Кэри Си Джей

Книга Розы

Си Джей Кэри

Книга Розы

CJ Carey

WIDOWLAND

Может показаться странным, что женщинам и девушкам придется вернуться к прялкам и ткацким станкам. Но это совершенно естественно. Это следовало предвидеть. Женщины и девушки должны снова взяться за эту работу.

Альфред Розенберг, 1936 год

Вдова. Общеслав. индоевроп. характера. Первоначальное значение «лишенная» (мужа). Ср. лат. viduus «лишенный чего-либо, не имеющий чего-либо», ж. р. — vidua «вдова».

Искусство редактуры требует вкуса, принятия эстетических решений и вживания в… чувства и психологию автора.

Питер Джинна. Чем занимается редактор: редактирование книг — искусство, мастерство и профессия

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Понедельник, 12 апреля 1953 года

Кусачий восточный ветер развевал флаги на правительственных зданиях, вяло пародируя праздничные торжества. Стяги колыхались на ветру от Трафальгарской площади до Уайтхолла, струясь алой рекой меж тусклых берегов казенных кварталов, вульгарным мазком выделяясь на фоне приглушенной лондонской палитры: темных от вековой пыли викторианских фасадов, крапчатого камня здания Конной гвардии, красновато-коричневых домов тюдоровской эпохи, серых громад Холборна[1] и тесных средневековых площадей Темпла. Кричащий красный глушил мрачные тона древнего города, затмевая редкие оттенки охры и розового.

В приближении великого дня торжествам, казалось, не будет конца. Между платанами по берегам Темзы натянули праздничные полотнища, кованые перила набережных обвили лентами. Даже Палата общин пестрела вымпелами и знаменами, словно разряженная вдовствующая королева.

Любовно обрамленные портреты Вождя красовались в витринах, патриотические ленточки трепетали на капоте каждого кэба, летящего по Уайтхоллу.

К флагам в протекторате давно привыкли. После создания Англосаксонского Союза его символ — черная буква «А» на красном фоне — появился почти на всех зданиях. Поначалу флаги срывали, раздирали в клочья и втаптывали в грязь. Но вскоре неуважение к флагу и его порчу объявили преступлением, карающимся смертной казнью. Даже вышел приказ: вешать виновных на оскверненных флагштоках, однако эта зверская мера оказалась малоэффективной. Пережив первый шок, лондонцы почти перестали обращать внимание на болтающихся над головами висельников, как их предки не замечали отрубленные головы, насаженные на пики Лондонского моста.

Но это тогда.

За тринадцать лет многое может измениться.

Дождь собирался с самого утра. В этот серый холодный день прохожие плотнее запахивали пальто, кутались в шарфы и глядели под ноги, переступая через многочисленные выбоины на тротуарах. Ветрено в мае, в апреле дожди, в мае фиалок и ландышей жди — так, что ли, говорят в народе? Судя по тому, как льет последние несколько недель, апрель вполне соответствует традиционной английской весне. Что ж, думали некоторые, кто постарше, хоть погода сохраняет верность традициям.

Из окна возвышавшегося над Уайтхоллом здания, в квартале, где некогда размещалось Военное министерство, Роза Рэнсом смотрела вниз на крыши автобусов и снующих пешеходов. Роза, серьезного вида женщина двадцати девяти лет, застыла в раздумье с отсутствующим взглядом над заправленной в пишущую машинку страницей, словно ожидая прихода вдохновения, хотя дело было совсем не в этом. Розе изрядно посчастливилось: переживания никогда не отражались на ее лице. Не отличаясь яркой красотой, оно всегда сохраняло безмятежное, несколько загадочное выражение. Безупречный овал в обрамлении светлых волос и серьезные голубые глаза, словно спокойные озера, в точности отражающие небо. От матери Розе досталась гладкая розовая кожа, делавшая ее моложе лет на десять, а от отца — непроницаемое хладнокровие, которое не могли поколебать никакие внутренние бури.

— Рози, иди скорее! Ты только глянь! Просто потрясающе!

Роза обернулась. В противоположном конце конторы царила суматоха, и жизнерадостная блондинка Хелена Бишоп, как всегда, находилась в центре событий. Отвлечь конторских служащих от работы — дело нехитрое, однако сегодня действительно произошло нечто исключительное. Двое техников внесли в помещение приземистый ящик из полированного дерева с пузырем полусферического экрана с одной стороны и двумя круглыми ручками настройки под ним. Техник подсоединил ящик к розетке и включил его: на экране замелькали полосы, вскоре сменившиеся ровным однотонным свечением. Служащие с возбужденными возгласами повскакивали со стульев и столпились вокруг, теснясь и толкаясь, стараясь оказаться поближе к маленькому экрану.

Как и большинство населения английских территорий, они еще ни разу не видели телевизор своими глазами, и каждому хотелось рассмотреть это чудо поближе.

Сначала по экрану бежала рябь, но в конце концов прибор прогрелся и появилась картинка, ползущая горизонтальными полосами снизу-вверх, пока кто-то не покрутил настройку и не остановил ее.

— Подумать только!

Вся контора затаила дыхание. Муть на экране сгустилась и преобразовалась в фигуру мужчины во фраке, с аристократическими манерами, присущими ведущим кинохроник фирмы «Пате», который зачитывал последние новости:

«Вдоль маршрута коронационной процессии в Лондоне уже начинают собираться первые толпы нетерпеливых горожан. Ранние пташки разбивают палатки, чтобы как следует рассмотреть королевскую чету по дороге из аббатства».

Подобные сцены разыгрывались сейчас по всей стране. Коронацию Эдуарда VIII и королевы Уоллис назначили на второе мая, и правительство объявило, что каждый гражданин сможет увидеть великое событие по телевизору. Повсюду установили тысячи телевизионных приемников: на заводах и в пабах, в школах, конторах и магазинах. Впервые за тринадцать лет всем — и детям, и взрослым — дали выходной, чтобы посмотреть коронацию королевской четы. До знаменательной даты оставалось еще больше двух недель, но возбуждение в обществе уже достигло лихорадочного накала.

— Ну же, Рози!

Роза улыбнулась Хелене с приличествующим случаю энтузиазмом, но отрицательно покачала головой, мгновенно прикинув, что оставаться за рабочим столом гораздо безопаснее, чем толпиться вместе с коллегами. Склонившись над пишущей машинкой, она сделала вид, что работает над текстом.

Телевизор не вызывал у Розы никакого интереса. В отличие от остальных, она уже много раз видела это новомодное устройство вблизи благодаря тесному контакту с помощником комиссара по культуре Мартином Кройцем. Дружба с Мартином давала возможность не только регулярного просмотра телепередач, но и посещения театральных премьер, художественных выставок в лучших галереях, закрытых вечеринок в лучших ресторанах. Мартин Кройц, начальник Розы, на двадцать лет старше ее, будучи человеком культурным, неизменно проявлял щедрость, делясь с ней преимуществами своего положения. Знакомство с ним давало немало. А были ли минусы? О них она старалась не думать.

Через грязные зарешеченные окна ее взгляд скользнул на улицу. Сама Палата культуры представляла собой уродливое здание, покрытое неровным налетом пыли и сажи и окруженное железным забором с колючей проволокой по верху. А вот пал-ладианские колонны Банкетинг-хауса, расположенного всего в нескольких метрах от министерства, еще хранили остатки былого достоинства. На этом самом месте, как знал любой школьник, триста лет назад обезглавили Карла I. Это знаменательное событие — убийство англичанами своего короля — вошло во все учебные программы, и здесь часто можно было видеть школьные экскурсии: беспокойные стайки детей, болтающих между собой и жадно вслушивающихся в рассказ о казни.

Участь некоторых более поздних потомков Карла I — короля Георга VI, королевы Элизабет, их двух дочерей и менее важных членов королевского семейства — решилась без всяких церемоний. Однако, как знала Роза, их биографии в школах не изучались. Большинство и понятия не имело, что с ними случилось, да особо и не интересовалось.

Теперь на уроках истории детям рассказывали о протекторе Розенберге, старейшем друге Вождя со времен собраний в пивных и уличных маршей на самой заре движения. Уполномоченный Вождя по духовному и идеологическому воспитанию, он возглавлял и направлял развитие партии, ее философию и идеалы. Мыслитель, олицетворяющий связь партии с прошлым и будущим. Будучи провидцем, Розенберг, когда Вождь назначил его протектором, решил реализовать свои идеи идеального устройства общества здесь, в Англии.

Наконец, более чем десять лет спустя, мечта Розенберга воплотилась в жизнь. Новое подрастающее поколение уже не знало ничего, кроме Союза, и говорило по-немецки так же свободно, как по-английски. Мартин при каждом удобном случае повторял, что Союз — логичный результат развития англосаксонских народов и в каком-то смысле конец истории. Абсолютно «особые отношения»: два народа, некогда составлявшие одну расу, вновь воссоединились. Точно и аккуратно, словно королю Карлу приставили обратно отрубленную голову.

Впрочем, далеко не все интересовались историей. Для большинства имело значение только то, что порядок восстановлен, а стало быть, что бы там люди на этот счет ни думали, жизнь идет своим чередом. На столе появляется еда, автобусы и трамваи ходят точно по расписанию, в Грин-парке расцветают конские каштаны и, как всегда, звучат весенние голоса птиц.

— Вижу, поступь прогресса тебя не впечатляет.

Сардоническое замечание исходило от Оливера Эллиса, сидевшего за соседним с Розой столом. Непокорные темные волосы, соответствующая задумчивая мина и вечное ехидство, столь едкое, что разъело бы и металл. Обычно Розу развлекали остроты Оливера, большей частью направленные на бестолковых коллег или откровенно идиотские распоряжения, исходившие от администрации комиссара по культуре. Но, видимо, иногда и ей нужно побыть мишенью для шуток. Так уж устроен Оливер.

Он встал, поправил очки в роговой оправе и нахмурился:

— Разве ты не собираешься посмотреть на наше чудо?

— Я уже видела телевизор, — холодно ответила она, поправляя лист бумаги в каретке.

— Ну конечно же. Как я мог забыть! Друзья в высших сферах… — Он проследил за ее взглядом, устремленным в окно, где под усиливавшимся дождем пешеходы поднимали к небу зонтики, точно пытаясь защититься от чего-то гораздо более яростного, чем английская весна. — Упаси боже от дождя в великий день!

— Следовало бы принять закон, запрещающий это.

— Возможно, уже и есть такой. — Оливер снял со спинки стула пиджак и надел его. — Регламент Союза за номером восемь тысяч шестьсот пятьдесят один: запрет атмосферных осадков в дни коронации.

Роза улыбнулась:

— Специальные стандарты солнечного света СС.

— Ограничения осадков относительно особых особ.

Она не смогла удержаться от смеха. Оливер за словом в карман не лез. Впрочем, как и все остальные сотрудники.

Именно поэтому они здесь и находились.

Перед войной Оливер учился в Кембридже, и, когда начались боевые действия, его отправили на конторскую работу как освобожденного от строевой службы. В результате на фронт он не попал и остался в живых, чтобы служить новому режиму. Таких, как Оливер, осталось мало. Большую часть мужчин в возрасте от семнадцати до тридцати пяти лет, не погибших в годы сопротивления Союзу, отправили на работу за границу, что создало в Англии заметный дисбаланс полов. Теперь в стране на каждого мужчину приходилось две женщины.

Возможно, именно поэтому, как сказал Вождь, женщины — самые важные граждане нашей страны. Чтобы никто об этом не забывал, фразу высекли на пьедестале огромной бронзовой статуи, установленной у северного окончания Вестминстерского моста.

Это было впечатляющее сооружение. Где некогда стояла колесница Боудикки, теперь высилась фигура племянницы Вождя — Гели, с мощными бедрами, задрапированными складками классической тоги, и с лавровым венком на голове, устремившей задумчивый взгляд на мутные воды Темзы. Как Мадлен в свое время во Франции, в Англии образом идеальной женщины стала Гели. Гели — юная, умная, талантливая и прекрасная — символизировала все лучшие стороны женщины, саму суть женственности. В сущности, она олицетворяла дух Англии.

Увы, сама она здесь никогда не бывала. Роза, смотри же, ты все пропустишь!

Хелена заразила всех своим энтузиазмом. Вокруг нее толпилось все больше работников Палаты культуры, высыпавших из кабинетов и загородок: ее подружки из отдела кино, девушки из астрологического отдела, молодые мужчины из рекламного в подтяжках и красных галстуках, сотрудники отдела печати, люди из отдела широковещания и даже несколько человек из отдела театра и искусств, выбравшиеся из своих дальних кабинетов на нижних этажах.

Роза уже собиралась сдаться и присоединиться к остальным, когда заметила, что к ее столу с важным деловым видом движется лени', грузная приземистая фигура с собранными в пучок седыми волосами и неудачно зашитой заячьей губой. Несмотря на полное отсутствие косметики — она не посмела бы, — на ее щеках горел румянец, а утонувшие в мясистых складках глаза блестели. В своих толстых шерстяных чулках и невзрачном сером костюме из жесткого ноского твида, который предпочитали женщины ее класса, она походила на краба, бочком приближающегося к своей жертве, а вытянутая вперед, будто клешня, канцелярская папка еще больше увеличивала сходство. Как правило, лени, ничуть не смущаясь незначительностью своих обязанностей, считали себя важнейшими винтиками в любой организации, на чьих плечах держится вся страна. Вполне возможно, так оно и было. В новой администрации хватало неблагодарной работы, и, чтобы ее выполнять, требовалась целая армия женщин.

Эта лени, Шейла, сидела за столом перед входом в кабинет комиссара и была в курсе всего происходящего в министерстве. При виде Розы она ухмыльнулась, уверенная, что несет весть, от которой у любого пойдет мороз по коже.

Роза собралась с силами и изобразила вежливый интерес, не поведя и бровью.

— О, мисс Рэнсом! Вам важная служебная записка. — Шейла вытащила из-под скрепки лист бумаги и положила на стол перед Розой. — Вас вызывает комиссар. Сейчас его нет на месте, он вернется в пятницу. Приходите к началу приема. — Она наклонилась к столу, обдав Розу запахами нестиранной одежды и дешевых духов. — Один совет: будьте точны. Рекомендую прийти на десять минут раньше. Комиссар не терпит непунктуальных людей, опоздания очень портят ему настроение. А злить его — врагу не пожелаешь.

Глава вторая

— Неужели тебе не интересно? Мне так очень. Никогда не видела, как коронуют монарха. Прямо как в сказке.

— Не люблю я эти сказки, — отозвалась Роза, протирая кружочек в запотевшем окне, чтобы выглянуть наружу.

В душном набитом автобусе тряслись усталые служащие, возвращающиеся с работы домой. Роза и Хелена всегда ездили вместе и обычно занимали места на втором этаже, чтобы сверху разглядывать прохожих. Это служило своего рода бесплатным развлечением: смотреть на людей в потрепанной одежде и изношенной обуви, бредущих по Уайтхоллу. Толпа выливалась на Стрэнд[2] грязноватой рекой: магды в дешевых пальто и шляпках; лени на каблучках, в узких юбках и жакетах на пуговицах; клары, толкающие перед собой громоздкие детские коляски или сопровождаемые парой цепляющихся за них малышей. Изредка мелькали фриды в обязательной для них черной одежде, торопящиеся успеть домой до наступления комендантского часа. Вдовы одевались в черное, сами, в сущности, будучи чем-то вроде теней или пятен копоти, оставшихся на месте догоревших свечей.

Строгие предписания в отношении одежды регулировались системой талонов различного номинала, варьировавшегося в зависимости от касты. Поскольку производство тканей и кож главным образом было ориентировано на нужды континента, вся обувь изготавливалась из пластика и резины с подошвами из пробки или дерева, а одежда шилась в основном из одинаковых грубых тканей. И все же, несмотря на эти ограничения, отличить женщину высшей касты не составляло труда.

Различия между мужчинами не так бросались в глаза и заключались не столько в одежде, сколько в поведении. Иностранцы вели себя уверенно и развязно, в то время как местные держались скромнее, демонстрируя знаменитую английскую выдержку.

На углу Адам-стрит кучка немолодых мужчин, выкатившись из паба, подобострастно уступила дорогу паре офицеров, шагавших бок о бок и занявших весь тротуар.

Розе вспомнился припадок ярости отца после объявления о создании Союза: «Во всем виноват правящий класс! Нами руководили идиоты и мошенники. С такими вождями нечего удивляться, что мы сразу сдались».

Мать, бледная от волнения, объясняла дочерям, что папа болен и сам не понимает, что говорит.

Главная прелесть поездок на автобусе заключалась в том, что Роза и Хелена получали возможность поговорить, не опасаясь подслушивания сослуживцев. Совершенно свободно разговаривать было, конечно, нельзя, тем более что следить за пассажирами общественного транспорта проще простого, а соглядатая распознать сложно, поэтому, прежде чем что-то сказать, не мешало оглянуться по сторонам. Однако сидевшая за ними лени — невзрачная, с косичками и в очках с толстыми стеклами — уткнулась в дешевую книжку под названием «Любовь солдата», а расположившиеся с другой стороны две магды с заправленными под косынки волосами злобно перемывали кости подруге.

Хелена закатила глаза:

— Я и забыла, ты ведь у нас специалист по сказкам. Как работа?

— Отлично. Со сказками просто. Проще, чем с Бронте.

— Не понимаю, чего ты жалуешься! Я готова убить кого-нибудь, лишь бы занять твое место.

— Сказала девушка, не пропускающая ни одной кинопремьеры.

— Знаю, со стороны такая жизнь выглядит очень заманчиво, но ты пойми — ведь совершенно невозможно расслабиться. Все время надо искать неточности. Любые огрехи, просочившиеся сквозь сито. Если обнаружатся политические ошибки, отвечать мне. Представь себе, какое напряжение. Можно подумать, что я сижу и ем шоколад.

— Шоколад? Смутно припоминаю…

Хелена ухмыльнулась. Она не могла сдержать рвущуюся из нее наружу жизнерадостность. Все в ней казалось непокорным, от молочно-белых локонов, выбивающихся из-под шляпки, до вечного намека на улыбку в уголках рта. Боги щедро оделили Хелену своими дарами — разве что не родилась немкой, — и главным из них было чувство юмора, жизненно необходимое на государственной службе.

— Только не говори мне, что помощник комиссара Кройц не привозит тебе шоколад из своих частых заграничных поездок. Готова поспорить: прячет в своем чемодане огромные коробки, перевязанные сатиновыми ленточками.

— Не понимаю, о чем ты.

— Да брось. Разве я слепая?

— И?..

— Он тебя обожает. Я же вижу, как он вокруг тебя увивается. И знаю: ты сама от него без ума. — Она слегка толкнула Розу локтем. — Я умею хранить тайны, Рози, ты же знаешь. Ведь мы лучшие подруги, не забыла?

Автобус неожиданно резко затормозил и, выглянув наружу, Роза увидела колонну военных автомобилей, перегораживающую взъезд на мост Ватерлоо. Поперек моста натянули белую ленту, и полицейский направлял движение, ловко жестикулируя, словно дирижировал необычайно бодрым уличным оркестром.

— Сегодня был инцидент, — тихонько проговорила Хелена.

— Где?

Хелена быстро огляделась вокруг.

— В конторе шептались, что в Институте Розенберга. В самый разгар процедуры классификации. Как будто самой процедуры недостаточно, чтобы вымотать нервы. Помнишь?

В первые дни Союза, вскоре после подавления сопротивления, все граждане страны женского пола старше четырнадцати лет получили повестки явиться на классификацию. Процедура проводилась поэтапно ввиду огромной численности, но в результате более половины населения прошло ее довольно быстро, с военной четкостью.

Тогда ярким, солнечным субботним утром, придя в Институт Альфреда Розенберга — бывшее здание Каунти-холл на южном берегу Темзы, — шестнадцатилетняя Роза оказалась в многотысячной толпе женщин. Вызванные на классификацию выстроились в длиннющую очередь, тянувшуюся к институту через весь мост Ватерлоо. Вокруг ходили патрули с собаками, и Роза заметила, как охранники помоложе бросали жадные взгляды на ее ближайшую соседку, девушку примерно одного с Розой возраста, выделявшуюся из толпы красотой и уверенным видом. Она отличалась породистой статью беговой лошади: длинные стройные ноги, широко расставленные светло-голубые глаза, блестящие волосы и слегка сбрызнутое веснушками лицо. Девушка откидывала голову, купаясь во взглядах мужчин, прекрасно зная, что ее внешность точно соответствует идеалу режима. Такие черты назывались нордическими — высшая похвала, — и Роза не сомневалась, что соседку по очереди сразу отнесут к высшей касте.

Но при этом не ухудшатся ли шансы самой Розы от присутствия рядом такой красотки? И, может, следует отступить от нее подальше назад? Но Роза тут же отказалась от этой идеи. Система в Союзе не оставляла ни малейшего места для вкусовщины. Процедура оценки Розенберга отличалась научной основательностью, и для пущей ясности на стенах Института висели таблицы с точными соотношениями размеров головы, формы носа и цвета глаз для каждого расового типа. Каждое незначительное отклонение точно соответствовало точке на шкале кастовой классификации, от женщины класса I (А) до женщины класса VI (F).

Метод уже прошел испытания на континенте и показал высочайшую надежность. Измерения проводились с 1935 года — не только для того, чтобы отличить арийцев от других рас, но и для оценки женщин, желающих выйти замуж за членов СС. Почему бы не распространить эту методу на всю женскую половину населения? Однако разъяснения нисколько не успокаивали.

Начиналась процедура с краниометрии: на голову надевали стальной прибор, напоминающий гигантскую когтистую лапу, и замеряли размеры металлическими щупами. Затем наступал черед антропометриста с набором стеклянных глаз шестидесяти оттенков и незрячих гипсовых черепов, неприятно напоминавших посмертные маски, замерявшего угол подбородка, носа и лба и фиксировавшего результаты в журнале. Бесконечная вереница женщин медленно брела по коридорам, где стоял запах, напоминающий школьный спортивный зал: пота, затхлой нестираной одежды и… страха.

Когда дошла очередь до Хелены и ее профиль стали измерять с помощью устройства, напоминающего пару здоровенных компасов, она закатила глаза, и Роза с трудом удержалась, чтобы не захихикать. Девушка излучала анархическое веселье и озорство, словно все происходящее — уморительная шутка, понятная только им двоим. В нервозной толпе женщин, сгрудившихся в зале, ее оптимизм хоть как-то скрашивал тягостную процедуру.

На классификацию черт лица, взвешивание и замеры уходило добрых полчаса, после чего нужно было перейти в следующий зал, где происходил второй уровень отбора: заполнение анкеты. Требовалась подробнейшая информация о семье, предках, состоянии физического и психического здоровья. Наконец, когда все галочки были проставлены, женщинам присваивали класс, соответствующий происхождению, репродуктивному статусу и расовым признакам, определяющий все аспекты их дальнейшей жизни: где жить, какую одежду носить, разрешенные развлечения и отведенная норма питания в калориях.

Хотя у каждого класса было официальное наименование, никто не утруждал себя неуклюжими терминами вроде «женщина класса II (В)», вместо этого неизбежно возникли прозвища. Члены первой, элитной касты именовались в просторечии гели, в честь самой милой сердцу Вождя женщины, его племянницы Гели. Кларами — в честь матери Вождя — назывались женщины фертильного возраста, которым в идеале полагалось произвести на свет не менее четырех детей. Женщины, занимающиеся профессиональной деятельностью, такие как конторские служащие и актрисы, назывались лени, в честь Лени Рифеншталь, ведущего кинорежиссера режима. Паулы, в честь сводной сестры Вождя, работали в социальной сфере, учителями и медсестрами; магды выполняли низкоквалифицированную работу на фабриках и заводах, а греты трудились кухарками и прочей прислугой. Существовали и другие разряды — для монахинь, матерей инвалидов и акушерок, — а в самом низу иерархии находилась категория, именовавшаяся фриды, производная от фридхоферфрауен — плакальщицы. В эту категорию попадали бездетные вдовы и старые девы за пятьдесят, непригодные для воспроизводства и не способные принести никакой пользы мужчинам.

Ниже этого не было ничего.

Классы периодически менялись: например, когда женщина становилась матерью или, наоборот, не могла ею стать. Женщины регулярно проходили фильтрацию, переоценкой занимался целый отдел службы по делам женщин. И все же раз наклеенный ярлык определял дальнейшую судьбу. Для каждого занятия существовал определенный класс. Ограничения, касающиеся пайка, одежды и жилья, усугубляли различия. Без мяса, свежих фруктов и овощей фриды и греты чахли, дурнели, их цвет лица приобретал землистый оттенок, а почтительность становилась второй натурой. Никто не спрашивал, к какой категории относится женщина — лени, грета, маг-да, — это становилось ясно с первого взгляда. Гели, благодаря щедрому пайку и неизнурительной работе, шагали бодрее, с поднятой головой и казались выше остальных ростом. Карточка гели была выигрышным билетом.

В тот день, когда девушки вышли из здания с документами женщин класса I (А), Хелена с тихим возгласом восторга обняла Розу.

— Хочешь, пойдем сфотографируемся? — спросила она.

Уже появилась традиция: те, кому посчастливилось стать гели, фотографировались перед статуей настоящей Гели, недавно воздвигнутой на набережной. Там постоянно дежурили фотографы с мгновенными камерами, предлагающие всем желающим сделать фото в день классификации.

— Пойдем.

С этого дня девушки стали подругами.

Розе и Хелене повезло. Некоторые молодые женщины, чьи шансы чего-то добиться в жизни резко снижались после классификации, теряли голову и начинали бесчинствовать, рыдать, кричать и бросаться на охранников. Истеричек мгновенно выводили, после чего их кастовый уровень дополнительно понижался в наказание за антиобщественное поведение.

— Так что же случилось? — тихо спросила Роза. — Одна из девушек?

— Видимо, мужчина. Спокойно зашел внутрь и застрелил охранника.

— Озлобленный отец?

— Нет.

— Кто же?

— Я слыхала, это был, ну… один из них.

Хелена вскочила и подхватила сумку словно с облегчением, что доехала наконец до своей остановки.

— Пора бежать! До завтра!

И она продефилировала вниз по лесенке под завистливыми взглядами остальных пассажирок.

Через две остановки Роза вышла из автобуса на полутемную улицу.

Несмотря на то, что в элитных зонах сохранилось уличное освещение, работало оно строго по графику, и сейчас, в шесть часов вечера, до того момента, когда тусклые лампы в ореоле вечернего тумана забрезжат во мгле, оставалось еще несколько часов. Роза ничего не имела против, скорее даже предпочитала полумрак. Сумерки скрывали очевидное днем безобразие: выщербленные тротуары, трещины на стеклах, бледные, изможденные от неполноценного питания лица. А еще при слабом ночном освещении сквозь грязные кирпичные здания и мощеные переулки проступала история. Полукруглые окна над древними узкими дверями и блеск витражей переносили Розу в другую эпоху. Иногда она даже позволяла себе пофантазировать, что путешествует во времени назад, в годы до Союза и даже в викторианский период.

Но тут же одергивала себя.

«Ностальги-криминалитет» — преступная ностальгия. Любые намеки на то, что прошлое лучше будущего, строго запрещались законом. «Сентиментальность — враг прогресса», «Память подводит». Эти фразы знал наизусть любой, даже самый нерадивый школьник.

В Союзе не поощрялись размышления о прошлом, вне рамок предписанных протектором представлений: надлежало воспринимать историю как мифы и легенды, как Историю с заглавной буквы, вроде библейской.

Когда Розе только выделили жилье в Блумсбери, название показалось ей смутно знакомым, но она не сразу поняла почему. Только позже девушка припомнила, что когда-то существовала Блумсберийская группа, кружок подрывных элементов, которые жили там несколько десятилетий назад и занимались дегенеративным искусством. Насколько она помнила, вожаков кружка арестовали вскоре после создания Союза, а их дома передали гражданам высших классов. В число которых посчастливилось попасть и ей.

Из открывшейся двери паба вырвались сноп света и застарелый пивной запах. На улицу вышла парочка магд, разговор которых звонко разносился в вечернем воздухе.

— Говорит, не могу найти мужчину, хоть тресни. А я ей: на континент перевестись не пробовала? Для таких, как ты, там большой выбор. Как она на меня посмотрела — не поверишь!

Поравнявшись с Розой, они инстинктивно замолкли и, согласно предписаниям этикета, уступили дорогу.

Роза толкнула дверь в свой подъезд. В вестибюле, пол которого покрывал линолеум, стоял ветхий столик с пестрой россыпью писем и листовок. На стене висело объявление, гласившее: «Женщинам III–VI классов после 18:00 вход воспрещен».

В воздухе стоял кислый запах, и Роза невольно попыталась разделить его на составляющие. Похоже, помимо всегдашних капусты и мастики для пола, присутствовали вкрапления уксуса и жареной рыбы. Опасный запашок. В отсутствие мяса граждане иногда поддавались искушению выловить ужин в Темзе. Хотя рыбная ловля без разрешения запрещалась, голод и нужда пополнить чем-то скудный паек часто толкали рыбаков-любителей попытать счастья под покровом темноты. Как правило, их обнаруживали патрули, притаившиеся под опорами мостов или в тени деревьев на набережной, а потом трупы рыбаков плыли по реке вместе с остальными отбросами общества: самоубийцами, отчаявшимися женщинами и пьяницами. Однако даже если удавалось ускользнуть незамеченными и приготовить свой улов, все равно оставался риск, что бдительный сосед или дворник обнаружат преступника по запаху.

Включив свет, Роза захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней спиной, оглядывая свое скромное жилище: кровать, стул, отделенный перегородкой кухонный закуток с плиткой. Потрепанные фотографии Лондона при старом режиме: зеленый сквер с прихотливой оградой, разукрашенные витрины магазинов, фургоны с рекламой хлеба, колбасы и чая. Затертый оранжевый коврик на полу перед газовым камином, а у окна — шаткий, изъеденный древоточцами письменный стол, сидя за которым можно обозревать верхушки платанов на Гордон-сквер.

Мебель была дешевой. Теперь не только она, но и все остальное, включая одежду и еду, изготавливалось из копеечного сырья. Лучшая древесина — дуб, ясень и вишня — отправлялась куда-то на континент, как и качественные продукты, и строительные материалы. В Союзе приходилось довольствоваться тем, что оставалось.

Роза не огорчалась. Собственная отдельная комната — уже роскошь.

Бросив в чашку пакетик с чаем, оставленный утром сушиться, она поставила на плитку чайник. Затем, приготовив себе чай, сунула в газовый счетчик союзную марку, скинула туфли и уселась в кресло, поджав под себя ноги. И только теперь, глядя на дрожащие фиолетовые огоньки медленно разгорающегося камина, позволила себе задуматься о том, что, словно навязчивая тень, преследовало ее весь день.

Зачем ее вызывает комиссар по культуре?

Тучный, краснолицый, подверженный внезапным припадкам ярости комиссар Герман Экберг своим скверным характером был обязан отчасти наследственности, а отчасти — несчастному случаю на конной прогулке в Гайд-парке: тогда он повредил позвоночник, в чем винил всю Англию.

Комиссар по культуре протектората Экберг подчинялся непосредственно Йозефу Геббельсу, президенту Имперской палаты культуры в Берлине. Когда рейхсфюрера СС Гиммлера сделали преемником Вождя, после предательского бегства Геринга в Россию в 1945 году, в Министерство культуры внедрили сотрудников СС, которым совершенно не подходила такая работа.

Экберг яро ненавидел свою должность. Не скрывая обывательских взглядов, он презирал искусство, музыку, не говоря уже о литературе и театре, и, как некогда римляне, считал Англию захолустными задворками Империи. Омерзительная еда, еще более омерзительная погода — однако политическая ситуация, сложившаяся с созданием Союза, требовала проявлять к работникам хотя бы видимость уважения, не полагавшегося представителям других покоренных народов.

По всем этим причинам Экберг постоянно пребывал в дурном расположении духа.

У Розы возникло отчаянное желание немедленно позвонить Мартину. Она вызвала в памяти его мужественное лицо, представила, как он будет успокаивать ее, словно семейный врач — спокойный хрипловатый голос с легким немецким акцентом: «Вызвали на прием? И чего волноваться? Боже мой, можно подумать, что ты таскаешь из конторы канцелярские скрепки! С какой стати волноваться человеку, который ни в чем не виноват?»

Она подняла было руку к трубке, но тут же опустила ее. Помимо того что Мартин строго запретил звонить ему по телефону, сейчас он в заграничной командировке и вернется только через два дня.

К тому же что-то подсказывало ей, что вызов как-то связан с самим Мартином.

Глава третья

Прелюбодеяние.

Из всех двойных стандартов, столь рьяно практиковавшихся в верхних эшелонах рейха, отношение к сексу стояло на особом месте.

Неофициальные внебрачные связи процветали. У большинства высокопоставленных чиновников — и женатых, и холостых — были любовницы, благо эти мужчины могли выбрать себе любую гели. В то же время официально это строго запрещалось, а в последнее время неодобрительное отношение к связям на стороне дошло до высочайшего уровня.

С годами и без того монашеские наклонности протектора еще более ужесточились, и он публично заявил, что ему неловко ужинать за одним столом с любой женщиной, кроме своей жены. Несмотря на фамилию, Розенберг не был евреем, однако подозрения в еврейском происхождении, преследовавшие его всю жизнь, лишь усиливали его одержимость чистотой крови и убеждение, что супружеская измена заслуживает смертной казни. Да, режим всеми силами борется за повышение рождаемости, но святость брака важнее.

Роза тоже не одобряла супружеские измены, но год назад, в тот день, когда на нее обратил внимание помощник комиссара по культуре Мартин Кройц, ей это не помогло.

Подсознательно она ощутила смутный интерес еще до того, как увидела его. Едва уловимая волна повернутых голов и перешептываний следовала за ним, пока он шел к ее столу между рядами машинисток под стрекот пишущих машинок и звон телефонов. Щегольская форма с орлом над нагрудным карманом и повязкой с черной буквой «А» на красном фоне на рукаве притягивала взгляды. Со всех сторон слышались шепотки и смешки. Что такая важная персона забыла у стола скромной молодой сотрудницы министерства? А уж тем более сам красавчик Мартин Кройц, резко выделявшийся своим загорелым улыбчивым лицом на фоне бесформенных баварцев и угрюмых тонкогубых пруссаков в очках с тонкими оправами, населявших верхние этажи всех министерств правительства и не интересовавшихся ничем, кроме показателей и отчетности. Кройц излучал грубоватую мужественность, в нем было что-то итальянское. Если бы ему нравилась опера, то уж точно Верди, никак не Вагнер.

В отличие от других чиновников министерства, демонстративно разговаривающих исключительно на своем родном языке, Кройц обратился к Розе по-английски, что еще добавило таинственности. В принципе родной язык не запрещался, но и в школах, и в конторах говорили на официальном языке, и большинство чиновников разговаривало только по-немецки.

— Нельзя ли с вами побеседовать, мисс Рэнсом? С глазу на глаз, если можно.

— Мне взять?.. — она кивнула на папку для стенографии.

— Что? Нет-нет. Это не понадобится.

Он провел ее сначала по мрачному коридору, а потом мимо сидевшего перед его кабинетом одетого в форму секретаря Отто Коля — свиноподобного саксонца с короткой щетиной волос на голове, с плохо скрываемым любопытством проводившего их взглядом.

Мартин занимал один из самых роскошных кабинетов в здании: толстый ковер, сервировочный столик с напитками, монументальный письменный стол из красного дерева и потрясающий вид на Темзу. На боковом столике стоял бюст Ренуара, стены украшали картины старых мастеров — Констебла, Вермеера, Тициана и Рембрандта, отобранные в Национальной галерее. Данная привилегия распространялась на всех чиновников высшего эшелона, однако это имело и свои недостатки. Шедевры искусства западной цивилизации, конечно, вдохновляли сами по себе, но правилами министерства предписывалось, чтобы в каждом кабинете висел официальный портрет Вождя, и последняя его версия, где он выглядел одряхлевшим коротышкой с землистого цвета лицом, смотрелась особенно нелепо рядом с портретом молодого человека (работы Бронзино), чьи тонкие черты и взгляд, присущий человеку эпохи Возрождения, за последние четыреста лет ничуть не утратили своего очарования.

Сложив ладони под подбородком и скрестив затянутые в сапоги ноги, Кройц изучающе смотрел на Розу.

— Присаживайтесь, пожалуйста, мисс Рэнсом. Сигарету?

— Нет, спасибо.

— Не возражаете, если я закурю?

Она покачала головой, все еще в недоумении, и натянула твидовую юбку пониже на колени. Взяв со стола массивную серебряную зажигалку с золотым гербом Союза, Кройц прикурил и аккуратно положил зажигалку на место.

— Я пригласил вас сюда потому, что у меня есть работа, связанная с книгами. Скажите, вы любите книги?

Любит ли она книги? Конечно, когда-то любила…

Она выросла в южном Лондоне в не слишком благополучной семье: отец после контузии на фронте страдал внезапными приступами ярости, а задача матери состояла в том, чтобы его успокаивать. Когда начиналась очередная перепалка, Роза и ее старшая сестра сбегали, чтобы переждать бурю: Селия — в свою комнату играть с куклами, а Роза — в сад, где забиралась на ветку старой груши с книжкой. Она до сих пор помнила тихое воркование лесных голубей, шуршавших в листве; сонное гудение пчел; мягкий стук падающих в траву груш. В том возрасте она читала книги о приключениях, зверях и храбрых девочках из школ-интернатов, которые становились сыщицами и ловили преступников. Книги служили прибежищем в ее уединении.

