Он закашлялся, смешался и стал просить прощения.

— Да чего уж там! — весело отозвался Лазарев. — От такой красоты и у меня бы слова застряли в глотке. Господа!

Предлагаю тост за здоровье хозяйки дома — прекрасной Плениры!

Все дружно подняли бокалы.

***

Через год, 15 июля 1794 года, Екатерина Яковлевна тихо и кротко скончалась в своем новом доме на Фонтанке.

Какой-то скрытый недуг давно подтачивал ее здоровье… Врачи не могли поставить диагноз, терялись в догадках и предупреждали Державина, что надо готовиться к худшему. Но, когда это случилось, поэт был настолько сражен горем, что друзья всерьез опасались за его рассудок.

После похорон он велел наглухо закрыть все окна, запереть входные двери и никого не впускать… Он никого не хотел видеть и полностью погрузился в кромешный мрак отчаяния. Его тяготило чувство вины. Улетела душа, которая жила только им, только для него… А что он дал ей? Неустроенную жизнь в провинциальных городах, судебные тяжбы и вражду с начальством… И вот теперь, когда жизнь стала налаживаться, когда в доме появился достаток, а неприятности по службе остались позади, когда его дом стал местом встреч лучших людей Петербурга, она навеки ушла от него. Разум отказывался постичь случившееся. Пленира… где ты?

О ты, ласточка сизокрылая!

Ты возвратишься в дом мой весной,

Но ты, моя супруга милая,

Не увидишься век уж со мной…

***

Шли дни, недели, а Державин не мог смириться с потерей и не понимал, зачем еще живет. Он почти ничего не ел, исхудал так, что стал похож на мумию, и целыми днями, пугая слуг, неслышно бродил по темным комнатам осиротевшего дома.

— Вы бы прилегли да поспали, барин, — однажды осмелился обратиться к нему лакей Петруша. — Глядишь, и полегчает… Не дело это — так себя изводить!

Державин послушался, опустился на диван, закрыл глаза и провалился в тяжелый сон, словно в могильную яму… А проснувшись, увидел, что из-под дверей столовой течет к нему белый туман и словно укутывает его. И почувствовал он, будто некий неизъяснимый дух ласкает его возле сердца. Он знал, что не спит и видит все это наяву, однако не мог пошевелиться. А нежность, изливавшаяся на него, смягчала боль, успокаивала мысли и душу… И он, расслабленный, снова забылся сном, на этот раз спокойным, целительным…

Около полудня он окончательно проснулся. Свежий ветерок, струящийся в распахнутые окна, шевелил раздвинутые шторы, солнечные блики бегали по стенам, щекотали глаза.

— Кто открыл окна?! — хмуро спросил он и услышал знакомый голос:

— Я, мой друг! Не серчай, здесь дышать нечем и темно, хоть глаз выколи…

Это был Василий Капнист, приехавший к нему из своего имения Обуховки, где жил последнее время с семьей.

— Да как ты ко мне попал?

— Очень просто: через дверь. Твой лакей возвращался из булочной и впустил меня.

Державин промолчал. Он вдруг ощутил голод и сам удивился, что обычные человеческие желания вернулись к нему. Словно угадав его мысли, Капнист мечтательно протянул:

— Свежие калачи Петруша принес… Между прочим, время обедать!

— Ты пришел напомнить мне об этом?

— И об этом тоже.

— А о чем еще? — насторожился Державин.

— Что отпуск твой кончается, я узнавал. Не забудь, завтра на службу! — Капнист присел рядом с ним на диван и положил руку на его плечо. Помедлив, спросил: — Ты-то как? Хочешь, завтра заеду за тобой, поедем вместе в Сенат.

Державин провел рукой по лицу и ответил тихо:

— Спасибо, сам доеду. Мне уже легче, Васенька. Ты ведь не знаешь: ко мне давеча жена приходила, утешала… И я понял, что нужно жить дальше, такова ее воля… — Он взглянул на испуганное лицо Капниста. — Ну, чего глаза таращишь? Радоваться надо! Говорю тебе, Пленира навестила меня. Простила, приласкала… и отпустила.

— Гаврила Романович, ты устал, приляг…

— Молчи! Я знаю, что мы с ней ТАМ встретимся. Помнишь стихи про ласточку? Я тогда конец не досказал:

Душа моя! Гостья ты мира:

Не ты ли перната сия?

Воспой же бессмертие, лира!

Восстану, восстану и я, —

Восстану, — и в бездне эфира

Увижу ль тебя я, Пленира?

Слезы вдруг потоком хлынули из глаз. Он приник к плечу Капниста и горько зарыдал, впервые после кончины жены.

***

Державин медленно возвращался к жизни. Перестал запирать окна и двери, начал читать журналы, ходить на службу. Но на его лице лежала постоянная тень страдания. Он сделался нелюдимым, ел что попало, путал время суток, часто отвечал невпопад. Друзья понимали, что ему срочно нужна перемена в жизни, некая встряска, которая могла отвлечь его от тяжелых мыслей.

Через несколько месяцев Василий Капнист и Николай Львов наперебой стали уговаривать его жениться на их молодой свояченице Даше Дьяковой: "Ведь пропадешь, Романыч, без женской заботы!" Он и сам понимал, что не сможет жить бобылем. Но… все-таки это немыслимо! Ему за пятьдесят, а ей…

— А ей, слава богу, двадцать седьмой годок пошел! — словно прочитав его мысли, сообщил Львов. — Старая дева! Но хороша… тут уж ничего не скажешь!

— Отчего же сия красавица до сих пор не замужем?

— Тебя ждет!

Как ни сопротивлялся Державин, но верно говорят: капля камень точит. В один прекрасный день друзья уговорили его отправиться в дом покойного обер-прокурора Алексея Афанасьевича Дьякова, в котором жила его младшая дочь Дарья. Капнист и Львов явились со своими семьями — женами и детьми. Нежно расцеловав младшую сестру, Александра и Мария принялись хлопотать в столовой, отдавая распоряжения слугам, а мужья увели детей в биллиардную, оставив Державина наедине с Дашей.

Высокая, тоненькая Дарья Алексеевна совсем не была похожа на маленькую уютную Плениру. Ничем она не напоминала и ту озорную девчонку-мармазетку, что когда-то путалась под ногами у взрослых. Перед ним стояла миловидная дама с большими серыми глазами и аристократическими чертами лица, строгость которых смягчал нежный округлый подбородок. Шелковистые русые волосы были зачесаны назад и скреплены шпильками на затылке в тяжелый узел. Державин глядел на нее и боялся заговорить, потому что она ждала от него каких-то важных слов, а он не был готов их произнести.

Дарья пришла ему на помощь:

— Рада видеть вас, Гавриил Романович. Сочувствую вашему неутешному горю… Но, поверьте, жизнь продолжается! Ваши стихи нужны Отечеству…

Он жестом прервал ее:

— Вы уж простите меня, Дарья Алексеевна, но будем говорить без предисловий. Так легче… Сестры, наверное, вам сказали, что я пришел просить вашей руки?

— А разве это не так? — растерялась она.