— Я любила книги, — созналась она. — В детстве.

— Я так и думал.

Роза покраснела от одной мысли о том, что он о ней думал. Она совершенно точно никогда не думала о нем. За исключением его имени и того факта, что он заместитель комиссара, Роза абсолютно ничего не знала о Мартине Кройце. Она видела лишь его форму, совершенно не замечая за ней человека.

Теперь, разглядев его повнимательнее, она увидела мужчину немного за пятьдесят, мускулистого, подтянутого, со слегка насмешливым выражением лица. Однако за улыбкой сквозили озабоченность и грусть. Лицо бороздили глубокие морщины, а те, что залегли между бровей, свидетельствовали о постоянном напряжении. У нее мелькнула мысль, что горбинку на носу он получил в драке. Щеку по диагонали пересекал неровный шрам. Тем не менее, если его и терзали внутренние бури, это не мешало ему тщательно следить за своей внешностью. Смазанные бриолином волосы, гладко зачесанные назад, полированные ногти и приятный запах мужского одеколона… На столе она заметила фото женщины с четырьмя детьми: статная дама с квадратным подбородком (видимо, фрау Кройц), маленькие девочки с льняными косичками и мальчики в коротких кожаных штанишках.

— А сейчас вы читаете?

— У меня нет для этого времени, — сухо ответила она.

Все граждане знали, что лучше не распространяться о своих предпочтениях. Чтение как таковое не запрещалось. Министерство даже ежегодно публиковало список «полезной просветительской литературы», однако увлечение книгами в свободное время, помимо школы или служебных обязанностей, считалось не подобающим женщине. Такого рода занятия привлекали внимание и порождали сплетни.

— А если свободное время появляется, я трачу его на шитье одежды.

— Разумеется. — Он пожал плечами. — Мы все загружены работой. Из Берлина только что пришел целый ворох новых распоряжений, которые нужно выполнять, и я не представляю, как мне успеть все это сделать. Они хотят перенести половину архива Министерства иностранных дел в Лондон, но не выделяют дополнительных площадей. Мне придется найти место для сотен коробок с документами, словно у меня есть волшебная палочка и я могу создать персонал и помещения из ничего. — Он коротко рассмеялся. — Однако о моих проблемах вам знать ни к чему…

Роза сидела неподвижно, внимательно слушая, но не вступая в разговор.

— Вся эта бюрократия… А что нам, несчастным канцелярским крысам, еще остается? Он усмехнулся. — Выполняй указания и не задавай вопросов. У английского поэта Теннисона есть строка о проигранном англичанами сражении, где солдаты говорят: нам приказ не обсуждать…

— Выполнять и умирать, — невольно продолжила Роза.

— Именно! — В его глазах блеснуло торжество. — Вы сказали, что не читаете, но похоже, это не так!

Роза мысленно выругала себя. Кройц ее подловил: расставил ловушку своими жалобами на бюрократию, и она тут же в нее угодила.

— Вовсе нет. Это у меня от отца. Он любил поэзию, часто декламировал стихи. Я не понимала и половины, но засело в памяти.

— И тем не менее… — Кройц откинулся на спинку кресла и провел ладонью по волосам. — Уверен, вы в курсе, что протектор очень интересуется литературой.

— Я мало что о нем знаю, — ответила она, решив, что такая формулировка безопаснее.

Вполне правдоподобный ответ. Протектора мало кто видел. Тем же, кому случалось увидеть его в коричневой широкополой шляпе и длинном плаще, когда он садился в «мерседес» на Даунинг-стрит, не верилось, что это самый могущественный человек в стране.

Ученый, архитектор и рьяный сторонник гомеопатии, Альфред Розенберг в свои шестьдесят выглядел на все семьдесят. С нездоровым цветом лица, постоянно нахмуренными бровями и глубоко посаженными темными глазами, протектор больше походил на похоронных дел мастера, чем на политика. С трудом верилось, что человек со столь ледяным характером может питать к чему-либо теплые чувства, и уж тем более к этой стране, однако страстный роман Розенберга с Англией начался еще в 1933 году, когда он впервые ступил на британскую землю.

Розенберг сразу решил, что англичане, с их многовековым обожанием короля Артура и рыцарей Круглого стола, сродни германцам. Два англосаксонских народа, одна плоть и кровь, с общей родословной, теряющейся в сумерках Средневековья. Их разделила случайная ошибка истории, и еще в 1930-е годы Розенберг увидел шанс исправить эту ошибку. Когда появилась возможность, он попросил у Вождя отдать ему протекторат, и Вождь с радостью согласился.

Мартин улыбнулся, видя, как осторожничает Роза. Он все понимал.

— Не волнуйтесь. Уверяю вас, протектор очень начитанный человек. Не говоря уж о том, что он и сам популярнейший автор.

Главный труд Розенберга, «Миф двадцатого столетия», уступал по объемам продаж лишь автобиографии Вождя. Только в Европе разошлось десять миллионов экземпляров. Книга стояла в витринах всех книжных магазинов и лежала, открытая, на пюпитре при входе в Вестминстерское аббатство.

— Так что не буду напоминать вам предписания Розенберга относительно книг.

Помимо всеобъемлющих перемен во всех областях жизни британцев, за созданием протектората последовала лавина предписаний. На обывателя обрушился шквал правил и запретов, относящихся ко всем мыслимым аспектам повседневной жизни. В том числе и к книгам.

На континенте еще в 1933 году, когда Вождь пришел к власти, вырожденческие книги сжигали. Ликующие толпы танцевали у костров, озарявших ночь искрами, пока писания евреев, славян, коммунистов, либералов, гомосексуалистов, франкмасонов, католиков и прочих отщепенцев превращались в пепел.

Англичане, однако, всегда гордились тем, что делают все по-своему. Ученые и библиотекари морщились, слыша известия, приходившие от союзников с континента. Несмотря на то что предписывался полный запрет тех же самых категорий книг, их никто не сжигал публично на кострах — вместо этого вырожденческую литературу отправили в промышленные печи для сжигания мусора. Команды государственных служащих перебрали библиотеки и архивы, профессионально очистили их от сомнительных текстов и утилизировали их по всем правилам санитарии.

Это же не Средневековье. И. в конце концов, это же Англия.

— Вот, думаю, вам будет интересно ознакомиться. — Кройц выдвинул ящик стола, вытащил оттуда небольшой томик и показал Розе. На обложке значилось: «Информационный бюллетень по Великобритании. Справочник гестапо по вторжению в Британию». — Слыхали когда-нибудь?

Роза отрицательно покачала головой.

— Теперь это почти музейный экспонат, — улыбнулся он. — Составлена в тысяча девятьсот тридцать девятом году шефом контрразведки Вальтером Шелленбергом на случай военного вторжения в Англию. Этого, слава богу, так и не произошло, однако в книжечке детально изложены организационные планы оккупационных властей. Как управлять экономикой, транспортом, обществом и прочее. Кого арестовывать.

Он нахмурился, продолжая листать книжку.

— Вот. Наконец, нашел то самое место — «Особый список по Великобритании». Список особо важных разыскиваемых лиц. Для передачи в департамент Четыре бэ четыре Главного управления имперской безопасности. Арестами должен руководить профессор-полковник доктор Франк Зике. Две тысячи восемьсот двадцать человек.

Очередной список. Союз зиждился на списках. Абсолютно все попадало в списки.

— Ноэль Ковард, Вера Бриттен, Олдос Хаксли, Джон Бойтон Пристли, Сильвия Панкхёрст, Стивен Спендер, Ребекка Уэст, Вирджиния Вулф… Слыхали эти имена?

— Некоторые, — осторожно кивнула Роза.

— Вирджиния Вулф?

— Не думаю.

— И я не слыхал. И, осмелюсь предположить, Шелленберг тоже. Как бы там ни было, зачем же герру Шелленбергу, этому баловню судьбы, женатому на Коко Шанель, с собственным лыжным домиком в Швейцарии, понадобилась Вирджиния Вулф? — Кройц отвлекся от размышлений и встал. — Но дело не в этом. — Он пересек кабинет, остановился у сервировочного столика, щедро плеснул в стакан виски и устремил взгляд вниз, на Темзу. — Позволю себе говорить откровенно: большинство этих негодяев внесено в список Шелленберга по той простой причине, что они писали романы. И их романы опасны.

— Опасны, сэр?

— Конечно. Наш протектор считает, что книги ничуть не менее опасны, чем бомбы. Ведь слово оружие, не так ли? Это канал распространения пропаганды против Союза. Раньше, в самом начале, мы решали эту проблему довольно грубыми методами. Мы их запрещали. — Он так и стоял у окна, ссутулившись, задумчиво глядя вниз. — Лично я никогда не был сторонником того, чтобы стричь всех под одну гребенку, а теперь, как выясняется, протектор тоже. Он предпочитает несколько более тонкий подход. Говорите о нем что угодно — правда, не советую… — Он обернулся и подмигнул. — Но он — гений.

— Правда?

— Вне всякого сомнения. Итак, в последнее время его сотрудники работали над решением женского вопроса.

— Понимаю.

— Женский вопрос в целом весьма широк, однако мне досталось то, что относится к художественной литературе. Вы, конечно, знаете, что романы, где представлены подрывные взгляды на женский вопрос, запрещены законом. Бунтующие героини, женщины, ставящие под сомнение авторитет мужчин, вырожденческие сексуальные наклонности и тому подобное.

— Да.

— Но ведь мы же не можем объявить все книги вне закона, правда?

— Не можем?

Он бросил на нее быстрый взгляд, ища признаки нарушения субординации, но Роза лишь вежливо смотрела на него.

— Нет, не можем. Розенберг признает, что есть книги, которые невозможно запретить. Известные романы. Рассказы, слишком глубоко укоренившиеся в народном сознании. К сожалению, очень большой процент этих романов написан женщинами или о женщинах. Вы должны понимать, о чем я говорю. Приведите мне пример.

У Розы пересохло во рту. Еще одна ловушка? Назвать известную книгу — это все равно что признаться в том, что ее читала или по крайней мере слышала о ней.

— Даже не знаю…

— Ну же, мисс Рэнсом. Я говорю с вами сейчас как с работником Министерства культуры. Это рабочая беседа, а не допрос. Все сказанное здесь останется между нами.

«Гордость и предубеждение»?

— Отличный пример! Джейн Остин. Одна из любимейших в Англии писательниц. Элизабет Беннет и мистер Дарси, если не ошибаюсь?

— Насколько я помню, да.

— Все знают Лиззи Беннет и ее докучливую мать. Я читал этот роман еще подростком на уроках английского языка много лет назад. Тогда он казался домашней историей о восхождении по социальной лестнице, о снобизме и о том, как несколько английских джентльменов слишком долго раздумывают прежде, чем решить свои сердечные дела. Ведь так?

— Кажется, это комедия нравов. Мы в школе проходили.

— Именно так. Однако, пока не повзрослеешь, не поймешь, что именно имеет в виду мисс Остин. Она показывает, что Элизабет Беннет умна, так? Что брак может вести к унижению женщины. Что не следует принимать на веру превосходство мужчин.

— Мне такое и в голову не приходило.

Кройц подошел и сел на край стола, неприлично близко к ней.

— Дело вот в чем, Роза. Если позволите называть вас Розой…

Она чувствовала аромат его одеколона и его собственный запах самца. А вот форма слабо пахла лошадьми — видимо, он приехал в контору прямо с конной прогулки. Роза смотрела в его ореховые с золотыми искорками глаза. Несмотря на все усилия, она почувствовала, что внутри у нее что-то поддалось. Непроизвольная реакция.

— Мы не можем просто взять и уничтожить «Гордость и предубеждение», или «Миддлмарч», или «Джейн Эйр» и прочие подобные романы. Они слишком известны и стали частью культуры. Чтобы вычеркнуть их из массового сознания, нужно поколение. Но мы можем кое-что сделать уже сейчас. — Он говорил тихо, доверительным тоном, словно дело касается только их двоих. Небольшой сговор. — Не могу похвастаться, что сам придумал, это идея Розенберга. Он считает, что вместо того, чтобы уничтожать книги, гораздо лучше их отредактировать.

— Отредактировать? Классическую литературу?!

— Он предпочитает слово «доработать». В этом нет ничего необычного. Ученые дорабатывают свои теории с учетом новых открытий. Когда Галилей открыл, что Земля вращается вокруг Солнца, всем пришлось исправлять учебники, ведь так? Картографы исправляют карты после открытия новых островов. Разве они не правы?

— Да, но…

— А чем литература отличается?

— Просто… Это же огромный труд. Переписать классиков!

— Согласен. Никто этого и не предлагает. Требуется гораздо более тонкая работа. Идеологическая корректировка. В сущности, сокращение. Небольшие, незаметные исправления некоторых персонажей и тематики.

— Что значит — исправления?

— Это значит, что книги, как и люди, должны подчиняться дисциплине. Не только дисциплине грамматики и синтаксиса, но и жесткой дисциплине смысла.

Роза изо всех сил старалась не отводить глаз.

— Я имею в виду изъятия. Перефразирование. Удаление нездоровых, отмерших смыслов, подрывных намеков, вызывающих опасные мысли и заражающих неокрепшие умы. Омертвевших идей, способных отравить всю страну. Нужно обтесать книги, как скульптор обтесывает камень.

В изложении Мартина Кройца это звучало как высокое искусство.

— Как же можно выявить подрывные идеи?

— Ну как же, мисс Рэнсом! — Он улыбнулся с притворной строгостью. — Я бы сказал, что у каждой сознательной гражданки протектората идеология должна идти от сердца. Но не буду вас обижать. Я же вижу, что вы умная девушка.

— Но если… если возникнут конкретные вопросы. Об идеологии?

— В этом случае, думаю, следует задать себе вопрос, который должен задавать себе каждый работник Министерства культуры. — Он, подняв брови, подождал ответа, но, не дождавшись, вопросил: — А как бы поступил на моем месте министр Геббельс? — Кройц встал, засунул руки в карманы и посмотрел на нее сверху вниз. — Мне поручено сформировать отдельную группу корректировки художественной литературы, не говоря уже об особых группах для контроля изображения женщин в рекламе, на радио, в фильмах и тому подобном. Однако для начала мне нужно, чтобы кто-нибудь переработал серию классической литературы, предназначенной для школьной программы. Как вы думаете, справитесь? Задача сложная, но, как вы, надеюсь, понимаете, почетная, и мне кажется, что это вам по силам.

Возможно, из-за наступившей в кабинете тишины или какого-то неясного чутья Роза поняла, что Мартин Кройц не накажет ее за заданные вопросы.

— Но почему именно я? — Она прямо посмотрела в его золотисто-карие глаза. — Я совсем не разбираюсь в литературе. Помимо пресс-релизов и конспектов речей, никогда в жизни ничего не писала.

— Потому что я в вас верю. — Он протянул руку и медленно провел по ее щеке. Однако, почувствовав, как она напряглась, убрал руку. — А еще, в отличие от джентльменов мисс Остин, я никогда не пренебрегал красивыми женщинами.

Роза вздрогнула и очнулась от дремы. От запаха газового камина подступила сонливость, рука, которой она подпирала голову, затекла.

Знал ли Мартин о вызове ее к комиссару? Наверное, если бы знал, не оставил бы теряться в мучительных догадках. Даже Мартину должен быть знаком непрерывный страх, неотступно преследующий каждого гражданина протектората. Постоянное напряжение от мыслей о слежке и информаторах. Страх, действующий как невидимая сила — нечто вроде электрического поля, обволакивающего жертву и заставляющего неусыпно быть настороже.

Обхватив колени руками и сжавшись как младенец, она уверяла себя, что нет оснований страшиться предстоящей встречи с комиссаром по культуре.

С другой стороны, для страха уже давно не требовалось особых причин.

Глава четвертая

Вторник, 13 апреля

— Мамочка! Роза читала мне про Снежную королеву!

Роза обожала свою шестилетнюю племянницу Ханну. Ножки ее напоминали веревочки с узелками вместо колен, а веснушчатое личико — свежеснесенное яичко.

Селия, сестра Розы, со своим мужем Джеффри жила в элегантном четырехэтажном особняке в ге-оргианском стиле с красным кирпичным фасадом и красивыми высокими окнами, выходящими на северную сторону парка Клэпем-Коммон.

Джеффри никогда не мог бы позволить себе такое роскошное жилье, но в первые дни Союза дом освободился, как и многие другие желанные дома, владельцы которых внезапно куда-то исчезли, и один из друзей Джеффри по гольф-клубу задействовал свои связи. Благодаря присущему Селии хорошему вкусу, особняк был наполнен сверкающей ампирной мебелью, диванчиками с ситцевой обивкой, свежими цветами и самой современной бытовой техникой. У проигрывателя высилась стопка пластинок «Дойче-граммофон», а на каминной доске скучились фотографии Ханны в серебряных рамках.

Ханна была единственным ребенком и, несмотря на все усилия, скорее всего, таковой и останется. Селия дала сестре понять — все дело в Джеффри, но Роза подозревала, что Селия отлучила Джеффри от постели, решив, что уже внесла свой вклад в повышение рождаемости. Как бы там ни было, Роза старалась не размышлять на эту тему. Вполне достаточно и Ханны. Она любила посидеть с племянницей, и Селия беззастенчиво этим пользовалась.

— Я выбрала сказку с королевой из-за коронации, — поспешила объясниться Роза.

— Весьма уместно! — рассмеялась Селия. — Представляю себе Уоллис в роли Снежной королевы, всю в белом горностае. Как ты думаешь, что она наденет в Великий день? Все мои подруги с ума посходили: только это и обсуждают. Костюм для короля придумал Хьюго Босс, но наряд Уоллис, судя по всему, пока держат в секрете. Я думаю, будет что-нибудь дико модное от Диора. В ее стиле. Как ты думаешь?

— Понятия не имею, — рассеянно ответила Роза, проводя рукой по шелковистым волосикам Ханны.

— Уверена, что ты знаешь, просто не можешь мне рассказать. Государственная тайна.

— Это вряд ли, — коротко отозвалась Роза.

Она живо представила себе подруг Селии, перемывающих кости королеве Уоллис с присущей им смесью снобизма и светской жестокости. Чисто английская черта — обожать и презирать одновременно, — и они, хотя и смотрели на Уоллис свысока, как на американку, завидовали ее несомненному вкусу. Тот факт, что светская дама из Балтимора собиралась стать членом британской королевской семьи, опрокинув вековую традицию, являлся совершенно возмутительным, однако Уоллис привносила в дом Виндзоров явно недостававшие тому живость и блеск.

— Марджори Стивен как-то раз пришлось играть с ней в бридж. Говорит, она ужас какая остроумная. — «Остроумная» среди подруг Селии комплиментом не являлось. — Видимо, просто хочет вернуться обратно в Америку. Жизнь в королевском дворце ей кажется чудовищной скучищей: говорит, все эти замшелые придворные застряли в прошлом. Король, конечно, ничего и слышать не хочет.

Роза глянула на выпуск «Вог», лежащий на кофейном столике Селии. То ли потому, что мода принадлежала элите, то ли из-за того, что других способов отличиться практически не оставалось, гели очень ревностно следили за одеждой. Роза далеко не единственная часами горбилась над швейной машинкой «Зингер», выдумывая юбки из старых гардин и блузки из хлопчатобумажных простыней. На королеву, конечно, подобные ограничения не распространялись, и женские журналы во всех деталях освещали ее одежду, прически, туфли и даже дворцовый интерьер.

В этом месяце на обложке красовалась фотография королевы, облаченной в лазурный шелковый костюм от Феррагано и блузку с большим бантом на груди. В обнимку с двумя щенками она позировала в саду у Форт-Бельведер, загородного коттеджа королевской семьи в Большом Виндзорском парке.

— А можно еще одну сказку? — Осмелев в присутствии тети, Ханна скакала на месте и дергала Розу за руку. — Ну, может…

— Нет, нельзя! — отрезала Селия. — Тетушка Роза весь день работала. Она устала. Ступай-ка наверх и поиграй у себя до прихода папы.

После того как недовольная Ханна удалилась, волоча за лапу плюшевого мишку, Селия рухнула на бирюзовую софу, закинув стройные ноги на спинку, и провела рукой по блестящим волосам, окрашенным в популярный оттенок «нордическое золото».

— Не знаю, как тебе это удается, — усмехнулась она. — Мне достаточно одну сказку прочитать — уже тошно. От детей так устаешь!

— А мне нравится. Правда. К тому же недавно и так пришлось вспомнить про Снежную королеву.

Весь последний месяц Роза редактировала версию сказок братьев Гримм для школ и детских садов, а также школ невест и центров обучения материнству. Сказки считались важным элементом идеологической подготовки детей, и Роза прослушала лекцию в Министерстве пропаганды на Малет-стрит, в которой подробно рассказывалось о необходимой корректировке учебной программы. Изменения рекомендовались довольно простые: принцы в форме штурмовиков, гномы — недочеловеки, а уродливые сестры Золушки — шотландки.

С монархами возникали сложности. Несмотря на предстоящую коронацию, в целом режим не одобрял королей и королев. Королевская власть являлась атрибутом разлагающегося архаического общества, и Роза обычно заменяла их функционерами рейха: гауляйтерами и мэрами. Когда ей попадался король, она заменяла его на обергруппенфюрера. Но с королевами так просто справиться не получалось.

— Не понимаю, в кого это у Ханны, — закатила глаза Селия. — Я никогда не любила сказки. Да и вообще книги не любила. Вечно пытаются тебя чему-то учить. — Она рассмеялась, показывая безупречные зубы.

Этот смех разил мужские сердца на сотню шагов вокруг, и многие действительно успели влюбиться в Селию, пока она не отдала предпочтение своему мужу.

Роза уже не в первый раз задавала себе один и тот же вопрос: почему именно Джеффри?

Из-за нехватки мужчин в Союзе сестре Розы, как и всем остальным женщинам, приходилось встречаться с мужчинами на несколько десятков лет старше себя. Занудный, лишенный юмора, лысеющий в свои сорок пять Джеффри во время учреждения протектората работал в бухгалтерской фирме и, поскольку никогда не брал в руки оружия, получил преимущество при поступлении на службу новому режиму. В его жизни практически ничего не изменилось, и, если Джеффри и питал неприязнь к поставленным над ним иностранцам, его невыразительное от природы, тестообразное лицо служило превосходной ширмой. Не говоря уже об усах щеточкой, которые он, как и многие другие, отпустил в подражание Вождю.

Поужинать или иногда потанцевать с Джеффри — это еще можно как-то понять, но выйти замуж за него, за этого мужчину, который теперь походил больше на троюродного дядюшку, чем на мужа? Ежедневно выслушивать его нелепые мнения, сдобренные застарелыми предрассудками. И как только Селия такое выносит?

Стоило Розе об этом подумать, как хлопнула дверь и появился сам Джеффри. Вручив грете портфель и зонт, он подошел к женщинам, чтобы наградить их кисло пахнущими поцелуями.

— Роза. Рад тебя видеть. Давно пора пригласить вас на ужин.

Роза прекрасно знала, что он имеет в виду. С одной стороны, он презирал ее за сожительство с Мартином Кройцем — женатым мужчиной, с другой же — никогда не помешает иметь родственника, пусть даже неофициального, со столь впечатляющими связями. Она представила себе Джеффри во главе стола, с сальной улыбочкой ковыряющего во рту зубочисткой и поправляющего приборы, готового на все, лишь бы повыше вскарабкаться по социальной лестнице. И Мартина, безупречно корректного, флиртующего с Селией, смеющегося шуткам Джеффри и при этом скрывающего презрение к ним обоим.

— Роза читала Ханне сказки.

— Хм. — Джеффри извлек из усов крошку табака. — Не уверен, что мне нравятся все эти сказки.

— Они совершенно безобидны, дорогой.

— Ребенку от них никакой пользы.

— Роза читает ей самые простые, ведь так, Роза?

— Совсем простые. — Ну почему Селия всегда пытается его умаслить? — Это сказки, которые читают на идеологических занятиях.

— Не успеешь оглянуться, и она сама захочет читать, — недовольно изрек Джеффри.

Девочкам строго воспрещалось читать до восьмилетнего возраста, а когда их учили читать, то делали это гораздо более формально, ниже уровнем, чем при обучении мальчиков. Согласно введенным Розенбергом правилам, женщинам полагалось знать лишь ограниченный набор слов — в идеале, две трети от словарного запаса мужчины, — а ведь читая, рискуешь ненароком первысить норму. Это может заворожить и опьянить. Научить выражать свои мысли ярко и по-новому.

От дальнейших разговоров Розу спас вопль, донесшийся сквозь лестничные перила с верхнего этажа:

— Роза! Хочу тетушку Розу!

— Я поднимусь, пожелаю ей спокойной ночи?

— Мы так не делаем, Роза, — поморщился зять. — Уступать ей — значит баловать.

— О, Джеффри, ну пусть. — Селия положила руку на рукав его пиджака. — А ты пока смешай мне коктейль.

Когда Роза вошла в спальню Ханны, маленькая девочка с торжествующим видом сидела в постели с плюшевым мишкой в руках, а остальные игрушки выстроились полукругом по росту, с гладко расчесанной шерстью, блестя глазками-пуговицами. Селия, с ее любовью к оформлению, сделала из спальни мечту маленькой девочки: полосатые обои, яркий узорчатый ковер перед камином, белая детская мебель.

— Почитай еще сказку, Роза.

Роза уселась на низкое кресло с ситцевой обивкой у детской постели и открыла томик сказок братьев Гримм.

— Что же нам почитать? «Спящую красавицу»?

— Нет.

— «Золушку»?

— Нет.

— «Гензель и Гретель»?

— Нет, — Ханна в предвкушении откинулась на подушку. — Почитай мне свою. — И засунула большой палец в рот.

Роза встала и притворила дверь.

Когда Роза сказала Мартину, что ничего не знает о литературе, она солгала.

Все началось со смутной, неоформленной мысли, скорее даже чувства, некоего прилива энергии, покалывания в пальцах, когда казалось, что от напря-жения лопнет кожа. У нее не было пишущей машинки — все они строго учитывались, и на них требовалось получать разрешение. Именно стук пишущей машинки, услышанный сквозь стену или потолок, чаше всего фигурировал в доносах. Но в один прекрасный день, внезапно поддавшись порыву, она купила пару тетрадей в коричневых обложках и, положив их перед собой, задумчиво застыла с ручкой в руке. И вдруг ее прорвало: идеи и фразы всплывали откуда-то из глубин подсознания, впервые получив выход. Слова кружились и выплескивались на бумагу. Она все писала и писала, как лошадь, понесшая в галоп, обо всем, что приходило в голову: о своей жизни, переживаниях и мечтах. Короткие рассказы, описания, дневниковые записи, стихи. Сказки, чтобы читать на ночь Ханне.

Вскоре Роза поняла, что, если не пишет, чувствует себя не вполне живой.

Когда очередная тетрадь заканчивалась, она отгибала отставший лоскут обоев над плинтусом за кроватью. Изысканные обои с зелеными листьями остались от предыдущих вырожденческих обитателей ее жилища, и Роза зачастую гадала, кто же они были. Под обоями находилась неплотно прилегающая доска, и, осторожно оттянув ее вверх, она открывала покрытую сажей нишу, где когда-то находился камин. Дымовую трубу заложили кирпичом, а на топку перестраивавшие дом рабочие кирпича пожалели и просто засыпали ее строительным мусором, приколотив поверх пару досок.

В этот тайник Роза и убирала тетрадь, к остальным.

Она приложила палец к нежному полумесяцу губ Ханны.

— Ш-ш-ш. Это наш секрет, помнишь? Только ты и я.

Ханна важно кивнула и снова откинулась на подушку.

Роза достала из кармана маленькую записную книжку и открыла ее.

— А я как раз для тебя кое-что написала.

— Про Илирию?

Роза недавно придумала сказочное королевство Илирию что означало «счастье», — где женщин не делили на классы и они могли стать принцессами, всадницами на драконах, художницами и кем угодно еще. Ханне, конечно же, отводилась в сказке заглавная роль.

— Да. Устраивайся поудобнее.

Когда Роза сошла вниз, Селия и Джеффри о чем-то тихо разговаривали, сблизив головы. Увидев ее, они отодвинулись друг от друга.

— Мне кажется, она уже засыпает.

— Спасибо, Розалинда.

Селия, единственный человек в мире, называла ее полным именем. При рождении Роза получила имя Розалинда, но последние двенадцать лет более уместным стало краткое «Роза», потому что оно звучало почти по-немецки, а теперь все предпочитали немецкие имена. Среди детей в детских садах преобладали маленькие Адольфы, Альфреды и Евы, но еще популярнее стали имена, начинающиеся на «Г», в честь Вождя и его преемника.

Селия называла ее Розалиндой, только когда хотела о чем-то попросить.

— У тебя еще есть время, чтобы выпить джин-тоник?

— Спасибо. Да.

Джеффри занялся приготовлением напитка: накапал в стакан наперсток джина, в своей дотошной манере медленно нацедил до краев тоника, отчего у Розы едва не заскрипели зубы, и наконец вручил его ей, как лекарство.

— Пожалуйста.

Роза догадывалась, что он ее недолюбливает, сам не вполне понимая почему. Джеффри часто отпускал замечания о различии между сестрами, недоумевая, почему Роза лишена присущей Селии легкомысленности и боттичеллиевской красоты. Чувствуя его антипатию, Роза становилась еще более внимательной и сдержанной и в результате раздражала его еще сильнее.

— Девочки, если не возражаете, я вас оставлю, пойду поработаю с документами. В гольф-клубе скоро выборы председателя, мне поручили организовать выдвижение кандидатов.

До Союза немцы присвоили зеленым Британским островам кодовое название «Гольфплац», поле для гольфа — и с годами это название становилось все более приличествующим случаю. В стране стареющих мужчин гольф вытеснил футбол с пьедестала национального спорта, и в каждом клубе поля поддерживались с такой же гордой тщательностью, с какой мужчины раньше полировали свои «моррис-майноры» и «остины». Гольф-клуб был центром жизни Джеффри, и, глядя, как он спешит в свою «берлогу» — обставленное кожаной мебелью святилище, куда Селия не допускалась, — Роза не сомневалась, что на место председателя метит он сам.

— Покурим?

Селия подтолкнула к ней серебряную сигаретницу, и Роза взяла сигарету. Это были «Народные» — плохо набитые сигареты, с трухой в табаке, но другие марки было сложно найти. Селия с заговорщицким видом наклонилась к Розе.

— Милые чулочки. И где ты только их достаешь.

— Это «Аристок», — нейтрально ответила Роза.

— Ну, как дела у Мартина? — В голосе Селии звучали хитрые, почти сладострастные нотки, как если бы она заочно наслаждалась романом Розы.

Роза подумала, что сестра гораздо больше наслаждалась бы сожительством с Мартином, чем она сама. Селия всегда отличалась подчеркнутой женственностью и обожала наряды. В Союзе мода стала еще важнее, поскольку возможность экспериментировать осталась только у гели. Нормы одежды для всех остальных каст значительно урезали, и соревноваться в цветах и фасонах стало уделом элиты. Несмотря на дефицит, из-за которого на смену кожаным туфлям пришли пластиковые, а натуральным тканям — синтетические, гели копили талоны и неустанно штудировали глянцевые журналы мод.

Роза, как и другие женщины, знакомые с высокопоставленными мужчинами, могла себе позволить разнообразить гардероб подаренным кружевным бельем и нейлоновыми чулками и часто передаривала их сестре. Селия, благодаря врожденному таланту к шитью, вышивала сложные узоры из бисера по ярким фиалковым, персиковым, фисташковым и розовым тканям, шила цветастые юбки, расшитые узорами блузки и ниспадающие вечерние платья из эрзац-атласа.

Все эти усилия, впрочем, пропадали втуне: подслеповатые престарелые друзья Джеффри по гольф-клубу, с их угасающим либидо, вряд ли могли их оценить. Ирония судьбы: это Селия наслаждалась бы вечеринками, приемами и ужинами, а Роза всегда чувствовала себя неловко на публике в обществе Мартина.

— Завтра мы ужинаем в «Савойе».

— «Савой»!

— Он постоянно туда ходит. Для него это как рабочая столовая.

Когда появился Союз, немцы первом делом заняли все лучшие отели. Представители СС забрали «Ритц», абвер — «Дорчестер», а «Гросвенор Хаус» отошел Администрации протектората. Иоахим фон Риббентроп с женой, жившие в Лондоне в 1936 году, когда он служил послом в Англии, захватили «Кла-ридж». Министерству культуры, стоявшему ближе к концу очереди, достался «Савой», и в последний год Роза часто бывала там на обедах и ужинах. К кофе в ресторане подавали мятные шоколадки в золотой фольге, и она всегда прятала их в сумочку для Ханны.

— Очень романтично, — протянула Селия.

Роза пожала плечами.

— Не особенно. Скорее всего, будем говорить о работе.

— И только? Ты уверена?

— Ты это к чему?

— Роза, тебе уже двадцать девять, а детей нет. Мы надеялись, у тебя как-то срастется с тем журналистом. Лоуренсом.

Лоуренс Прескотт — известный журналист «Таймс» — благодаря своей щеголеватой наружности и относительной молодости пользовался популярностью среди гели в Министерстве культуры. Роза целый год ходила вместе с Лоуренсом на закрытые показы для прессы и ужины. Он даже познакомил ее с родителями. И все же она всегда чувствовала себя с ним не в своей тарелке. Возможно, дело было в том, что создавалось впечатление, будто Лоуренс, как все журналисты, постоянно записывает все, что она говорит, чтобы сослаться на это когда-нибудь потом.

— Джеффри беспокоит твое положение. Мы оба удивляемся, почему к тебе еще не приходили из Управления по делам семьи.

К Розе приходили. В один прекрасный день несколько месяцев назад, когда она вернулась домой с работы, они ждали под дверью. Мужчина и женщина в сине-красной форме АСК — «Амт фюр Социаль унд Киндерполитик» — Управления социальной и детской политики. В просторечии АСК называли «Ассоциацией сопливых киндеров». Англичане любили давать всему шутливые названия: насмешки над жуткими учреждениями щекотали самолюбие, позволяя чувствовать себя немного независимыми и создавая иллюзию превосходства.

Агенты АСК принесли с собой пачку анкет и завуалированные угрозы, связанные с неудовлетворительным семейным положением Розы. Ей запомнился завистливый взгляд, которым приземистая лени с бородавкой на подбородке обводила ее комнату, изрекая стандартный набор запугиваний и увещеваний: «Согласно предписаниям Розенберга, взрослым женщинам положено состоять в браке. Незамужнее состояние ставит под угрозу привилегии, которые дает ваш статус. Есть очень много женщин класса один, которые с радостью въедут в такую квартиру».

— Если будешь медлить, можешь навсегда остаться одна, без детей, — проворчала Селия. — И что тогда будет? Не дай бог, тебя переклассифицируют!

Вполне возможно. Статус женщины понижается, если она совершает преступление или нарушает установленные правила, а нежелание иметь детей означает пренебрежение интересами государства ради собственных, что само по себе расценивается как асоциальное поведение. Могут переселить в жилье похуже: в общежитие с одной кухней и туалетом на несколько семей.

Селия грызла ноготь.

— Если с Мартином ничего не получится, у Джеффри есть друг, который будет счастлив с тобой познакомиться. — Ее лицо просветлело. — Славный малый, стоматолог. Или был стоматологом, пока не ушел на пенсию.

Пенсионер. Кого еще может предложить Джеффри? Коричневые от никотина пальцы, пожелтевшие белки глаз и розовые лысины, едва прикрытые остатками волос. Многие отличались тугоухостью, что, в общем, не имело значения, поскольку они предпочитали говорить сами. При этом, несмотря на почтенный возраст, друзья Джеффри всегда смотрели на жизнь очень оптимистично и постоянно распространялись о том, что все не так уж и плохо. «Все могло бы быть гораздо хуже», — их любимая присказка.

Так оно и есть. Существующая система вполне устраивает пожилых мужчин. Большинство ничего не имело против классификации женщин и получило возможность выбирать себе молодых, со свежей кожей и упругим телом. Выбор официальной сожительницы мужчины определялся ее кастой, но ничто не мешало ущипнуть за задницу юную грешу или хозяйской рукой привлечь к себе магду, если понравится.

Что же до женщин, чего им остается ожидать? Романтических чувств?

— Стоматолог… Это об этом ты хотела со мной поговорить?

— Не совсем. — Селия покрутила двумя пальцами локон и задумчиво посмотрела на сестру. — Мне нужно кое-что тебе сказать. О папе.

Роза ощутила укол тревоги. Она выпрямилась в кресле и поставила стакан на столик.

— Папа? С ним все в порядке?

— Да, конечно. Точнее, не совсем. — Селия обнаружила на юбке маленький катышек и пыталась его снять. — Джеффри, то есть мы оба, считаем, что ему будет гораздо лучше в учреждении.

— Учреждении? Что за учреждение?

— Дом престарелых. Вроде больницы. Там за ним будет постоянный уход. Мама уже не выдерживает его вечных припадков. У нее совершенно издерганы нервы. Она измучилась.

— Неужели ты хочешь упечь отца в богадельню?! С ним все в порядке. Он абсолютно в здравом уме. Учитывая, что ему пришлось пережить в траншеях в восемнадцатом году, неудивительно, что время от времени он раздражается. Это нервный стресс, нам же врач объяснял. Даже название для этого есть: посттравматический синдром.

Селия надула губы.

— У врачей для всего найдется красивое название. Но названия ничего не меняют. Его припадки — это безумие. И он становится все хуже и хуже.

— И что ты хочешь сказать?