— Именно так. Я прошу вас стать моей женой! Но прежде чем вы дадите ответ, мне надо предупредить вас…

Она вдруг сделала шаг навстречу и поднесла ладонь к его губам.

— Молчите! Я понимаю, что не любовь, а величайшее несчастье привело вас ко мне. Вы — один из тех, кто любит только раз в жизни! И я никогда не смогу заменить вам Плениру. Именно это вы хотели сказать, не так ли?

Растроганный Державин обнял ее тонкий стан, привлек к себе.

— Дашенька… Пленира — на небесах, а мой земной путь еще не окончен. И его остаток я прошу тебя пройти вместе со мной.

Слезы переполнили глаза Даши и покатились по щекам. Всхлипнув, она спрятала мокрое лицо на его груди.

— Что же ты плачешь? — тихо спросил Державин. — Ответь, согласна или… нет?

— Конечно, да! — воскликнула она. — Тысячу раз — да! Гаврила Романович… Вы — лучший человек на земле… Клянусь, я буду вам хорошей женой!

***

Гавриил Державин и Дарья Дьякова обвенчались 31 января 1795 года. Пышной свадьбы не было. В глубине души Державин чувствовал вину, что так быстро нарушил траур по Кате, но жить один больше не мог: чувствовал себя камнем, брошенным в омут. С новой женой он не только обрел душевный покой, заботу и ласку, но и породнился с друзьями. Теперь три друга-поэта были женаты на трех сестрах. Завистники втихомолку осуждали его за скоропалительный брак, но почитатели радовались, что наконец кончилось его добровольное затворничество, что стал он появляться в свете, писать стихи.

К Дарье он был внимателен, баловал подарками, даже поэтическое имя ей придумал: Милена! Но так и не смог полюбить ее той пылкой, всепоглощающей любовью, какой любил свою первую жену. То ли постарел и с годами стал слишком холоден, а может, и впрямь был прирожденным однолюбом? Поначалу он надеялся, что Милена подарит ему детей, но и второй его брак тоже оказался бесплодным…

***

Между тем государыня вспомнила наконец о своем великом полководце. Ранее она не жаловала Александра Васильевича Суворова, считая его строптивым чудаком, который этим и обрел чрезмерную популярность в войсках. Но после Польского похода, в котором Суворов одержал важную для нее победу над восставшей армией Костюшко, отношение Екатерины к опальному генералу переменилось. Пусть Европа возмущается жестокими методами "русского варвара"… Победителей не судят! Суворова нужно поскорее приблизить к себе, пока на него не обратил внимания цесаревич Павел…

Разгромив Польское восстание, генерал-аншеф Суворов отправил Екатерине депешу, в которой значилось только три слова: "Ура! Варшава наша!" Государыня ответила столь же лаконично: "Ура! Фельдмаршал Суворов!"

***

На гребне славы, в новом воинском чине, Александр Васильевич триумфально возвращается в Петербург, где его ждут слава, награды и ордена. Словно стараясь загладить обиду, нанесенную полководцу после взятия Измаила, Екатерина жалует ему алмазный бант к треуголке, имение Кобринский Ключ в Белоруссии, осыпает милостями и сажает подле себя на званых обедах, не обращая внимания на кислую физиономию Зубова. Как признание заслуг нового фельдмаршала, следует распоряжение императрицы поселить его в Таврическом дворце — том самом, куда его "забыли" пригласить на празднование победы над Турцией…

Поздно вечером, войдя во дворец, усталый Суворов попросил отвести его в спальню. Увидев огромную кровать с пуховыми перинами, под балдахином из фламандских кружев, он поморщился и велел постелить в углу соломенный тюфяк.

— Так мне привычнее, братцы, — пояснил он ошарашенным лакеям. — И сюда же письменный стол принесите. Люблю, когда все под рукой…

Суворов не обольщался милостями государыни. В ту пору ему стукнуло шестьдесят пять, и жизнь научила его надеяться только на себя и Господа Бога. Придворные не любили его за острый язык и "шутовство". Но с друзьями он был другим — простым и нежным. Вскоре после приезда в Петербург он осведомился о Державине и прислал ему приглашение на завтрак. Хотя Суворов читал в основном по-французски и по-немецки, слава первого поэта России докатилась и до великого полководца. Он невольно думал: "Неужели это тот самый молодой поручик, что когда-то носился по киргиз-кайсацким степям во время пугачевской войны?"

Прошло около двадцати лет с их последней встречи, но Суворов сразу узнал гвардейца. А тот, войдя в его комнату, вытянулся и замер перед ним, как перед старшим по званию и возрасту. Фельдмаршал раскрыл объятья и бросился к нему, не в силах сдержать неожиданно навернувшихся слез.

— Помилуй Бог! Гвардии Державин! Не чаял, что доведется встретиться!

Державин и сам был растроган. Он чувствовал вину, что в своих стихах не прославил по достоинству военный гений Суворова, и сейчас боялся холодности и неудобных вопросов… Но фельдмаршал ни единым словом не упрекнул поэта, велел принести завтрак и бутылку бургундского, а потом, смахнув бумаги со стола, усадил дорогого гостя подле себя. Они сдвинули бокалы за Отчизну, поэзию и боевое братство. Как водится, беседа оживилась, Державин стал расспрашивать про Измаил.

— Риск был велик, — признался Суворов. — До меня крепость пытались взять Николай Репнин, Иван Гудович, Павел Потемкин… И отступали бесславно. Когда Григорий Александрович поручил мне сию баталию, я велел построить деревянные макеты укреплений Измаила и шесть дней лично учил солдат засыпать рвы, ставить лестницы, карабкаться на стены, колоть и рубить чучела противника. На седьмой день отправил письмо коменданту крепости Мехмет-паше: "Я с войсками сюда прибыл. Двадцать четыре часа на размышление — и воля. Первый мой выстрел — уже неволя. Штурм — смерть".

— И что же комендант?

— Ответил так, как должно отвечать воину: "Скорее Дунай потечет вспять и небо упадет на землю, чем сдастся Измаил!"

— Турецкий паша оказался чрезмерно хвастлив… — усмехнулся Державин.

— После штурма многие так и говорили. Но до штурма то же самое можно было сказать обо мне. Ведь в крепости не было ни одного изъяна, ни одного слабого места. Представляю, как мои дерзкие слова удивили пашу. Но на войне всегда так: кто удивил, тот и победил!

Ясность и точность речи Суворова поражали Державина. Вот чего не хватало поэтам, в том числе и ему, чьи стихи грешили многословием и велеречивостью. А Суворов выражал свои мысли кратко и незатейливо, в них был спрессован многолетний боевой опыт, знание человеческой натуры и солдатской жизни: "Дело мастера боится"; "Стоянием города не берут"; "Тяжело в учении — легко в походе"; "Пуля — дура, штык — молодец"; "Сам погибай, а товарища выручай"; "В кабинете — врут, а в поле — бьют"…

Державин попросил позволения записать некоторые из афоризмов Суворова, но в это время вошел лакей и доложил, что карета вице-канцлера Ивана Андреевича Остермана прибыла к парадному подъезду. Граф просит принять его.

Суворов выглянул в окно.

— Как же не принять такого важного человека! — воскликнул он и, подмигнув Державину, выбежал без плаща, в одном мундире на заснеженное крыльцо.

Слуги Остермана поспешили отворить карету, но не успел гость привстать, как Суворов по-кошачьи легко запрыгнул на сиденье и, устроившись рядом, изо всех сил затряс руку растерянного вице-канцлера.

— Весьма рад! Искренне польщен, ваша светлость! Благодарю за посещение! Вы торопитесь? Ну что же… Счастливого пути! — И, не дав растерянному графу опомниться, выскочил из кареты на снег. Помахал рукой и, ежась от холода, побежал во дворец.

Ошарашенному Остерману ничего не оставалось, как тронуться в обратный путь.

— Этот контрвизит — самый скорый и взаимно неотяготительный! — весело сообщил румяный с мороза Суворов, наливая Державину и себе ароматное французское вино. — Прежде граф не удостаивал меня и взглядом. А теперь опомнился! Ладно, Бог с ним. Так что вы, Гаврила Романыч, хотели записать?

— Ваши меткие изречения. И кроме того, я бы хотел собрать воедино ваши взгляды на войну, новые методы ведения боя. Это было бы неоценимым пособием для всех, кто занят военным делом…

Он замолчал, потому что Суворов жестом остановил его.

— Ничего не нужно записывать, друг мой… Должен признаться, что заканчиваю рукопись книги, где собран мой опыт ведения баталий, который хотел бы передать потомкам. Там мои инструкции молодым офицерам, мое понимание русского солдата…

— Вот так новость! Какой бесценный подарок для России! — радостно воскликнул Державин. — Обещайте, что подарите мне вашу книгу! Как она будет называться?

— "Наука побеждать".

— Превосходно!

Суворов был явно польщен:

— Вы находите? Я долго мучился, как назвать… Верно ли, что для писателя самое трудное — придумать название для своей книги?

— И еще — эпитафию на своем надгробии, — пошутил Державин.

Веселые глаза Суворова вдруг затуманились, он задумчиво откинулся на спинку кресла и спросил серьезно:

— А что бы вы написали на моей могиле, Гаврила Романыч?

Державин смешался, но понял, что отшучиваться нельзя. Он открыто взглянул в лицо старого полководца и сказал:

— "Здесь лежит Суворов".

Полководец всплеснул руками, придя в восторг:

— Помилуй бог, как хорошо! Так и укажу в завещании!

***

Войдя в дом Державина молодой хозяйкой, Милена, то бишь Дарья Алексеевна, старалась сделать все, чтобы муж забыл о покойной жене. Сменила обои, по-иному расставила мебель, даже вышитые Катей подушки заменила на новые, итальянские. Гавриил Романович не перечил, понимая, что Даша заслуживает своего женского счастья, но все-таки призрак Плениры постоянно витал между ними. Бывало, забывшись, Державин машинально чертил мелом на аспидной доске вензель покойной жены или в рассеянии называл Милену Пленирой…

Даша понимала, что их образ жизни необходимо как можно скорей изменить. Решительно и немедля! Она напряженно размышляла, что бы такое предпринять, и наконец придумала…

С согласия сестер заложила отцовский дом и купила деревеньку в Белоруссии с мелодичным именем Званка. Там с помощью свояка Николая Львова, талантливого архитектора, был возведен двухэтажный особняк с бельведером, портиками и колоннами, а вокруг разбит парк с фонтаном, беседками, прудами и скульптурами античных героев… Старшая сестра Даши, Александра, обставила дом модной мебелью, которую Капнисты купили в качестве свадебного подарка "молодым".

Державин ничего об этом не знал и удивился, когда в годовщину свадьбы Даша предложила ему совершить путешествие в Белоруссию. Лишних вопросов поэт задавать не стал: он был легок на подъем, любил перемену мест, и к тому же ему хотелось угодить жене. Отправились в путь целым обозом: Державины, Львовы, Капнисты, с чадами и домочадцами…

Три тройки лихо неслись по укатанному снегу зимней дороги мимо верстовых столбов, заиндевевших сосен и берез… Стояла звенящая тишина, нарушаемая только легким треньканьем колокольчиков на дуге коренной лошади. Неподалеку от Новгорода, на берегу Волхова затерялась небольшая деревня, утопающая в сугробах, а на холме, посреди заснеженного парка, в лучах зимнего солнца красовался высокий барский дом, словно сошедший с полотна неведомого живописца.

— Что это за местечко, Дашенька? — спросил Державин, когда тройки свернули на еловую аллею, ведущую к парадному подъезду. Но Даша только загадочно улыбнулась.

Когда санный поезд остановился, все три семейства вышли на площадку перед домом и направились к порталу, любуясь изящной архитектурой.

— Может быть, кто-нибудь объяснит мне, где мы находимся? — обратился к друзьям Державин. — Чей это дом? Твой, Николай? Или Васи?

Тянуть далее было нельзя. Обняв мужа, Дарья Алексеевна вручила ему серебряные ключи, перевязанные алой лентой.

— Добро пожаловать в Званку, мой дорогой супруг! Это наше имение!

И тут все кинулись обнимать и поздравлять ошарашенного Державина, кричать "ура", откупорили шампанское, привезенное по этому случаю из Петербурга, слуги суетились, распаковывая коробки и подавая бокалы… А дети совали Державину в руки рыжего котенка, который по традиции должен был первым войти в дом.

Слезы благодарности навернулись на глаза поэта. Усталое сердце радостно затрепетало. Он стоял на пороге своего нового дома, окруженный любящими людьми, и впервые после долгих месяцев скорби почувствовал, что еще хочет жить.

***

Вернувшись в Петербург, умиротворенный, полный радостных впечатлений и надежд, Державин неожиданно для самого себя написал одно из лучших своих стихотворений.

Однажды, роясь в книгах, он наткнулся на оду Горация "К Мельпомене" в переводе Ломоносова:

Я знак бессмертия себе воздвигнул

Превыше пирамид и крепче меди…

Державину захотелось узнать, как звучат эти стихи в подлиннике, он разыскал томик Горация и снова погрузился в чтение. Латинским языком он сносно владел еще со времен Казанской гимназии и в последнее время постоянно совершенствовал свои познания.

Его поразило, с каким достоинством римский поэт заявлял о своем предназначении. Перевод Ломоносова был очень близок к оригиналу, но Державину он почему-то не понравился. Стихи были насыщены античными словами, непривычными для русского уха, и, кроме того, главная идея оды Горация показалась ему мелкой. По мнению Державина, не красота песнопений являлась мерилом ценности поэта, а польза, которую он принес Отечеству своими стихами.

И повинуясь некой высшей силе, которая в минуты вдохновения водила его пером, Державин написал не перевод и даже не парафраз, а собственное стихотворение, лишь отдаленно перекликающееся с античной одой.

Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный,

Металлов тверже он и выше пирамид…

Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,

И времени полет его не сокрушит.

Так! — весь я не умру, но часть моя большая

От тлена убежав, по смерти будет жить,

И слава возрастет моя, не увядая,

Доколь славянов род вселенна будет чтить…

Гораций ставил себе в заслугу высокое мастерство, а для Державина превыше всего был гражданский долг: то, что мог он "в сердечной простоте беседовать о Боге и истину царям с улыбкой говорить".