Селия избегала ее взгляда и продолжала бороться с катышком на юбке, теребя его пальцами.

— Неужели вы уже это сделали?

Селия подняла на нее голубые глаза, и в их спокойном взгляде не было ни тени извинения.

— Боюсь, что так, дорогая. Появилось место, и вчера мы его туда отвезли. Мы ездили вдвоем с Джеффри.

— Почему же вы мне ничего не сказали?

— Не хотели тебя беспокоить, отрывать от важной работы. Мы можем съездить навестить его на следующей неделе. Когда он там освоится.

Роза почувствовала, как к лицу приливает кровь и бешено бьется сердце. Она встала.

— Как ты могла поступить так эгоистично?!

— Было бы эгоистично поступить иначе. Подумай сама, что это значит для семьи. Психические болезни наследственные, ты же знаешь.

— Папа не сумасшедший. Он, пожалуй, более здравомыслящий, чем все остальные. Он ранен на войне…

— О таких вещах ползут слухи. А мне нужно думать о Ханне. Что будет, если во время ее классификации выйдет наружу, что у нее дед с неустойчивой психикой? Как она может стать гетш, если в семье есть сумасшедшие? Все ее будущее под угрозой.

— И ты решила пожертвовать папой.

Селия пожала плечами.

— Материнство — это сплошные жертвы. Сама поймешь, если когда-нибудь станешь матерью.

Роза больше не могла это слушать. В смятенных чувствах она подхватила сумочку и пошла к двери. Бесстрашного доброго папу заперли в дом престарелых, лишив его любимой собаки, сада, всего, что ему было дорого! У нее выступили на глазах слезы, но она не хотела показывать их Селии.

— Сама подумай! — крикнула Селия вслед сестре, пока та с пылающими щеками шагала прочь. — Маме так. гораздо лучше. Теперь она сможет через две недели вместе с нами посмотреть на торжества. Разве можно ее упрекать, а? Всем хочется посмотреть на коронацию.

Глава пятая

Когда-то между ними все было иначе.

Возвращаясь по улицам Клэпема обратно к станции и чувствуя, как красный туман гнева постепенно рассеивается, Роза вспомнила тот день, когда объявили о создании Союза.

Размышлять о старом режиме, а тем более обсуждать его с кем-нибудь официально не одобрялось. И все же Роза, как и все остальные, ясно помнила события того дня, словно вытравленные кислотой из памяти.

Стояла прекрасная погода. День угасал, наполненный нежным дыханием лета. Безоблачное, ярко-синее небо, усыпанные плодами яблони, они с Селией играют в бадминтон в саду. Она до сих пор помнила ощущение гравия под подошвами парусиновых туфель и влажной от пота рубашки, когда они, раскрасневшиеся, вошли в дом и обнаружили взрослых у радиоприемника с напряженными, озабоченными лицами. Гостиная с цветастыми обоями и розово-зеленым узором ковра казалась естественным продолжением сада. Мягкий солнечный свет заливал комнату, и всё здесь — от часов восемнадцатого века на каминной полке до китайской вазы на ломберном столике с синими свитками и потрескавшейся эмалью — выглядело вечным, незыблемым.

Раздался бархатный аристократический голос диктора, и сразу представился смокинг, в котором он наверняка пришел в студию. Однако в тот день в этом голосе предательски звенела нота страха и чего-то еще более затаенного. Безнадежности.

«Установлено полное господство над Британией в воздухе. Премьер-министр Галифакс готовится подписать великий Союз с Германией. В Лондоне идут переговоры об учреждении протектората. Гражданам настоятельно рекомендовано не выходить из дома. Введен временный комендантский час, действующий до дальнейших распоряжений».

И потом, видимо отступив от сценария, более твердым и уверенным голосом диктор добавил:

«Боже, храни короля».

Несколько секунд вся семья молчала. И в этой тишине откуда-то издалека, с улицы послышался незнакомый звук: низкий рокот грузовиков и жестяной голос громкоговорителя. Все прислушались, силясь разобрать слова.

«Всем оставаться дома. На улицу не выходить».

Внезапно с противоположной стороны улицы раздалось несколько отдаленных резких хлопков, похожих на фейерверки. Отец выключил радио и, как в замедленной съемке, пошел к шкафу под лестницей в прихожей, где хранил свою пневматическую винтовку. Винтовка предназначалась для охоты на голубей, но папа с его добрым характером не мог себя заставить пользоваться ею по назначению — ему и осу-то было неприятно убить, не то что подстрелить птицу небесную. Теперь он взвешивал винтовку в руках, примеряясь к весу и размерам.

Роза в немом бессилии наблюдала за тем, как его длинные тонкие пальцы ловко зарядили винтовку. Закончив, он засунул запас пулек себе в карман и потянулся за пальто.

«Ты куда собрался, папа?» — спросила Селия.

«Оставайтесь дома».

«Нам же сказали никуда не выходить, Фрэнк!» — взмолилась мать.

«Тем более».

«Папа, не уходи!» — вскричала Роза.

Отец коснулся пальцем ее щеки и вышел из дома.

Все трое остались стоять в оцепенении. Пес заскулил, поджав хвост, и Роза положила руку ему на голову, чтобы успокоить. В остановившемся воздухе зависло ожидание.

Роза помнила аромат свежескошенной травы, доносившийся сквозь распахнутые окна, смешанный с благоуханием звездчатого жасмина.

Через несколько секунд раздался удар, суматошные крики, и, не обращая внимания на пытавшуюся остановить их мать, Роза и Селия выбежали из дома. Здесь, на их тихой зеленой улице, ничего не происходило, помимо колыхания занавесок. Большинство домов стояли закрытыми, но некоторые распахнули парадные двери, и, заглянув в один из таких домов, они увидели семейную пару, согнувшуюся в коридоре над чемоданом, наполовину заполненным вещами.

Однако на Хай-стрит девушек ожидала совсем другая картина. Здесь появилась импровизированная баррикада, наспех сооруженная из припаркованных машин, шин и досок. Наверху баррикады лежали сорванные с пабов вывески: «Герцог Йоркский», «Королева Виктория», «Голова короля» — словно фотографии из семейного альбома страны, они тускло глядели из гущи досок и камней. Из-за укрепления в ближайшие лавки и дома то и дело сновали фигуры. Люди разбивали кирками мостовую, запасаясь кирпичами и булыжниками для метания.

Отца нигде не было видно.

Громкоговоритель приближался, бездушный металлический голос снова и снова повторял лающие приказы:

«Всем оставаться дома. На улицу не выходить. Всё под контролем».

«Нам лучше вернуться», — сказала Селия.

«Нет. Нужно найти его!»

Они продвигались дальше короткими перебежками то вправо, то влево, пригибаясь, опасаясь летящих камней, когда в воздухе провыла мина и витрина зеленной лавки разлетелась дождем сверкающих стеклянных брызг, а всего в нескольких ярдах от них вспыхнул ярким пламенем «моррис-майнор». Мир, каким его знала Роза, рушился на ее глазах. Они побежали.

Отец вернулся через два часа. Он молча сел на свое обычное место у очага и не отвечал на вопросы.

На следующий день с обращением к нации выступил лорд Галифакс. Он стал главой Правительства Единства, в мае сменив на этом посту Невилла Чемберлена, своего престарелого предшественника, запомнившегося воротником-стойкой и морщинистой куриной шеей. Сухопарый бесцветный Галифакс, хотя и напоминал Розе старую цаплю, яростно и неутомимо подавлял назойливых несогласных, таких как Уинстон Черчилль, которого мгновенно снимали с любого поста.

Боится сейчас Галифакс чего-то или просто устал? В своей тягучей патрицианской манере он рассказал, что король вызывал его в Букингемский дворец и напомнил ему, что в жилах королевской семьи течет и германская кровь. Учитывая потерю Польши и континентальной Европы, не лучше ли найти возможность как-то договориться с немцами? Америка тоже это поддерживает. Американский посол, Джозеф Кеннеди, призвал создать Союз. Соединенные Штаты не испытывают ни малейшего желания ввязываться в ненужную им войну. У Британии остается единственный выход — сражаться в одиночку, без запасов провианта, без союзников, без связи с остальной империей.

«Уповая на Господа и любя свою страну, я утвердил Закон о чрезвычайных полномочиях, — объявил Галифакс. — Вся законодательная деятельность отныне будет осуществляться под эгидой протектората».

За этим опустилась тишина, как облако пыли после взрыва бомбы.

Целую неделю по всем радиочастотам звучали только помехи: глушили иностранные радиостанции и программы. Газеты исчезли с лотков, почта не доставлялась. Выезд за границу запретили, все письма в протекторат и из него проходили цензуру.

Однако не замечать аресты было невозможно. Больницы, школы и детские лагеря реквизировали и превратили во временные изоляторы для задержанных. Лондонский Тауэр, как много веков назад, снова стал тюрьмой. Целые группы политиков, членов местных муниципалитетов и общественных деятелей отправляли в тюрьмы, в то время как другие быстро выдвигались на важные посты. Представители правящего класса, наладившие ценные связи с режимом, посетив Германию еще в 1930-е и не побрезговав подружиться с важными фигурами, получили щедрое вознаграждение. Уже через несколько дней Галифакс отправился в отставку и премьер-министром стал Освальд Мосли. Король, королева и две маленькие принцессы бесследно исчезли.

Роза, как и остальные домашние, успела привыкнуть к тому, что каждое утро на улицах появляются покрытые брезентом грузовики, объезжая дома, забирая и увозя незнакомцев, соседей и друзей. По улицам под конвоем охранников на мотоциклах и солдат в стальных касках брели колонны арестованных. Над террасами из выцветшего кирпича то и дело поднимались и снова опускались занавески. Наверное, у властей есть свои причины. В конце концов восторжествует законность.

Еще сложнее было не замечать «исчезновения».

Официально, конечно, так это не называлось, применялись более безобидные термины, такие как «выезд», «эвакуация» или «переселение», однако в народе прочно утвердилось слово «исчезновение».

В течение первых же нескольких месяцев мужчин призвали на службу. Тысячи мужчин в возрасте от семнадцати до тридцати пяти отправили работать на континент, это называлось «сверхсрочная трудовая повинность». Женщин уверяли, что с мужчинами можно будет связаться, как только выяснится, куда именно их направили. В рамках общей программы переселения они должны были работать в провинциях, больше всего нуждавшихся в рабочих руках. И действительно, от них зачастую приходили письма — короткие, без подробностей, иногда с вымаранными черными чернилами цензуры фразами.

Но никакие отвлеченные умствования не в силах передать отчаяние и горе расставания. Безусых подростков, еще совсем детей, сгоняли на железнодорожные станции или сажали в военные грузовики в указанных сборных пунктах прямо на улице. Жены и матери выли, словно коровы, у которых отнимают телят.

Мать Розы ежедневно благодарила судьбу за то, что не родила сыновей.

Однако шли месяцы, и люди решили оставить прошлое в прошлом. «Давайте не будем всю оставшуюся жизнь оглядываться назад, — на разные лады повторяли друзья Розиных родителей. — Нам еще повезло, что мы вступили в Союз. Посмотрите на Францию, на Бельгию. Посмотрите на любую другую страну в Европе».

В итоге все начали называть протекторат бутафорией и сошлись на том, что жизнь пойдет дальше как обычно.

«Вот вам и вся политика, — вещал зеленщик, насыпая картошку в корзинку их матери. — Как там говорится? Кто бы ни победил, у власти всегда правительство».

Другие напоминали, что раз канадцы, индусы и австралийцы много лет мирились с тем, что глава их государства находится на другом конце земли, то стоит ли Британии возражать? Политические союзы существовали всегда.

Селия, однако, оставалась безутешной. Весь мир закрылся: ни отдыха за границей, ни брюк, ни макияжа. Ни курения в общественных местах. Ни образования, потому что ей уже исполнилось семнадцать, а университеты больше не принимают женщин. Никаких избирательных прав. Никакого веселья. Новые реалии Союза вырисовывались все более четко, и она постоянно ударялась в слезы, сотрясая дом истошными криками и истеричными требованиями с топаньем ног.

Просто потрясающе, как хорошо в конце концов ей удалось приспособиться.

Глава шестая

Среда, 14 апреля

— Ты нервничаешь.

На обычно оживленном лице Мартина застыло напряжение, и он курил одну сигарету за другой, впрочем, не становясь от этого менее привлекательным.

Он был из тех мужчин, которые с возрастом делаются только интереснее. Несмотря на несколько фунтов лишнего веса, его торс все еще оставался мускулистым, и от него так и исходила животная витальность. В отличие от своих сверстников, предпочитающих гладко бритые черепа, он отпустил волосы, насколько возможно, не превышая предписанной уставом длины. В его иссиня-черной шевелюре уже появились проблески седины, однако на фоне нее смуглый от природы цвет кожи создавал впечатление здорового загара.

Тем не менее в тот вечер, невзирая на расслабляющий комфорт Речного зала в «Савое», с его зеркальными, напоминающими засахаренный миндаль стенами, розово-золотой обстановкой и малиновыми настольными лампами, Мартин пил не переставая, и на его щеках играл слабый румянец опьянения.

— Нервничаю? Правда, либлинг[3]? Пожалуй, что да. Все сложно. — Он провел рукой по волосам и рассеянно заглянул в меню. — Между нами говоря, я ездил в Германию не только по семейным делам.

Роза опустила взгляд в тарелку. Ее покоробило от того, что Мартин считает возможным открыто обсуждать с ней свои семейные дела, да и сама связь с женатым мужчиной заставляла ужасаться. Она никогда не осмеливалась сказать ему об этом, однако неизменно пресекала его попытки обсуждать недостатки Хельги, как и разговоры о том, что они скоро смогут «узаконить свои отношения».

— На самом деле я провел большую часть времени на Вильгельмштрассе, планируя приезд Вождя.

— Но за это же отвечает Министерство внутренних дел, разве нет? Какое это имеет отношение к культуре?

— Есть некоторые аспекты, относящиеся к нашему отделу.

— Какие аспекты?

Он раздавил окурок сигареты в пепельнице и тут же закурил следующую.

— Тебе известно о страсти Вождя к библиотекам?

— Я знаю, что он собрал самую большую библиотеку в мире.

Библиотека Вождя в его родном Линце представляла собой гигантское хранилище из сверкающего итальянского мрамора, построенное в стиле неоклассицизма по образцу великой Александрийской библиотеки, и именовалась восьмым чудом света. Неофициально, благодаря тому факту, что все поверхности покрывала мраморная плитка, ее называли «Сортир Вождя». Она строилась уже тринадцать лет, и туда свозились собрания книг из университетов и других учреждений со всей оккупированной Европы.

Протектор Розенберг лично возглавил комиссию, которая еще с 1939 года собирала драгоценные книги в Париже, Риме, Флоренции, Праге, Будапеште и Вене. Все крупные библиотеки Европы внесли свой вклад, не исключая Британии. Такие раритеты, как Линдисфарнское Евангелие и первое издание Библии в переводе Тиндейла, тоже выставили на всеобщее обозрение. Посетители могли увидеть и Великую хартию вольностей, испещренную завитушками латинской каллиграфии. Составленная английскими баронами, чтобы ограничить тираническую власть монарха, она была скреплена печатью из пчелиного воска семивековой давности.

«Никто не может быть заключен в тюрьму, изгнан или лишен имущества, иначе как по приговору равных ему или по закону страны».

Каждый британский школьник знал по фотографиям, как выглядит Библиотека Вождя, хотя, учитывая ограничения на путешествия, у большинства из них не было никаких шансов увидеть ее воочию.

— Сейчас он ни о чем другом не думает. Все свое свободное время посвящает тому, что следит за перестановкой и каталогизацией книг, и сам лично пишет аннотации к ним. Книги. Еще книги. Вечно одни книги. Чтение. Не понимаю, что он в них нашел! — Мартин в недоумении надул щеки и сделал еще глоток пуйи-фюме. — Как бы там ни было, приехав сюда, он хочет посетить самые знаменитые библиотеки Англии. Некоторые уже намечены: читальный зал библиотеки Британского музея и Бод-лианская библиотека в Оксфорде. Библиотека Рена в Кембридже и библиотека Гладстона в Йорке. Я составляю маршрут, и не поверишь, насколько пристально за мной следит его канцелярия. Не слезают с телефона. Требуют ежедневных отчетов. Честно говоря, создается впечатление, что эта экскурсия по библиотекам — основная цель его приезда. Возможно, единственная причина.

— Разве он приезжает не на коронацию? Я думала, король и королева не хотят короноваться без Вождя.

Британским гражданам долго объясняли, как это мило и трогательно, что король Эдуард и королева Уоллис так долго откладывают свою официальную коронацию. Несмотря на то что Эдуард отрекся от британского престола в 1936 году, поскольку хотел жениться на разведенной американке вопреки настояниям своей консервативной семьи, он поспешил вернуться из Франции, где находился в изгнании, как только его брат Георг VI был арестован и низложен.

Несколько неловких месяцев сразу после образования Союза протекторат существовал без королевского семейства. Лишенные наследного монарха британцы впали в мрачное настроение, выражавшееся во вспышках уличного насилия и коктейлях Молотова. Повстанческие выступления происходили во всех городах страны. Снайперы, засевшие на крышах домов, убивали солдат. Взрывались железнодорожные пути, горели государственные здания. Ходили слухи о возможной интервенции. Все это закончилось, как только в Букингемском дворце поселили Эдуарда и Уоллис. Мэлл на всю длину заполнила ликующая толпа, приветствующая возвращение Виндзоров.

Мартин допил четвертый за вечер бокал и махнул грете, чтобы та принесла еще один. Рыжеволосая девушка лет восемнадцати поспешила к столику, достала бутылку из ведерка со льдом, но, когда начала наливать вино в бокал, ее рука дрогнула и несколько капель пролилось на скатерть.

— Господи, да что ж ты творишь! — Он ударил кулаком по столу.

Мартин явно был не в себе. Несмотря на то что сам его статус внушал людям страх, он вел себя неизменно корректно, даже с низшими кастами. Юная грета, опешив, совершила еще одно нарушение: бросила умоляющий взгляд на Розу. Женщинам низших каст запрещалось смотреть в глаза вышестоящим, и на сей раз Мартин сорвался:

— Опусти глаза и смотри, что руками делаешь!

Роза нахмурилась и оглянулась на соседние столики. Мартин уже начал пьянеть, а в ресторанах, как всем известно, разговорчивость особенно опасна. Помимо многочисленных осведомителей службы безопасности среди персонала, скрытые микрофоны устанавливали зачастую прямо на столах. Оркестр принялся бездарно терзать «Нет другой любви» Перри Комо, и Мартин вздрогнул.

— Где они только учатся играть? В лифте, что ли? — возмущенно пробормотал он.

Разговаривать в общественном месте всегда неосмотрительно, но вечером рабочего дня, да еще с таким оркестром, в ресторане было совсем малолюдно, и Роза решила, что они в относительной безопасности.

— Никогда не понимала, почему Вождь за все тринадцать лет существования Союза так ни разу и не приехал в Англию.

— Это в его стиле, — усмехнулся Мартин. — Он был очарован Парижем, пока не взял его. Ему сделали гигантский макет города в масштабе, и он часами обсуждал его со своим архитектором, Шпеером. Что он сделает с городом. Что и где построит. Наконец Франция взята, и знаешь, сколько раз он туда съездил?

Роза покачала головой.

— Один раз. Один-единственный раз! В сороковом году. И пробыл там шестнадцать часов. Ровно столько, чтобы побывать в опере и на Эйфелевой башне. После чего сказал, что увидел все, что хотел. Он и так уже все знал.

Вождь в этом смысле вел себя необычно. Большинство других первых лиц режима весьма увлеклись Британией. Фон Риббентроп, всегда обожавший скалистые утесы Корнуэльского побережья, построил там особняк и реквизировал тысячи акров, ставшие его личным поместьем. Геббельс в качестве своего лондонского дома выбрал Эпсли-хаус, некогда жилище герцогов Веллингтонских, а в придачу — Кливден, чудесное поместье в Беркшире, отобранное у семьи Асторов. Рудольф Гесс построил дом в горах Шотландии.

— А как идет планирование? Подготовка к коронации?

— Не очень. — Мартин вздохнул. — Вождь, конечно, в хорошей форме, но ему уже шестьдесят четыре, и он быстро устает…

Мартин прервался: к их столику подошла уже другая грета и поставила перед ним исходящую паром тарелку запеченного в тесте лосося со стручковой фасолью. После этого он подался к Розе ближе.

— Но это еще не все… — Мартин замялся, словно сомневался, стоит ли доверять любовнице эту информацию. Он теребил в руках салфетку, и она заметила, что его ногти обгрызены до мяса. — Как будто без того не хватало хлопот. Какой-то шарлатан-астролог предсказал, что его жизни угрожает опасность.

— Его жизни? — Роза замолчала, пропуская проходящую мимо компанию офицеров, без сомнения собиравшихся в ночной клуб. Все как один молодые, с короткими, ежиком, волосами, широкими белозубыми улыбками и с девушками-гели под ручку. — Шутишь?

— Увы. Не представляю, почему этих типов к нему допускают. Судя по всему, их контролирует Гиммлер. Они кормят Вождя своими баснями, которые он заглатывает целиком.

— Неужели его так легко обмануть?

— Вождь верит им, и они это знают. Дай мне волю, я бы расстрелял всех экстрасенсов и мистиков завтра же на рассвете.

Лишь бы тебя не услышали в отделе астрологии.

— О, протектор рекомендует этот бред не без причины. Астрология расслабляет людей, внушает им, что все предопределено… — Мартин отправил в рот кусочек лосося и принялся жевать, не замечая вкуса. — Как бы там ни было, в результате это чудовищно все усложняет.

— Почему же?

— Вождь чертовски нервничает. С парадом и так все было непросто, а теперь речь идет о том, чтобы его отменить.

— Отменить парад?! Как же так? Все же просто сходят с ума, лишь бы его увидеть. Некоторые уже разбили палатки, хотя остается еще целых две недели.

— Думаешь, я не знаю?! Сначала планировалось, чтобы он ехал в золотой королевской карете вместо короля и королевы, но теперь он и слышать об этом не хочет. По официальной версии, Вождь презирает подобную помпезность и предпочитает скромный «мерседес». В действительности это он настоял. Сказал, что ни за что не поедет в карете.

— Потому что он не королевской крови?

— Потому что она не бронированная. Он не забыл, что случилось с Гейдрихом.

Будучи протектором Богемии, в 1942 году Рейнхарт Гейдрих настоял на том, чтобы ездить каждый день на службу по улицам Праги в машине с открытым верхом. Чешское Сопротивление воспользовалось его беспечностью: партизаны устроили на маршруте засаду и швырнули в машину гранату. От полученных ран Гейдрих скончался. Вождь отомстил, уничтожив родную деревню убийц, Лидице, предав ее огню вместе с людьми, включая женщин и детей. Но осадок остался. Вождь, и так всегда непредсказуемый, стал еще более нервным и менял свои планы в последнюю минуту, приводя в отчаяние охрану.

Несмотря на то что оркестр приступил к третьему номеру своей программы, слащавой интерпретации «Когда я люблю», полностью заглушив их разговор, Мартин понизил голос:

— По плану, Вождь собирается переночевать в своей официальной резиденции, в Бленхеймском дворце. Он выбрал это место, поскольку там родился тот горлопан, Уинстон Черчилль, — помнишь такого?

— Смутно, — небрежно ответила Роза. — Политик какой-то, да?

— Именно так. Лучше о нем не распространяться. В общем, Вождь видел дворец только на открытках, поэтому наши расстарались вовсю. Нужно, чтобы он нашел там все именно таким, как себе представляет, вплоть до мелочей: лебеди в пруду, золотые столовые приборы и все такое. Потом, утром, он со своей свитой отправится в Лондон. Честно говоря, все эти мероприятия оказались самым страшным кошмаром для службы безопасности за все годы существования протектората.

Перед мысленным взором Розы нежданно пронеслась череда воспоминаний периода сопротивления. Взрывы бомб и уличные бои. Выстрелы в ночи и аресты на рассвете. Люди, которых с поднятыми руками загоняли в фургоны и увозили бог знает куда.

К ним подкатили столик с десертами, но Мартин только отмахнулся:

— Мы уже поели. Разве что ты?..

— Нет, спасибо. — Роза покачала головой и, сглотнув слюнки, проводила взглядом блестящую коллекцию сладостей, которая отправилась к следующему столику.

Она обожала пудинги, но из-за дефицита сахара и жиров большинство граждан могло позволить себе только твердые сухие пирожные. В пекарнях продавали исключительно твердое печенье, безвкусное, как каменная крошка. В «Савой» же пирожные доставляли самолетом прямиком из Парижа, со свежими сливками, настоящим сахаром и фруктами.

— Пожалуй, — Мартин положил деньги под блюдце и отодвинул стул, — я бы продолжил разговор где-нибудь в другом месте.

Они вышли из отеля через черный ход, застав врасплох охранников, судорожно вытянувшихся и отдавших честь, и пошли в сторону Темзы.

Река утопала во тьме, поблескивая, словно жидкая ртуть, когда на воду падал лунный свет. Вчерашним вечером, переходя через реку по Вестминстерскому мосту, Роза заметила внизу что-то белое, и ее сердце забилось быстрее — ей показалось, что она видит лебедя, — это оказался утопленник, который покачивался в мутной воде. Сегодня, впрочем, река казалась пустынной и бездонной.

Мартин остановился между двумя кругами света от уличных фонарей, прислонился к гранитному парапету набережной и потер лицо руками, словно стараясь стереть с него напряжение и усталость. Мимолетное оживление прошло, и его мускулистое тело, обтянутое застегнутым на серебристые пуговицы кителем, обмякло.

— Дело в том, что эти спиритисты, которых я упоминал, возможно, не так уж далеки от истины.

— Мне казалось, ты считаешь их шарлатанами.

— Так и есть. Но, по правде говоря, слухи о планах покушения действительно ходят. Никто не знает, откуда они. Армия приведена в боевую готовность на случай теракта. Гестапо и полиция работают без выходных. Ты же заметила, что уровень опасности повысили.

Во всех вестибюлях министерства висели щиты с указанием уровня опасности террористических актов. Зеленый цвет означал отсутствие угрозы, но Роза еще ни разу не видела зеленого щита.

— Ну и пусть. Тебе нет причин принимать это близко к сердцу. Ты же за это не отвечаешь.

— Ты права, — вздохнул он. — Не отвечаю. Нельзя провести всю жизнь думая о будущем. Разве что это будущее вместе с тобой. — Он протянул руки и привлек ее к себе. Она вдохнула знакомый металлический запах его одеколона, напоминающего ей о ремнях с пряжками и оружии. — Иди сюда. Я соскучился.

Обычно Роза расслаблялась в его объятиях, но сегодня вечером она содрогнулась от прикосновения. Возможно, при мысли о том, что всего несколько часов назад Мартин играл со своими детьми и, вполне возможно, занимался любовью с женой, ничего не подозревающей Хельгой. Или дело было в отторжении, уже несколько месяцев нараставшем глубоко внутри, доходившем до приливов ненависти к себе, когда она ловила усмешку в глазах сестры или слышала сардонические замечания Оливера Эллиса о высокопоставленных друзьях.

Ей пришлось сделать усилие, чтобы не оттолкнуть Мартина, когда он наклонился и, уткнувшись лицом ей в шею, провел жадной рукой вниз по платью.

— Там, в Берлине, я только о тебе и думал. Чем ты занималась, пока меня не было?

— Ничем. Работала.

Она правила роман «Эмма» Джейн Остин. Книга считалась полезной для школьников из-за сюжетной линии: главная героиня Эмма пыталась сосватать Гарриет Смит, свою подругу из низов, мужчине гораздо более высокого положения. Сватовство закончилось плохо, в назидание детям, что таким женщинам, как Гарриет Смит, не стоит и мечтать о браке за пределами своей касты. Однако в изложении Джейн Остин смысл этого урока получался неоднозначным. Благодаря неудачному роману Гарриет обрела уверенность в себе и поняла, что высокое положение в обществе не обязательно сопутствует внутреннему благородству. Казалось, что Джейн Остин всеми силами старается разрушить старые классовые предрассудки, намекая на разницу между внешним успехом и внутренними качествами, душевным богатством.

Для шестнадцатилетних нужно как следует отредактировать и прояснить смысл.

— Знаешь, всех впечатляет твой энтузиазм, — улыбнулся Мартин. — Ты настоящая звезда группы коррекции. Все в восторге от твоей работы над «Грозовым перевалом».

Шедевр Эмили Бронте дался Розе с огромным трудом. Насквозь вырожденческая история: любовь между темнокожим героем из низов, Хитклиффом, и не стесняющейся в выражениях неукротимой героиней, Кэтрин Эрншо. В конце концов Розе пришлось изменить цвет кожи Хитклиффа и его происхождение, сделать его истинным арийцем и смягчить самые резкие высказывания Кэтрин. И все же роман оставался сомнительным и плохо вписывался в идеологию протектората, которая допускала романтические отношения исключительно между мужчиной и женщиной одной касты и расы.

— Спасибо.

— И это все? Что-то ты сегодня молчалива, дорогая. Ты не скучала по мне?

Роза хотела рассказать ему о том, что переживает за отца, но в глубине души понимала, что Селия права. Любой намек на сумасшествие в семье представлял опасность. Рассказывать об этом слишком рискованно. Даже Мартину. Возможно, прежде всего именно Мартину.

— Я навещала племянницу. Моя сестра беспокоится, что, если я буду читать малышке книжки, у той расширится словарный запас.

Мартин коротко рассмеялся:

— Так не читай! Ты же знаешь, партия считает, что в неграмотности нет ничего постыдного. Мы не поощряем чтение среди низших классов. В этом нет ничего революционного. В Америке рабам запрещали читать. Католики столетиями служили мессу только на латыни. А потом, большинство людей на самом деле не хотят читать. Им бы радио послушать или сходить в кино. Вот увидишь, когда это новое изобретение, телевидение, как следует укоренится, уже через поколение чтение уйдет в прошлое. Люди окончательно отвыкнут читать книги, а потом и все остальное тоже.

Роза хорошо понимала, о чем он говорит. Ей самой приходилось трудно. Человеку непривычному тяжело воспринимать длинные архаичные обороты викторианской прозы. Чтение требует дисциплины. Без этого не сосредоточиться и не осилить роман, зачастую растянутый на три или четыре сотни страниц. В каком-то смысле ее работа по исправлению действительно практически излишня. Мартин, конечно, прав, и скоро чтение станет специализированным занятием, как знание санскрита или древнегреческого, не имеющим отношения к повседневности.

Однако пока хоть у кого-то в Союзе остается интерес к литературе, у нее есть работа, а пока у руля такой педант, как протектор, эту работу нужно делать безупречно.

— Это из-за этого ты беспокоишься?

Роза взглянула вверх по течению реки на темный неоготический силуэт Палаты общин, матери всех парламентов и колыбели британской демократии. Или, как недавно назвал ее протектор, — Диснейленд.

— Нет. — Она обхватила руками плечи. — Меня вызывает комиссар.

— Слыхал.

Роза выскользнула из рук Мартина и смерила его пристальным взглядом.

— Ты знал! И ничего не сказал мне!

— Он обмолвился об этом на прошлой неделе.

— Что ему надо?

— Не знаю.

— Но ты должен что-то знать, ты же его заместитель!

— Сказать по правде, дорогая, не имею ни малейшего понятия. — Он протянул руку и бесцеремонно стер помаду с ее губ большим пальцем. — Могу посоветовать тебе только одно: если не хочешь отправиться в центр переобучения с направлением на тяжелый физический труд, не ходи к Экбергу в кабинет накрашенной.

Глава седьмая

Четверг, 15 апреля

После того как запретили религию, единственным местом, куда люди могли прийти в поисках утешения, а также поразмышлять, расслабиться и встретиться с себе подобными, остался кинотеатр.

Гражданам не хватало не только тепла человеческого общения. Повсеместное отсутствие отопления означало, что мало кто пренебрегал возможностью собраться в закрытом помещении и, забыв на пару часов о превратностях судьбы, посмеяться и помечтать. Формально эскапизм не приветствовался, ибо кому же захочется уйти от райских реалий Союза, однако поклонение богам и богиням кинематографа считалось допустимой слабостью, при условии, что божества проявляли политическую сознательность, как в личной жизни, так и на экране.

При старом режиме, до Союза, звезды кино красовались на обложках всех женских журналов, это сохранилось и поныне, но теперь для поклонения предлагалась новая порода кинозвезд, таких как Ханс Альберс, Кристина Содербаум и Лилиан Харви. И если считать кинематограф новой церковью, то «Одеон» на Лестер-сквер представал самым настоящим «собором»: гигантский помпезный домина в стиле ар-деко из черного полированного гранита, освещенный голубыми неоновыми огнями, пахнущий отсыревшим твидом и застарелым сигаретным дымом.

Роза, Хелена и их подруга Бриджит Фэншо из Департамента печати разместились в элитном секторе, отделенном пурпурным бархатным шнуром от мест, предназначенных для низших классов. Первые десять лет после учреждения протектората женщинам низших каст запрещалось посещать любые увеселительные заведения, как евреям и прочим низшим классам на континенте. Однако недавно режим решил, что кино является полезным средством пропаганды, и для некоторых категорий запрет отменили. Магды и греты, естественно, устремились в кинотеатры, где крутили дежурный набор романтических комедий и захватывающих детективов, призванных отвлечь их от повседневных лишений.

Особой популярностью пользовались шпионские истории. В стране, где царила паранойя, где любой поступок воспринимался с подозрением, где нельзя доверять соседям, идея, что шпионы таятся за каждым углом, активно поощрялась. Это помогало поддерживать бдительность и недоверчивость среди населения — по крайней мере, по мнению министерства, а опасность, исходившая от невидимого врага, отвлекала от критики режима.

Погас свет, и началась кинохроника. Перед фильмами всегда показывали новости, и, хотя слова менялись, тематика оставалась неизменной — крепнет дружба народов, усиленная международными соглашениями. Собраны небывалые урожаи, побиты рекорды производительности труда, достигнуты небывалые успехи в науке. Как правило, зрители пропускали эту информацию мимо ушей, как волны успокаивающего белого шума. Никто не осмеливался разговаривать, тем более что все знали: в зале всегда есть осведомители, готовые доложить о любом неуважении или инакомыслии, но никто и не обращал никакого внимания на экран. Женщины — поскольку в зале находились в основном женщины — в это время закуривали дешевые сигареты, скидывали с ног туфли и расслабляли ноющие плечи на спинках сидений, обитых потертым плюшем.

В тот вечер кинохроника началась с ошеломляющей новости — показывали похороны Иосифа Сталина, который умер месяц назад. На экране появилась Красная площадь в Москве. Сотни солдат стояли вдоль улиц, где катился накрытый советским флагом катафалк, запряженный вороными лошадьми, за которым следовала вереница огромных венков. Под звуки траурной музыки кортеж двигался к мавзолею с лежащей там в одиночестве мумией Ленина.

По ходу процессии камера сдвинулась вверх и показала ряд первых лиц на балконе над Красной площадью, нахохлившихся от холода и меланхолично наблюдающих за происходящим. На почетном месте стоял Вождь, болезненно бледный даже в чернобелом изображении, ссутулившийся, невзрачный, цепляющийся рукой за перила перед собой, чтобы скрыть дрожь в руке.

Хелена толкнула Розу локтем:

— Ну и видок у него, краше в гроб кладут, а?

— Ради бога. Осторожно.

— Не волнуйся. Никто не услышит.

Роза невольно посмотрела по сторонам. Все места для низших каст были заняты, но элитный сектор оставался почти пустым.

Хелена невозмутимо продолжала:

— Еле дышит. Ему самому уже место на кладбище. Глядишь, все те люди, что готовятся смотреть парад в честь коронации, его и не узнают.

Хелена была права. В первые дни Союза без конца крутили кинохроники с выступлениями Вождя: с прилипшей к блестящему от пота лбу челкой он яростно рубил рукой воздух, возвышая голос до крика. Его образ намертво отпечатался у всех на сетчатке. Но в последние годы он съежился, выглядел бледным, трясущимся, в одежде, болтающейся на теле, словно снедаемый смертельным недугом. Его уже не показывали крупным планом, снимали издалека — на встречах с мировыми лидерами или в окружении детей, гуляющим по тропинкам в Альпах.

Внизу в зале в облаках серебристого дыма низшие касты внимательно смотрели на экран. После запрета слушать зарубежные радиостанции, встречаться с иностранцами и читать не прошедшую цензуру прессу никто в Союзе не имел четкого представления о жизни за пределами острова. Кинохроники стали главным источником информации, пусть и совершенно казенным.

Однако сегодняшняя хроника, в отличие от привычной пропагандистской каши о повышении производства стали и достижениях в африканских колониях, показывала нечто совершенно необычное. Населению было запрещено выезжать за границу — большинство могло рассчитывать в лучшем случае на оздоровительную поездку в Озерный край[4], — поэтому величественная красота собора Василия Блаженного и панорама Красной площади казались чем-то невообразимым и потрясали воображение неискушенных зрителей.

«Несмотря на смерть нашего уважаемого союзника, дружба между Советским Союзом и Союзом крепка, как никогда, — вещал диктор. — В рамках нашего дальнейшего взаимодействия советские войска выдвигаются для укрепления позиций на Азиатском фронте».