Он назвал свое стихотворение "Памятник". Большинство литераторов посчитали его нескромным, и лишь немногие поняли, что Державин имел в виду не лично себя, а образ поэта. Нападки критиков не на шутку расстроили Державина. Конечно, он не мог знать, что через несколько десятков лет идею его "Памятника" поддержит и разовьет в своем стихотворении солнечный гений русской поэзии, еще не родившийся в ту пору…

Возраст и усталость все чаще напоминали о себе. Державин объявил Даше, что собирается выйти в отставку и остаток дней провести в Званке. Довольно отдано сил государственной службе! В тиши благословенной природы он будет писать стихи, заниматься хозяйством, принимать дорогих гостей. Даша горячо одобрила его решение… Но судьба распорядилась иначе.

***

Утром 6 ноября 1796 года скончалась императрица Екатерина Алексеевна, и на трон сел ее сын Павел. Наступил иной век, а с ним иная жизнь. Поэзия и просвещение вышли из моды, повсюду загремели шпоры, ботфорты, замельтешили мундиры… Все изменилось, даже одежда: было запрещено носить круглые шляпы, фраки, жилеты. С непокорных их попросту срывала полиция. Через месяц после похорон государыни Державин был призван во дворец. На лестнице и в коридорах он встретил знакомых вельмож, которые при жизни государыни вели себя гордо и заносчиво, а теперь у них были одинаково потерянные лица: Павел удалял от себя всех, кого жаловала покойная императрица. В числе первых был изгнан Платон Зубов.

Поэт еще хранил в душе теплые воспоминания о том, как он с Пленирой и ее матерью однажды посетил цесаревича в Гатчинском дворце. Но нынче в Зимнем его принял, казалось, совсем другой человек. Поначалу беседа шла непринужденно. Павел предложил Державину место правителя Верховного совета министров. Потом оказалось, что он имел в виду всего лишь должность начальника канцелярии при Верховном совете. Скрыв разочарование, Державин попросил государя выдать ему служебные инструкции.

— Какие еще тебе инструкции?! — вспылил Павел Петрович. — Будешь делать то, что и генерал Самойлов при маман.

— Ваше императорское величество, — спокойно ответил Державин, — помнится, когда я служил кабинетным секретарем вашей матушки, Самойлов ровно ничего не делал. Так что вы правы: никакие инструкции мне не нужны.

Бесцветные глаза Павла налились кровью от гнева. Он подбежал к двери и, раскрыв ее нараспашку, крикнул Державину:

— Не желаешь служить — отправляйся обратно в Сенат! И сиди там смирно! Не то я тебя проучу!

Стоявшие возле двери генералы и высокие сановники замерли от ужаса. А Державин, окинув взором их трясущиеся физиономии, громко произнес, указав на государя:

— Ждите! Будет от этого… толк!

После чего решительно покинул дворец.

Даша не на шутку перепугалась, когда муж рассказал ей о том, что случилось во дворце. Несколько дней прошло в ожидании царского возмездия. К счастью, никаких неприятностей не последовало: Державин был слишком заметной фигурой, и не только в России. Его ода "Бог" была переведена на многие языки мира. Сказывали, что китайский император велел вышить ее шелком и повесить над своей кроватью.

***

Уходил XVIII век…

В 1800 году, совершив великие Швейцарские походы, умер генералиссимус Александр Васильевич Суворов. На его могильной плите была выбита краткая эпитафия, которую ему когда-то сочинил Державин: "Здесь лежит Суворов".

Потрясенный поэт наконец отдал долг, многие годы лежавший камнем на его совести: написал оду, посвященную памяти военного гения. Назвал он ее просто — "Снегирь". Почему снегирь, а не орел или, скажем, Марс? Державин долго искал образ, который передал бы неповторимые черты полководца. Однажды после прогулки он зашел в свой кабинет, где его встретил ручной снегирь, которого выучили насвистывать первое колено военного марша. "Бог мой, как они похожи! — вдруг выстрелило в голове. — Такой же независимый и шустрый! Высокий голос, красный мундир! Храбрая маленькая птичка, не боящаяся ни морозов, ни снежных бурь, — за это ее и любит народ". И Суворов тоже был неприхотлив и отважен, делил с солдатами все тяготы военной жизни…

Кто теперь вождь наш, кто богатырь?

Сильный где, храбрый, быстрый Суворов?

Когда был найден образ, нашлись и слова, те, единственные, которые он мог и хотел сказать своему старшему другу…

***

Император Павел Петрович ненадолго задержался на троне. В 1801 году, повторив судьбу своего отца, он погиб в собственной опочивальне от рук заговорщиков. Государь получил удар в висок золотой табакеркой, а потом его задушили офицерским шарфом. Причиной смерти был объявлен апоплексический удар, и тут же появилась мрачная шутка: "Павел Петрович скончался от апоплексического удара в висок!"

В кулуарах шептались, что нити заговора тянутся в Англию и что к убийству также причастен сын императора Александр Павлович. Доказать это было невозможно, но вид дрожащего от страха наследника говорил сам за себя. Никто из придворных не пролил ни одной слезы, напротив, все поздравляли друг друга. По такому случаю был даже устроен фейерверк, на который петербуржцы явились во фраках, жилетах и прочих запрещенных нарядах. Тирана больше нет!

Даже обычно сдержанный во всем, что касалось смерти, Державин написал о почившем царе отнюдь не скорбные строки:

Умолк рев Норда сиповатый,

Закрылся грозный страшный взгляд.

Князь Норд (Север) — это был псевдоним цесаревича, под которым он в молодости инкогнито путешествовал по Европе. Спустя два столетия историки изменят мнение о Павле I и назовут его самым оболганным императором России, но в то время насильственная смерть Павла не вызвала сочувствия ни при дворе, ни в народе.

Один лишь Александр Павлович беспрерывно рыдал и молился, пока, наконец, потерявший терпение цареубийца граф Пален, не тряхнул его бесцеремонно за плечо:

— Довольно ребячиться! Ступайте царствовать!

Молодой государь вытер слезы и вышел на балкон к ликующему народу. Все смолкли. "Ваше величество, — шептал ему Пален, — скажите им что-нибудь… Не молчите! Ну, хоть рукой помашите, черт… простите, сорвалось!" Александр послушно поднял вялую руку и произнес самую короткую в истории инаугурационную речь:

— Все будет как при бабушке!

***

Но прошлое не возвращается… И жизнь "как при бабушке" не получилась. Поначалу Державину казалось, что новый монарх наконец оценил его многолетний опыт государственной деятельности: его назначили министром юстиции — так высоко он еще не взлетал! Гаврила Романович тут же ринулся на борьбу с беззаконием, перессорился с чиновниками своего министерства и замучил императора рапортами и предложениями по реформированию российской юриспруденции. Государь был вынужден спросить: не пора ли великому поэту отдохнуть от тяжких трудов? Быть может, занимаясь стихотворчеством, он мог бы принести Отечеству больше пользы?

— Ваше величество, в чем я провинился? — напрямую спросил Державин и услышал холодный ответ:

— Слишком ревностно ты служишь!