Мелькнул логотип Би-би-си, и наконец начался фильм, вялая любовная история, снятая на государственной студии «УФА», со стареющей Царой Леандер[5] и Эмилем Яннингсом[6]. Но даже когда на экране замелькали кинокадры, Роза продолжала думать о только что увиденном. После введения жесткой цензуры на международные новости и почти полного запрета переписки с другими странами кинохроника осталась единственным источником, откуда можно было почерпнуть хоть какое-то представление о том, что происходит за границей. Тем, кто пытался что-то понять, приходилось, как пуантилистам, создавать цельную картину мира, собирая ее из отдельных мазков. Что означает смерть Сталина? Что может случиться с Польшей, которую Россия и Германия поделили между собой? Могут ли русские перейти под власть Вождя, как вся остальная Европа, тем самым расширив пределы Германии еще дальше, в российские степи, и поставив под контроль партии еще больше людей? И как насчет Америки, у которой, как и у Германии, есть атомная бомба — залог шаткого мира между ними?

Когда по экрану побежали титры, подруги поднялись, вышли из кинотеатра и немного постояли на улице, незаконно выкурив одну сигарету на троих под покровом опустившегося на улицы плотного смога. Прохожие с закрытыми шарфами лицами появлялись и исчезали во мгле, как привидения. Смутно виднелись лишь мигающие неоновые вывески, и в воздухе стоял всепроникающий запах копоти.

— Полагаю, ты раньше уже видела этот фильм? — спросила Бриджит.

— Конечно, — ответила Хелена. — Я его и пропустила. Надеюсь, вы не заметили ничего ужасного.

— Нет, кроме паршивого сценария и такой же актерской игры.

Хелена усмехнулась:

— Это вне моей компетенции. Иначе я бы запретила все фильмы «УФА», которые отсматриваю.

В отличие от Хелены, которую боги щедро одарили в плане внешности, Бриджит совершенно не соответствовала нордическому идеалу. Причем настолько, что сама открыто удивлялась, каким образом ей удалось попасть в класс I (А), объясняя это тем, что ее отец, мелкий аристократ, еще с 1930-х годов поддерживал Союз и в награду получил высокий пост в правительственной иерархии. У нее было угловатое лицо, очки в золотой оправе в форме летучей мыши и соответствующий строптивый характер.

Ее тщательно приглаженные непокорные вьющиеся волосы уже начинали топорщиться во все стороны из-за смога.

Она улыбнулась и дернула Розу за рукав:

Пойдем с нами, выпьем по коктейлю в «Кафе-де-Пари»? Там будут девушки из отдела печати. Оттуда собираемся двинуть в клуб «400». Сегодня играет Кен «Снейкхипс» Джонсон[7].

Хотя никому не разрешалось ездить в Америку, американская музыка пользовалась бешеной популярностью и пока что не запрещалась, за исключением свинга и джаза.

— В конце концов, не зря же мы принарядились. — Она вильнула бедрами в своей новой расклешенной юбке с экзотическими птичками по небесно-голубому фону.

— Спасибо, но не могу, — покачала головой Роза.

— Там могут быть симпатичные мужчины, — подмигнула Хелена. Она до сих пор была не замужем, но от претензий Департамента стимулирования семьи ее защищала договоренность с Рольфом Фриделем, высокопоставленным чиновником из Департамента цензуры радио. Лицо этого мужчины наводило на мысль о том, что и у Бога бывают неудачи. К тому же и говорил он только о радиочастотах и технологиях трансляции, зато предоставлял Хелене много свободы и требовал внимания к своей персоне не чаще раза в неделю. — Если только они не британцы, с которыми одни неприятности.

Многих мужчин угнали на сверхсрочную трудовую повинность, но женщины Союза оказались заброшенными не только по этой причине. Казалось, оставшихся на родине представителей сильного пола лишили их мужественности. Побежденные, неспособные защитить свою страну, они, перебрав лишнего, переставали себя контролировать. Обычным стало бытовое насилие, когда за закрытыми дверями мужья вымещали злобу на женах. Часто жертвами становились женщины элитных классов, потому, как правило, частенько связывались с иностранцами. Среди мужчин находилось немало готовых рискнуть тюрьмой, лишь бы дать волю своему гневу.

— Извини, не могу, — окончательно отказалась Роза.

— Боится, что Мартин не одобрит, — рассмеялась Бриджит.

Мартин бы не одобрил. Ему не нравились Хелена и Бриджит, он считал их не стоящими ее: «Роза, эти девицы поверхностны и тщеславны. Не понимаю, почему их вообще взяли на работу в министерство. Не вижу в них истинной преданности Союзу».

— На самом деле мне просто нужно лечь пораньше. Меня вызывает комиссар. Завтра, с самого утра. Как только вернется.

По взглядам подруг она поняла, что они ни о чем не подозревали.

— Боже мой, Роза… — Хелена машинально протянула руку и коснулась ее плеча. — Что случилось? Почему так срочно?

— Понятия не имею. — Роза натянуто улыбнулась. — Но если я исчезну…

Бриджит энергично покачала головой:

— Не драматизируй! Не сомневаюсь, речь идет о повышении.

— Кто-то на меня настучал.

— Ты разве не знаешь, что никому нельзя доверять? — Хелена озабоченно наморщила свой идеально гладкий лоб.

— Конечно, знаю.

— О чем же тогда стучать? — усмехнулась Бриджит.

— Не о чем. — Хелена резко повернулась к ней. — Можно подумать, это имеет какое-то значение.

Бриджит лучезарно улыбнулась:

— Сдается мне, комиссар хочет пригласить Розу на ужин. Еще тот козел похотливый, как я слыхала. Надеюсь, до Мартина ничего не дойдет.

Роза не стала с ней спорить, а лишь расцеловалась с подругами на прощанье и пошла через Лестер-сквер к станции подземки.

Когда она пробиралась сквозь коричневатую мглу, где-то рядом завыли сирены. Теперь репродукторы висели повсюду: на фонарных столбах, на углах зданий, на жилых домах и колокольнях ненужных ныне церквей, их уже давно перестали замечать. Когда они включались, прохожие настороженно прислушивались, прикидывая по звуку расстояние, как при падении бомбы, и благодарили Бога, что на сей раз опасность миновала.

Эта сирена, однако, сопровождалась переполохом всего в нескольких ярдах от Розы, на северном углу площади. В тумане девушка смогла различить только скрежет колес, топот полицейских сапог и стук закрывшейся двери. Внезапно в вечернем воздухе хлопнул выстрел.

Пешеходы на улице дернулись и брызнули в стороны, как стая голубей, в которую бросили камень. Сквозь толпу, разрезая ее словно ножом, быстрым шагом прошел мужчина в форме старшего офицера, и в дверном проеме показалась скрюченная фигура человека в наручниках, безвольно обвисшая между двумя полицейскими, которые мгновенно запихали добычу в фургон.

Роза вспомнила, что несколько дней назад сказала Хелена о происшествии в Институте Розенберга: «Я слыхала, это был, ну… один из «их».

Когда-то, в период сопротивления, уличные стычки были обычной частью повседневной городской жизни, но теперь, по прошествии нескольких лет, случались лишь редкие и не столь значительные происшествия: отдельные террористические акты, как правило, со стрельбой или метанием гранат в правительственные здания. Иногда сходили с рельсов поезда или в окна летели камни. Однажды под Лондонским мостом взорвалась бомба. Эти события никогда не обсуждались вслух. Никто не хотел ничего знать. Если приходилось все же о них упоминать, из-за остановки транспорта или пробок, злоумышленников именовали они.

Они. Мелкий камушек, застрявший в сапоге протектората. Невидимые во вселенной Союза, как антивещество. Не удостоенные даже имени собственного, довольствующиеся одним местоимением.

Кто же это — они? Этот человек один из «их? Как правило, Роза ни на секунду не озадачивалась такими вопросами и знала, что сейчас волнуется по одной-единственной причине: завтрашний вызов к комиссару.

Речь шла не о повышении. И Герман Экберг не будет расспрашивать ее о любимых напитках. В глубине души Роза была уверена, что этот вызов означает только одно: кто-то на нее донес.

Жизнь в Союзе проходила под неусыпным контролем. Это так и называлось: тотальное наблюдение. Глаза, видимые и невидимые, следили за каждым повсюду: в конторах, кафе, на станциях, в гостиницах и магазинах. Нештатные соглядатаи замечали абсолютно всё: какие кто курит сигареты, какие журналы покупает и какие напитки заказывает. Информаторы доносили о самых разных проступках членов собственных семей и друзей. Неверность, религиозность, пользование косметикой, половые связи вне касты, анекдоты, писательство заслуживали самого сурового наказания.

Всей этой системой ведало Управление безопасности Союза, боровшееся со всеми видами шпионажа, терроризма, подрывной деятельности и неповиновения. УБС считалось лучшим в Европе, даже более эффективным, чем созданное в 1930-х годах в Берлине, а его глава, Эрнст Кальтенбруннер, руководил им с самых первых дней Союза.

Кальтенбруннер, тонкогубый австриец с длинным жестким лицом и шрамом, приподнимавшим уголок его рта в постоянной усмешке, сделал карьеру в Австрии, где руководил С С и участвовал в аннексии страны, а оттуда перебрался в Берлин и совершил головокружительный взлет на пост главы службы безопасности. Говорили, что камера для допросов по-прежнему остается его любимым местом работы.

Тотальное наблюдение было детищем Кальтен-бруннера, порождением его гения. Некоторые граждане нервничали по этому поводу, но большинство просто равнодушно принимало, будто стихийное явление, такое же обыденное, как дождь или ветер.

Роза уже спешила к лестнице, чтобы спуститься в подземку, когда сзади прозвучало:

— Понравился фильм?

Из тумана вынырнула фигура Оливера Эллиса. Неудивительно, что Роза не заметила его раньше: длинный плащ с поднятым воротником и надвинутая на лоб шляпа позволили ему, хоть и высокому, слиться с толпой, выходящей из кинотеатра. Его лицо, выбеленное резким светом фонарей, и четкая линия подбородка напомнили ей древний греческий бюст из музея. Казалось, Оливер и на ощупь холодный, словно мраморная статуя.

Этот мужчина всегда производил впечатление пусть не одинокого, но очень обособленного человека. Если подумать — хотя Роза никогда на эту тему не задумывалась, — его обособленность выглядела довольно-таки таинственной. В Англии оставалось совсем мало мужчин брачного возраста, почему же он до сих пор не женат? Вовсе не дурен собой, и женщины в конторе на него засматривались, однако он не проявлял к ним ни малейшего интереса. Бриджит Фэншо несколько месяцев подряд отчаянно флиртовала с Оливером, но без малейшего успеха.

— Все, больше не хочу терять на него время, — сдалась наконец она. — Он явно влюблен в другую женщину. По крайней мере, будем надеяться, что в женщину.

Может, так и есть? Может быть, Оливер Эллис один из тех мужчин, чьи пристрастия могут довести до тюрьмы?

Вот и сейчас в его зеленых глазах мерцали веселые искры, словно он сдерживается, чтобы не расхохотаться, и, как обычно, у Розы создалось впечатление, что подсмеивается он именно над ней.

— Представь себе, понравилось! Даже очень.

— Неужели? По мне, так унылое месиво розовых соплей, а диалоги как будто переводили с китайского.

— Цара Леандер всегда хороша, — машинально откликнулась Роза.

Фильм уже давно растаял у нее в голове, как таяла в детстве во рту сахарная вата, оставляя лишь приторно-сладкий осадок.

— А что думаешь про кинохронику? Похороны Сталина?

Она слегка пожала плечами, пытаясь не выдать своего изумления. Никто и никогда не обсуждал международную обстановку на улице. У нее мелькнула мысль, что Оливер пьян.

— Я толком и не смотрела. Отвлеклась на разговоры.

— А, так ты ходила с Хеленой Бишоп?

— Она проверяла этот фильм на идеологическую чистоту.

На худом лице Оливера мелькнула сардоническая улыбка.

— Думаю, ей не стоит об этом волноваться. А вот с эстетической точки зрения он, конечно, отвратителен. И не годится для лиц моложе двадцати одного года.

— Думаешь?

— Как и для лиц старше двадцати одного года.

Роза осторожно улыбнулась. Ее не особенно смущало легкомыслие Оливера. Хелена вела себя ничуть не менее непочтительно, оставаясь при этом восходящей звездой министерства. Дело было в другом. В чувстве, преследовавшем ее последнее время.

Это началось на службе — не только в конторе, но и в столовой, и на официальных мероприятиях. Несмотря на то что Оливер занимался корректировкой исторической, а не художественной литературы, как Роза, они оба получили доступ к одним и тем же собраниям вырожденческих книг в библиотеке и часто, отрываясь от полок с книгами, она замечала Эллиса неподалеку.

Случайное совпадение или нечто иное? Неужели он информатор?

В конце концов, кто-то же докладывал начальству о ее мелких прегрешениях. Например, она получила официальное внушение за пользование губной помадой на работе — старым тюбиком «сладкой вишни» от «Макс Фактор», доставшимся от матери. И кто-то доложил о ее шутке по поводу последней агитационной кампании.

И все же, хоть подозрение и возникло, она тут же его отбросила. Даже если и информатор, не все ли равно? Всех конторских служащих поощряли следить друг за другом, и, как она сказала Бриджит и Хелене, о ней просто нечего было доложить.

Смог придал их встрече неожиданную интимность, невольно сблизив и приглушив все вокруг. Роза поглядела по сторонам — так называемый союзный взгляд. Жест, знакомый каждому, кто разговаривал в общественном месте, такой же естественный, как дыхание.

— Поедешь домой на подземке? — поинтересовался он.

Роза подумала, не сказать ли ей «нет» на случай, если он тоже направляется в метро, но поняла, что понятия не имеет, где живет Оливер. Ей почему-то казалось, что где-то на юго-востоке столицы. Это, конечно, должен быть элитный район. Может быть, в Найтсбридже?

Заметив, что она заколебалась, он добавил:

— А я пешком. Нужно размяться. До завтра.

И, развернувшись на месте, исчез в мутном воздухе.

Глава восьмая

Пятница, 16 апреля

Когда Роза вошла, комиссар разговаривал по телефону. Разговор состоял из нетерпеливых отрывистых возгласов:

— Ja… Ja… Jawohl[8].

Через пару секунд он, недовольно сопя, положил трубку и развернулся ей навстречу.

Брюхо комиссара по общей культуре Англосаксонского Союза соответствовало его раздутому титулу. В другой жизни он мог бы стать мясником и таскал бы своими здоровенными руками свиные окорока и рубил кости. Его лысая макушка сияла сквозь редкие пряди рыжих волос, соединяющие жидкую поросль по обеим сторонам головы, над воротником выпирал валик жира. Говорил он исключительно по-немецки, за тринадцать лет не озаботившись выучить по-английски больше нескольких слов, а из тех немногих, что запомнил, отдавал предпочтение нецензурным.

— Фройляйн Рэнсом. Котт [9].

Приглашения сесть не последовало, и Роза встала прямо, расправив плечи. Ночью она почти не спала, а утром чисто, как кухонный стол, оттерла лицо и надела самый безликий и консервативный костюм из грубой шерстяной ткани с однотонной блузкой, обойдясь без всякой бижутерии. Если комиссар это и заметил, то не подал виду. Он продолжал копаться в стопке бумаг на столе, время от времени отбрасывая очередной лист в сторону, словно плохую карту.

Роза оглядела кабинет. Никаких полотен старых мастеров на стенах: Экберг гордился своим невежеством и отрицал культуру в целом, как претенциозную чепуху. Он вполне мог наброситься на кого-нибудь просто за проявление любви к музыке или скульптуре, и боже упаси его подчиненных питать тайную страсть к театру! Единственным украшением кабинета служила висящая над столом фотография его хозяина в нелепых кожаных штанах возле одного из семейных особняков в Баварии, утыканного башенками уродца, как издевательское напоминание о том, где Экбергу хотелось бы находиться.

После короткой паузы комиссар поднял на нее налитые кровью глаза и произнес одно короткое слово:

— Кройц.

Значит, она права. У нее внутри что-то оборвалось. Слухи об их с Мартином связи дошли до ушей комиссара, и теперь ей придется отвечать. На что она рассчитывала все это время? За внебрачную связь грозило суровое наказание: тюрьма, лагерь… Только вот правила нарушались настолько повсеместно, что большинство расслабилось, однако о них могли вспомнить в любой момент.

Тем временем Экберг продолжил:

— Кройц много о вас говорит. Он вами восхищается, это ясно. А еще ясно… — он растянул паузу, дав ей прочувствовать весь ужас от того, что ему может быть известно и какова будет расплата, — …что вы не болтливы. Умеете не высовываться и держать рот на замке. Вы из хорошей семьи, я полагаю. Ведь у вас есть сестра? И племянница?

Роза поняла. Это вводная часть. Вежливый, на первый взгляд незначительный разговор, чтобы показать ей, насколько она уязвима. Всегда можно использовать родственников против тебя. Даже самый закоренелый диссидент не захочет причинить вред своим близким.

— Ее зовут Ханна, сэр, — сказала Роза и зачем-то добавила: — Ей шесть лет.

Экбергу, конечно, плевать, сколько лет Ханне. Его не волнует, будет она жить или умрет.

— Замечательно, но я сейчас не об этом. Меня интересует ваша сдержанность. У меня есть для вас задание, несколько выходящее за рамки вашего обычного круга обязанностей. Речь идет о вандализме.

— О вандализме, сэр?

— Разве не это я только что сказал? Надеюсь, вы владеете языком на должном уровне. Итак, за последний месяц участились случаи вандализма. Это происходит в разных местах по всей стране. Мне как раз только что сообщили по телефону об очередном случае, на сей раз здесь, в Лондоне. Поедемте со мной. Сами посмотрите, как это выглядит.

«Мерседес» Экберга, напоминающий танк, некогда принадлежавший предателю Герингу и после долгих межведомственных препирательств переправленный с континента в Лондон, скользил по улицам, не встречая помех. Большинство пешеходов, завидя министерскую машину, отворачивалось, а так как других машин из-за дороговизны бензина почти не встречалось, короткая поездка от Уайтхолла до Грейт-Рассел-стрит, где в лучах утреннего солнца сиял белокаменный фасад Британского музея, заняла менее пяти минут.

Построенный в XIX веке в стиле неоклассицизма, южный вход в музей прославлял человеческую цивилизацию, и с его фронтона уже сотню лет на прохожих бесстрастно взирали музы науки, геометрии, архитектуры, драматургии, музыки и поэзии, символизируя высочайшие идеалы человечества.

Сейчас между монументальными ионическими колоннами висели гирлянды лампочек, что придавало музею несколько театральный вид, напоминающий декорации для фильма студии «УФА», а на портике суетилась группа рабочих в грубых спецовках, растягивая шланги, брандспойты и пластиковые трубы.

По всей длине цоколя тянулась фраза, намалеванная кричащей красной краской: «Стоит лишь укрепить ум женщины развитием, и слепому подчинению придет конец».

Роза почувствовала, как по телу пробежала дрожь, необъяснимая, напоминающая электрический разряд, точно внутри что-то внезапно всколыхнулось, а слова проникли в нее и вспыхнули там ярким жарким пламенем.

— Кто это?

Рядом фыркнул Экберг:

— Именно это мы и пытаемся выяснить.

— Я имела в виду, кто это написал, сэр? Кто автор этих слов?

— Боже правый! Это что еще за вопрос?! Никто. Какая-то Мэри Уолстонкрафт.

Уол-стон-крафт. Роза повторила про себя имя, чтобы оно поглубже запало в память.

— Она давно умерла, — добавил Экберг. — Если бы нет, мы бы помогли.

— Откуда же взялась эта надпись?

— Видимо, вандалы ночью залезли на стену по веревкам. Эти веревки еще пригодятся, когда их поймаем. Повешу негодяев прямо здесь, на фоне их ничтожного творения.

Роза ничуть не сомневалась, что так и будет, и у нее задрожали ноги от представившейся ей картины предстоящей расправы, однако Экберг уже поднимался по ступеням музея, тяжело, с астматическими хрипами втягивая в себя воздух.

— Последние несколько недель подобные случаи начали происходить по всей стране. Сначала мы считали их не связанными между собой, но теперь наш уважаемый шеф гестапо решил, что связь все же существует. Скоординированный мятежный план, так он это называет. Да по мне, пусть хоть скоординированный, хоть нет. Мне было бы глубоко насрать, но они избрали мишенью мое министерство.

— Культуры, сэр?

Массивный лоб Экберга прорезала глубокая морщина, видимо, уже от одного этого слова у него возникало желание потянуться к пистолету.

— К сожалению. Все случаи произошли в библиотеках или рядом с ними.

Роза в изумлении смотрела на него.

— Здесь, видимо, тоже была библиотека. Еврей Маркс писал тут свой «Das Kapital», чего уже само по себе достаточно, чтобы снести здание.

— И всегда только надписи на стенах домов?

Это была ошибка: Экберг злобно глянул на нее.

— Вам что, мало?! Хотите чего-то посерьезнее? Что ж, иногда они пишут и внутри зданий. На стенах в коридорах.

— Что же они пишут?

— Чушь! Вырожденческую чушь!

Бригадир строительного взвода подобострастно приблизился, с извиняющимся видом сцепив пальцы, и, пока недовольный Экберг учинял ему разнос, Роза смотрела, как надпись смывают растворителем и буквы струятся по камням розоватыми слезами. Других зрителей вокруг не было. Улицы вблизи музея перекрыли полицейскими заграждениями, чтобы скрыть вызывающие слова от лишних глаз, и всего через несколько минут они исчезнут, как не бывало.

Уол-стон-крафт…

Экберг снова подошел к Розе, хмуро обходя огороженную часть двора, где полицейские, опустившись на четвереньки, искали в щелях булыжной мостовой микроскопические улики.

— Бесполезно. Они не нашли никаких следов. И каждый раз, стоит стереть надпись в одном месте, как где-то в другом появляется новая. Армия, полиция, все ищут и ничего не могут найти, но, догадайтесь сами, кто будет виноват, если подобная неприятность случится во время визита Вождя?

Он угрюмо посмотрел вверх, словно все эти проблемы были ниспосланы свыше лично ему, но потом, собравшись с мыслями, продолжил:

— У них только одно предположение: вандализм идет из Вдовьего края.

Вдовий край… Запущенные, превратившиеся в трущобы кварталы на окраинах, где никто не хочет жить. Продуваемые ветрами скопища грязных бетонных зданий, со всех сторон окруженные забором, мрачные задворки, городское дно. Эти районы называли вдовьими, потому что там жили фриды.

— Всем известно, что фриды постоянно читают. Мы их то и дело сажаем за нарушение установленных правил по части литературы, черт бы ее подрал! Сами знаете, нельзя обсуждать книги в группах, состоящих из более чем трех человек, за исключением особых случаев. Очень многих мы забрали за нарушение как раз этого правила. Не говоря уже про обсуждение подрывной литературы. Неудивительно, если от фрид это и идет. Беда в том, что гестапо уже все прочесало, но найти ничего не удалось, несмотря на очень эффективные методы.

Экберг провел пальцем между шеей и воротником. Несмотря на раннее утро, тот уже насквозь пропитался потом.

— Дело в том, что эти старые фриды ничего не боятся, — продолжил он. — А без мужа и детей на них нечем воздействовать. Так просто не расколешь. — Экберг поскреб шею, где, как телесное проявление скверного характера, на коже расползалось красное пятно раздражения от бритья. — Вот тут-то вы мне и пригодитесь.

Роза ужаснулась. Она представила себе пожилую женщину в камере на допросе, а также полицейских, то обходительных с дежурными улыбками, то жестоких, угрожающих пытками.

— Сэр?..

— Слушайте и не перебивайте! — Комиссар расплющил окурок сигареты каблуком и сплюнул. — У меня есть план. Он связан с историческим трудом протектора. Вы о нем, естественно, знаете.

Знали все. Протектор Розенберг уже несколько лет трудился над огромным собранием устных преданий Англии, чтобы неопровержимо доказать происхождение английского и немецкого народов от одного корня. Он даже создал в Лондоне специализированный научный центр, подключив к работе географов, биологов, историков, антропологов и специалистов по фольклору. Этот труд стал страстью Розенберга. Поговаривали, что на него он тратит больше времени, чем на управление протекторатом.

Основная идея заключалась в том, что несколько столетий назад два народа составляли единое целое, но позднее из-за войн и завоеваний германские племена переселялись на восток, а английские отступили на свой безопасный остров. Для Розенберга стало делом всей жизни найти доказательства данной теории.

— Насколько я знаю, — отважилась Роза, — протектор считает, что народы Союза…

— Меня не интересует, что вы знаете! — рявкнул, перебив ее, Комиссаров — Я говорю вам, что мне нужно. Протектор хочет, чтобы мы провели кое-какие исследования, и попросил меня выделить сотрудников, чтобы они расспрашивали граждан об их родословной, семейных преданиях и тому подобном. Фольклор. Изучение древних традиций этой убогой страны.

Они подошли по тротуару к стоящему с работающим двигателем «мерседесу». Выскочивший водитель открыл дверь, и Роза неохотно забралась внутрь следом за Экбергом, который все продолжал говорить.

— Итак, вот как мы поступим. Вы отправитесь во вдовий квартал, якобы как исследовательница, собирающая материал для книги протектора. Там вы подберете группу фрид и будете расспрашивать их о жизни: что они пережили, что помнят. Семейные традиции, местный фольклор, предрассудки. Совершенно безобидные вещи. Старые женщины обожают посудачить о прошлом. Что им еще остается!

Он надул щеки и метнул недовольный взгляд на запряженную непочтительной лошадью тележку молочника, из-за которой «мерседесу» пришлось замедлить ход. Сопровождавший автомобиль полицейский на мотоцикле метнулся к молочнику и начал орать на него, но лошадь лишь небрежно отмахивалась хвостом.

Экберг с усилием повернулся к Розе всем корпусом.

— Вождь приедет ровно через две недели, так что я жду от вас результатов у себя на столе. По сути, вы теперь мой агент. И никому об этом не говорите. В том числе и Кройцу. Вы подчиняетесь непосредственно мне. Предлагаю начать с вдовьего квартала в предместьях Оксфорда. Там была пара случаев вандализма, а Бодлианскую библиотеку Вождь планирует посетить первой.

— Но, комиссар…

— Я тебе не комиссар! — Он приблизил свое лицо к ее, так что она почти ощутила вкус его потной кожи и зловонный дух съеденной на завтрак колбасы. — Слушай. Мне совершенно наплевать на ваше с Кройцем непотребство в свободное время. Пусть протектор считает, что за супружескую измену надо рубить головы, но меня это совершенно не интересует, пока ваш разврат не касается лично меня. Однако мне небезразлична моя карьера, как и малейшая угроза моим шансам выбраться из этой богом забытой помойки. Так что, если не хочешь загреметь в лагерь, постарайся, чтобы получилось. Отправляйся во вдовий квартал. Раскопай всё. Принеси мне имена виновных, и я с ними разберусь. Народ хочет смотреть коронацию красавицы королевы и короля. Так пусть все увидят, что бывает со старыми ведьмами, которые пытаются этому помешать.

На его жирном лице мелькнула и мгновенно исчезла тень улыбки.

— У этих парней из Моралите амт[10] нравы довольно-таки средневековые. Судя по всему, они запускают новую кампанию борьбы за общественную нравственность и против морального разложения как раз во время коронации. Им очень пригодится показательный процесс. Помощник комиссара и его куртизаночка — разве не отличный пример, чтобы преподать урок всем остальным?

Роза едва дышала. Неужели комиссар действительно может отдать Мартина на съедение?! Возможно, в нем говорит зависть к более молодому и талантливому заместителю?

Он облизал губы своим тонким, как у ящерицы, языком.

— Вопросы?

Сотни. Тысячи…

— Нет, сэр.

— Раз так, выходи.

Машина резко остановилась, и Розу, не церемонясь, высадили на Тоттенхем-Корт-роуд.

Глава девятая

Понедельник, 19 апреля

От вокзала Паддингтон поезд шел на запад сквозь ряды унылых улиц грязных бетонных предместий. Роза смотрела в окно. Вот она, Англия: безликая, убогая, серая… Все главные улицы выглядели одинаково. На каждой — бакалейная лавка с витринами, украшенными муляжами еды: картонные хлеба, молочные бутылки, заполненные солью, пустые упаковки крупы. На каждой — полицейский участок, где граждане должны регистрироваться и регулярно отмечаться. На каждой — паб с засыпанным опилками заплеванным полом и кружками жидкого союзного эля. На каждой — почтовое отделение, где в задней комнате чиновники Союза проверяют и цензурируют почту. И во всех городках — церковь, где, после розенберговской «кампании по искоренению христианского влияния», вместо гимнов звучат голоса дородных прихожанок, собирающих деньги на зимний праздник Союза.

Стояло тусклое зябкое английское утро. Улицы еще только оживали, иногда проходили одинокий автобус или трамвай. Решеток вокруг парков не осталось, как и лестничных прутьев и латунных табличек у кабинетов врачей: весь металл отправлялся на континент. Дворник мел мусор от одного края тротуара к другому. Все выглядело как черно-белая фотография. Даже крылья воробьев казались покрытыми пылью. Единственное, что выделялось на общем фоне, — излохмаченные гирлянды флажков, натянутые поперек викторианских террас в ожидании коронации.

На щите ветер трепал старый плакат с изображением Вождя, разорванный по краям и мокрый от дождя. Это знакомое всем лицо висело в школах и магазинах, ресторанах и театрах, плавательных бассейнах и залах для общих собраний. Роднее семьи, выше Бога, одновременно узнаваемое и в то же время странным образом ускользающее. Если вглядеться, его лицо расплывается, как зловещая Мона Лиза, словно его невозможно запечатлеть. На этом плакате он стоял на фоне гор, углы рта опущены, глаза обращены к идеализированной далекой земле, хоть и неведомой, но вряд ли похожей на английские территории. Сложно догадаться, что должен выражать этот взгляд.

Мимо скользили рекламные щиты: «Фруктовые тянучки “Раунтриз"», «Сигареты “ Честерфилд" — удовольствие для взрослых». Раз между городками Роза успела разглядеть концентрические круги колючей проволоки вокруг высоких стен и сторожевые вышки с электрическими прожекторами. В стране открылись самые разные центры, куда направляли арестованных, — исправительные, переобучения, просвещения, — однако большинство называло их просто лагерями. Роза вздрогнула, угроза комиссара отдавалась в голове почти физической болью.

Если не хочешь загреметь в лагерь…

Что происходит в этих лагерях? Она никогда не бывала за оградой и не знала никого, кто бывал, хотя слухи циркулировали постоянно. О тех, кто внезапно исчезал с работы или из дома и уже не возвращался. И о тех, кто вернулся, осунувшийся, молчаливый, и никогда ничего не рассказывал. Иногда люди, проходящие по улице, замечали фургоны с арестантами — из-за зарешеченных окошек выглядывали перепуганные лица — и тут же отворачивались, как будто даже смотреть на них запрещалось. В основном служба безопасности пользовалась машинами, замаскированными под гражданские: хлебные, молочные или другие продуктовые фургоны со стальным полом и тесной камерой внутри, чтобы не волновать горожан без нужды.

Роза взяла газету, оставленную кем-то на сиденье напротив, и рассеянно перелистала ее. Из-за цензуры новостей и запрета на заграничные источники газеты в последние десять лет сильно сократились, как по объему, так и по содержанию. Радиокомментаторов проверяли на идеологическую чистоту, радиопередатчики охранялись и постоянно контролировались, иностранные станции глушились, газеты же проходили через плотное сито цензуры, и большинство редакторов исходили из принципа «сомневаешься — удали».

«Пипл Обсервер»[11] с названием, набранным кричащими красными буквами, представляла собой британский двойник самой массовой ежедневной газеты Германии — «Фёлькишер Беобахтер», и Роза знала, что увидит в ней, даже не открывая. Новости на развес. Такие же картонные, как хлеб на витринах магазинов, и такие же дешевые и аляповатые, как клейкие мармеладные тянучки. Их производили поточным методом в Министерстве печати, находящемся ниже этажом в том же здании, где она работала.

На континенте журналистов вызывали на утреннюю пресс-конференцию в Министерство пропаганды в Берлине, где давали указания, что писать. Любое отклонение немедленно каралось. Система работала очень четко, и после создания Союза ее сразу же внедрили в Англии. Каждый день журналисты всех ежедневных газет — «Экспресс», «Мейл», «Ньюс кроникл», «Манчестер гардиан» и «Таймс» — толпились в очереди перед конференц-залом, где получали разъяснения от чиновников или, если происходило что-то важное, от самого комиссара обо всех последних новостях и о том, что именно следует или не следует освещать.

Бриджит Фэншо любила говорить, что это — как испечь пирог. Сначала берешь сырые продукты: муж узнал о том, что у его жены-лени интрижка с гаупт-штурмфюрером на работе, после чего, вернувшись домой, зарезал ее кухонным ножом; в Темзе выловили тело греты, судя по остаткам темной одежды, полиция ищет свидетелей; две гели погибли в автокатастрофе, машиной управлял штурмбанфюрер; в лондонском «Палладиуме» — премьера нового мюзикла «Девушка в каждом порту»… Все эти ингредиенты просеиваются, чтобы убрать ненужную шелуху (подробности о любовнике лени; имя штурм-бан фюрера, управлявшего автомобилем; фривольности в мюзикле, на которые может обратить внимание отдел нравов), а потом режутся, рубятся и смешиваются, согласно вкусу конкретного читателя. Чуть поострее — для читателей «Дейли мейл», чуть посуше — для «Таймс».

Вот и сегодня обычная картина. В передовице прославлялись рекорды производства боеприпасов в стране. Открыты три новых завода, куда направлены тысячи мобилизованных грет и фрид. Радостное сообщение сопровождалось фотографией женщин в косынках и бесформенных рабочих комбинезонах, склонившихся над станками. Роза уже давно перестала задаваться вопросом, для чего стране нужны патроны. Помимо мелких столкновений на Дальнем Востоке, Союз ни с кем не воевал, однако, как с утомительной настойчивостью твердило правительство, оборона — становой хребет сильного и стабильного общества. Для тех, кто еще не успел усвоить, этот девиз красовался в вестибюле каждого министерского здания, даже Министерства культуры.

Много места уделялось коронации с размытыми фотографиями королевских семей Дании и Румынии, прибывающих на аэродром Хестон. Отдельная статья посвящалась Доннеру и Блитцену, двум сивым меринам, которым предстояло тащить двухтонную золотую королевскую карету. Перед коронацией намечался ужин в Кларенс-хаус с участием светских знаменитостей, в том числе сестер Митфорд, Юнити и Дианы, не говоря, конечно, о муже Дианы, Освальде Мосли, бывшем премьер-министре. Ожидались также Лондондерри и прочие аристократические семейства, а также вереница безликих депутатов парламента, вершивших дела Союза в Палате общин. В честь коронации выпущены новые наборы марок с бестелесным профилем Вождя, осеняющим счастливую чету.

Роза перевернула страницу, перелистала гороскопы, мельком проглядела раздел объявлений:

«Посетите Клактон, британский Золотой берег! Море и солнце на совершенно эксклюзивном курорте Союза. (Женщины класса III и выше.)».

Селия в прошлом году съездила в Клактон и вернулась в полном восхищении. Розе она сказала, что ее не волнует запрет на выезд за границу, раз на британском побережье существуют такие роскошные места.

«Филикстоу. Ворота в гламур».

Среди рекламы затерялась колонка объявлений о знакомствах, последнее прибежище отчаявшихся магд и грет, шансы которых найти себе мужа были ниже, чем у вышестоящих каст. Этим женщинам полагались урезанные пайки, с ограничениями на проживание и посещение ряда мест — приличные рестораны и кафе не для них. Одевались они убого и в большинстве быстро дурнели от тяжелой физической работы.

И все же у них кое-что оставалось: способность к деторождению.

«Блондинка (класс IV), энергичная, привлекательная, ищет мужчину любого возраста для продолжения рода».

«Красивая здоровая девушка класса III, глаза голубые, прекрасно готовит, умеет ухаживать за детьми, желает родить детей своему спутнику жизни».

«Респектабельная молодая женщина надеется родить для Союза сына».

Роза читала эту пролетарскую прозу отстраненно, как профессионал. Что бы подумали об этих отчаянных объявлениях Джейн Остин или Эмили Бронте? Как бы посмотрела на эти безыскусные призывы Бекки Шарп?

По соседству с этими объявлениями, почти в издевательской близости, размещалось фото красавицы с безупречным овалом лица, высокими изогнутыми бровями и сияющей под студийными огнями молочно-белой кожей. Подпись под фото гласила, что американская кинозвезда Соня Дилейни приехала в Лондон представить документальный фильм о коронации Уоллис Виндзор — «Королева-американка». Ниже в нескольких абзацах повествовалось о самой мисс Дилейни, где она объясняла, почему королева Уоллис занимает особое место в сердце каждого американца, и шел список последних фильмов с участием Сони: пара шпионских детективов, два триллера и романтическая комедия.

Это привлекло внимание Розы, но вовсе не из-за того, что ее хоть сколько-нибудь интересовала Соня Дилейни или ее фильмы, а потому что Мартин недавно упомянул, что в Министерстве культуры планируется прием для делегации американских кинематографистов и по этому поводу начальство вне себя от восторга.

Это и понятно. Несмотря на то что американский посол Кеннеди с самого начала с большим энтузиазмом поддерживал Союз, отношения с Америкой последние тринадцать лет оставались прохладными. И теперь, узнав о приезде голливудских воротил, готовых обсудить перспективы совместных фильмов, Министерство культуры с радостью принялось готовить торжественный прием. Подобные дружеские жесты обычно ставились в заслугу королеве Уоллис — еще одна причина любить королеву, как говорил Мартин.