Не сказав ни слова в оправдание, Гавриил Романович уехал в Званку и стал жить там с женой почти безвыездно.

Сбылась его мечта: уютный просторный дом наполнили детские голоса. После смерти своего сослуживца Петра Лазарева Державин воспитывал троих его сыновей, юных гардемаринов, один из которых, Михаил, впоследствии стал открывателем Антарктиды. Когда неожиданно во цвете лет ушли из жизни Мария и Николай Львовы, Державин оформил попечительство над своими осиротевшими племянницами — Лизой, Верой и Прасковьей. Московский кузен Иван Блудов, снова попавшись на шулерстве, не избежал острога. А с Митей Неклюдовым и его женой Ниной Державину так и не довелось встретиться…

Званка ласково приняла стареющего поэта. Здесь, среди зеленых дубрав, на берегу реки Волхов, окруженный любящими людьми, он весь отдался любимому делу — сочинению стихов.

— Дядя, — взбираясь к нему на колени с книжкой, щебетала его любимица, маленькая Прасковья, — у вас тут слово непонятное…

— Какое, Пашенька?

— Да вот! — Ее крошечный пальчик уперся в строчку, и она прочитала по складам: "ро-ди-на".

Державин тоже взглянул и улыбнулся. Это было стихотворение "Арфа", которое он написал года три назад, слушая игру Милены. Арфа неожиданно навеяла ему воспоминания о детстве, о родной Казани, и появились стихи:

Как весело внимать, когда с тобой она

Поет про родину, отечество драгое…

— Родина — это родная страна. То же, что и отчизна, отечество…

— Очень хорошее слово, — серьезно сказала Паша.

Державин поцеловал ее душистую макушку. Он, конечно, не мог знать, что придуманное им слово "родина" станет для русского языка таким необходимым и привычным, словно оно существовало всегда. Его будут произносить чаще, чем "отечество", и никому даже в голову не придет, что до Державина его не было.

Между тем над его Родиной нависла опасность: 12 июня 1812 года полчища Наполеона двинулись на Россию…

Легко покоривший полмира "маленький капрал", как его любовно называла французская старая гвардия, предвкушал скорую победу над "колоссом на глиняных ногах". Но, к его неподдельному изумлению, презираемая им страна снегов и рабов, грязных лапотников и мягкотелых либералов, воров и взяточников, тупых генералов и жирных вельмож — вдруг разом объединилась в патриотическом порыве и грудью встала на свою защиту! Страна, армия которой состояла из неграмотных крепостных крестьян, мечтавших, как он полагал, только об одном — поскорее сдаться и вернуться домой к сохе, неожиданно стала вести изнуряющую затяжную войну: выматывала его легионы, заманивая вглубь необозримых просторов, искусно маневрировала, уходя от генерального сражения. Да, все непонятно, тревожно… Что будет дальше?

Узнав о начале войны, Державин достал свой старый, слегка потраченный молью военный мундир и, натянув, с удовлетворением увидел, что он ему как раз впору. Кликнув кучера, велел закладывать лошадей и тотчас отправился к новгородскому губернатору Павлу Сумарокову — родному племяннику покойного поэта Александра Сумарокова. В отличие от знаменитого дяди, губернатор стихов не писал, но перед стихотворцами всегда испытывал неподдельный пиетет. Увидев Державина, он вскочил, всплеснул руками, стал суетиться, искать глазами приличное кресло и, не найдя достойного, попытался усадить в свое собственное.

— Нет, уж увольте, Павел Петрович! Губернаторским креслом вы меня не соблазните. Натерпелся! — усмехнулся Державин. — Я к вам по делу, как отставной гвардейский офицер. Чем могу быть полезен? Возможно, вам понадобится моя помощь в фортификации, в организации ополчения, в заготовках продовольствия и фуража?

— Ваше превосходительство! Искренне ценю ваш военный опыт, но разве я посмею отягощать вас поручениями? И хотя вам, без сомнения, пристал военный мундир, вы давно не гвардейский поручик, а действительный тайный советник и великий поэт! К тому же, простите, тяжеленько вам будет разъезжать по деревням в поисках фуража. Вам, поди, уж семьдесят?

— Шестьдесят девять, — возразил Державин. — Но дело не в этом. Говорите прямо, в чем нуждаетесь?

Сумароков долго тянул паузу, потом признался, что получил предписание от военного министра выполнить все, о чем говорил Державин, но столкнулся с некоторыми затруднениями…

— Народ у меня есть, и советников предостаточно, — вздохнул он, — а вот денег в казне маловато. Сам не ведаю, как управлюсь…

— Сколько нужно?

Губернатор, робея, назвал сумму. Державин ответил невозмутимо:

— Господин губернатор! К вечеру деньги будут вам доставлены. Монетами и ассигнациями… А коль не хватит, то и золотыми безделушками. Дарили мне кое-что правители наши за то, что стихи складно кропал… Разрешите удалиться?

Ошарашенный Сумароков облизнул пересохшие губы и машинально кивнул. А потом весь день пребывал в смятении: что это было? Сон или явь? Но не успело зайти солнце, как во двор губернаторской управы подкатил державинский тарантас с внушительным дубовым сундуком. Курьер из Званки огляделся по сторонам и, заметив возле дровяного сарая дюжего мужика в форме ополченца, зычно крикнул:

— Эй, братец, подсоби!

***

Денежной помощью Державин не ограничился. Все время, пока сапоги супостата топтали родную землю, его кузнецы ковали пики, штыки и тесаки, крестьяне поставляли армии продовольствие и фураж, а добровольцы шли в партизанские отряды. Заботу о семьях, оставшихся без кормильца, взял на себя все тот же неутомимый Державин.

По вечерам поэт трудился над лиро-эпической одой — "Гимн на прогнание французов из Отечества". Он начал ее в первые дни войны, ни на миг не сомневаясь, что враг будет повержен и изгнан из России. Даже когда Наполеон вошел в Москву, Державин писал о грядущей победе как о чем-то бесспорном.

Он сочинял по строгим правилам классицизма, с изобилием аллегорий и старославянских слов — настоящим "высоким штилем". А как иначе можно было достойно воспеть величие подвига России, единственной страны, давшей отпор, казалось, непобедимому врагу? Ода разрасталась по мере того, как разворачивались военные действия: оборонительные бои, великое Бородинское сражение, сакральная жертва русских — пылающая Москва и бесславное отступление французов…

В конце ноября, когда армия Наполеона была наконец отброшена за Неман, Державин поставил точку в своем произведении, потом долго шлифовал стихи и в начале января послал "Гимн" в Петербург, в журнал общества "Беседы любителей русского слова", учредителем которого был сам. Новая ода Державина была напечатана в середине 1813 года. Отзывы пришли восторженные, но малочисленные. Откликнулись только его сопредседатель Шишков да самые близкие друзья. Он терпеливо ждал… и дождался.

К тому времени в Москве развернули бурную деятельность поклонники творчества Николая Михайловича Карамзина, впоследствии объединившиеся в литературное общество "Арзамас", — писатели молодые, зубастые, острые на язык. Они в штыки приняли оду Державина, высмеяв ее старомодный стиль. Цитировали его стихи с единственной целью: показать, как не надо писать. "Русскому литературному языку нужна реформа!" — к такому выводу пришли карамзинисты, прочитав новое произведение поэта-патриарха.

Будь Державин не так стар, он бы поспорил с задиристыми "младореформаторами". Что они понимают? Пусть сами напишут хоть одно великое произведение, а потом уж поднимают свой поросячий визг.

Но силы, отданные необъятному произведению, были на исходе. Поэт чувствовал непреодолимую усталость и в глубине души понимал, что заслуженно потерпел крах. Он окончательно убедился в своем провале, когда получил письмо из Москвы от своего давнего почитателя Николая Звонарева с одной-единственной фразой: "Так писать уже нельзя!"

Да, он прав… Наступало время новой литературы, но это уже не его время. Пусть приходят другие поэты и пишут по-новому, лучше, чем он… Измученный, опустошенный, Державин перестал сочинять стихи и целый год писал только мемуары. Но и проза не принесла ему ни успеха, ни душевного удовлетворения…

Глава 16

НАСЛЕДНИК

В то утро занятия в классе профессора Кошанского начались чуть позже обычного.

Извинившись за опоздание, раскрасневшийся Николай Федорович обвел сияющими глазами своих воспитанников. Он был самым молодым преподавателем Царскосельского лицея и всегда старался оживить занятия какой-нибудь выдумкой. Лицеисты любили его за то, что он пробуждал в них стремление к творчеству. Иногда, придя на урок, профессор говорил: "А теперь, господа, будем пробовать перья…" Но на этот раз Кошанский огорошил лицеистов сюрпризом:

— Господа! Имею честь сообщить новость, которую только что узнал на педагогическом совете. Переводной экзамен по русской словесности у нас будет принимать Гавриил Романович Державин!

На миг воцарилась тишина. Потом, словно опомнившись, все заговорили разом:

— Сам Державин?!

— Разве он еще живой?

— А он нас не срежет? Боязно как-то…

Кошанский поднял руку, требуя тишины.

— Успокойтесь, друзья мои! Державин никого "резать" не собирается. Он посетит наш Лицей с единственной целью: послушать молодых поэтов. Кого, по-вашему, можно ему представить?

— Тосю Дельвига!

— Кюхлю и Олосеньку!

— И Француза! — крикнул юный князь Горчаков, по прозвищу Франт, обернувшись к сидевшему позади Александру Пушкину.

Тот вспыхнул и отмахнулся от него обкусанным гусиным пером. Пушкину не нравилось прозвище "Француз", которым его с первых же дней наградили однокашники-лицеисты. Разве он виноват, что в родительском доме с ним чаще говорили по-французски, чем по-русски?

— Не дуйся, mon amie… Французский — язык дипломатии! — спокойно промолвил Горчаков. — Но для Державина тебе непременно следует сочинить русскую оду. Причем высоким штилем!

Кошанский с сомнением покачал головой. Пушкин писал изящные, легкие стихи, но в "высоком штиле" юный поэт явно не преуспел…

Воспитанники обсуждали предстоящий экзамен. В Лицее уроки проходили оживленно. Преподаватели обходились без жесткой муштры, а ученики не позволяли себе злого озорства. Так было заведено с самого начала, с незабываемого 19 октября 1811 года, с той пламенной речи профессора философии и права Александра Петровича Куницына, которую он произнес в присутствии императорской семьи, почетных гостей и первых воспитанников: "Любовь к славе и Отечеству должны быть вашими руководителями… Но при сих высоких добродетелях сохраните ту невинность, которая блистает на лицах ваших!"

Кошанский уважал Куницына, хотя и упрекал его за чрезмерное вольтерьянство и насаждение в Лицее идей "естественного права". А Куницын с жаром доказывал, что естественное право дано человеку от рождения и никто не может его насаждать или отменять.

…Выждав паузу, Николай Федорович снова обратился к лицеистам:

— Господа, нет сомнения в том, что на экзамене свои стихи прочтет барон Дельвиг. Слог его превосходен, он первым из лицеистов напечатался в "Вестнике Европы". Далее, я бы предложил выступить Илличевскому, Кюхельбекеру… и, пожалуй, Пушкину. Надеюсь, никто не желает оспаривать мой выбор?

Неожиданно поднял руку вертлявый Павел Мясоедов, которого лицеисты называли "Мясожоров" или просто "Мясо". Покойный директор Лицея Василий Федорович Малиновский дал ему довольно нелестную характеристику: "Способности весьма ограничены, слабого понятия, слабой памяти, докучлив, пылок…" Лицеисты посмеивались над ним, но без зла.

— Почему в список поэтов всегда попадают одни и те же? — возмутился Мясоедов. — Я тоже хочу прочитать свое сочинение Державину! И нечего смеяться, господа! Вы не верите в мой талант?

— П-почему же? В-верим, — заикаясь, проронил долговязый Вильгельм Кюхельбекер.

Даже сидя за партой, он казался выше всех. Нелюдимый из-за тугоухости, но романтичный и ранимый Кюхля, бывало, становился мишенью для шуток и эпиграмм. Однажды первый остряк Лицея Олосенька, то бишь Алексей Илличевский, нарисовал на него карикатуру, снабдив ее надписью: "Вы знаете, что такое Бехелькюхериада? Это есть длиннейшая полоса земли, производящая торг мерзейшими стихами; у нее есть провинция "Глухое Ухо"…" и т. д. Не дочитав до конца, Вильгельм выбежал из Лицея в парк и бросился в пруд. Но даже утопиться толком он не сумел: зацепился за корягу, застрял в тине, и вскоре его вытащили, мокрого, жалкого, нелепого… "Если ты еще хоть раз позволишь себе подобные шутки, — сказал Илличевскому бледный от гнева Пушкин, — я вызову тебя на дуэль!" Олосенька дурашливо съежился, показывая, как ему страшно, но больше к Кюхле не приставал…

Дрожа от нетерпения, Мясоедов развернул листок со стихами.

— С вашего позволения, Николай Федорович, я прочту несколько строф!

— Извольте, любопытно будет послушать…

Новоявленный поэт гордо приосанился и объявил: "Ода на восход солнца"! И начал торжественно декламировать:

— Уж с запада грядет румяный царь природы…

По рядам лицеистов прокатился дружный хохот. Опешив, чтец замолчал, в недоумении глядя то на товарищей, то на учителя, который тоже не мог удержаться от смеха.

— Что вас так развеселило, господа?

— Друг мой, — улыбаясь, промолвил Кошанский, — дело в том, что солнце встает на востоке. Хотя поэтам позволительно допускать некоторые вольности, но не до такой же степени…

— А мне нравится! — иронично заявил Илличевский. — Я бы продолжил так:

Уж с запада грядет румяный царь природы,

И удивленные народы

Не знают, что же им начать…

Он на миг замолчал, подыскивая слова.

— Ложиться спать или вставать! — закончил строфу Пушкин.

Лицеисты снова рассмеялись и стали аплодировать экспромту. А рассудительный Иван Пущин, по прозвищу Большой Жанно, заключил, прервав общее веселье:

— Не обижайся, Мясоедов… Ты сам ответил на свой вопрос — почему тебя не включили в список стихотворцев! — Он немного помедлил и решительно обратился к профессору: — Если вы хотите знать мое мнение, Николай Федорович, то первым нашим поэтом я считаю Пушкина!