Розу не волновало, зачем приезжают американцы. Ей хотелось получить шанс познакомиться с ними.

Американцы считались олицетворением всего самого прогрессивного, и, поскольку мало кто их когда-либо встречал, ничто не могло разрушить этот легендарный образ. Британские граждане представляли себе Америку исключительно по фильмам. Америка казалась им мифической Шангри-Ла, страной сказочного изобилия, кока-колы и молочных коктейлей, сверкающих зеркалами и черным мрамором баров, блестящих автомобилей и молодых красавцев. Элвис Пресли, Эдди Фишер, Перри Комо… Режим, конечно, не поощрял таких взглядов, в конце концов, Америка не союзник, а нейтральная страна, да еще и с омерзительным еврейским влиянием на правительство — и все же даже само прилагательное «американский», как ни удивительно, означало теперь все модное и шикарное, как некогда «парижский».

Поезд тем временем миновал предместья и выехал на просторы природы. Вокруг мягкими складками расстилались яркие весенние поля и жужжащие насекомыми луга, в небе парили ястребы. В тени под деревом сгрудилось стадо рыжеватых коров, вдали виднелся подернутый зеленой дымкой лес. В ручьях шевелились зеленые пальцы ив. Железнодорожные пути обрамлялись густыми зарослями таволги с лиловыми цветами, свернувшимся молоком боярышника и блюдцами бузины. После унылого однообразия городов все это представляло совсем другую Англию: прекрасную древнюю землю, никем не тронутую и безмятежно дремлющую.

У Розы в голове мелодично прозвучала строка: «Когда апрель своими теплыми дождями пронзает мартовскую засуху насквозь…»

Откуда взялись эти завораживающие, старомодные слова? Из самых глубин памяти начали всплывать стихи о паломниках. Должно быть, от отца. Он обожал декламировать стихи, мог часами читать их наизусть. Его «кабинет» — на самом деле бывший гараж, пристроенный сбоку к дому, — ломился от книг, газет, банок, набитых ручками, перьями, точилками для карандашей, пропитанных запахом трубочного табака и слабым застарелым духом машинного масла. Здесь он любил сидеть, потирая рукой подбородок, время от времени наклоняясь к дочери, и тогда в глазах его вспыхивали искорки: «Видишь, Рози? Чувствуешь, что хотел тут сказать поэт?!»

Даже не понимая слов, казавшихся тогда лишь бессмысленным набором звуков, она чувствовала их магию, проникающую в самую душу и заставляющую воздух между ними дрожать. Стихи, которые читал отец, звучали опьяняюще, словно их гармония могла повлиять на саму жизнь, даже преобразить ее.

При мысли об отце сразу вспомнилась последняя встреча с Селией, и Розу вновь охватило горестное чувство. Она представила, как Джеффри усаживает ни о чем не подозревающего тестя на заднее сиденье своего «ягуара», с воодушевлением рассказывая о предстоящей поездке на природу или другую заранее заготовленную историю, и машина несется в безликий казенный дом, где папу оставляют сидеть одного, среди незнакомых людей, отрезанного от всех, кто ему дорог.

Что бы папа сказал о ее сегодняшнем задании? Как же ей хотелось поговорить с ним сейчас!

Роза не посмела рассказать Мартину об угрозах комиссара.

Ей удалось ненадолго повидаться с ним на выходных. Мартин снимал квартиру на Долфин-сквер — в фешенебельном кирпичном особняке в Пимлико на берегу Темзы, где жили в основном одинокие холостяки, офицеры СС и сотрудники министерств со своими подругами. Он дал Розе ключ, но она никогда им не пользовалась, опасаясь вторгнуться к Мартину не вовремя: это нарушило бы их молчаливый договор, гласивший, что его личная территория неприкосновенна и она может приходить только по приглашению, в то время как он имеет право нанести ей визит в любое время. Однако сейчас Розой двигало состояние отчаянной тревоги, в которое ее поверг приказ комиссара.

Мартин открыл ей дверь, облаченный в темнозеленый халат из дорогого шелка, подчеркивавший его загар, из-под широкого запаха выглядывали завитки мокрых после душа волос на груди, на плечи накинуто полотенце, в руке — бритва. Он выглядел так импозантно, что Роза тут же заподозрила, что у него в гостях женщина, однако на постели лежала лишь аккуратно разложенная форма: черный китель с серебряными пуговицами, белая рубашка, черные галифе, черная фуражка с высокой тульей и серебряным галуном под мертвой головой, а внизу, на полу, — черные, начищенные до зеркального блеска сапоги.

Он быстро выглянул в коридор и, впустив ее, поспешно закрыл дверь.

— Какой приятный сюрприз, либлинг.

— Прости меня, Мартин. — Она поняла, что дрожит, только когда он успокаивающе положил ладонь на ее руку. — Я бы не пришла, но комиссар поручил мне съездить во вдовий квартал в Оксфорде и побеседовать с фридами, чтобы собрать материал для книги протектора. Мне надо ехать в понедельник. Но я понятия не имею, с чего начать. И не знаю, каким образом что-нибудь выяснить.

— Эй! Успокойся.

— Просто я подумала…

— Знаешь, в чем твоя беда, моя милая? Ты слишком много думаешь. — Он коснулся ее лба, изображая строгость. — Что еще он тебе сказал?

— Ничего особенного.

— О чем же тогда беспокоиться? — Мартин подошел к письменному столу и написал что-то на листке бумаги. — У меня в Оксфорде живет приятель. Детектив Бруно Шумахер. Мы вместе учились. Я продолжил изучать юриспруденцию, а он, бедняга, пошел работать в полицию, потом развелся, и в результате за все прегрешения его отправили туда. Если возникнут сложности, звони Бруно.

— Правда?

— Конечно. Скажи ему, что ты от меня. И не волнуйся! — Он приподнял ей подбородок, чтобы она посмотрела на него. — Это на тебя не похоже, Роза. Что плохого могут тебе сделать фриды! Наброситься с вязальными спицами? Это же просто старухи. Чего их бояться?

Мартин, конечно, прав. С чего она так перепугалась?

За свою жизнь она почти никогда не видела фрид и, конечно, не разговаривала с ними. После создания Союза учреждение, устанавливающее правила для женщин на континенте — Фрауеншафт, или Службу по делам женщин, — воспроизвели в Британии. Каждая из каст находилась в ведении управления ФШ, определявшего абсолютно все: от выпуска продуктовых талонов до надзора за соблюдением правил, относящихся к одежде и поведению. После того как женщин распределили по кастам, чиновники ФШ довели до их сведения предписанные правила поведения. Нарушение любого из правил каралось лишением пайка, тюремным заключением, понижением касты или чем похуже. К примеру, за плохое поведение у клар могли отобрать детей и передать их на государственное попечение.

Вся жизнь женщин в Союзе подчинялась строгим правилам: куда ходить, где что покупать, что есть, где жить и даже как причесываться. В личных карточках указывалось точное количество калорий, выделяемое женщинам каждой категории: 2613 — гелям, 2020 — лени, 2006 — лдегдаи, 1800 — гретом и только 879 — фридам.

Однако запреты были еще более многочисленными, и для женщин класса VI их список был самым длинным. Фридам запрещалось гулять в городских парках, ходить в кино, театры, больницы и рестораны, заводить домашних животных, есть мясо и яйца. Посещать магазины им разрешалось только после пяти вечера, когда продуктов уже почти не оставалось.

Им запрещалось общаться с мужчинами.

Розе внезапно вспомнился случай, произошедший вскоре после образования Союза, когда она вместе с отцом пошла в Роял-Альберт-холл в Кенсингтоне. В семье Рэнсомов поддерживалась традиция ходить на рождественские концерты, и отец всегда бронировал билеты заранее, но, когда они подошли в тот день к кассе, вокруг царило полное смятение. Пока один из служащих извиняющимся тоном объяснял, что зал отвели под специальный сборный пункт, мимо длинной очереди в фойе прошла группа мужчин в форме. Поддавшись порыву, Роза ускользнула от отца, прошмыгнула по коридору, поднялась по ступенькам и, раздвинув бархатный малиновый занавес, заглянула в зрительный зал.

Перед ней открылось ошеломляющее зрелище.

В зале столпились сотни фрид, которые, сжимая в руках канцелярские папки, стояли в длинных очередях к восседающим за столами чиновникам. Судя по всему, женщинам выдавали указания относительно их дальнейшего расселения и о том, что из вещей можно взять с собой. Тут же располагался большой стенд с инструкциями:

«2 платья,

2 комплекта белья,

1 пальто,

1 пара обуви,

2 полотенца».

Прячась за бархатным занавесом, Роза смотрела на эту картину, не в силах отвести глаз. Землистые лунообразные лица фрид словно плыли в базальтовом море. Соблюдая полное молчание, они беспокойно переминались с ноги на ногу, колыхаясь, напоминая шевелящуюся, словно наэлектризованную, массу пчел в улье. В своей черной одежде они даже не очень походили на людей.

Роза отошла от занавеса со страхом и дрожью.

Сейчас при этом воспоминании ей опять стало неприятно. Роза едва ли когда-то задумывалась о фридах. Им запрещалось обращаться к гели без разрешения, и в жизни те и другие практически никогда не пересекались. Почему же она испытывает трепет, если не отвращение, при мысли о том, что придется посетить вдовий квартал, и скребущий ужас от того, что предстоит там увидеть?

Натужно скрежеща тормозами, поезд остановился на станции в Оксфорде, и почти сразу же стало ясно: здесь что-то происходит. По платформе шли толпы возбужденных детей — девочек в сине-белой форме Лиги девочек Союза и мальчиков в коричневых рубашках Союзной молодежи. Другие с подносами жестяных значков стояли по обеим сторонам от выхода, так что пассажиры не могли пройти мимо без пожертвования. Роза отдала союзную марку, мальчик сунул ей в руку значок, и только после этого она поняла, в чем дело.

Как она могла забыть? Ведь завтра день рождения Вождя!

Двадцатое апреля стало особым днем во всей Европе и каждый год отмечалось маршами духовых оркестров по городским улицам, чтениями в переоборудованных церквях и школьными постановками, представляющими жизнь Вождя. Рабочие на фабриках и конторские служащие пели национальный гимн, выдавались дополнительные пайки: добавочная пачка сигарет «Народные» или небольшой пакетик сахара на семью.

Судя по всему, эти дети репетировали завтрашнее выступление. Учителя и воспитатели вели их к центру города, издалека уже слышались духовая музыка и барабанная дробь.

Роза позволила потоку оживленно болтавших детей увлечь ее за собой и шла, разглядывая золотистокоричневые здания вокруг. Она не раз слышала, что Оксфорд — самый красивый город в Англии, и, хотя стены из песчаника покрывал слой сажи, а цоколи и колонны потрескались от времени, здания складывались в единый ансамбль и город очаровал ее. Сквозь кружева молодой зелени над башнями и жемчужно-серыми куполами сияло нежно-голубое небо.

Несколько колледжей в пред дверии визита Вождя отвели для приема важных персон, и под сводами старинных арок стояли караулы солдат в серой полевой форме — современная альтернатива традиционным университетским привратникам, маячившим в своих черных сюртуках и котелках возле будок за воротами.

Вместе с толпой Роза дошла до Шелдонского театра, спроектированного в стиле неоклассицизм молодым Кристофером Реном, когда тот преподавал в Оксфорде астрономию. Снаружи столетиями стояли на страже квадратные каменные колонны с бюстами античных мудрецов, но теперь римских императоров и философов заменили бюсты Вождя и его заместителей — Гесса и Гиммлера, а также Йозефа Геббельса, Генриха Мюллера и еще нескольких видных деятелей партии. Свежевытесанные лица зловеще таращились со своих постаментов, будто выставленные на обозрение головы, отсеченные в древней кровавой битве.

Дети собирались, распаковывали музыкальные инструменты и строились рядами. Вскоре они заиграли «Землю Союза славного», мелодию, неизменно вызывавшую сильные эмоции у слушателей, хотя заставить себя подпевать удавалось далеко не всем. Ребятишки, не терзаясь подобными сомнениями, запели, и их чистые высокие голоса задрожали в утреннем воздухе.

Роза немного постояла среди зевак, наслаждаясь видом, но вскоре краем глаза заметила, что рядом происходит нечто менее трогательное.

В руках трех полицейских, пытаясь вырваться, отчаянно билась фигура в черном, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся пожилой фридой. Ее жидкие волосы растрепались, рот зиял темным провалом — зубных протезов фридам не полагалось, — она кричала громко и отчетливо, и эхо вторило ей, отражаясь от средневековых фасадов.

— Руки прочь от меня, мерзавцы!

При звуках этого голоса Розе сразу вспомнилась школа и фигура мисс Прайс, одной из самых строгих учительниц. Только фрида могла вести себя столь дерзко. Судя по всему, фрид уже не волновало, что с ними случится. Самый низкорослый из полицейских с перекошенным от гнева лицом сжимал упорно сопротивлявшуюся старуху захватом за шею, выпятив подбородок и покраснев от натуги.

— Я вам не класс шесть, подраздел С, или какой там еще класс! — орала она.

Прохожие оборачивались, в толпе нарастал интерес в предвкушении приближающегося скандала.

— Я — человек. Меня зовут Аделин Адамс. — Она сорвала в крике голос, но в нем по-прежнему звучали командные ноты.

Возможно, ранее многим фридам гораздо привычнее было отдавать приказы, чем подчиняться им.

— Я — британская гражданка и требую уважительного к себе отношения. Вы ведете себя омерзительно. Говорю вам, уберите от меня руки!

Полицейский злобно рассмеялся:

— Ну, если ты так просишь…

Он швырнул ее наземь, и фрида неловко упала на локоть, а полицейский поставил ей ногу на грудь. Дети, привлеченные потасовкой, отвлеклись от пения и начали хихикать, указывая на несчастную старуху пальцами.

Послышался рокот мотора, из-за угла выехал легковой автомобиль, сразу за ним — потрепанный фургон. Обе машины остановились у тротуара. Настроение толпы мгновенно поменялось, а учителя встали перед детьми, пытаясь своими телами закрыть от них происходящее. Задняя дверца автомобиля открылась, выпустив мужчину в штатском, и полицейский, тут же убрав ногу с груди фриды, вытянулся по стойке смирно. Роза напрягла слух, стараясь расслышать разговор.

— Что здесь происходит?

— Задержали подозреваемую в подрывной деятельности, сэр.

— Доказательства?

— Есть свидетель, сэр.

— А это все зачем? — Вновь прибывший с досадой указал на женщину, которая уже сидела, потирая ушибленную руку.

— Сопротивление аресту, сэр.

Человек в костюме окинул насмешливым взглядом всех трех полицейских.

— Надеюсь, втроем-то вы справились? Она кем раньше была? Профессиональным борцом?

— Она сильнее, чем кажется, сэр, — обиженно промямлил полицейский, злобно поглядывая на свою престарелую добычу, которая тем временем тщательно отряхивала платье от пыли.

— Что ж, сержант Джонсон, порядок вы знаете. Отвезите ее в участок и оформите свидетельские показания. И, ради Христа, не устраивайте из этого представление, на сегодня вполне достаточно.

Мужчина со вздохом сел обратно в машину, а трое полицейских принялись пинками заталкивать пожилую женщину в кузов фургона.

Утро, казавшееся таким чистым, безнадежно испортилось. Заморосил дождь. На нотах трубачей расплывались мокрые кляксы, и дети беспокойно задвигались, спеша укрыться от непогоды. Дождь забрызгал стекла витрин, и флаги Союза безвольно обвисли на флагштоках.

Отвернувшись, Роза еще раз проверила адрес гостиницы «Красный лев». Судя по карте, до той всего несколько кварталов. Она поспешила туда, свернув от площади налево, в мощенный булыжником переулок под названием Магпай-лейн, зажатый между двумя колледжами, такой узкий, что она снова мысленно перенеслась в прошлое, представляя, как между этих грубых средневековых стен когда-то протискивались телеги, наверняка часто застревая. Сейчас из транспортных средств наличествовала лишь пара велосипедов, прислоненных к стене у студенческого общежития.

Она дошла почти до конца переулка, где его ширина не превышала десяти футов, и тут ей в глаза бросились яркие, словно брызги крови, размашистые буквы, намалеванные дугой на кирпичной стене.

«Можете запереть свои библиотеки, но нет у вас ни ворот, ни замков, ни засовов, чтобы запереть мой ум!»

Комиссар прав. Они повсюду.

Глава десятая

Администратор гостиницы «Красный лев», усталая и неухоженная магда, вполне соответствовала духу заведения. С яркими пятнами румян на щеках и кудряшками, обрамляющими лицо, она напоминала фарфорового стаффордширского терьера из дешевой мелочной лавки. Форменное платье с пятнами пота состязалось в затасканности с обивкой мебели, а запах духов безуспешно пытался перебить стойкий дух нафталина, смешивающийся с запахом готовящегося ужина, который шел из кухни.

Гостиница «Красный лев» явно знавала лучшие времена. Но теперь это относилось и ко всей остальной Англии.

— Завтрак на одного или на двоих? — не скрывая любопытства, поинтересовалась администратор. Ей не полагалось задавать прямые вопросы, однако, поскольку формально речь шла об обслуживании, это было на грани допустимого. Она опустила взгляд на левую руку Розы, когда та записывалась в книгу регистрации, подняла глаза, и ее губы сложились в улыбку. Розе захотелось сделать ей выговор за нетактичность, но здравый смысл восторжествовал.

— Я одна. — И она с улыбкой взяла ключ.

В номере тридцать семь прямо напротив кровати на стене висел портрет королевы. Несмотря на мягкий фокус и облако белого тюля, окутывающего фигуру, ее величество выглядела нездоровой. Даже смотреть на нее было тяжело. Бескровное лицо, тяжелая челюсть, плотно сжатый, как капкан, рот и затейливая, изукрашенная драгоценностями тиара на крашеных волосах, охватывающая голову как когтистая лапа огромной птицы. В свои пятьдесят семь Уоллис Виндзор отлично подошла бы для рекламного плаката первитина, стимулятора, столь популярного среди низших классов.

«Первитин — волненья прочь!»

Но Уоллис и Эдуарду и первитин не поможет. Особенно теперь, когда к ним едет Вождь.

Роза прилегла на кровать, но тут же об этом пожалела. Узкий матрас, будто набитый теннисными мячами и с гостеприимной ямой посередине, жалобно скрипел ржавыми пружинами при каждом движении.

Она вспомнила удивление магды по поводу того, что постоялица-гели приехала одна. Селия права. В двадцать девять лет пора задуматься о том, что произойдет, если не удастся найти мужа. В этом возрасте полагается остепениться и не работать, а воспитывать троих или четверых детей в миленьком домике в пригороде. Развлекать друзей мужа, обсуждать с гретой меню, ходить по магазинам, копаться в саду и играть в бридж. Чем дольше она остается незамужней, тем выше риск переклассификации. От гели как от наиболее качественных представительниц женского пола ожидалось особенно серьезное отношение к обязанности продолжения рода.

Не то чтобы Роза не пыталась. Вокруг то и дело появлялись мужчины, но ни к одному из них она не испытывала особой привязанности. Такой, как у Джейн Эйр к мистеру Рочестеру. Или у Кэтрин к Хитклиффу. Даже той, что королева Уоллис, наверное, испытывала когда-то к королю. Роза никогда не переживала, что называется, любви с первого взгляда, подобной удару молнии. Поначалу Мартин увлек ее своей страстью, но теперь осталась лишь смесь любопытства и ощущения вины. Ее чувства отравляли сомнения. Правда ли, что отношения Мартина с Хельгой больше похожи на отношения брата и сестры, как он сам говорит, чем мужа и жены? Знает ли Хельга о существовании Розы и ненавидит ли ее или же пребывает в блаженном неведении, наслаждаясь жизнью домохозяйки в берлинском пригороде, безмятежно сплетничая с подружками за кофе и напоминая детям об уроках музыки?

Мартин выпросил у Розы фотографию, чтобы поставить у кровати, и клялся ей в любви. Однако, когда он спрашивал о ее чувствах, она всегда уходила от ответа.

Возможно, ему на самом деле все равно. Гели не может отклонить ухаживания высокопоставленного мужчины. Его объятия — не столько утешение, сколько клетка.

Дождь хлестал по окнам и барабанил по крыше, и Роза, глядя в потолок, вспоминала о другой кровати, в другой стране.

Наверное — нет, совершенно точно, — это было самое интересное событие за всю ее жизнь. Заграничные поездки полностью запрещались всем женщинам классом ниже гели, но даже им разрешались лишь в исключительных случаях. Роза и не мечтала, что когда-нибудь ей повезет. Она не знала ни одной своей ровесницы, которой доводилось бы выезжать за границу во времена Союза, и все, что она слышала о Германии из первых уст, сводилось к не слишком радостным воспоминаниям отца о лагере военнопленных в Карлсруэ.

Однажды сентябрьским утром, в четверг, через шесть месяцев после начала их с Мартином романа, она занималась нудной рутинной правкой — задача состояла в том, чтобы Маргарет Хейл из «Север и юг» не казалась слишком умной, — и внезапно над ней нависло луноподобное лицо Отто Коля, мартеновского секретаря, с полными, на удивление женственными губами.

— В кабинет Кройца. — От него пахло луком, а из-за гнусавого саксонского выговора любые слова звучали презрительно. — Немедленно.

Вслед за Колем, упираясь взглядом в его вытертые на заднице галифе, она поднялась на второй этаж, где ждал Мартин, в пенсне и с крайне озабоченным выражением лица. Когда она закрыла за собой дверь, он откинулся в кресле.

— Мне нужно сообщить тебе нечто очень важное. — Он снял пенсне и нахмурился. — Речь идет о твоей работе.

— О редактуре?

— Боюсь, придется тебя на некоторое время от нее отстранить.

Ее сердце пропустило удар. Засыпалась. Действительно, последняя ее правка, «Маленькие женщины», была слишком мягкой. Ей так нравился персонаж Джо Марч, амбициозной, опередившей свое время бунтарки, что она не стала вымарывать некоторые попытки Джо выйти за рамки, предписанные ее полу и классу, не говоря уже о ее эмоциональной поддержке права женщин на голосование, запрещенного законами Союза.

«Женщины должны голосовать не потому, что мы ангелы, а мужчины животные, а потому, что мы люди и граждане нашей страны».

Роза не вычеркнула это предложение.

Отчасти из-за того, что в конце романа Джо Марч оставила мечты стать писательницей, сожгла свои рассказы и вышла замуж за немца. А потом открыла школу для мальчиков. Благодаря всему этому книжка прекрасно соответствовала программе средней школы Союза.

И все же от нее могли потребовать объяснений. Глядя на Мартина, Роза готовила оправдания.

— Если ты имеешь в виду «Маленьких женщин», то я бы сказала, что концовка в точности соответствует идеалам Розенберга, и…

— Женщины тут совершенно ни при чем. Ни маленькие, ни какие-то другие.

— Тогда, может быть, миссис Гаскелл?

Мартин только отмахнулся.

— Не знаю, кто такая фрау Гаскелл, и знать не хочу. Твоя работа всех полностью устраивает.

Она нахмурила брови.

— Тогда?..

— Дело в том, что вскоре предстоит небольшой проект, и мне потребуется помощница, обладающая соответствующей квалификацией.

— Понимаю. И в чем же состоит эта квалификация, позвольте спросить?

— Женщина должна быть очень красивая и влюблена в меня. — Мартин широко улыбнулся. — Да не волнуйся ты так! Мы с тобой летим в Берлин! — Он встал, обнял ее и показал конверт с официальными пропусками. — Скучнейшая бюрократическая обязанность. Я еду в Управление по контролю за литературой, чтобы подготовить тезисы для речи протектора на встрече руководителей культуры в Германии. Мне потребуется секретарша, я дал заявку на твое имя, и тебе выдали пропуск. Собирай вещи. Вылетаем из Кройдона завтра.

Как только их «дакота» приземлилась в Темпельхофе, Роза поняла, что Германиум, как недавно стала называться столица, намного превзойдет самые смелые ее ожидания. Потрясал уже сам аэропорт: гигантский, заполненный невероятно прилично одетыми пассажирами, катившими чемоданы и портфели из телячьей кожи на маленьких колесиках по полу из кроваво-красного с белыми прожилками заальбургского мрамора, напоминающего огромные куски говядины. Широкие окна с витражами, изображающими виды Рима, Праги, Вены и Будапешта, а на площади перед зданием, где их ждала служебная машина с водителем из СС, возвышался гигантский орел с расправленными крыльями и хищным клювом.

Лимузин катил по центру Берлина, и Роза поражалась чистоте и богатству вокруг. В голове мелькнула библейская фраза: «Земля, текущая молоком и медом». Город сиял светлыми чистыми фасадами, вдоль бульваров высились белые колонны с блестящими золотыми орлами. Городские парки и клумбы пестрели цветущими геранями и бегониями, даже лепестки которых смотрелись ярче и пышнее, чем дома, и к каждому карнизу был прикреплен ящик с вьющимися цветами.

По улицам сновали блестящие «фольксвагены» и БМВ, объезжая регулировщиков в белых перчатках; по залитым солнцем тротуарам в сопровождении стаек детей чинно шествовали пары: женщины в меховых накидках и элегантных шелковых и твидовых костюмах и мужчины в дорогих пальто из верблюжьей шерсти и фетровых или зелен ых тирол ьских шляпах. Люди здесь выглядели совсем иначе, словно принадлежали к другому биологическому виду.

Роза пыталась понять, в чем причина. Дело было не только в загаре — казалось, все регулярно ходят в походы или катаются на лыжах — и не в том, что под одеждой угадывались здоровые, упитанные тела. И даже не в уверенной походке. Дело было в похожести. В отличие от Британии, с женщинами разных каст, людьми разных рас и мужчинами из разных стран, здесь все лица и фигуры походили друг на друга.

За мостом через канал Шпрее, по которому неспешно тянулись набитые туристами экскурсионные пароходики, Роза ахнула:

— Это же замок!

Она видела его фотографии на стенах министерства, как и фотографии Унтер-ден-Линден, нарядного бульвара, под липами которого они сейчас ехали. Мартин снисходительно улыбнулся ей, как восторженному ребенку:

— И это еще не все.

Когда машина проехала под Бранденбургскими воротами и выехала на центральный проспект, Роза опять испытала дежавю, но уже другого рода. Над ними возвышалась коринфская колонна с четырьмя львами у подножия, увенчанная однорукой фигурой в треуголке и морском мундире.

— Это же… Мне кажется, я уже видела эту колонну. Разве это?..

— Колонна Нельсона? Все правильно. Вождю она очень нравится, и он распорядился перевезти ее в величайший город мира. Подожди, ты еще много чего увидишь на оси Север — Юг.

Лимузин повернул налево на бульвар, вдоль которого тянулись самые разные здания разнообразных стилей, выглядевшие чуждыми здесь, но в то же время знакомыми.

— Это здание муниципалитета стояло в Рочдейле. Оно понравилось Вождю, и его разобрали по кирпичику и перевезли сюда. А вот Парижская опера.

— Это же просто…

— Восхитительно. Знаю. Здесь собраны шедевры архитектуры со всей Европы. Берлин — столица мира, как может быть иначе, тем более что архитектура — главная страсть Вождя, после библиотек, конечно. Он любит говорить, что стал бы архитектором, если бы не бремя власти. — Мартин сжал ее руку. — У нас еще будет время осмотреть город завтра утром. А пока нам нужно поработать.

Амт Шрифттумспфлеге, Управление протектора по контролю за литературой, находилось на Марга-ретхенштрассе, к западу от Потсдамской площади. Готовясь к поездке, Роза почитала официальные документы, где говорилось, что задача управления состоит в «контроле за изображением партии в литературе, с точки зрения идеологии, художественной ценности и народного образования, а также в поддержке создания достойных произведений».

Вечное многословие. Режим никогда не ограничивался одним словом там, где можно написать страницу, но Роза уже поднаторела в переводе с партийного жаргона на человеческий язык, и определение не казалось ей странным. Для всего созданы ведомства и управления, так почему бы не создать бюрократический орган для контроля за литературой, чем она хуже сталелитейной или бумажной промышленности?

— Отсюда все и началось.

Мартин провел ее в зал с высоким потолком, устланный толстыми коврами и освещенный элегантными бронзовыми лампами, под которыми стояли массивные деревянные столы. Здесь пахло кожей и пчелиным воском, гудели приглушенные голоса. Толстая женщина в белых матерчатых перчатках стирала пыль с первого печатного экземпляра автобиографии Вождя с его автографом, напоминающим сердечный приступ на кардиограмме.

«Народу Германии».

— Здесь просто невероятное место! Чтобы собрать эти книги, конфискационная команда Розенберга прочесала все европейские библиотеки. По всем оккупированным странам: частные собрания, домашние собрания, книжные магазины… С сорокового года они вывезли три миллиона книг, написанных католиками, поляками, гомосексуалистами, цыганами, свидетелями Иеговы. Тут есть всё.

Но зачем? Зачем хранить столько вырожденческой литературы?! Разве возможно ее доработать?

Мартин сделал паузу, давая понять, что она, как способная ученица, задала хороший вопрос.

— Затем, что он гений. Как изучить психологию врага? Его тайные помыслы, его мотивацию? Надо изучать вражескую литературу. Пусть эти книги опасны, но они помогают службе безопасности понять врагов народа. Ведь я уже говорил: книги — это интеллектуальное оружие. — Он широко улыбнулся ей и расправил плечи. — Мне нужно переговорить с управляющим, герром Хагемайером. Почему бы тебе пока не посмотреть библиотеку?

Роза бродила между книжными полками. Обычно она любила аромат библиотек: сложная смесь запахов бумаги, мастики, древних кожаных фолиантов с латунными застежками, шелковыми листами под обложкой и золотыми обрезами. Но здесь все выглядело гораздо стерильнее. За полками с подписями «Франкмасонство» и «Славянская раса» она наткнулась на стеклянные шкафы с экспозицией, посвященной жизни Альфреда Розенберга, и с любопытством приникла к ним.

Протектор родился в январе 1893 года в семье балтийских немцев. Он изучал архитектуру и инженерное дело в Риге, а потом переехал в Мюнхен, где ему посчастливилось познакомиться с Вождем и стать одним из его ближайших соратников. Это событие иллюстрировало знакомое фото: Вождь, еще молодой и полный сил, и протектор с бледным нервным лицом, стоящий за правым плечом шефа.

В 1933 году Розенберг приехал в Лондон на переговоры, посвященные будущему союзу двух великих народов. Это мероприятие сопровождала фотография протектора, возлагающего венок со свастикой к памятнику неизвестному солдату.

Продвигаясь с одного высокого поста на другой, протектор наконец взял на себя главнейшую культурную задачу: конфискацию вырожденческих книг из библиотек и домов по всей Европе. А вот и соответствующий снимок: солдаты выносят ящики с книгами из библиотеки в Праге.

«На оккупированных территориях конфискационная команда тесно сотрудничает с вермахтом и тайной полицией. Сотрудникам даны полномочия изымать всю литературу, написанную подрывными элементами и посвященную им. Изъятые материалы сохраняются, поскольку имеют ценность для пропагандистских и исследовательских целей».

Последняя фотография запечатлела протектора в Лондоне у Даунинг-стрит, 10, традиционной резиденции британских премьер-министров, где он жил теперь. Рядом, приосанившись, стоял Освальд Мосли в черной форме с высоким воротником, перетянутой ремнем с латунной пряжкой. Роза впервые заметила на жестком лице Мосли тень сомнения, возможно, даже опаски.

Она бродила между шкафами, пока не добралась до сектора «Еврейские материалы». Взяв с полки книгу Генри Форда «Международное еврейство: главная мировая проблема», подержала ее в руках и снова поставила на место. Рядом с ней лежала изрядно потрепанная тетрадь в кожаной, вишневого цвета обложке, с рассыпающимися страницами, похожая на чей-то дневник.

Роза перевернула обложку и прочла:

«Агата Кеттлер, пятнадцать лет, 1941 год».

Страницы были полностью исписаны ровным аккуратным почерком школьницы. Роза перелистала дневник, и в глаза ей бросилась фраза:

«Отец постоянно говорит о том, какой мир мечтает построить, но мама отвечает, что ему пора понять, что другие люди тоже мечтают, и их мечты уже сбылись».

Она с любопытством продолжила читать дальше, перелистывая перепачканные страницы.

«Сегодня утром были арестованы еще тысячи евреев. Яхраню этот дневник в тайнике, надеюсь, он меня переживет».

От этих слов у Розы похолодело внутри. Зачем понадобилось арестовывать евреев?

У нее в памяти всплыло лицо еврейской девочки Софи Фримен, с которой они учились в одной школе. Отец Софи, врач, воевал вместе с отцом Розы, мужчины дружили, и их дочери тоже тянулись друг к другу. В четырнадцать лет Роза и Софи провели все лето вместе: они гуляли по округе, устраивали походы в близлежащие леса, вместе читали, обменивались сплетнями и веселились. Совсем недавно, когда папа сказал, что видел доктора Фримена, Роза ощутила укол сожаления о том, что они с Софи потеряли друг друга из виду.

Сзади послышались шаги, и она с виноватым видом захлопнула тетрадь, словно зашла на запрещенную территорию. Мартин шел к ней, небрежно помахивая портфелем, точно ребенок ведерком с песком. Он и раньше часто касался ее, но сейчас сплел свои пальцы с ее, как пылкий юноша после долгой разлуки с любимой. Неизменные серьезность и мрачность, присущие Мартину в Англии, куда-то исчезли, казалось, он сбросил с плеч тяжелую ношу. Когда они сели в машину, он обнял ее за плечи и поцеловал в щеку.

— Задание выполнено. А теперь, моя милая, приступим к развлечениям.

— Чем же именно ты здесь занимаешься?

Два часа спустя они лежали в огромной белоснежной постели в отеле «Эксельсиор». На дверях висели два свежих отутюженных халата, а на столике у кровати стояли ваза с фруктами, блестящими темными вишнями и виноградом, и тарелка с вкуснейшими пряниками. Роза едва удерживалась, чтобы не съесть все это сразу. К ее удивлению, поднос с угощением принесла англичанка — худосочная грета с северным акцентом, видимо, одна из тех, чье прошение о переводе на континент было удовлетворено.

— Тебе здесь нравится? — спросила ее Роза, пока девушка разгружала поднос, стараясь не поднимать глаз. Но Мартин махнул рукой, и грета, не успев ничего ответить, поспешно удалилась с испуганным видом.

В ванной вместо привычного обмылка хозяйственного мыла лежал большой кусок белого туалетного, а рядом с мыльницей стоял флакон с солями для ванны, источающий божественный аромат. На ужин, объявил Мартин, будет стейк со спаржей и бутылка «Шатонёф-дю-Пап». Потом они пойдут в ночной клуб, куда ходят партийные бонзы. В этих местах нужно остерегаться — полиция нравов психует, когда офицеры СС появляются с женщинами, с которыми не состоят в браке, но в «Чиро» и «Эльдорадо» безопасно. Там бывает Геббельс, а он не из тех, кто нервничает при виде сотрудников Министерства культуры в обществе красивых девушек. Главная опасность — как бы Роза не понравилась ему самому.

Мартин откинулся на мягкое бархатное изголовье, закурил сигарету и с наслаждением втянул дым ароматного турецкого табака.

— Чем я занимаюсь? Я пишу речь протектору. Поскольку Экберг и двух слов связать не может, обычно этим приходится заниматься мне, но на сей раз я не возражаю. Даже интересно. Тема — стремление к совершенству. Розенберг считает Англию идеальным вариантом для воплощения его идей, касающихся превосходства арийской расы и социальной иерархии.

— Постой… неужели он думает, что в Англии лучше, чем здесь?

Роза вытянулась на чистых хрустящих простынях из натурального хлопка. Она не доставала кончиками ног до конца матраса, и никогда в жизни ей не приходилось лежать в такой мягкой постели. Утопая в пахнущих свежестью подушках, наполненных гусиным пухом и в накрахмаленных наволочках, она чувствовала себя словно в свежем шелковистом коконе, ласкающем кожу. От окружавшего ее со всех сторон комфорта и приятных ощущений она испытывала небывалый душевный подъем.

Нежась в этой чудесной спальне в предвкушении роскошного ужина, Роза, чувствуя себя свободнее, заговорила более откровенно, чем осмелилась бы дома.

— Никогда в жизни не видела ничего подобного. Дома, еда, машины, люди… Здесь даже цветы красивее. Эти розы… — Она глянула на пышные бутоны с еще не просохшими каплями росы, которые материализовались у кровати. — И кофе. Настоящий кофе, а не макфак!

Макфаком назывался кофе-эрзац, и переводилось это как «бурая земля». На вид он напоминал комбикорм и имел соответствующий вкус. В Англии никто уже и не помнил ничего другого.

— Это же рай, — промурлыкала она. — Я, конечно, люблю Англию, но…

Мартин терпеливо хмыкнул. Он обожал все объяснять.

— Ты не понимаешь. Когда протектор говорит о совершенстве, речь идет не о еде, кофе или машинах. Он имеет в виду идеи. Альфред Розенберг, видишь ли, это идеологическое сердце партии. Он ее гений и направляющий дух. Он много лет обдумывал и планировал, как построить новое общество, а когда Британия оказалась в Союзе, он начал с чистого листа, на котором можно рисовать что угодно. Поэтому первым делом он установил кастовую систему.

— Но почему это так важно?

— Иерархия общества — это основа основ. Иерархия существует везде. Все человеческие общества организуются в касты. Чем лучше организация, тем эффективнее функционирует общество.

— Ты имеешь в виду касты для женщин.