***

Они подружились еще на вступительных экзаменах. Их фамилии в списке стояли рядом, и комнаты тоже были рядом. Поначалу Пущин расстроился, узнав, что номер его ученической кельи — 13, но худенький, похожий на арапчонка Саша Пушкин, заметив его растерянность, весело сказал:

— Если хочешь, Жанно, давай меняться. У меня — четырнадцатый!

Чтобы не прослыть трусом, Пущин отказался наотрез, а вскоре и вовсе позабыл, что живет под "несчастливым" номером.

В крохотных комнатах лицеистов было все необходимое: узенькая кровать, комод, бюро, столик для умывания… Через легкие перегородки можно было свободно, не напрягая голоса, переговариваться хоть до глубокой ночи. Пущин был единственным соседом Пушкина, у которого с другой стороны комнаты была глухая стена.

— Жанно, ты спишь? Скажи, зачем ты назвал меня первым поэтом? Пусть перед Державиным выступают любители высоких од! А у меня нет ничего, что могло бы ему понравиться.

— Он тоже баловался забавными куплетами. Помнишь?

Если б милые девицы

Так могли летать, как птицы,

И садились на сучках…

Пушкин подхватил:

Я желал бы быть сучочком,

Чтобы тысячам девочкам

На моих сидеть ветвях…

— Сам Державин доказал, что сочинять можно в любом роде поэзии! — назидательно заметил Пущин.

— Ты прав… Но все же он не песенками прославился, а одами: "Фелица", "Бог", "Водопад"… Знаешь, Жанно, я хотел бы сочинить стихи столь же великие, но по-своему! Без громоздких строчек и старославянских слов, так, чтобы всем было понятно — и мудрецам, и гусарам, и поэтам, и простому люду…

— Уверен, что ты напишешь именно такие стихи!

***

Снег нежно хрустел под ногами. Пушкин шел по аллее Екатерининского парка, поглядывая на заиндевевшие деревянные домики, где до весны будут жить его любимые античные герои. Мысленным взором он видел их словно наяву — своих "белых кумиров"! Всех знал по именам, воспевал в стихах. Именно здесь, в садах Лицея, ему впервые стала являться муза. Где еще он мог сочинять так упоительно легко?

Здесь крепла и мужала его детская душа. Он гордился колоннами и обелисками, возведенными в честь победы над турками: ведь это его предок, морской артиллерист Иван Ганнибал, сжег турецкие корабли и взял крепость Наварин…

Здесь слышал он тревожные отзвуки грозы 1812 года. Мимо Лицея суровым строем шли полки на войну с Наполеоном, а лицеисты провожали их. При звуках барабана и трубы мальчики выбегали из класса, кричали слова приветствия, молились, обнимали родных и знакомых. А вечером после занятий собирались в "журнальной комнате", читали свежие газеты, обсуждали воинские подвиги. Профессора приходили к своим воспитанникам и объясняли ход войны, разговаривая с ними как со взрослыми, ничего не приукрашивая, ничего не скрывая. Вместе с русскими воинами лицеисты мысленно обороняли Смоленск, сражались в Бородинском бою, шли под пулями по неокрепшему льду Березины… Все это было свежо в памяти и просилось воплотиться в стихи. И Пушкин теперь знал, о чем напишет в своей оде: об этом парке, ставшем ему родным, о славе своего Отечества, о героических сражениях прошлого и нынешнего времени.

И назовет он свое сочинение так: "Воспоминания в Царском Селе".

***

Утром 8 января в актовом зале Лицея было нарядно и празднично. Паркетный пол сверкал, в огромные окна лился солнечный свет, посредине стоял длинный стол, крытый красным сукном с золотой бахромой. Вдоль стен были расставлены кресла для почетных гостей — столичной знати, важных чиновников и генералов. Все ждали приезда Державина.

Лицеисты сбежались вниз, к парадной двери, боясь упустить любую мелочь. Пухленький близорукий Дельвиг пробрался вперед и, потеснив долговязого Кюхлю, стал рядом с Пушкиным.

— Мне непременно надо быть поближе к Державину, — объяснил он, волнуясь. — Я решил подойти к нему и поцеловать его божественную руку, написавшую "Водопад!".

— Правую или левую? Может, он левша?

— Ты невыносим!

В этот момент входные двери распахнулись, в проем ворвался свежий морозный воздух, а вместе с ним — припорошенные снегом гости, среди которых лицеисты по многочисленным портретам узнали Гавриила Романовича Державина!

Лакеи суетились возле него, обмахивая щетками снег с плисовых сапог, принимая шубу и бобровую шапку.

Державин был в старомодном екатерининском парике и в красном мундире тайного советника, увешанном орденами. Он раскланялся с министром просвещения и профессорами, а потом весело поздоровался с лицеистами, которые буквально пожирали его восхищенными глазами. "Как царя встречают! — подумал Державин. — А цари-то тоже люди, не небожители"… Он вспомнил, как однажды в молодости стоял в карауле и к нему вдруг подошел император Петр Федорович, обратившись с простым естественным вопросом. Державин усмехнулся, жестом подозвал швейцара и запросто спросил:

— Где тут у вас нужник, братец?

В устах "божества" этот вопрос прозвучал так простодушно, что общее напряжение и робость мгновенно пропали, всем стало легко. Когда лакеи бережно увели старика, Пушкин насмешливо спросил:

— Что же ты, Тося, не поцеловал ему руку?

— Не знал, какую — правую или левую! — парировал Дельвиг.

Лицеистов пригласили в зал, уже полностью заполненный гостями и родственниками воспитанников. Профессора заняли места за экзаменационным столом, а когда появился Державин, публика взорвалась аплодисментами, на что поэт ответил легким поклоном и сел на отведенное ему место рядом с Разумовским. Устроившись в уютном кресле, старик тут же прикрыл глаза. Полковник Фролов бросил вопросительный взгляд на министра, и тот, пожав плечами, дал знак начинать экзамен.

Один за другим выходили лицеисты и читали стихи Ломоносова, Тредиаковского, Сумарокова… Разумеется, звучали и творения Державина: их разбирали, цитировали, ими восхищались. Патриарх выглядел усталым, видно было, что экзамен его утомил. Затем настала очередь лицейских поэтов. Гость сразу очнулся и внимательно выслушал Дельвига, Илличевского и Кюхельбекера. Всем он дал благосклонный отзыв, глаза его оживленно заблестели. Последним вызвали Александра Пушкина.

Он вышел на середину зала и, остановившись в двух шагах от Державина, попросил позволения начать. Поэт кивнул и оглядел хрупкую фигурку смуглого кудрявого юноши. "Арапчонок!" — мелькнуло в голове, и больше он ни о чем не успел подумать…

Ему вдруг почудилось, что в зале зазвучала музыка. В одно мгновенье она наполнила все его существо… Она опьяняла и оживляла одновременно. Музыка исходила из уст этого мальчика, читающего стихи, лучше которых Державин никогда ничего не слышал. Старческие глаза его широко раскрылись, он невольно привстал, приложив ладонь к уху, весь подавшись вперед. Жадно ловил он каждое слово льющихся к нему удивительных стихов, в которых явственно слышались отзвуки великой поэзии прошлого, но в то же время раздавался новый, неведомый голос.