— В этом случае да. Женские касты первыми придумали индийские брамины, которых протектор Розенберг очень почитает. Он даже считает браминов арийцами, такими же, как мы. И в Индии кастовая система прекрасно работает. Сам Ганди назвал касты «духом общества».

— Всегда хотела спросить. Почему касты относятся только к женщинам? А мужчины?

— Потому что у женщин особая роль! Они могут то, чего не могут мужчины, они рожают детей! Сколько раз Вождь говорил о том, что самым важным гражданином в нашем обществе является мать! Если мы хотим добиться чистоты крови, с этого и нужно начинать. Необходимо контролировать деторождение. Обеспечить полный контроль над национальным племенным фондом. Сила каждого народа в его чистоте. Ведь это очевидно, правда?

— Пожалуй…

— А кроме того, — наклонившись, он сжал рукой ее грудь. — Ты, Роза Рэнсом, принадлежишь к элите. Ты — гели. И я что-то не слышал, чтобы ты на это жаловалась.

— А ты стал бы со мной спать, будь я не гели?

— Милая, если бы ты была не гели, это была бы уже не ты. Но раз уж ты вспомнила, что мы с тобой спим…

Мартин всегда был мягким и нежным в постели. Он приподнимался над ней и аккуратно раскладывал ее руки и ноги, словно дирижировал неслышным оркестром, играющим у него в голове. Он тщательно ласкал ее, педантично покрывая поцелуями ее груди и все тело, не желая пропустить ни сантиметра. Такие сексуальные приемы заставляли вспомнить его рассказы о занятиях столярным делом в детстве: все делалось тщательно, аккуратно, с почти анатомической точностью. Он очень заботился о том, чтобы она получала удовольствие, ему всегда хотелось добиться превосходного результата, и он то и дело спрашивал: «Тебе так нравится? А так?»

И все же ей никогда не удавалось полностью отдаться страсти. Она ни на секунду не могла забыть о его власти над ней.

Каждый атом ее тела содрогался от его прикосновений.

Глава одиннадцатая

За окном старые шпили и купола Оксфорда погружались во тьму. Роза села в кровати и достала портфель, чтобы просмотреть составленный заранее список вопросов. Она привезла с собой тетрадь и несколько ручек, чтобы собирать материал для книги протектора, и несколько своих конспектов с представлениями Розенберга о мифическом прошлом.

Прошлое и раньше напоминало минное поле, а особенно сейчас, в 1953 году. И это касалось не только периода сопротивления, остававшегося под полным запретом. Гражданам рекомендовали не говорить, а лучше всего и не вспоминать о так называемом старом режиме — десятилетиях до заключения Союза. Согласно официальной линии, размышления о прошлом грозили выпустить на свободу парализующие яды, пропитывавшие старое, разлагающееся общество: ностальгию, иллюзию самосознания, сентиментальность. Слишком много почета старикам с неверной памятью — дорогу молодым, их мечтам и амбициям! Протектор осуждал еврейских психологов и их новомодную «разговорную терапию». «Я предпочитаю знаменитую британскую сдержанность», — как-то высказался он (или автор его речи).

Роза прекрасно все это знала. Однажды в столовой она оказалась за одним столиком с Оливером Эллисом, и, пока он поглощал свою порцию макарон с сыром и тушеным черносливом, ей пришлось слушать его пространные рассуждения о теории протектора. Старомодная история теперь вне закона, объяснял он, ее заменила История с большой буквы «И». Только история Древнего мира признана здоровой, поскольку помогает гражданам Союза узнать о своих корнях и ощутить связь с дальними предками.

Однако это лишь усложняет выполнение ее насущной задачи. Роза могла сколько угодно обсуждать верования предков и не сомневалась, что фриды не откажутся от разговора — кто посмеет не подчиниться чиновнику из министерства, — но как ей распознать в этих разговорах намеки на бунт? Не задавать же старухам прямые вопросы. Нет никаких шансов обнаружить связь фрид с теми, кто малюет подрывные надписи на стенах, разве что в углу обнаружится ведро с краской.

И даже если ей удастся что-то раскопать, бог знает, что из этого получится.

Роза с досадой бросила тетрадь на стол и помассировала шею. Ложиться спать еще рано. Возможно, стоит прогуляться, чтобы успокоить нервы.

Улицы Оксфорда оказались почти пустыми. По сравнению с суетой Лондона, казалось, что она попала в другое столетие. В сумерках Оксфорд возвращался в Средневековье. Группка преподавателей в развевающихся мантиях, напоминающих древние монашеские облачения, промелькнула и скрылась в дверях Тринити-колледжа. Узкие готические здания с четырехугольными дворами и крытыми галереями окутывала тишина. Из окон цокольных этажей сочился мягкий свет, сквозь ворота в старых стенах виднелись тщательно ухоженные садики: грядки темно-синих дельфиниумов, пышный фиолетовый шалфей, оранжевые люпины и нежно-розовые мускусные розы; цветы сияли в угасающих лучах заката как самоцветы.

Не задумываясь, Роза пошла в сторону Мэгпай-лейн, туда, где утром заметила надпись на стене. Переулок тонул во тьме, но при свете железного фонаря, висящего на столбе, она разглядела, что надпись бесследно исчезла. Остался только неестественно чистый кусок стены, словно призрачное эхо написанных, а потом тщательно выскобленных слов.

Больше ничего не осталось.

Правда, на земле у самой стены, наполовину скрытое выступом булыжной мостовой, виднелось яркое пятно. Несколько цветков примулы, небрежно перевязанные бечевкой. Уже увядшие, будто кто-то случайно обронил их, если бы сейчас кто-то мог случайно уронить цветы. В Союзе цветы всегда несли в себе смысл. Словно вернувшись в викторианские времена, англичане снова открыли для себя язык цветов. В местах, где арестовывали бунтовщиков, вешали букетики поникших хризантем; на мостах, откуда прыгали самоубийцы, клали увядшие розы; на порогах домов с исчезнувшими внезапно обитателями появлялись фрезии. Цветы не молчали. Они говорили. И всегда одно и то же.

Как и их цвет — всегда желтый.

Наклонившись, чтобы рассмотреть цветы, Роза поняла, как глупо поступила, вернувшись сюда. Вполне возможно, что за этим местом продолжает наблюдать полиция, и само появление здесь уже навлекало на нее подозрение. Оглянувшись, как бы случайно, она посмотрела в конец переулка и разглядела смутную фигуру мужчины в плаще, проходившего мимо. Это мог быть кто угодно — случайный прохожий, или сотрудник университета, — но кем бы он ни был, что-то подсказывало ей, что лучше остаться незамеченной.

Поспешив дальше, она, не глядя, повернула за угол и, привлеченная звоном колоколов, отбивающих полчаса, проскользнула в арку, прошла через квадратный дворик и вошла в часовню.

Она очень давно не заходила в церковь. Мало кто ходил теперь в церкви, разве что на местные собрания, заседания службы по делам материнства или классификационные экзамены для женщин. И все же она сразу узнала мерцающий свет свечей и приглушенный полумрак. Через витражи сапфирными, изумрудными и рубиновыми ромбами падал на пол свет. Ее отец как-то сказал, что смысл витражей в том, чтобы явить невидимое, сделать его видимым, подобно тому, как сам Бог явил себя во плоти, но в то же время они есть искусство, преображающее мир, облекающее в рамку и расцвечивающее то, что иначе осталось бы незамеченным.

Роза догадывалась, что часовня очень древняя. На врезанных в стены каменных мемориальных досках упоминались епископы и деканы, умершие еще в Средние века. Из ниш глядели лица забытых святых, на полу тускло блестели латунные таблички в память неведомых покойников. У нее по коже побежали мурашки, пробрал холод, и она невольно представила себе истлевшие тела, разлагающиеся вокруг нее в своих гробах и усыпальницах. В то же время здесь царил покой. Затхлый сладковатый запах напоминал раннее детство, рождественские гимны, молитвы и мифического Бога, возлюбившего весь мир земных творений. Гимны пели и теперь на общественных собраниях, но слова стали другими:

И грету у корыта,

И магду у плиты

Поставил Вождь на место,

Послушайся и ты…

Под резными сводами церкви было прохладно и сумрачно. Роза пошла по проходу к алтарю, и ее шаги по истертым плитам звучали неестественно громко. В воздухе стоял густой запах ладана. Она подошла к аналою в форме золотого распростершего крылья орла, где столетиями лежала Библия, а теперь лежала книга протектора, открытая на случайной странице мистических рассуждений.

«Сегодня пробуждается новая вера миф крови, вера в то, что кровь хранит божественную сущность человека. Вера, воплощающаяся в полном осознании того, что нордическая кровь заключает в себе эту тайну, заменившую древние таинства и сделавшую их ненужными».

Перед аналоем стоял ряд свечей, и, найдя незажженную, она взяла ее, ощутив рукой холодный воск, поднесла к другой и зажгла. Встав на колени у перил алтаря, она закрыла глаза.

— Пусть с тобой ничего не случится, пока я не вернусь, папа. Дождись меня.

Глава двенадцатая

Вторник, 20 апреля

Роза подала заявку районному гауляйтеру и получила официальный ответ с указанием адреса, где для беседы с ней соберутся четыре фриды. Все вдовьи кварталы окружали стены для предотвращения нарушений установленного для фрид комендантского часа, однако даже эти ограды обычно не ремонтировались и постепенно разрушались, словно вдовы не заслуживали даже этого. Подойдя к посту охраны, Роза заметила в бетонном заборе с колючей проволокой множество прорех.

Охранник с вытянутым постным лицом, прищурившись, оглядел ее и приглашающим жестом махнул рукой в сторону ворот.

Облезлые дома теснились рядами на самой окраине города, между железнодорожными путями и заболоченной пустошью вдоль канала. В этих узких двухэтажных зданиях когда-то жили рабочие с судоверфи и близлежащего чугунолитейного завода. У некоторых домов провалились крыши, и лишь вплотную примыкающие соседние здания не давали им обрушиться окончательно. Из-за близости к каналу здесь случались наводнения, плохая канализация служила рассадником болезней, поэтому даже до Союза этот район пользовался дурной славой из-за бедности и тесноты.

Пробираясь по разбитому, испещренному дырами тротуару, Роза нервно озиралась по сторонам. Навстречу с ведром в руке к колонке на перекрестке прошла женщина в форменной черной одежде. В одном из окон мелькнуло лицо и быстро исчезло за потрепанной занавеской. Вдоль стены скользнула ободранная кошка. Во дворах истлевали брошенные старые покрышки и матрасы. Некоторые двери стояли распахнутыми настежь, и внутри виднелись растрескавшиеся кафельные полы, ветхая мебель и свечи. Во многих окнах стекло заменил картон, местами в кирпичных стенах зияли дыры, наспех забитые досками. Рекламный плакат, изображавший женщину, опустившуюся на колени перед мужчиной в новой рубашке от Ван Хьюзена — «Покажи ей — мир принадлежит мужчине!» — служил теперь стенкой курятника.

Роза ступила в рытвину и, больно подвернув ногу, пожалела, что не надела старые прочные ботинки вместо лакированных туфель в стиле Мэри Джейн. Она словно оказалась в совершенно другом краю, медленно, но верно отбираемом природой у человека. По обеим сторонам дороги и в трещинах асфальта росли сорняки и полевые цветы, вокруг которых жужжали насекомые. Водостоки давно забились грязью и заросли. Ночью прошел дождь, и от земли поднимался аромат трав: крапивы, дикого щавеля, мяты и тимьяна. Она прошла мимо цветущего боярышника, окутавшего ее метелью белых лепестков и прелым запахом, и в памяти возникла сцена из детства: они с Селией идут по улице к дому. Воспоминание мелькнуло и тут же исчезло.

На улицах царила полная, почти зловещая тишина. В это время большинство фрид, скорее всего, работали, и лишь самые старые и немощные сидели по домам. Как бы в подтверждение этого, в окне одного из домов она увидела старуху, сидящую за прялкой. Одной рукой та крутила колесо, а другой ловко сматывала шерстяную нить. Роза слыхала об этих прялках. Протектор придавал особое значение прядению, считая, что это способ занять бездельницам руки и установить живую связь с тяжелой жизнью прошлых эпох. Он возобновил производство прялок для распределения среди низших классов.

Роза шла дальше. Где-то прокричал петух, в куче мусора рылись собаки. В одном из дворов привязанная корова подняла голову и молча проводила Розу взглядом.

Если протектор ценил простую и убогую жизнь, то именно здесь это проявилось в совершенном виде. Вдовий край быстро погрузился в прошлое, как брошенный в колодец камень.

Розе сказали ориентироваться на квадратную кирпичную колокольню, и скоро позеленевшая медная крыша, напоминающая итальянскую кампанилу, замаячила над рядами приземистых двухэтажных домов. За ней, ближе к каналу, вокруг вязовой рощи клубилась, словно хлопья сажи, стая грачей. Увитая плющом церковь с подслеповатыми окнами стояла на перекрестке, дверной проем опутывали плети вьюна, а из трубы в туманный воздух поднимался столб дыма.

Роза подошла к двери и постучалась.

Вдовы явно привыкли к допросам. Роза поняла это с первого взгляда. Чинно и прямо они, настороженные и собранные, сидели в обтрепанных и обшарпанных креслах, сложив руки на коленях. Самая старая из них, Кейт, видимо, была у них за главную. Ее серые глаза пристально наблюдали за Розой из-под шапки седых волос, и в своем мешковатом черном платье она была похожа на хищную птицу со сложенными крыльями. Кожа ее лица напоминала высохший пергамент со складками вокруг рта и морщинами у глаз, которые закрывали склеенные лентой очки — новые очки фридам не полагались. Рядом сидела Элизабет, аккуратная и замкнутая, с обернутыми вокруг головы косами — одна из предписанных фридам причесок — с непроницаемым, возможно, сардоническим выражением лица. Ванесса, худощавая, с фарфорово-бледной кожей и темными с обильной сединой волосами. Тихая и застенчивая, она когда-то была замужем за викарием. Четвертая, Сара, должно быть, когда-то была писаной красавицей. Высокие скулы, прямой нос и полные губы до сих пор выглядели очень привлекательно. А вот глубоко посаженные глаза смотрели внимательно и настороженно — не то недоверчивый подросток, не то скептически настроенная оппозиционерка.

— Вы все четверо живете в этом доме?

— Пятеро, сухо поправила Кейт. — С нами живет еще одна, но ее сейчас нет.

Роза потерла подвернутую на улице лодыжку.

— Не ожидала, что здесь все так…

Убого? — усмехнулась Элизабет. — Мы стараемся видеть хорошие стороны, мисс Рэнсом. Правительство действительно выделяет очень мало средств на жилье для представителей шестого класса, однако тем самым мы избавлены от некоторых излишеств более престижных районов.

— Излишеств?

— У нас нет громкоговорителей, нет агентов под каждым фонарем и у каждой лавки. Да хотя бы потому, что нет ни фонарей, ни лавок.

Розе предложили лучшее кресло, глубокое, с «ушами» и местами прорванной дорогой цветочной обивкой, явно найденное где-то на свалке. Стены были увешаны литографиями, судя по всему, вырезанными из старых книг, а на крашеном коричневом полу лежал вытертый до ниток персидский ковер. Пеструю обстановку дополняли кофейный столик, сделанный из старого ящика; бывший когда-то роскошным стул от столового гарнитура, обитый изумрудным шелком, и видавшая виды софа, накрытая вязаным покрывалом. Сквозь увитые плющом створчатые окна сочился зеленоватый призрачный свет, пахло отсыревшими досками. Из-за отсутствия отопления все женщины кутались в несколько слоев одежды. Роза же пришла в тонком пальто и теперь пыталась поплотнее его запахнуть.

Тем не менее, несмотря на холод, женщинам удалось создать здесь подобие уюта. По углам комнаты висели связанные бечевкой пучки сухой лаванды, у стены стояли жестяная ванна и медный кувшин.

— Чашечку чая? — спросила Ванесса, четко выговаривая слова, как и подобало вдове викария. — У нас только мятный, не знаю, пробовали ли вы такой когда-нибудь, но он очень даже неплох. Мяту мы сами выращиваем. А еще у нас есть мед.

Она указала рукой во двор, где в конце узкой, выложенной кирпичом дорожки среди кустов красной смородины, малины, ежевики и крыжовника стоял улей.

— Травы просто спасение при ограниченном рационе, — жизнерадостно продолжила она, доставая чайник и несколько разномастных чашек с китайскими иероглифами. — Мяса у нас нет, зато есть тимьян, шалфей и эстрагон. Мы выращиваем яблоки, крапиву, щавель, орехи и грибы, но наша гордость и радость — пчелы.

Вдыхая свежий бодрящий аромат мяты, Роза объяснила им свою задачу:

— Я приехала поговорить с вами об истории.

— Насколько я понимаю, это ферботен[12], — сказала Кейт, с ноткой не то презрения, не то обычной осторожности.

Эти женщины говорили с опаской, словно тщательно отмеривая слова своими оловянными чайными ложками.

— Не о недавней истории, конечно. Не о последних событиях и не о старом режиме, — пояснила Роза. — Я имею в виду настоящую историю. Протектор изучает истоки Англосаксонского союза. Он интересуется фольклором, народными поверьями, передающимися в семьях из поколения в поколение.

Она начала задавать заготовленные вопросы. Общие сведения о биографии, происхождении, предрассудках и поверьях родителей. «Ваши родители были верующими? Какие суеверия вы помните из детства? Какие сказки вам рассказывали в детстве?»

Они отвечали, и Роза записывала ответы в записную книжку, щурясь в полумраке. Увидев это, Сара встала и зажгла масляную лампу, и в ее колеблющемся свете по потолку заплясали причудливые тени.

— Раньше у нас было электричество, но потом пропало, и никто не собирается чинить.

— Правда? — Без электричества не работает ни радио, ни граммофон. Никаких развлечений. — Что же вы делаете по вечерам?

— Собираемся вместе и разговариваем.

— О работе?

— В основном о книгах. О романах. Больше трех не собираемся, конечно, — с невозмутимой серьезностью добавила Кейт.

Роза озадаченно оглядела убогую обстановку комнаты.

— Не вижу здесь романов. Где они у вас?

Кейт рассмеялась, обнажив неровные, как клавиши старого рояля, зубы, и поднесла палец к виску.

— Главным образом — здесь.

Опустив глаза в свои записи, Роза задумалась, какой вопрос задать следующим. Пока никто из женщин не рассказал ничего предосудительного. Они послушно поведали ей о своем детстве, замужестве и своей жизни до того, как овдовели. Подозревать можно было любую из них: Ванессу как вдову церковного служителя, Кейт как бывшую журналистку, или Элизабет, которая работала в организации Мэри Стоупс, пропагандировавшей противозачаточные средства и ограничение рождаемости. Муж Кейт умер после неудачной операции, муж Ванессы страдал туберкулезом, а муж Сары погиб в период создания Союза, что намекало на его участие в Сопротивлении, но и в этом не было ничего необычного.

Роза повернулась к Элизабет:

— От чего умер ваш муж?

Элизабет, которой на вид было около шестидесяти, смотрела на нее взглядом педантичного государственного чиновника. Вопреки невозмутимому виду ее гнев вспыхнул мгновенно, как спичка.

— Он покончил с собой! Не думаю, чтоиз-заменя, но как знать.

Роза смущенно закрыла записную книжку. Ни в жизни этих женщин, ни в их детских воспоминаниях она не могла найти ничего хоть отдаленно угрожающего режиму. Как она может раскопать что-то, до чего совместными усилиями не смогли докопаться полиция и гестапо? Если кто-то из этих фрид и замешан в подстрекательской деятельности, вряд ли они добровольно об этом расскажут.

Она вспомнила потный нахмуренный лоб комиссара, и его угроза снова зазвучала в ушах: «Если не хочешь загреметь в лагерь, постарайся, чтобы получилось».

Она попыталась зайти с другой стороны.

— Протектор, как вы знаете, любит книги. Он большой друг литературы и считает литературу краеугольным камнем Союза.

— Правда? — По тону Элизабет было невозможно определить, вопрос это или ироническое замечание.

Роза вспомнила, что как-то раз сказал ей Мартин: «Ирония — это ваше английское оружие. Сказать одно, подразумевая другое. Ваша Джейн Остин прекрасно это понимала».

— Да, — кивнула она. — Он в первую очередь интересуется книгами, входящими в школьную программу. Всегда уделяет этому особое внимание. В Берлине он создал Управление по контролю за литературой.

— Зачем же партии контролировать литературу, мисс Рэнсом?

Роза попыталась вспомнить объяснения Мартина, но слова будто крошились, когда она пыталась их ухватить.

— Это же очевидно, разве нет? Союз вовсе не против творчества, однако необходимо установить определенные границы.

— И вы сами так считаете, да?

— Нельзя давать творцам полную свободу. Такого не было ни в одном обществе на земле.

— Пожалуй, так и есть, — уступила Элизабет. — Папа римский, например. В шестнадцатом веке католическая церковь составила список еретических книг. Все книги, противоречащие церковному учению, были запрещены. Запретили Галилея. Мартина Лютера и Иммануила Канта. Более того… — Она слегка нахмурилась. — Если не подводит память, когда вышла книга протектора, ее тоже занесли в список запрещенных Ватиканом книг. Если не ошибаюсь, так и было.

С этой не поспоришь. Почувствовав, куда движется разговор, в него вступила Сара. Замеченная Розой на улице облезлая пятнистая кошка забралась к той на кресло, и женщина рассеянно гладила ее свалявшуюся шерсть.

— Мне повезло. Я работаю уборщицей в Бодли-анской библиотеке и поэтому все время нахожусь среди книг. Лично я рада, что протектор ценит книги. Без чтения нет сострадания, а без него теряется связь между людьми. Мы лишаемся чувства сопричастности к жизни других.

Давно знакомый Розе довод. В классической литературе постоянно всплывала эта тема. Авторы видели пользу от чтения в том, что таким образом можно переживать другие жизни. Раз она сказала об этом Мартину, но он ее высмеял: «Кому охота переживать жизнь других? Разве мы так неинтересно живем?»

— Совершенно согласна, — отозвалась Ванесса: она услышала последние слова, возвращаясь со свежим чайником мятного чая. — «Рассудительные книги развивают ум и улучшают характер» — так ведь писала Мэри Уолстонкрафт?

Все три ее подруги одновременно вздрогнули, почти незаметно, но Элизабет тут же схватила чайник и принялась разливать чай.

— Мэри Уолстонкрафт? — переспросила Роза. — Никогда не слышала о такой. Можете о ней рассказать?

Женщины переглянулись, а потом Кейт пожала плечами и приподняла сломанные очки на лоб.

— Была такая писательница. В тысяча семьсот девяносто втором году она написала книгу «В защиту прав женщины». В ней она доказывала, что женщины равны мужчинам по своей природе и интеллекту и заслуживают такого же отношения и таких же возможностей.

— Все женщины?

— Именно.

Роза отпила из чашки, ее сердце сильно билось. Уже то, что эти фриды открыто выражают крамольные взгляды или даже просто повторяют их в присутствии других, само по себе является преступлением. Однако упоминание Мэри Уолстонкрафт гораздо более существенно. Той самой, цитата из книги которой появилась на фасаде Британского музея на прошлой неделе. А повторить ее, пожалуй, тянет на лагерь. Роза обязана сообщить об этом, по крайней мере зафиксировать сказанное.

И все равно крамольное изречение Мэри Уолстонкрафт витало над ними в воздухе.

«Женщины равны мужчинам по своей природе и ин — теллекту и заслуживают такого же отношения и таких же возможностей».

Роза задумалась, что делать дальше, но тут раздался громкий стук в дверь, и все разом обернулись.

Никто не успел ничего сказать, как выбитая сильным ударом дверь с вырванными из трухлявого косяка ржавыми петлями ввалилась в комнату. В открытом проеме вырисовались темные силуэты.

На пороге стояли трое мужчин в куртках из грубой кожи.

Глава тринадцатая

Из кафе «Червелл», затрапезного заведения на юге города, открывался вид на средневековый каменный мост через Темзу. Название кафе, начертанное на окне, наполовину осыпалось, на подоконнике валялись дохлые мухи. Нейлоновые занавески с оборками провисли так, словно поняли, что в них нет никакого смысла, ведь внутрь все равно никто не заглядывает. В старых газовых рожках вместо газа горели свечи, оставляя на стенах ореолы копоти. На столиках стояли замызганные бутылки с соусами, а табличка на барной стойке сообщала, что «сахар выдается по требованию».

Когда Роза вошла, в заведении был единственный посетитель. Он сидел за угловым столиком, упираясь подбородком в ладонь, и водил пальцем по трещинам в столешнице, точно пытаясь разгадать сложную головоломку.

Услышав бряканье колокольчика, он встал и протянул руку.

— Фройляйн Рэнсом! Спасибо, что пришли.

Бруно Шумахер выглядел совсем не по-немецки, скорее, походил на англичанина, без малейшего намека на немецкое высокомерие и самоуверенность. Рябая, как апельсиновая кожура, кожа с легкой щетиной, говорила об отсутствии привычки бриться по утрам. Костюм — мечта криминалиста: с остатками завтрака на галстуке и чернильными «пятнами Роршаха»[13] вокруг верхнего кармана, оставленными потекшей ручкой. Роза подумала, что он ровесник Мартина, немного за пятьдесят, но сигареты и алкоголь прибавили ему лет десять. Несмотря на скорбное выражение лица, его темно-карие, соответствующие имени глаза смотрели из-под нахмуренного лба с иронией.

Он кивнул на полупустую кружку пива.

— Когда вы попросили о встрече, сказав, что знаете Мартина, я решил пригласить вас сюда, подальше от толпы. Но не ожидал, что здесь все так запущено. Надеюсь, вы не очень разочарованы.

— Ничуть.

— Полицейский участок, конечно, прекрасное место для беседы, но только если вы предпочитаете разговоры, когда необходимо снова и снова повторять один и тот же вопрос, добиваясь нужного ответа.

Роза протиснулась на скамью напротив, обитую замызганным велюром.

— Мне очень жаль, что мои люди действовали более жестко, чем требовалось, — произнес Шумахер.

Она осторожно глянула на него. Мужчины, а тем более полицейские, в Союзе стояли по рангу выше женщин, но все же она — гели, поэтому ей больше подобает официальный тон. Хелена в такой ситуации начала бы флиртовать, но Роза только что стала свидетельницей того, как полиция бесцеремонно обыскивала домик фрид, переворачивая мебель, разламывая шкафы и разрывая подушки, вздымая облака перьев, и это отрезвляло.

— Я попросила о встрече, потому что меня буквально потрясло то, что произошло. Я находилась в доме фрид по прямому поручению протектора.

— Еще раз прошу прощения. Наши люди взвинчены. Сами понимаете, время сейчас сложное, до визита Вождя остается всего десять дней. Весь город закрыт. Городские власти мобилизовали триста солдат для усиления, в полиции отменены отпуска и увольнительные. В результате, когда случается даже незначительное происшествие, сотрудники начинают нервничать. Проявляют чрезмерное рвение. Подозреваю, из-за того, что их начальник немец, они стараются еще больше. Могу ли я предложить вам что-то еще, помимо извинений? Что будете пить?

День выдался тяжелый, и у Розы возникло почти непреодолимое искушение выпить, но нужно было сохранять ясную голову.

— Кофе, пожалуйста, если здесь есть.

— А! Мне нравятся женщины, которые любят кофе. Большинство англичанок ограничиваются чаем, а я, признаюсь, никогда не понимал, что хорошего в теплой воде с привкусом пыли. Впрочем, себе я заказал кое-что покрепче, раз уж почти шесть часов и настало время коктейлей. Пожалуй, единственная английская традиция, которая мне по-настоящему нравится.

Шумахер подозвал грету и, заказав кофе, откинулся в кресле, словно окончательно обессилев после трудового дня.

— Значит, вы подруга Мартина, — произнес он с улыбкой.

Он говорил по-английски, но слово «подруга» прозвучало с двусмысленностью немецкого фройндин, которое могло означать и любовные отношения.

Как всегда, прозрачный намек вынудил Розу ответить резче, чем она собиралась:

— Мы вместе работаем в министерстве. Он дал мне ваш контакт на случай, если возникнут осложнения, но я не ожидала, что до этого дойдет.

Потом, уже спокойнее, не в силах сдержать любопытство, которое возбуждал у нее друг детства Мартина, она добавила:

— Он говорил, что вы вместе учились в Берлине.

— Берлин… Где у пива вкус пива, а сигарета не разваливается, пока ты ее куришь.

В качестве доказательства Шумахер вытащил из пачки «Народную», поднял ее перед собой, и сигарета, согнувшись под собственной тяжестью, рассыпалась у него в пальцах.

— Я здесь уже двенадцать лет, но до сих пор тоскую по дому: еде, развлечениям, погоде, даже специфическому юмору. Берлинский юмор сухой, как вдовья… Простите, я хотел сказать, что такой юмор в Англии встречается редко. Мартин один из немногих, с кем до сих пор можно обменяться шутками. Как у него дела?

— Хорошо. Он, конечно, очень занят.

— Столько лет с ним не виделись. Он все такой же роковой красавец, как раньше? Я помню, как он пришел в наш класс, сел ко мне за парту и сразу объявил, что мы станем лучшими друзьями. Так и вышло.

В это было несложно поверить. Мартин со своим жизнерадостным характером и располагающей внешностью всегда отличался абсолютной уверенностью, что все его желания сбудутся. Если он заявляет, что кто-то станет его лучшим другом, скорее всего, так и произойдет.

— Он проявлял большие способности — за что ни брался, все получалось отлично. Учителя от него были без ума. Я тоже хорошо учился, но мне вечно мешала лень. Зато я очень ловко умел списывать. Когда мы закончили школу, Мартина сразу приняли на юридический факультет, ведь в партии все важные лица — юристы, а я пошел служить в уголовную полицию. Мы вместе праздновали прием в члены СС. Были свидетелями друг у друга на свадьбе, правда, они с Хельгой до сих пор вместе…

Роза внутренне сжалась. Естественно, она была не прочь узнать побольше о жене Мартина, и в то же время от одной мысли о ней делалось тошно. Теперь почти всегда в постели с Мартином у Розы перед глазами стояло лицо Хельги, превращая чувство вины в своего рода сестринскую солидарность. Как будто Хельга тоже была с ними. Целуя Мартина, Роза представляла, как целует его Хельга. Проводя пальцами по его груди, она задумывалась, делает ли так Хельга. Судя по всему, Роза думала о Хельге чаще, чем сам Мартин.

— Какая она?

— Хельга? Спортивная. Заняла первое место на курсе по легкой атлетике в турнире Союза немецких девушек, потом попала в олимпийскую сборную Германии по бегу на играх тридцать шестого года. После замужества, разумеется, бросила спорт. Четверо детей, бронзовая медаль за материнство. Любит лыжи. Она, конечно, предпочла бы, чтобы ее муж работал в Департаменте досуга.

Он проговорил все это так быстро, что у Розы создалось впечатление, что сам Шумахер весьма далек от спорта. Он осторожно продолжил:

— А моя жена ушла к пилоту люфтваффе: форма красивая, не то что наша, и безоблачное небо вместо мозгов.

— Мне очень жаль.

— Не стоит. В результате, когда здесь открылась вакансия, меня ничего не удерживало. Выбор небогат: или сюда, или шефом уголовной полиции в Вупперталь.

— Вам нравится в Англии?

— Это слишком сильно сказано. — Он усмехнулся. — Но есть свои преимущества. Например, если кому-то, как мне, надо сбросить вес, то лучшей страны не найдешь. — Он указал на стол перед собой, где на тарелке валялись скукожившиеся остатки бутерброда с успевшим обветриться сыром.

Роза не могла удержаться от улыбки и, в приливе доверия, призналась:

— В прошлом году я ездила с Мартином в Берлин, помогала ему готовить речь. В тамошних ресторанах все было невероятно вкусно. Никогда не пробовала ничего подобного.

— Лучше не надо об этом. Единственное полезное, что вынесла моя бывшая супруга из школы невест, — умение готовить. Больше о ней, пожалуй, ничего и не скажешь. Я скучаю по шницелям Урсулы гораздо сильнее, чем по самой Урсуле.

— У вас, наверное, сложности из-за развода? В смысле с карьерой? Насколько я понимаю, детей у вас нет?

Шумахер мрачно пожал плечами и покатал очередную сигарету между пальцами.

— Верно. Как вы знаете, всем сотрудникам уголовной полиции присваивается звание штурмбан-фюрера СС, и Гиммлер настаивает, чтобы у каждого было не менее четырех детей. Если нет своих, нужно брать приемных. Пока блюстители закона из команды стимулирования семьи меня не трогают, но всему приходит конец. Возможно, они просто решили, что я не гожусь для брака. Урсула определенно так и считала. — Он зажег сигарету и улыбнулся. — Еще раз приношу извинения за сегодняшнее. Как я уже сказал, всех привели в полную готовность. В этом городе никогда не случалось ничего подобного визиту Вождя. Я ввожу полностью закрытый режим в центре: никаких машин и автобусов, приходится привлекать резервы для установки заграждении. В Колледже всех душ, Хэртфорд-колледже и Брасенос-колледже установим пулеметные гнезда. За полчаса до прибытия Вождя в Камеру Рэдклиффа[14] отправят полицию с собаками. Снайперам дан приказ стрелять на поражение. Я уже провел превентивные аресты, а комендантский час для всех классов с прошлой недели начинается с шести часов.

Так вот почему, когда она вышла прогуляться накануне вечером, город казался таким странно пустынным.

— А после коронации Вождь, король и прочая знать собираются на конференцию здесь неподалеку, в Бленхеймском дворце.

— Мартин упоминал, что Вождь остановится в Бленхейме. Он говорил, что придется проверить все, вплоть до столовых приборов и лебедей в озере.

Бруно усмехнулся:

— Стало быть, Мартин обеспечивает антураж, а его старый друг отвечает за правопорядок. Кто бы мог подумать? — Видимо, эта мысль ему понравилась. — Для меня это еще и вопрос профессиональной гордости. Приезжает шеф уголовной полиции рейха, Артур Небе. Мой самый главный начальник. Он шеф крипо[15] с 1936 года и почти что бог для нас, детективов. Я как-то раз с ним встретился. Хотите посмотреть?

Он открыл бумажник. Внутри, где обычно носят фото возлюбленной, лежала замусоленная фотография молодого Шумахера, пожимающего руку жилистому старику с седыми волосами под цвет блестящей серебряной мертвой головы на фуражке. Его лицо напоминало холст с отверстиями, из которых холодными льдинками блестели глаза.

— Ему давно следовало уйти в отставку, но кто его отправит. Небе ничего не упускает, так что моя работа должна быть безупречной. — Он наклонил кружку пива в ее сторону. — В связи с чем это моя последняя до конца недели.

— Пейте на здоровье.

— О, безусловно. Но дело не в этом. Это не оправдывает поведение моих сотрудников. Можете рассказать, как было дело?

Роза отхлебнула едва теплую жижу из щербатой фарфоровой чашки.

— Я ходила во вдовий квартал, чтобы расспросить фрид об их детстве.

— А зачем, позвольте спросить?

— Поручение министерства в связи с книгой, которую пишет протектор.

— Как интересно.

— Да. Я уже заканчивала беседу, когда появились ваши люди. Они ввалились без спроса и вели себя очень грубо. Когда я возмутилась, один из сотрудников толкнул меня и ударил по затылку. Но гораздо хуже то, что они натворили в доме у фрид. В этом не было никакой необходимости. Они изломали мебель, выбили дверь. У этих женщин и так почти ничего нет.

Шумахер наклонился к пивной кружке, словно пытаясь прочитать ответ, написанный тайными письменами на водянистой пене, потом резко поднял голову.

— А вы когда-нибудь раньше бывали в жилых кварталах шестого класса?

— Нет. Зачем мне?

— И вы говорите, что приехали, если не ошибаюсь, чтобы расспросить фрид об их детстве?

— Да, я же сказала, это исследовательская работа. Для новой книги протектора.

— Не так уж часто люди приезжают к нам во вдовий квартал, чтобы поговорить с фридами об их детстве. — Он демонстративно почесал затылок и нахмурился. — Если подумать, никогда такого не бывало.

— Неужели?

— С другой стороны, в данный момент фридами действительно интересуются, но совсем по другой причине.

— Из-за незначительных происшествий, о которых вы говорили?

Шумахер задумчиво глотнул пива.

— Мисс Рэнсом, не знаю, понимаете ли вы, что здесь происходит. В этом городе, как правило, всегда очень тихо. Ну разве что случается либо драка пьяных студентов, либо магду застукают с замужним любовником и выкинут из ресторана, либо муж изобьет жену — такого сколько угодно.

Роза и сама все это знала. Британские мужчины, ущемленные низким социальным статусом, предпочитали срывать злобу на самых близких, и этими близкими чаще всего оказывались жены.

— Еще бывает, лени оскорбляет своим нарядом общественную нравственность. — Шумахер загибал пальцы, пересчитывая возможные нарушения. И тому подобное. Все это в порядке вещей. Но сейчас необычное время…

Он вздохнул и посмотрел на барную стойку, за которой грета перекладывала пирамиду булочек в тщетной надежде, что благодаря геометрическому волшебству они снова станут свежими. Поймав взгляд Розы, она бросила свое безнадежное занятие и скрылась.

— Я, конечно, многого не могу вам рассказать, но в качестве компенсации за чрезмерную прыть моих сотрудников постараюсь кое-что объяснить. Вчера мы задержали женщину за умышленную порчу государственной собственности. Точнее, за настенные надписи. Последнее время они появляются тут и там.

— И вы думаете, что за этим стоят фриды?

— Почти наверняка. Когда это случилось в первый раз, мы решили, что студенты хулиганят, но потом стали поступать сигналы из всех крупных городов. Эти надписи, как вы понимаете, берутся из вырожденческих книг. Послушайте, я совершенно ничего не понимаю в литературе — кроме надписей на коробках с кукурузными хлопьями, ничего не читаю, а когда прихожу домой с работы, засыпаю, как только ложусь в постель, так что, если чтение завтра объявят противозаконным, я не расстроюсь, — но, как вы знаете, есть вполне четкие законы, регулирующие обсуждение литературы.

— Только разрешенные книги и группами не более трех человек, за исключением особых мест.

— Именно. Школы —. раз. Группы юношеских союзов для девочек и мальчиков — два. Обо всем остальном докладывают нам.

Роза вспомнила слова Кейт: «Мы говорим о книгах. Только группами по трое».

— Нам давно известно, что вдовы регулярно собираются, чтобы поговорить о прочитанном. Большими группами, и, скорее всего, обсуждают главным образом книги, которые ферботен. Мое дело следить за порядком, поэтому меня мало волнует, каким образом эти древние фриды нагоняют друг на друга смертную тоску, однако, когда речь идет о порче государственных зданий, это уже другое дело.

— Почему вы уверены, что это имеет какое-то отношение к фридам?

Шумахер прищурил глаза.

— Вы сомневаетесь в профессионализме моих сотрудников, мисс Рэнсом? — Он рассмеялся. Низкий, булькающий смех курильщика. — Это шутка. Не вы первая. Но, поверьте мне, мы знаем, что это они, хотя нам пока не удалось ни одну поймать с поличным. Вот когда поймаем, то заберем их всех и передадим в руки правосудия.

— Но у вас же нет доказательств.

— К сожалению, нет.

— А зачем им это нужно?

— Мы предполагаем, что их активность связана с приездом Вождя. Они знают, что везде, где он появится, соберутся толпы, и им хочется, чтобы все увидели их невнятные лозунги, не знаю уж зачем. Они, видимо, даже не догадываются, насколько это бессмысленно. Никто не хочет их слушать. Одни не понимают, остальным наплевать.

А что случилось с фридой, которую вы вчера арестовали?

— Скажем так, она отказалась нам помочь.

— Она вам что-нибудь рассказала?

— Ничего определенного. Но она хитрая. Как выясняется, ее всего несколько дней назад выпустили из тюрьмы, где она отбывала срок за антиправительственную агитацию. Фрида по имени Эделин Адамс. Кстати, — добавил Шумахер, — у меня с собой ее показания. Хотите посмотреть?

— Конечно.

Он открыл потертый кожаный портфель и достал оттуда лист бумаги.

«Мое имя Эделин Адамс. Мне шестьдесят пять лет. Я изучала литературу в Лондонском университете, потом работала учительницей. В 1937 году я ушла с работы и поехала в Испанию, где принимала участие в гражданской войне. Это есть в моем личном деле и хорошо известно властям. Я быстро разочаровалась в войне и в том же году вернулась в Англию, преподавала в старших классах школы для девочек на южном побережье. В Союзе меня, как и всех учителей, попросили составить список учащихся с характеристиками и указанием политических взглядов. Мне сказали, что взамен я получу определенные привилегии. Я ответила, что “разделяй и властвуй” — основной принцип тоталитарного общества, и поэтому я отказываюсь предоставить требуемые сведения. Вскоре после этого меня переселили, и с тех пор я живу в районе для класса VI.

В январе этого года меня арестовали в моем доме по беспочвенному обвинению в антиправительственной агитации. Я содержалась в Управлении безопасности Союза, где меня допрашивали и пытали, как вы можете видеть. (Подозреваемая показывает свои руки. Ногти на правой руке отсутствуют.)

Несмотря на эти стимулирующие меры, никаких обвинений мне не предъявили.

Могу добавить только одно. Вы спрашиваете, под чье влияние я подпала. Если у меня и есть модель для подражания, то это Афра Бен, и, уверяю вас, арестовать ее вам не удастся».

Роза молча просмотрела показания и вернула их Шумахеру.

— И как вы с ней поступили?

— Мы ее отпустили. Но тем не менее выяснили ее адрес и решили провести там обыск, чтобы найти какие-нибудь улики против нее. Остальное вы уже знаете.

— Зачем вы все это мне рассказываете?

— Как другу Мартина… — Он ухмыльнулся. — Кроме того, разве можно упустить случай побеседовать с красивой женщиной?

Роза вдруг почувствовала, как Бруно Шумахер одинок. И этим ей близок. Она представила бесконечную череду вечеров, наспех приготовленные ужины, пьянство, одинокую настороженность… и ощутила внутри знакомую боль.

Она сама не понимала, почему ей так одиноко. Разве у нее не было всего, что только можно пожелать? Элитное жилье, интересная работа. Друзья, семья и высокопоставленный чиновник, клянущийся в любви. Разве она чем-то отличается от Селии, Хелены, Бриджит или других женщин вокруг? Отчего ей не удается разделить их радости и восторги? Почему она тоскует о чем-то другом?

Впрочем, и так ясно. Все дело в отце и его пыльном замасленном «кабинете» в гараже, где он путешествовал по воображаемым мирам и делил с ней свою любовь к истории и поэзии. Селия пошла в мать, и для счастья ей было вполне достаточно надеть фартук и встать к плите или притвориться, что убирает дом. Селия даже внешне напоминала мать, а Роза всегда была папиной дочкой.

Шумахер встал и снял с вешалки старый плащ, напомнив черепаху, которой не терпится заползти в свой видавший виды панцирь.

— Уже начался комендантский час, я выпишу вам пропуск. — Он нацарапал что-то на листке бумаги и протянул ей. — Если понадоблюсь, сразу обращайтесь. Я серьезно. И передайте мои наилучшие пожелания штурмбанфюреру Кройцу. Я рад, что ему посчастливилось познакомиться с вами. Правда. Хельга никогда его не понимала. Но Мартин этим и отличается: он способен и сам о себе позаботиться. — Если в голосе Шумахера и прозвучала грустная нотка, ее тут же заглушил долгий приступ кашля, будто ему в горло засыпали тачку гравия. — А если захотите весело провести вечер в Оксфорде, теперь знаете, куда идти.

Роза медленно брела по опустевшим улицам. Проехала пара велосипедистов, мигая фарами, ветер носил обрывки мусора по булыжным мостовым. Из-за ограды колледжа донесся аромат жасмина и ночных фиалок, и, глянув за ворота, она увидела длинные полосы газонов, укрытые тенью. У церкви Христа ее остановил патруль, и ей пришлось показать свое удостоверение и пропуск Шумахера.

Дальше, у ворот колледжа Святого Иоанна, стояла полицейская машина, и двое в штатском вели к ней высокого седовласого мужчину в очках с тонкой оправой. Его развевающаяся профессорская мантия надувалась на ветру, как парус, и, когда он повернулся к Розе, она увидела его лицо, искаженное гневом и страхом. Видимо, это был один из «превентивных арестов», о которых говорил Бруно. Мужчину быстро «упаковали» в полицейскую машину, и сквозь окно задней дверцы Роза увидела, как дернулась его голова, когда машина рванула с места.

В столовой гостиницы «Красный лев» ужин подходил к концу. Узкие столы были накрыты скатертями, в вазах торчали одинокие гвоздики. К затянутому зеленым сукном стенду был приколот обрывок бумаги, сообщавший, что на ужин предлагается на выбор: маринованная свекла, консервированная рыба или же холодная ветчина с горошком, а на десерт — обезжиренный яблочный пудинг.

Появилась неприветливая грета.

— Ветчина кончилась.

Роза ощутила одуряющий запах дешевых духов — низшие классы потребляли парфюмерию с резкими терпкими ароматами, совсем не похожими на утонченный французский парфюм 30-х годов. Гели редко пользовались духами, зная о неодобрительном отношении к этому Вождя, а те, у кого с досоюзных времен сохранились жалкие остатки «Диора», «Герлена» или «Шанели», прибегали к ним лишь изредка.

— А что у вас за рыба?

— Ничего особенного. Просто рыба. — Грета со значением глянула на часы, стараясь выразить бесконечное негодование кухонного персонала и свое лично в связи с тем, что приходится подавать ужин почти в девять вечера.

— Тогда мне рыбу.

На столе появилась анонимная рыба, вполне соответствующая худшим ожиданиям. Роза молча съела ее и собралась уходить, но, проходя через холл, ощутила знакомое покалывание на коже, которому давно привыкла доверять.

Она обернулась и, к своему изумлению, увидела перед собой знакомую фигуру.

Глава четырнадцатая

Оливер Эллис в фетровой шляпе и макинтоше с видом утомленного путешественника стоял, облокотившись на стойку портье, с чемоданом у ног и, видимо, проходил процедуру регистрации. Увидев Розу, он изобразил приличествующее случаю изумление, и на его щеках проступил румянец.

— Роза! Какими судьбами?

Неожиданно для себя она не сразу смогла вспомнить официальную причину.

— Комиссар поручил мне провести кое-какие беседы. Во вдовьем квартале.

Внешне она оставалась спокойной, но внутри вскипела тревога. Оливер Эллис никак не мог одновременно с ней оказаться в отеле, который она выбрала сама. Кто его послал? И зачем? Комиссар, естественно, ей не доверяет, но неужели сейчас, когда она выполняет его собственное секретное задание, он отправил своего человека, чтобы следить за ней? От шефа, конечно, всего можно ожидать, но, как бы там ни было, Роза благодарила Бога за то, что оказалась в холле именно в данный момент. Если бы она случайно не напоролась на Эллиса, то и не подозревала бы о том, что он здесь.

— Как загадочно, — улыбнулся он с невозмутимым видом.

— А ты почему здесь?

Наверняка у него уже давно заготовлен ответ. Разве может быть иначе.

— Мне нужно поработать с книгами в одной из библиотек. Ищу кое-какие исторические тексты. — Играл он неплохо и держался непринужденно. — На самом деле я очень рад, что нужные мне книги оказались именно здесь. В конторе полный кавардак, и я с радостью отправился в командировку. Еще один восторженный разговор о платьях для коронации или тиарах — и я бы сошел с ума.

Роза все еще стояла на месте с сильно бьющимся сердцем, соображая, как поступить.

— Я бы сказала, что наша встреча — это совершенно необычайное совпадение.

— Бывает же, да? — Оливер нацарапал в книге подпись, и администратор вручила ему ключ от номера. Он положил ключ в карман и улыбнулся. — Но это ведь и приятная неожиданность. Раз уж мы здесь и не при исполнении, может, выпьем вместе? — Он махнул рукой в сторону отделанного деревянными панелями гостиничного бара с расставленными вокруг камина потертыми кожаными креслами.

На каминной решетке вяло мерцали обуглившиеся головешки, испуская слабое тепло. На каменном полу лежал потертый ковер, дубовая обшивка стен потрескалась. В баре сидела одинокая пара старичков, разглядывая путеводитель по памятникам архитектуры эпохи Тюдоров.

Роза открыла рот, чтобы отказаться. Отговорок сколько угодно: уже поздно, ей надо писать отчет, нет желания повторять конторские слухи… Да и сам бар выглядел крайне неуютно. Но полицейский набег к вдовам и разговор с Бруно Шумахером оставили в ней такую глубокую усталость, что она внезапно поняла: ей нужно выпить и расслабиться, пусть даже Оливер Эллис приехал следить за ней.

— Только по одной.

— Честно говоря, эта командировка самый настоящий подарок. Ты даже не представляешь, насколько приятно входить в чудесные средневековые здания после тех архивов, где я последнее время работал. Ты когда-нибудь бывала в Отделе документации Розенберга?

Она покачала головой.

— Ну и не ходи. Сто миль подвалов со стеллажами. Умрешь там, и никто тебя не найдет.

Он энергично откинулся в кожаном кресле со стаканом скотча в руке, как человек, с радостью вырвавшийся из Лондона и предвкушающий интересную работу. Вполне возможно, ему нравится шпионить за Розой. Может быть, эта совместная выпивка своего рода двойной блеф?

— Здесь мне все напоминает студенческие годы, хотя я и учился в Кембридже. В каком-то смысле в то время я получил идеальную подготовку для работы у протектора.

— Каким образом?

— Я изучал историографию. Это наука о том, как по-новому, но профессионально интерпретировать прошлое. Когда читаешь труды великих историков — Тацита, Макиавелли, Гиббона, — понимаешь, что в исправлении истории нет ничего особенного. Прошлое всегда перелицовывается в соответствии со взглядами настоящего. Каждое поколение переписывает историю согласно своим приоритетам.

— А я-то думала, что задача историка показать прошлое таким, каким оно было.

— Расхожее мнение. — Оливер насмешливо хмыкнул. — И каждый историк уверен, что раскрывает всю правду. Они заваливают читателя подробностями. Что ели древние римляне. Как строили корабли во времена короля Георга. Викторианские монеты. Марки короля Эдуарда… В действительности мы никогда не узнаем, как было на самом деле. Все, что мы, как нам кажется, знаем о прошлом, — это то, что историки решили нам рассказать.

— Но ведь факты остаются неизменными.

— Смотря что считать фактами, — отмахнулся Оливер. — Как говорил изменник Черчилль…

Роза машинально оглянулась по сторонам. Имя Черчилля не стоило упоминать всуе да и вообще не стоило упоминать, но Эллиса это, видимо, не смущал©.

— Примерно так: «История будет благосклонна ко мне, ибо я сам намерен ее писать». Что бы ты о нем ни думала, здесь он совершенно прав.

— Ш-ш, — не удержалась Роза. — Я стараюсь вообще о нем не думать.

— Разумеется. — Оливер потер большим пальцем стакан и повернулся к мерцающим в камине огонькам.

Роза с любопытством разглядывала коллегу. При таком освещении на лице Эллиса залегли тени и стала заметна щетина на подбородке. Его волосы, отросшие по меньшей мере на дюйм длиннее, чем предписывалось носить мужчинам, то и дело падали на глаза, и он машинально отводил их рукой. В нерабочей обстановке — в рубашке, подтяжках и без галстука — он выглядел гораздо моложе, чем в наглухо застегнутом костюме, в котором ходил в контору. Роза подумала, что они никогда с ним по-настоящему не разговаривали, только перекидывались шутками или дежурными вежливыми фразами. Пожалуй, она совершенно ничего о нем не знала.

— И какой период истории ты сейчас корректируешь?

— Средневековье. А именно: книгу о короле Альфреде. Протектор — большой поклонник тех времен. Ему нравятся тогдашние обычаи, и он хочет, чтобы я доказал, что у англичан с немцами единый расовый дух. Вот что интересно шефу. — Оливер ухмыльнулся. — Увы, больше никому. Скорее всего, у этой книги будут всего два читателя: я и протектор, который к тому же слишком занят, чтобы читать.

— В таком случае… — Роза запнулась, но сил осторожничать уже не было. — Есть ли смысл исправлять историю? С художественной литературой, конечно, все ясно. Люди легко подпадают под влияние романов. Приходится следить за тем, чем они забивают себе головы. Но если никто не читает эти толстые книги по истории, то для чего их переписывать?

— Это наш долг перед будущими цивилизациями: объяснить эволюцию прошлого. Люди всегда будут обращаться к истории, чтобы понять настоящее. Как говорится, «не знающие историю обречены ее повторять». Вот поэтому мы и должны очистить историю от ложных и ошибочных взглядов.

— И все-таки странно: тратить все свое время на книги, которые, возможно, так никто и не прочтет.

Он задумался, словно придавленный амбициозностью планов протектора.

— Это правда. Колоссальная задача. Протектор не успокоится, пока мы не исправим все книги по истории в библиотеках и других общественных местах Европы. Он считает это идеологической битвой. Если мы сможем контролировать знания людей по части истории, мы будем контролировать их память. Пожилая пара, сидящая по соседству, при упоминании протектора навострила уши и начала поглядывать в их сторону. Роза задумалась, как они с Оливером выглядят со стороны. Как коллеги по работе? Или, боже упаси, как любовники, выпивающие перед сном? В любом случае Эллиса это, видимо, не волновало. На службе он всегда держался несколько холодновато, но сейчас оживился и излучал почти физическое воодушевление. В глубине его глаз мерцали отраженные язычки пламени.

— Потрясающе, правда?! Если вдуматься. История идет неуверенным шагом. Куда она повернет, зависит от сущих пустяков. Представь себе, если бы все сложилось иначе, то на следующей неделе короновали бы другого монарха. Нами могла бы править королева Елизавета, а не королева Уоллис.

— Мне не очень хочется размышлять о гипотетических перспективах.

— Почему? Гел и не запрещается думать, не так ли? Даже рекомендуется. Разве в Школе верности и красоты гели не изучают философию и логику?

Школу верности и красоты тоже завезли в Англию с континента. В нее принимали только молодых женщин из высшего общества, будущих невест офицеров СС. В Англии открыли всего три филиала — в Найтсбридже, в Челси и в Суссексе, — где девушки жили и изучали кулинарию, музыку, ткачество, живопись, классическую философию и искусство ведения изящного диалога. Все, что требуется для того, чтобы вылепить достойных подруг жизни для сливок немецкого офицерства.

К счастью, престарелая чета в конце концов начала суетливо собираться на выход, забывая то очки, то путеводитель, то попросить у портье разбудить их рано утром. Когда Роза и Оливер наконец остались одни, она самокритично покачала головой:

— Откровенно говоря, Оливер, если бы я училась в такой школе, то, наверное, научилась бы сдержанности, но мне, увы, не довелось.

Оливер оставался невозмутим. Он вытянул ноги, закинул руки за голову и задумчиво посмотрел на нее.

— Ты знаешь, что произошло с Гели? С первой, настоящей?

— Кто ж этого не знает: она трагически умерла в молодости. Учат в школе.

— Ангелика Раубаль. Племянница Вождя. Она покончила с собой. Выстрелила себе в сердце в квартире Вождя в сентябре тридцать первого года из его собственного вальтера. Ей было всего двадцать три. Она приехала в Мюнхен изучать медицину и поселилась у своего дядюшки, что, должно быть, в тот момент казалось вполне естественным, но на этом естественное заканчивается. Предполагалось, что он будет за ней присматривать, но фактически он следил за каждым ее шагом и дико ревновал. Не позволял ей встречаться с молодыми людьми, а если она говорила с посторонними мужчинами, приходил в ярость. В конце концов она придумала план бегства — уехать в Вену и учиться на оперную певицу, — но Вождь и слышать ничего не желал. Он хотел, чтобы она всегда была рядом. И эта девушка, предмет его страстной любви, между прочим, дочь его брата.

В баре было тепло, но у Розы пробежал мороз по коже. Она никогда не слышала эту скандальную историю. Для нее, как и для каждой женщины протектората, Гели олицетворяла апогей женственности. Мирская святая, чистая и безупречная, предмет поклонения и подражания. Историю ее короткой жизни рассказывали детям начиная с пяти лет: как она росла в Линце, родном городе Вождя, образцовый ребенок, затем верная ученица дядюшки. Фотографии ее круглого, немного пухлого личика с короткими непокорными темными волосами и широкой улыбкой смотрели из окон универсальных магазинов, висели в школьных классах и в церквях, заменив изображения Девы Марии. Портреты Гели часто соседствовали с портретом Вождя: идеалы мужчины и женщины.

Розе вспомнился момент, когда они с Хеленой, взявшись за руки, позировали фотографу под статуей Гели в день классификации, стараясь принять подобающий серьезный вид на фоне величественной бронзовой фигуры. Невозможно поверить, что эта же самая девушка застрелилась в двадцать три года из-за психологического кризиса, вызванного кровосмесительными наклонностями ее дядюшки. Это измена.

— После ее самоубийства у Вождя произошел срыв. Его сподвижники боялись, что он навсегда уйдет из политики. Он несколько месяцев находился в депрессии и гневе. Еще немного, и бросил бы карьеру. Говорят, племянница была единственной женщиной, которую он по-настоящему любил. — Оливер не отводил от Розы взгляда. — Печально, правда?

— Не знаю.

— В том смысле, что ты не знаешь, печальна ли смерть Гели Раубаль?

— В том смысле, что я не знаю: правду ты говоришь или нет.

— Правду, и мне неприятно об этом думать.

— Разум должен знать свои границы, — пробормотала Роза.

Этот девиз вдалбливали в школе. Не выходите за пределы своих берегов. Не размышляйте о том, чего не знаете. Если кто-то воображает, что понимает, как думают другие, это называется «ложное присвоение чужой культуры».

— Конечно. Британцы же гордятся жизнью на острове, разве нет? «Самоцвет в серебряной оправе моря», так, что ли, писал Шекспир? Дает чувство безопасности.

Зачем он говорит все это? Скорее всего, чтобы испытать ее, но все равно, слишком рискованно. Бар казался пустым, но периодически появлялись официанты, то убирая что-то со столиков, то протирая стаканы. Мимо по коридору проходили греты со швабрами и стопками постельного белья. В Союзе не существовало общественных мест, защищенных от пристальных глаз и чутких ушей. Если Оливер пытался склонить ее к предательству или крамоле, ему придется приложить больше усилий.

Но он, видимо, решил сменить тему и улыбнулся:

— И какое у тебя впечатление от фрид?

— Они… вели себя дружелюбно. Вежливые. Умные. Но их дома…

— Да, что же собой представляет вдовий квартал? Никогда не бывал в этих местах.

— Ты бы не поверил своим глазам… — У нее перед глазами снова встало все увиденное днем. Роза потянулась к стакану с виски, но рука предательски задрожала, и она опустила ее.

— Другой мир. Прямо у нас под носом, но мы его не видим. Фриды живут в совершенной нищете. Они как-то перебиваются, но у них почти ничего нет. Даже электричества. Скудные пожитки. Даже не представляла, что подобное существует.

Он немного помолчал, продолжая пристально смотреть на нее, и вдруг спросил:

— Что тебе снится по ночам?

— Мне? Никогда не помню своих снов. А тебе?

— Лучше тебе об этом не знать.

Очарование пропало. Оливер покачал головой и ухмыльнулся.

— С другой стороны, у меня ведь все отлично. Прекрасная квартира. Коллеги-единомышленники… Еще один скотч? От него так хорошо, хоть здесь и разбавляют.

Похоже, он не прочь болтать всю ночь напролет, и Роза притворно зевнула, давая понять, что ей пора.

— Вобщем-то…

— У тебя усталый вид, Роза. — Он сочувственно подался вперед. — Казалось бы, отдохнуть от конторы не так плохо, но…

— Тяжелый день.

— Мне очень жаль. Я здесь еще пробуду некоторое время. А ты надолго приехала?

Она планировала поездку на три дня. Надо провести еще несколько бесед, все записать, а потом представить комиссару отчет. И все это — в пугающе короткие сроки. Вождь приезжает через десять дней. За это время ей нужно раскрыть заговор вдов, или о ней — и, что еще хуже, о Мартине — сообщат в полицию нравов. Нужно обязательно что-то найти. Наскрести хотя бы несколько имен. Однако мысль о том, что ей придется заниматься этим под взглядом беспокойных зеленых глаз Оливера Эллиса, сейчас казалась невыносимой.

— Завтра утром уезжаю.

У Оливера на лице появилось обиженное выражение. Без сомнения, она разрушила все его планы. Возможно, у него тоже был жесткий график.

— Обязательно?

— Обязательно.

Он поднял руки, словно собираясь возразить, но снова их опустил.

— Жаль. Не удастся вместе погулять по городу вечером.

— Увы.

— Может быть, когда-нибудь потом, в Лондоне? Но она уже вставала.

— Может быть. Мне пора. Завтра рано вставать.

Когда Роза закрыла за собой дверь в номер, ее трясло. Все произошедшее за день повергло ее в нервный шок. Она разделась и забралась в холодную постель. В голове пульсировала боль, ныли подвернутая лодыжка и спина от толчка полицейского в домике фрид.

Ей отчаянно хотелось вернуться к привычной унылой рутине, мелким ритуалам, защищающим неприкосновенность повседневной жизни. Открыть тетрадь и сидеть над ней, погрузившись в свои мысли, и чтобы они сами лились на бумагу. Свернуться в кресле и слушать лязг проезжающих трамваев, доносящийся с улицы детский крик и пение птиц на Гордон-сквер. Прогуляться по улицам Блумсбери, воображая, что переносишься в прошлое. А еще лучше — сесть на автобус в Клэпем, запереться вдвоем с Ханной в спальне-бонбоньерке и читать ей продолжение своей тайной сказки, пока у девчушки не отяжелеют веки и она, приоткрыв рот, не погрузится в сон.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава пятнадцатая

Среда, 21 апреля

По Пикадилли ехал автобус, набитый восторженными туристами с фотокамерами в руках. Они ахали при виде обрамляющих улицу высоких каменных колонн, увенчанных символом Союза: облезлым львом с взгромоздившимся на него орлом. Они фотографировали часовых, вытянувшихся у штаба СС в отеле «Ритц», словно никогда в жизни не видели солдат, и восхищались мерцающими рекламными лозунгами — «“Гиннесс”[16] полезен!» «Гордон[17]приветствует короля и королеву!» — на Пикадилли-Серкус, будто это были шедевры Вордсворта[18]. Даже статуи приводили их в экстаз. Почти все серолицые тяжеловесные конные фигуры в загаженных птицами одеждах уже были заменены деятелями нового режима, а этим утром на пьедестал в центре Пикадилли-Серкус водрузили циклопическое бронзовое изваяние Вождя работы его любимого скульптора — Арно Брекера. И теперь при виде колосса некоторые туристы вскидывали руки в партийном приветствии.

Когда автобус с открытым верхом проезжал мимо, до Розы донесся властный аристократический — продукт столетий эволюции — голос экскурсовода, пожилого краснолицего мужчины. Такими голосами некогда распоряжались в джентльменских клубах, а теперь ему оставалось лишь восхвалять красоты зданий, где совсем недавно восседали славные предки.

— Королевская чета проследует в Вестминстерское аббатство в золотой дворцовой карете, той самой, в которой выезжали на коронацию все монархи со времен Георга Шестого. Карета весит четыре тонны, отделана бархатом и атласом и запряжена восьмеркой серых виндзорских лошадей. Лошади эти, несмотря на их название, белые. Кортеж короля и королевы будет предварять кавалькада «мерседесов», мы ожидаем увидеть официальные лица иностранных государств, в том числе протекторов Богемии и Франции и министров Берию и Хрущева из Советского Союза. Да, мадам, маршрут Вождя держится в строгой тайне, однако это лишь придает празднику еще большую загадочность.

А сейчас посмотрите налево, где вы видите Кембридж-хаус, бывшую резиденцию премьер-министра Пальмерстона, позднее Военно-морской клуб, а ныне — личную резиденцию министра фон Риббентропа. Кембридж-хаус построен в тысяча семьсот пятьдесят шестом году…

Роза перешла через дорогу и направилась в сторону Сент-Джеймс-сквер.

Вход в Лондонскую библиотеку, просторное здание в георгианском стиле из старого кирпича в северном углу площади, строго контролировался, учитывая обилие хранящихся там крамольных книг.

У Розы, как и у остальных сотрудников группы коррекции, имелся особый допуск, и она ходила туда при всяком удобном случае. Приятно было сменить обстановку после министерства с его тусклым освещением и унылым лабиринтом коридоров. Ей нравился густой, с запахом пыли воздух библиотеки и лес многоэтажных металлических стеллажей с книгами, высившийся слева и справа по ходу движения. Если посмотреть вниз сквозь щели железного пола, можно увидеть еще тысячи книг, напоминающие сталактиты и сталагмиты уходящей вглубь пещеры.

Отсюда все и началось.

Сказав Мартину Кройцу, что не любит читать, она не соврала. Подростком Роза жадно читала все подряд: о сиротках, оказывающихся наследницами состояний, о приключениях животных и нравоучительные истории, развертывающиеся в закрытых школах для девочек. Но когда ее классифицировали как гели, жизнь стала слишком напряженной для подобных одиноких занятий. Немедленно после образования Союза началась кампания по активизации общественной жизни. Скаутские секции, кружки, шахматные клубы, спортивные общества расширяли свои ряды, и все они были нашпигованы информаторами. В новых условиях занятость стала не просто добродетелью, а признаком патриотизма. Как и на континенте, всех девочек старше десяти лет обязали посещать собрания Союза девочек по вечерам и по праздникам, потом они поступали в распоряжение Службы по делам женщин и в конечном итоге — в классы материнства.

Откуда же возьмется время на книги?

Все это изменилось, когда чтение превратилось в работу. После того как Розу перевели в группу коррекции художественной литературы, она стала копаться в «идеологически вредных» материалах целыми днями. Ей нужно было читать книги, объявленные заразными, страницу за страницей, местами переписывая их. Как химик-технолог, Роза работала с веществами, которые режим считал опасными.

А иммунитета у нее не было.

Мартин советовал ей относиться к своим обязанностям как к обычной работе. Например, как к огородничеству. Выпалывать крамолу, подобно сорнякам. Подрезать, подрубать и приглаживать. Если иначе не получается, выбрасывать целые абзацы или даже главы.

Роза старалась, добросовестно старалась, но ей становилось все труднее и труднее. Несмотря на распадающиеся корешки и отсутствующие страницы, книги дышали, как живые. Вернувшись домой после длинного рабочего дня, она обнаруживала, что у нее в голове продолжает звучать голос автора.

В конце концов она полюбила это ощущение сопричастности чужим переживаниям. Слушать чей-то монолог — шутливый, нежный, серьезный или нравоучительный. Чувствовать дыхание автора на своей щеке. Путешествовать то в XVIII век, то в V век до нашей эры, бродить по Йоркширским болотам. Улавливать звуки и запахи сотен воображаемых миров. Порой сопереживание становилось ее второй жизнью. Голоса писателей — спокойные, возбужденные или навязчивые — звучали в душе как голоса друзей. Роза научилась читать между строк, где автор, рассказывая о внутреннем мире персонажей, раскрывает свой собственный. И чем дальше она погружалась в этот мир, тем больше донимали другие мысли.

Неужели Мартин так ее недооценивает? Или он настолько невысокого о ней мнения и уверен, что чтение никак на нее не повлияет? Или убежден, что в силу глупости и отсутствия любопытства она, работая изо дня в день с книгами, ничего не увидит в них, кроме слов, пропалывая их, как грядку, не воспримет идей, готовых пустить корни и расцвести?

Этим утром Роза воспользовалась официальным поводом: исправленное издание «Джейн Эйр» собирались вскоре передать в школы и библиотеки. Книга оказалась сложной по целому ряду причин. История о женщине низкого происхождения, которая влюбилась в мужчину из высшего общества и надеялась выйти за него замуж. Однако, добившись наконец взаимности, она оставила его. Книга постоянно утверждала достоинство женщин: сплошная борьба за права, независимость и самосознание. Редактура требовалась практически на каждой странице.

Роза подошла к моменту, когда Джейн упрекает Эдварда Рочестера, ошибочно подозревая, что он собирается жениться на женщине высшей касты.

«Вы думаете, я говорящий автомат? Механизм, лишенный чувств? И стерплю, чтобы мой кусочек хлеба был вырван из моих уст и капелька моей живой воды выплеснута из моей чаши? Вы думаете, что, раз я бедна, безродна, некрасива и мала ростом, у меня нет души, нет сердца? Вы ошибаетесь! У меня есть душа, как и у вас, и сердце — тоже!»

С подобной крамолой особенно ничего не сделаешь, остается только вычеркнуть полностью.

Однако чем дальше, тем труднее давалась Розе редактура. Чем больше она читала, тем сильнее ей хотелось видеть себя не редактором, а соавтором. Она сближалась с Шарлоттой Бронте, дышала с ней одним воздухом, держала за руку, словно та сама возложила на Розу эту труднейшую задачу. В результате грубая цензура становилась невозможной. Когда Роза что-то исправляла, она пыталась сохранить напряжение, ясность прозы и строй повествования. Она переписывала целые абзацы, сохраняя их ритм и стиль, подстраивалась к шагу слогов и внутренней музыке фразы. Возможно, этим и должна являться редактура — встречей двух умов.

В моменты творческого подъема Роза, как шпион, отчетливо видела, что скрывается за строками романа.

Как бы там ни было, оказалось, что аристократ мистер Рочестер был уже женат, но прятал от всех свою безумную жену, поручив ее заботам сиделки. Роза хотела внести ясность. Действительно ли держать душевнобольную женщину на чердаке столь предосудительно, как изобразила Бронте? Роза не могла судить о точности изображения недуга, но подозревала, что мистер Рочестер повел себя более-менее в соответствии с порядками Союза. Она никогда не видела сумасшедших в обычной жизни. И никто не видел. Считалось, что в Союзе очень редки болезни такого рода, к тому же вряд ли стоит позволять пациентам психбольниц свободно разгуливать по улицам. И все же… пока она редактировала книгу, в ее ушах звучала фраза Селии об отце: «Его припадки — это безумие. И он становится все хуже и хуже».

Роза продвигалась сквозь текст, удаляя строчки, внося небольшие импровизированные изменения в диалоги, то и дело поглядывая на часы.

Несмотря на допуск в хранилище, это не означало, что ей разрешаются свободные изыскания. В каждую зону выдавался отдельный пропуск с печатью и подписью, удостоверяющий, что у такого-то есть причина обратиться к соответствующим книгам. От глаз-буравчиков лени, восседавшей за своим столом главного библиотекаря, как горгона у врат ада, не ускользало ничего. Однако, приходя сюда далеко не в первый раз, Роза знала, что лени точно в час дня ненадолго уходит на обеденный перерыв.

Сегодня все шло заведенным порядком. Как только над послеполуденным Лондоном раскатился приглушенный звон колокола церкви Сент-Джеймс, лени тяжело поднялась на ноги. Никто из редакторов, сгорбившихся над своими текстами, подобно средневековым монахам, даже не поднял головы.

Роза быстро встала из-за стола и взбежала по широкой лестнице со светлыми прямоугольниками на стенах, где некогда висели портреты вырожденческих писателей — Т. С. Элиота, Генри Джеймса, Вирджинии Вулф… Достаточно и того, что их книги до сих пор хранятся здесь, под неусыпным надзором, но никто больше не увидит их лиц.

Двумя этажами выше находились стеллажи с табличкой: «Вырожденческая литература: женская нехудожественная проза».

Чтобы подобраться к ним, Розе нужно было миновать архивистку, еще одну лени, но, в отличие от библиотекарши, молодую и приветливую, тихо увядающую в гробовой тишине библиотеки, как растение, лишенное воздуха и света. Судя по ее внешности — блестящим каштановым волосам, заплетенным в обвернутые вокруг ушей косы, розовым щекам и милому дружелюбному лицу, — она могла соответствовать классу гели, но, видимо, обнаружилось какое-то пятно в ее биографии. Можно было легко представить себе, как она проводит выходные: встречается с подружками в кофейне, восторженно обсуждает кинозвезд и экспериментирует с самыми смелыми фасонами, которые можно соорудить из полагающейся лени колючей серой шерстяной ткани.

При появлении Розы девушка просияла:

— Чем могу помочь?

Ну конечно, ничем.

— Пропуск у вас с собой?

На столе перед лени стоял деревянный ящик, заполненный пропусками с проставленными печатями. В сборе этих пропусков и заключались ее не слишком обременительные служебные обязанности.

Роза, запустив руку в сумочку, будто бы пытаясь отыскать нужную бумагу, задала встречный вопрос:

— Не терпится уже, наверное, увидеть коронацию?

Хотя это не запрещалось, гели редко вели праздные разговоры с женщинами низшей касты. Поэтому контролерша подобающим образом покраснела.

— Еще как! — воскликнула она. — Мы с подружками собираемся пойти посмотреть на парад. Все ломаем голову, откуда будет лучше видно. Вы не подскажете? — и тут же осеклась: не покажется ли ее вопрос попыткой выведать секретную информацию? — Ой, ну я не в том смысле…

— Всё в порядке, — успокоила ее Роза. — Всем хочется найти удобное место, и власти позаботятся, чтобы граждане смогли увидеть торжества. Но, если хотите знать мое профессиональное мнение… — Она немного замялась, словно задумавшись, стоит ли выдавать служебные тайны, и понизила голос: — Я бы сказала, что Сент-Джеймс-стрит — именно то, что надо. Совсем рядом с дворцом и довольно узкая, оттуда будет отлично видно. Рассмотрите всех важных лиц с близкого расстояния. Не пожалеете.

Лени расплылась в радостной улыбке:

— Спасибо! Скажу подругам.

— Мне туда. — Роза кивнула налево. — Я на минутку. Только кое-что проверю. Вдруг срочно понадобилось, так что я не… Никому не говорите! — Не дав девушке возразить, Роза нырнула в проход между стеллажами и повернула за угол, следуя алфавитному указателю.

Она двигалась вдоль полок, рассматривая выстроившиеся в строгом порядке книги с каталожными номерами на потертых кожаных корешках самых разных цветов: золотистых, как осенняя листва, болотно-зеленых, охристых и выцветших желтых, не говоря уже об оттенках красных вин — от кларета и мерло до каберне-совиньон. Роза вела пальцем по рядам корешков. Раньше ей случалось брать с полки книги и вдыхать их запах, как если бы заключенные в них страсти прошлых веков могли просочиться сквозь обложку.

Заросший щетиной мужчина с очками, болтающимися на цепочке вокруг шеи, прищурившись, изучал библиографические карточки. В отдалении лени катила тележку по проходу между стеллажами, возвращая книги на свои места.