Страшись, о рать иноплеменных!

России двинулись сыны,

Восстал и стар и млад; летят на дерзновенных,

Сердца их мщеньем сожжены.

Весь зал, уставший от трехчасового экзамена, словно пробудился ото сна, внимая необыкновенному отроку. А когда он смолк, воцарилась звенящая тишина. Все боялись пошевелиться…

— Я не умер! — воскликнул Державин, протягивая через стол дрожащие руки. — Вот кто заменит меня!

Увидев слезы восторга на его морщинистом лице, Пушкин вдруг тоже разрыдался и в волнении выбежал из зала.

— Верните его! — требовал старый поэт. — Я хочу его обнять!

— Немедленно разыскать! — приказал полковник Фролов.

— За ним уже послали, сейчас приведут! — заверили его профессора.

Но в тот день Пушкина так и не нашли. В одном мундире он убежал в зимний сад и, не чувствуя холода, бродил по дальним аллеям, пока не успокоилось его бешено стучащее сердце…

***

Прошел год после незабываемого экзамена в Лицее. Державин еще больше подряхлел, но был душевно спокоен. На закате своих дней он успел увидеть юного гения, которому мог с чистым сердцем передать лиру перед своим уходом. "Вот он, мой наследник! — с гордостью думал поэт. — Он пойдет дальше меня…"

Хотя ода Пушкина, прочитанная на экзамене, соответствовала всем канонам классицизма, Державин знал, душой чувствовал, что этот гениальный мальчик скоро будет сочинять по-новому, совсем не так, как в минувшем XVIII веке…

"Мои стихи рано или поздно канут в забвение. Что останется от меня? Быть может, только имя…"

Смерти Державин не боялся. В своих грехах он давно уже покаялся и смиренно ждал конца. В эти дни он был особенно ласков с женой, называл ее Миленой, а себя — Руином. Даша, смеясь, закрывала ему рот ладошкой и грозила пальцем.

Утром 8 июля 1816 года лил дождь, но после обеда распогодилось, лучи солнца пробились из-за туч. Заботливо укрытый Дашей клетчатым пледом, Державин сидел у открытого окна в любимом кресле, глядя, как ласточки высоко парят над землей.

— К хорошей погоде! — улыбнулась Дарья, взглянув на небо.

Гавриил Романович вдруг встрепенулся и попросил принести аспидную доску и мелок.

Она удивилась и обрадовалась, потому что муж уже давно не сочинял стихов. Живо метнулась к письменному столу, немедленно подала все, что он требовал, а потом на цыпочках вышла из кабинета, прикрыв дверь неплотно, чтобы услышать его колокольчик.

"Поэту следует творить, не помышляя о бессмертии, — мысленно говорил сам с собой Державин, проверяя, хорошо ли заточен мел. — Я жил в своем времени, падал и вставал в свой век. И не мне судить, чего я достоин. Есть Бог, который каждому воздаст по делам его…"

Некоторое время Державин наблюдал за полетом ласточек. Вдруг одна из них, трепеща крыльями, влетела через окно в его кабинет и, сделав круг, снова воспарила в небо.

— Пленира… — прошептал он. — Ты за мной? Потерпи, я скоро!

Устроив на коленях доску, Державин стал что-то записывать на ней мелом. То и дело стирал слова, надолго задумывался, писал снова. Время летело незаметно…

Гавриил Романович долго не звонил, увлеченный работой, а Даша не смела его беспокоить. Наконец она робко вошла в кабинет и увидела, что Ганя тихо спит в своем любимом кресле. От его легкого дыхания чуть дрожала ниточка, распустившаяся на ленте ночного колпака, на аспидной доске были начертаны какие-то стихи. Мелок упал на пол.

Дарья осторожно взяла доску и, подойдя к освещенному вечерней зарей окну, стала читать:

Река времен в своем стремленьи

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы.

Сердце Даши сжалось. Ледяной тоской повеяло от этого стихотворения. Она оглянулась на спящего Державина. Ей очень хотелось разбудить его и сказать, что он не прав. Земная жизнь не исчезает бесследно, а продолжается в памяти потомков. И чем больше добрых дел совершил человек, тем дольше будут его помнить и чтить. Она еще раз перечитала стихотворение и вдруг, осененная догадкой, сложила вместе первые буквы каждой строки: "РУИНА ЧТИ"!

Слезы навернулись у нее на глаза. Подойдя к мужу, она нагнулась над ним, чтобы поцеловать. И в тот миг увидела, что ниточка на его ночном колпаке уже не трепещет…

КОНЕЦ

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор С. С. Лыжина

Художник Н.А. Васильев

Корректор И.В. Алферова

Верстка И.В. Резникова

Художественное оформление и дизайн обложки Е.А. Забелина

ООО "Издательство "Вече"

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940^18–70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес: 129110, г. Москва, пер. Банный, дом 6, помещение 3, комната 1/1.

E-mail: veche@veche.ru http://www.veche.ru

Подписано в печать 25.02.2022. Формат 84 х 108 */32. Гарнитура "Times". Печать офсетная. Бумага типографская. Печ. л. 10. Тираж 1500 экз. Заказ № 967.

Отпечатано в Обществе с ограниченной ответственностью "Рыбинский Дом печати" 152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8. e-mail: printing@r-d-p.ru р-д-п. рф

Примечания

1

Настоящий волк? (нем.)

2

Боже мой (нем.)

3

Доброе утро, мой солдат! (нем.)

4

Хорошее место для прогулок! (нем.)

5

Вы очень добры, господин майор! (нем.)

6

Мой солдат! (нем.)

7

Ваше величество! (нем.)

8

Извините (нем.).

9

Остановитесь! (нем.)

10

На войне как на войне (фр.)

11

Полнощь — север. Старинное слово.

12

Пошел вон! (нем.)

Content

Бирюк Людмила Дмитриевна Поручик Державин

ОБ АВТОРЕ

Глава 1 ШКОЛА ГЕРРА РОЗЕ

Глава 2 ГИМНАЗИЯ

Глава 3 ПРЕОБРАЖЕНЕЦ

Глава 4 МОСКВА

Глава 5 ПОВЕСА, МОТ, БУЯН, КАРТЕЖНИК…

Глава 6 "КОНЕЧНО, Я СОГЛАСЕН!"

Глава 7 ГРЯДУТ ПЕРЕМЕНЫ…

Глава 8 ОФИЦЕР СЛЕДСТВЕННОЙ КОМИССИИ

Глава 9 САМОЗВАНЕЦ

Глава 10 ОКОНЧАНИЕ ВОЙНЫ

Глава 11 ЛЮБОВЬ

Глава 12 СЧАСТЬЕ

Глава 13 БОГ

Глава 13 БОГ

Глава 14 СТАТС-СЕКРЕТАРЬ

Глава 15 "ПЛЕНИРА… ГДЕ ТЫ?"

Глава 16 НАСЛЕДНИК

Примечания