Роза снова коснулась пальцем книг, стараясь сосредоточиться. «Политическая литература. До XX века». Фанни Бёрни, Хэрриет Мартино, Фрэнсис Троллоп…

Роза вытащила первый попавшийся томик. Многие книги подчеркивали важность образования женщин, что шло совершенно вразрез с идеями Союза. Роза уже давно заметила: эта тема объединяла женскую прозу XIX века. Элизабет Беннет поясняет: «Нас всегда подталкивали к чтению». Энн Эллиот, героиня «Доводов рассудка», настаивает на пользе чтения, потому что оно «воспитывает и развивает ум, прививая высокие принципы».

Однако сегодня Роза здесь не за этим. Она лихорадочно скользила взглядом по полкам, пока не обнаружила небольшой томик в бледно-голубом коленкоровом переплете, совсем тоненький и изрядно выцветший: Мэри Уолстонкрафт «В защиту прав женщин».

Она уже вытаскивала книгу, когда заметила плотного мужчину в твидовом пиджаке с эмалевым значком Союза на лацкане и темно-синем в горошек галстуке-бабочке, выдававшем в нем работника интеллектуального труда. Роза узнала его — политический обозреватель Питер Стивенсон.

Стивенсона с его круглой головой и розовой лысиной в обрамлении остатков кудрявых волос знали все читатели журнала «Радио таймс», приложения к радиопрограмме, по фотографиям к статьям о его передаче «Выдающиеся мужчины».

Формат передачи не отличался замысловатостью: гости, исключительно мужчины, рассуждали о нравственности или правах человека, иногда поднимая острые вопросы, например, позволительно ли женщинам играть с мужчинами в шахматы в общественных местах, и не слишком ли строг введенный в Союзе запрет на ношение девушками брюк. Формально Стивенсон выступал лишь в роли беспристрастного ведущего, но на самом деле он всегда громогласно заявлял собственное мнение, высокомерно и агрессивно подавляя оппонентов, особенно когда те приводили более разумные доводы.

Мать Розы его обожала и неизменно называла «самым острым умом Англии», как скромно любил именовать себя сам Стивенсон.

Стивенсон с самого начала открыто поддерживал Союз и, если гость не обнаруживал достаточного политического энтузиазма или спор становился слишком сложным, неизменно переводил разговор наличности, обвиняя оппонента в том, что тот ставит под вопрос устои Союза. Приглашение на передачу «Выдающиеся мужчины» грозило неприятностями, но и отклонить его было не менее опасно. Впереди Стивенсона ждала еще большая известность: «Выдающихся мужчин» собирались включить в программу телепередач.

Сейчас Стивенсон стоял уставившись на нее. Роза замерла и уткнулась в книгу, которую держала в руках, заметив, что он пытается разглядеть название. Как ни хотелось ей прочесть написанное, она не могла сосредоточиться на чтении столь откровенной крамолы под его пристальным взглядом.

Она как бы невзначай оглянулась. Стивенсон по-прежнему щурился на нее и, прикрыв рукой корешок, Роза поставила книгу на место, слегка вытащив вперед соседнюю, чтобы замести следы.

Рядом с книгой Мэри Уолстонкрафт, в нарушение алфавитного порядка, стояла книга другой Мэри.

Мэри Шелли. Видимо, на библиотекаршу нашло помрачение и она поставила книги по именам вместо фамилий. Чувствуя на себе тяжелый взгляд Питера Стивенсона, Роза открыла книгу наугад и прочла: «Начало всегда сегодня».

По спине пробежал холодок. Розу посетило смутное ощущение дежавю. Она знала эту фразу, где-то ее уже слышала. Загадочное изречение могло означать что угодно, вплоть до призыва к оружию.

Боковым зрением Роза видела, что Стивенсон по-прежнему смотрит на нее, и у девушки сложился план отступления. Надо показать, что она его узнала. По случайным встречам со знаменитостями на мероприятиях Министерства культуры Роза знала: известные личности терпеть не могут, когда простолюдины узнают их и напрашиваются на разговор или, упаси бог, требуют подтвердить, что не обознались. Нужно подойти к Стивенсону и изобразить восторженную поклонницу. Спросить, действительно ли это он, расхвалить какую-нибудь из его последних передач. Можно даже попросить автограф.

Набрав в грудь побольше воздуха, Роза повернулась к Стивенсону и широко улыбнулась. К ее облегчению, фокус удался. Мужчина хоть и не попятился, но отвернулся.

С лихорадочно бьющимся сердцем Роза, поддавшись внезапному порыву, достала ручку и записала слова Мэри Шелли на тыльной стороне ладони.

Глава шестнадцатая

Четверг, 22 апреля

Каждая из пяти сестер отличалась своими странностями, но все узнавали их по широко расставленным голубым глазам, коротко подстриженным светлым волосам и фарфорово-белой коже, не говоря уже об эксцентричных великосветских выходках. Рассказывали, что они придумали собственный тайный язык, чтобы планировать розыгрыши. Их приключения добросовестно освещались на страницах светской хроники. Старшая уже обручилась с богатым и выгодным женихом. Вторая сестра любила разнузданные вечеринки, зачастую, к смущению родителей, заканчивавшиеся появлением полиции. Третья писала свой первый роман. Когда они попадали в очередную историю, оказывались в неподходящей компании или когда их приходилось спасать после ночной лодочной прогулки, высший свет лишь хмыкал и пожимал плечами. Сестры открыто пренебрегали этикетом, что могли позволить себе лишь избранные, и именно этим объяснялась их всеобщая известность.

Дочерей Геббельса знали все.

Пять дочерей Йозефа Геббельса и его бывшей жены Магды — Хельга, Хильдегарда, Хельдин, Хедвиг и Хейдрун — выросли на груди партии. Образ первой семьи рейха — фотографии выстроившихся по росту девочек в одинаковых белых платьях со сборками — навсегда запечатлелся в массовом сознании и постоянно тиражировался в глянцевых журналах и на плакатах. Раньше фотографии маленьких дочерей Геббельса, резвящихся в саду с министром и его женой, использовались в листовках пропагандистской направленности. Во время национальной кампании по борьбе с неполноценностью их загорелые тела противопоставлялись фотографиям умственно отсталых и физически дефективных детей. Некогда с ними соперничала Эдда Геринг, принцесса партии, осыпаемая подарками коронованных особ из всех стран мира. Но теперь Эдда томилась в изгнании на свиноводческой ферме в Силезии, пока дочери Геббельса веселились в лучших ночных клубах или охотились в отцовском поместье.

Этим вечером они блистали в банкетном зале отеля «Гросвенор Хаус» на приеме в честь делегации американских кинематографистов. Стены покрывали атласные полотнища кремового цвета, а на возвышении за оркестром красовался портрет короля и королевы: Эдуард, маленький и тщедушный в парадном мундире, словно ребенок в карнавальном костюме, и Уоллис, завернутая в тафту спичка в шлеме иссиня-черных волос.

На коронацию собрался весь цвет партии. Они прилетели с континента, выкупили все лучшие отели, и теперь их звучные, энергичные голоса звенели в банкетном зале, как кассовый аппарат, забитый союзными марками. Свет канделябров играл на гладко зачесанных волосах, холеной коже, бриллиантах и жемчугах, а также разнообразных серебряных знаках отличия на эсэсовских мундирах. Женщины, все без исключения, пришли в платьях от-кутюр. Две старшие дочери Геббельса демонстрировали яркие, с открытыми спинами вечерние платья от парижского модельера мадам Гре: одно с серебряными полосами, другое — пурпурно-черное. Местные дамы могли противопоставить им лишь то, что сумели достать по талонам, и… собственное богатое воображение.

Роза долго терзалась в сомнениях и наконец решила пойти в вечернем платье с открытыми плечами, доставшимся ей от Селии, и жемчужном ожерелье, подаренном Мартином в начале их знакомства, которое с тех пор часто надевала. Платье с узкой талией и пышной юбкой выгодно подчеркивало ее стройную фигуру, а бледный шелк — светлую кожу. Она завила волосы и убрала их за уши. Из зеркала на туалетном столике из-за старенького материнского флакона духов «Живанши» и круглой коробочки с пудрой «Макс Фактор» на нее бесстрастно глянуло ее собственное лицо. С глазами как у отца.

Бриджит Фэншо и Роза, стоя рядом, наблюдали за толпой со стороны. Чтобы выглядеть привлекательной, Бриджит, не такой хорошенькой от природы, как Хелена, приходилось прибегать к различным ухищрениям. Несмотря на практически всеобщий отказ от косметики, она продолжала использовать губную помаду и румяна, а ее вечернее темно-зеленое платье едва укладывалось в рамки приличия, распространявшиеся и на гели (ложбинка между грудей прикрыта, юбка ниже колен, никаких намеков на чувственность или фривольность). В этот вечер ее выщипанные, похожие на скобочки брови постоянно взлетали вверх от удивления, хотя уж ее-то, работавшую в отделе печати, крайне сложно было чем-то удивить.

— Не выносят друг друга. — Она скрестила руки и кивнула в сторону двух старших дочерей Геббельса, демонстративно игнорирующих свою вторую по счету мачеху. Мачеха, она же третья жена Геббельса, годилась бы сестрам в подружки, будучи практически их ровесницей, но отношения между ними были прохладными. Страсть между Сюзи Циглер и могущественным пожилым министром вспыхнула мгновенно. Они познакомились проверенным временем способом — на кастинге, и через несколько месяцев крашеная блондинка и высохший калека, публично объявив о взаимной любви, поженились.

Вливая в себя четвертый бокал шампанского, чтобы отвлечься от окружающей суеты, фрау Геббельс демонстрировала пышную, упакованную в кружева грудь и самый модный в Союзе стиль: беременность.

Забеременеть и произвести на свет ребенка ради Вождя — вот высшее предназначение женщины, и это давало Сюзи Циглер, повисшей на руке Геббельса, все основания гордиться собой. Тем не менее невозможно было не заметить, каким хищным взглядом ее муж ощупывает проплывавших мимо представительниц высшего британского общества в платьях с осиными талиями по последней моде от Диора. Им приходилось довольствоваться услугами швей-надомниц, нейлоном и картоном вместо тафты и атласа, но благодаря усилиям мастериц их платья, на первый взгляд, ничуть не отличались от парижских туалетов.

С мужчинами дело обстояло совершенно наоборот. Немцы никогда не упускали возможности надеть мундир, с военной четкостью соблюдая все регламенты до мелочей. В море черной саржи тут и там блестели подобающие случаю атрибуты: кинжалы, запонки и нашивки с мертвой головой. Американцы, напротив, вели себя расслабленно почти до неприличия. Некоторые голливудские гости даже не потрудились надеть смокинги и заявились в пиджачных парах при галстуках, с платками, торчащими из нагрудных карманов; один даже пришел в коричневых замшевых туфлях. Регалии им заменяли «Ро-лексы».

— Комиссар в восторге от количества гостей, — прошептала Хелена. Сегодня здесь присутствует несколько очень важных кинодельцов. Экберг уверен, что совместные фильмы наилучшим образом сцементируют дружественные отношения между Союзом и Америкой.

Неужели это правда и действительно наступает оттепель между Америкой и Союзом? Роза пристально разглядывала гостей. Отношение граждан Союза к американцам тщательно контролировалось отделом пропаганды Министерства культуры. Раньше, согласно генеральной линии, о так называемой свободной Америке принято было думать как о стране, где царят хаос, преступность, алкоголь и рок-музыка. Однако в последнее время такое позиционирование Соединенных Штатов смягчилось. Отсюда и включение «Маленьких женщин» в школьную программу, и обилие дам из высшего общества на сегодняшнем приеме.

Роза бросила взгляд на жену фон Риббентропа Аннелиз в вечернем платье цвета спекшейся крови. Она что-то обсуждала с Робертом Леем, главой трудового фронта, с лицом пятнистым, как мясные консервы, познакомившимся с королем и королевой во время их медового месяца в Берлине. Роза никогда еще не видела стольких партийных бонз в одном месте. Радовало лишь отсутствие Генриха Гиммлера, прославившегося высказыванием о готовности застрелить родную мать, если прикажет Вождь. В середине толпы долговязый немец с выдающейся вперед челюстью что-то внушал лысеющему господину в толстых очках и с сильным бруклинским акцентом. Вдвоем они выглядели довольно комично, и немец, благодаря своему росту, явно доминировал.

— Это Рудольф Гесс. — Бриджит подслушивала их разговор. — Рассказывает директору «Метро-Голд вин-Майер»[19] о своем самолете.

Роза во все глаза смотрела на заместителя Вождя. Казалось бы, такое его близкое присутствие, всего в нескольких шагах, должно было внушить ей трепет, но вместо этого он со своими сверкающими из-под кустистых бровей глазами казался ей, мягко говоря, чересчур восторженным, а если точнее, слегка невменяемым.

— У него есть старый «Мессершмит Бф-110», и он, видимо, не может ни о чем другом говорить. Только и рассказывает, сколько в точности занимает перелет из Германии в его поместье в Шотландии. Всегда летает в одиночку.

— Разве это не опасно? А если разобьется?

— Он ни разу не попадал в авиакатастрофы. Считает, что ему не судьба.

Роза беспокойно поглядывала на Мартина. Они пришли вместе, но он сразу же оставил ее одну, а теперь вел напряженный разговор с незнакомым ей мужчиной — ярким красавцем за сорок, с волнистыми набриолиненными волосами, зачесанными назад, крупным лицом и полными чувственными губами. Элегантная внешность не вязалась с исходившей от всей его фигуры — от воротника наглаженного эсэсовского кителя до сверкающих лаковой кожей ботинок — скрытой агрессии.

Мужчина кинул на Розу быстрый, оценивающий взгляд, пронизывающий насквозь. Она поняла, что он все знает, в том числе и то, что Мартину она не жена.

Наконец Мартин отошел от своего собеседника и увлек ее в угол, спрятавшись от остальных за огромной вазой с лилиями и папоротниками.

— Кто это? — тут же поинтересовалась Роза.

— Лучше тебе не знать, — пробормотал он, доставая сигарету.

Она заметила, что его пальцы слегка дрожат.

— В каком смысле?

— Вальтер Шелленберг. Помнишь, я тебе рассказывал? Глава службы безопасности рейха. Воспитанник Гейдриха. Когда Гейдрих умер, Вальтер стал ближайшим помощником Гиммлера. Приехал сюда по настоянию Вождя, чтобы взять на себя руководство безопасностью.

Не удержавшись, Роза обернулась на Шеллен-берга. С ним рядом стояла дама намного старше его, с ярким алым мазком помады на бледном лице. Густо подведенные глаза и нитки жемчуга на шее делали ее похожей на жертвенную телицу. На фоне остальных резко выделялся ее наряд, тесно облегающий тоненькую, как зубочистка, фигуру. Странная пара: женщина в возрасте с молодым статным поклонником, обнимающим ее за талию, так крепко, что, кажется, вот-вот переломит пополам.

— Это же?..

— Да. Коко Шанель. Давняя подруга королевы. Она шьет костюмы для коронации.

— Боже. Ты раскрыл большой секрет!

— Секрет? Как бы не так! Она только об этом и говорит. Мне пришлось минут десять слушать о символизме ее творений: черно-белые костюмы с вышитым жемчугом гербом Союза и намеком на андрогинность, что бы это ни значило. Горностаевые меха, никаких других цветов.

— Черный и белый? Королева будет выглядеть как магда!

— Видимо, так и задумано. — Мартин взял очередной бокал с подноса проходящего мимо официанта. — Кстати, Вальтер нашел тебя привлекательной.

Роза нахмурилась. Она никогда не отличалась самомнением по части собственной внешности. В детстве ей приходилось быть бледной тенью Селии, красоту которой восхваляли все кому не лень, и со временем Роза стала принимать это как должное, на ее долю оставались другие достоинства. Даже несмотря на все нежности Мартина, она так и не смогла ощутить себя красивой. Иногда, раздев ее и держа за руку, он отступал назад, любуясь, но под его пристальным взглядом она чувствовала себя какой-то штампованной деталью на фабричном конвейере.

Мартин залпом осушил бокал и огляделся в поисках следующего.

— Не знаю, как я выдержу эти несколько дней. Ты не представляешь, сколько на меня всего взвалили. Еда для Вождя — понятия не имею, какое отношение она имеет к культуре, но, очевидно, имеет — можно с ума сойти! Мне прислали подробную схему сервировки завтрака: где тарелка, где чашка, где чайная ложка и где солонка. Представляешь? Кофе он не пьет, только яблочный сок. Никакого мяса. Никакого алкоголя. Его любимое блюдо — лапша с сыром. И льняное масло на хлебе. Льняное! Подумать только. Не говоря уже о поездках и ночлеге.

Что-то изменилось. Неужели Мартин устал от своей преданности Вождю? В его голосе явно слышались неодобрение и раздражение.

— Ну ты же можешь кому-то перепоручить часть обязанностей.

— Как будто у меня нет еще тысячи других дел до коронации. Просто безумие! И все это только довесок к конференции в Бленхейме. Мы организуем самую важную конференцию десятилетия, я отвечаю за повестку дня, а мне шлют указания о сервировке стола. Подумать только!

— Ты ничего не говорил мне о конференции.

— Она назначена на следующий день после коронации. Хотя, по правде говоря, это и есть главное событие.

— Почему ты скрыл от меня?

— Тебя это совершенно не касается.

— Все равно.

— Но я же только что рассказал, разве нет?

— Ты из-за этого так волнуешься?

Он испустил очередной раздраженный вздох.

— Нет, на самом деле меня волнует другое. — Мартин злобно посмотрел на стену, словно хотел ударить по ней. — Ситуация с надписями на стенах ухудшается.

У Розы пересохло во рту.

— Что произошло?

— Это происходит по всей стране. Были случаи в Бирмингеме и Лидсе. В Бристоле вчера написали что-то на стене фабрики, прямо напротив выхода для магд. Сотни работниц успели увидеть эту чушь. Что-то вроде: «Она слишком любит книги, они перевернули ей ум».

Роза сразу вспомнила: фраза, произнесенная Кристи, героиней произведения Луизы Мэй Олкотт. Снова ирония.

— И в Кембридже, на стене одного из колледжей, очередная пакость. Кингс-колледж, кажется. Там все в ярости.

— Что же написали?

— Не все ли равно? Не важно, что там написано, важен сам факт.

— Скажи.

Он закатил глаза.

— Вот: «Я не птица, и никакие сети не удержат меня. Я свободное человеческое существо с независимой волей».

Мартин нервно рыкнул на лилии в вазе, словно собирался поотрывать им головки.

Все это настолько… нелепо. Что за идиотизм — осквернять государственные здания! Глупые, никчемные старухи, от них одни проблемы. Наверняка высунутся где-нибудь во время визита Вождя. Представляю себе его реакцию при виде вырожденческой гнусности, намалеванной на архитектурных достопримечательностях. Сплошной позор и пустая трата сил полиции. Складывается впечатление, что мы не в состоянии защитить наш родной протекторат от кучки беззубых старых ведьм. — Он остановился и глубоко вдохнул. — Вопрос в том, как это предотвратить. Шелленберг сказал, что хочет воздержаться от всего, что может выбить население из колеи до коронации, но в то же время заявил, что совершенно необходимо подавить любые мятежные настроения, не дать им разрастись. И как, спрашивается, мы это сделаем? — Погасив сигарету в бокале с шампанским, он понизил голос: — Я ему сказал, мол, остается единственный путь. Решительные меры.

— Что это значит?

— Войти во вдовьи кварталы и, согнав всех в кучу, избавиться от них раз и навсегда. В конце концов, у нас есть средства и опыт.

— Что? Какой опыт?

— Нам не впервой.

Роза открыла рот, чтобы ответить, но не успела — Мартин взял ее за руку и увлек за собой к задрапированной шелком стене.

Слушай, забудь об этом. — Он посмотрел ей в глаза так, словно увидел впервые.

За последние две недели он сильно сдал: жизнерадостный, уверенный в себе мужчина, когда-то соблазнивший ее, теперь выглядел измотанным и постаревшим. Вокруг глаз залегли темные круги от недосыпания, он даже как-то съежился в своем смокинге. Роза испытала острый приступ сочувствия.

— Я на пару дней уезжаю в Бленхейм, — быстро проговорил Мартин, — а как только вернусь, нам нужно будет увидеться. Мне необходимо кое-что тебе сказать, Роза, а здесь я не могу.

У нее сжалось в груди.

— Что-то очень серьезное?

— Нет. Да. Это важно. Ты должна знать.

Роза с облечением сбежала с приема.

Мартин должен был ужинать с важными персонами. Геббельс и фрау Геббельс-третья устроили банкет на восемьдесят гостей в Эпсли-хаус[20], где присутствие Розы, к счастью, выглядело бы неприличным. Как только Мартин сказал ей об этом, она ускользнула.

Легкий моросящий дождик уничтожил уличную гирлянду, и отсыревшие бумажные флажки хлюпали под ногами. Огни отеля блестели в окнах вереницы лимузинов, сверкающих «мерседесов» и «адлеров», ожидающих важных персон, с работающими на холостом ходу двигателями. Водители слонялись рядом, курили, собирая капли дождя на козырьки фуражек и туманя воздух дыханием.

На другой стороне улицы, в Грин-парке, самые упорные горожане, решившие заблаговременно занять лучшие места, чтобы смотреть на предстоящую коронацию, ежились под деревьями или укрывались в импровизированных палатках, в своих плащах с капюшонами напоминая странных темно-коричневых гномов. Дальше вдоль улицы в темноте колыхались длинные красно-черные полотнища флагов Союза, драпирующие Мраморную арку и универмаги на Оксфорд-стрит.

Роза повернула направо и пошла по Парк-лейн, думая о том, что сказал Мартин.

«Нам не впервой».

Что он имел в виду? Переселение? Все знали, что на континенте нужна рабочая сила, и хотя женщины тосковали по своим мужьям и сыновьям, они понимали, что в теории сверхсрочная трудовая повинность введена в интересах Союза.

Или же речь шла об арестах политических инакомыслящих?

«Согнать всех в кучу и избавиться раз и навсегда».

Во вдовьих кварталах живут, должно быть, сотни тысяч женщин. Как такое можно осуществить?

Она так глубоко погрузилась в свои мысли, что, свернув с Аппер-Брук-стрит на Гросвенор-сквер, едва не наткнулась на парочку: мужчина и женщина о чем-то разговаривали под уличным фонарем. Темноволосая женщина с поднятым воротником перетянутого кушаком пальто стояла к Розе спиной, засунув руки в карманы, но ее стройная фигура и пышные, слегка подвитые на концах волосы показались смутно знакомыми. Женщина слегка повернулась, и бледный свет фонаря упал ей на лицо.

В жизни Соня Дилейни, как ни странно, оказалась еще красивее, чем на отретушированных фотографиях. Идеально очерченный профиль — прямой нос, широко расставленные глаза и высокий лоб. В свете уличного фонаря ее гранатовое ожерелье и рыжеватые пряди словно светились изнутри, наводя на мысль о романтических названиях красок для волос: «осеннее золото», «медовая карамель» или «шелест каштана».

О серьезности разговора можно было догадаться даже издалека. Худощавый мужчина в смокинге, подавшись вперед, размахивал руками, на чем-то настаивая, а потом запустил пальцы в свои волосы столь хорошо знакомым Розе жестом.

Она чуть не ахнула от удивления: два дня назад оставила Оливера Эллиса в Оксфорде, где тот работал в архивах и собирался еще несколько дней копаться в библиотеке, и вот он здесь, в Лондоне, с американской актрисой. Они стояли совсем близко друг к другу и, судя по всему, вели напряженный спор, не предназначенный для чужих ушей.

И как это Оливер отважился подойти к Соне Ди-лейни?! Совершенно на него не похоже. Он ведь даже не интересуется шоу-бизнесом. Как он назвал последний фильм, который они смотрели, — розовые сопли?

Роза не сразу смогла оторвать глаза от погруженной в разговор пары. На память пришла фраза Бриджит Фэншоу: «Он явно в кого-то влюблен», и девушка почувствовала всплеск чего-то большего, чем просто любопытство, чувства, непонятного до конца ей самой.

Оливер Эллис и Соня Дилейни… О чем они могут говорить?

Глава семнадцатая

Пятница, 23 апреля

Журналисты столпились в вестибюле Министерства культуры в ожидании пятничного брифинга для прессы. До коронации оставалась неделя, и неистовый интерес ко всему, что связано с королевской семьей, требовал постоянной подкормки новостями: от мельчайших деталей — сколько шагов монархи должны сделать к алтарю, какая роль отведена в церемонии Вождю — до совершенных пустяков: король предпочитает на завтрак яйца в мешочек, а Элизабет Арден подарила королеве велотренажер, который теперь стоит в Букингемском дворце.

Вчерашние газеты пестрели фотографиями наследственных драгоценностей британской короны. В общей сложности двадцать три тысячи драгоценных камней, в том числе самый большой в мире бриллиант — в пятьсот тридцать карат, украшающий королевский скипетр, и другие сокровища: корона Святого Эдуарда, изготовленная для коронации Карла II, и императорская корона, в которой Генрих V вышел на битву при Азенкуре.

Все это было упаковано и доставлено из Берлина специальным рейсом «Люфтганзы» с церемониальной охраной из шести бойцов Лейбштандарта СС Вождя, его личных телохранителей.

Роза и Хелена прошли мимо толкающихся и болтающих журналистов, которые всегда казались словно бы представителями другой расы — посмелее, чем государственные служащие, и чуть более уверенные в себе. Те размахивали блокнотами, фамильярно и насмешливо приветствовали коллег, давали друг другу прозвища и рассказывали анекдоты про министров. Но Роза знала: эта беззаботность всего лишь иллюзия. За журналистами следили еще пристальнее, чем за обычными гражданами. Они каждый день балансировали на натянутой проволоке идеологической чистоты.

На континенте все газеты и радио перешли под контроль партийной Палаты печати. С 1933 года проводились постоянные зачистки идеологически чуждых сотрудников. Затем эту систему целиком перенесли в Союз. Каждый журналист перед приемом на работу проходил проверку, но этим контроль не ограничивался. Переступавших черту в своей повседневной работе отправляли на переподготовку, и об их судьбе всегда сообщалось на видном месте в их же собственном издании:

«Корреспондент “Таймс” сознался в измене. Приговорен к двум годам каторжных работ». «Автор “Дейли Мейл” опубликовал заведомо ложные измышления. Суд поместил его под стражу».

Заходя в редакцию, журналист, по сути, оказывался на минном поле.

Итак, толпа журналистов гудела в ожидании. Один из фотографов, попятившись, опрокинул министерский щит с ежедневными объявлениями, отпечатанными официальным шрифтом — черной колючей проволокой напыщенной готики. Как правило, в объявлениях сообщалось о новых постановлениях, а когда было нечего сообщить, новости заменяли цитатами протектора. Сегодня чиновник, страдающий хроническим недостатком воображения, вывесил очередное высказывание Розенберга о художниках:

«Не подлежит сомнению, что истинным носителем культуры Европы всегда была прежде всего нордическая раса. От этого корня родились великие герои, художники и творцы».

Фотограф еще суетился, пытаясь поставить упавший щит на место, когда из взвизгнувшего тормозами правительственного «мерседеса» ступили на асфальт длинные ноги великой художницы современности. Обладательница светлых, медовых волос и ярких голубых глаз — свидетельств чистоты нордической крови — прошла сквозь обитые медью двери. В кремовом кашемировом пальто с воротником из черно-бурой лисы она шагала упругой походкой дикой кошки, в любой момент готовой выпустить когти. Вокруг вспыхивали фотоаппараты, торопясь запечатлеть ее образ для вечерних газет.

Лени — настоящая Лени.

Новаторский документальный фильм Лени Рифеншталь «Триумф воли» о выступлении Вождя на Нюрнбергском съезде в 1934 году до сих пор крутили в кинотеатрах по всей стране. Большинство помнило начало фильма наизусть — камера плывет над мощеными переулками Нюрнберга, над средневековыми площадями струится туман, стройные ряды штурмовиков застыли на поле в ожидании Вождя. Наконец с небес спускается Он: его самолет ныряет в облака и выныривает снова в снопе солнечного света над остроконечными шпилями.

Успех этого фильма закрепил за Лени статус любимого кинорежиссера Вождя. Далее последовал фильм об Олимпийских играх 1936 года — «Олимпия». В 1940-х она запечатлела завоевание европейских стран в эпопее «Европа» и строительство Великой библиотеки Вождя в «Восьмом чуде света». Неудивительно, что именно она, и никто другой, удостоилась чести снимать коронацию британских монархов.

В свои пятьдесят Лени Рифеншталь находилась в зените карьеры. Превозносимая по всей Европе, наделенная всевозможными привилегиями, она на каждом шагу купалась в славе, считая ее совершенно заслуженной.

Само собой, что в здании не было ни одной лени, которая не пыталась бы найти предлог, чтобы посмотреть на знаменитую тезку. Одни толпились у дверей, застенчиво выглядывая наружу, другие, дрожа от возбуждения, слонялись по лестницам, изо всех сил стараясь подражать своей звездной героине — быть столь же непосредственно-неотразимыми.

— Вы даже не представляете, какой из-за нее переполох в отделе кино, — сказала Хелена, благодаря статусу гели остававшаяся равнодушной к волнениям офисных девушек. Она скрестила руки на груди и надула губы. — Ее обеспечили съемочной бригадой из ста шестнадцати операторов, их помощниками, аэрофотосъемщиками, а также специальными тележками для съемок движущейся камерой в Вестминстерском аббатстве. Кроме того, она потребовала бесплатную обработку и просмотр всей снятой за день кинохроники. Десятки звукооператоров. Не говоря уже о строгих запретах для других съемок, из-за чего разразился страшный скандал с американцами.

— А они-то здесь при чем?

— Американцы снимают документальный фильм об Уоллис Виндзор. «Королева-американка» — кажется, так он называется. Но фройляйн Рифеншталь настаивает на исключительных правах на съемки Вождя. Никаких телеобъективов. Никаких несанкционированных съемок вдоль маршрута. Американцы заартачились, дескать, коронация событие международное, и упирают на то, что королева, в конце концов, тоже американка. Пришлось пойти на компромисс.

— Вам удалось победить Лени Рифеншталь?

— В качестве компенсации американцы будут снимать приезд Вождя в Оксфорд и все, что будет происходить снаружи Вестминстерского аббатства. Но, подозреваю, все равно не обойдется без проблем. Фройляйн Рифеншталь удалось привлечь Альберта Шпеера[21] — он спроектировал освещение и согнал штурмовиков, которые будут стоять во всех проходах. Короче, сплошное веселье.

Хелена прищурилась — предмет их разговора шествовал мимо толпы фотографов и журналистов к двойным дверям.

— А еще она потребовала, чтобы король с королевой явились на репетицию в аббатство в понедельник утром. Ей, видите ли, необходимо определить, где кто будет стоять, и обсудить углы съемки с операторами.

— Не могу себе представить, чтобы королева позволила кому-то собой командовать, — пожала плечами Роза.

— А я не могу представить, чтобы фройляйн Рифеншталь удовлетворилась отказом. Так что будет интересно. Возможно, даже занимательнее, чем сама коронация.

Двери плавно распахнулись, и на пороге показался комиссар Экберг, приветственно простирающий жирные руки. От свиты подхалимов и функционеров, кишащих вокруг фройляйн Рифеншталь, как мухи вокруг скатерти на пикнике, отделилась Бриджит Фэншоу и подошла к ним.

— Надеюсь, все это отвлечет их внимание…

Журналисты, собравшиеся в зале для пресс-конференций, казались необычно притихшими.

— Что-то стряслось?

Бриджит кивнула:

— Сегодня утром арестовали репортера.

— Кого? Что случилось?

Журналистов всегда карали особенно сурово. Офисное здание на Флит-стрит, принадлежащее «Дейли миррор», даже называли «башня самоубийц» — некоторые обвиненные предпочли выпрыгнуть из окна, не дожидаясь официального приговора.

— Обозреватель из «Кроникл» Эдди Дэвис, судя по всему, написал статью о планах фройляйн Рифеншталь снять фильм о России после смерти Сталина.

— А она собирается? И что в этом такого?

Но Роза уже поняла, в чем дело. Статья подпадала под определение «политическая спекуляция». При старом режиме на подобные рассуждения отводились гектары газетных полос. Англичане, любители наблюдать за птицами, превратили изучение политиков в национальное хобби, своего рода человеческую орнитологию. Они с увлечением анализировали различные мелочи, подмечали идеологические закономерности, характерные странности и перемены. Однако в Союзе обсуждение политической ситуации считалось неконструктивным. Никто не хотел, чтобы журналисты заглядывали в будущее, особенно если оно не сулило ничего хорошего.

— Статью, разумеется, не опубликовали. Редактор сразу же заметил и запретил пускать ее в печать.

— И сам донес на своего сотрудника?

BL На сей раз нет. У службы безопасности нашелся осведомитель в отделе новостей. Поскольку редактор проявил сознательность, комиссар решил не наказывать саму газету и даже поручил нам предложить «Кроникл» какой-нибудь эксклюзив. Пришлось кое-что накопать.

— И что же вы им дали? — заинтересовалась Роза. — Или лучше не спрашивать?

— О, это совершенно секретная информация! Могу рассказать, но тогда придется тебя убить. — Бриджит насмешливо хихикнула. — Ну вообще-то я соорудила «утечку» о коронационном букете королевы. В нем будут лилии и розы, представляющие Англию, стефанотис от Северной Ирландии, орхидеи от Уэльса и эдельвейс от Германии. Вроде бы так.

— А как насчет Шотландии?

— Господи, даже не знаю! Не могу вспомнить. Наверное, чертополох. Что-то колючее.

Население Шотландии считалось самым непокорным в Союзе. Поговаривали, что оттуда тянутся ниточки большинства террористических актов.

Когда они с неохотой расходились по своим рабочим местам и Розе пришлось придержать дверь, Бриджит спросила:

— Что это у тебя на руке?

Роза опустила глаза. На руке до сих пор оставалось бледное фиолетовое пятно от записанной в библиотеке строчки. Она ругнула себя за то, что не оттерла руку как следует.

— Просто хотела кое-что не забыть.

Вернувшись к своему столу и оглядевшись, Роза схватила листок бумаги, лежавший рядом с пишущей машинкой Оливера, и переписала туда фразу. Затем сложила листок до размера почтовой марки, свернула в трубочку величиной со спичку и засунула под подкладку на дне сумки. После этого поспешила в туалет и принялась яростно оттирать руку под краном.

Глава восемнадцатая

Смеркалось, и тени от платанов за окном чертили причудливые узоры на линолеумном полу, но Роза не зажигала верхний свет. Сидя в кресле, она смотрела на радиоприемник, не решаясь его включить.

В последнее время желание услышать что-нибудь извне усилилось, оно назойливо трепетало упрямым мотыльком на краю сознания, становясь почти непреодолимым. Все знали, что коротковолновые радиопередачи, исходящие из Америки, настраивают диссидентов и простых граждан на сопротивление режиму. Имея хороший радиоприемник, достаточно лишь чуть повернуть кругляшок настройки, чтобы услышать звонкий заатлантический голос, ведущий ток-шоу, политическую дискуссию или передачу на историческую тему. Это называлось «Радио свободы». В администрации Союза обычно старались не замечать существование этой станции, но в коридорах министерства, где с этим фактом приходилось считаться, «Радио свободы» именовалось не иначе как оружие пропаганды и психологической войны. За прослушивание полагалось суровое наказание. Как минимум тюрьма.

Все это не имело бы никакого значения, если бы несколько месяцев назад Селия, обновляя обстановку, не приобрела совершенно новый бакелитовый «Фольксэмпфенгер» — официальный радиоприемник Союза с заранее настроенными станциями — и не отдала Розе старый «Робертс», который иначе бы выкинула. Старомодные английские приемники не нужны никому, тем более Джеффри, воображавшему себя знатоком техники, а у Розы был совсем старый убогий транзистор. К тому же в «Робертсе» недавно поменяли батарейки, не пропадать же добру.

Первый раз коснувшись ручки настройки, Роза отдернула руку как ошпаренная. Второй раз, поздно ночью, собрав все свое мужество, она немного повернула ручку и тут же поймала шепот ток-шоу, то исчезающий, то появляющийся снова. Сквозь шум помех продирались едва слышные голоса, и наконец, едва разбирая слова, Роза поняла, что формат передачи похож на «Выдающихся мужчин», но содержание разительно отличалось. Во-первых, среди гостей оказались не только мужчины, но и женщины, а во-вторых, женщины говорили совершенно не стесняясь. Одна из них в раздражении бросила другому гостю, мужчине: «Боюсь, профессор, вы не имеете ни малейшего представления, о чем говорите!»

И это — как ни в чем не бывало.

Сейчас, придвинувшись к приемнику, Роза осторожно потянулась к ручке настройки и осторожно повернула ее в нужное положение, стараясь сделать звук как можно тише. Послышался шепот, напоминающий слабый шорох ветра, сквозь который можно было различить два голоса, мужской и женский, ведущие странный разговор:

— …проблема Британии.

— О, проблема Британии! Пусть Британия сама решает свои проблемы. Разве у нас недостаточно своих?

— Я считаю это крайне отсталой точкой зрения, тем более что наш новый президент Эйзенхауэр настроен решительно против изоляционизма. Разве он не говорил, что все свободные народы должны объединиться? Разве возможно частичное единство?

Роза так сосредоточенно слушала, что едва не пропустила шорох в квартире соседей. Возможно, они просто передвинули стул, или кто-то прошел по комнате, или скрипнула половица, но она мгновенно выключила радио.

Нельзя недооценивать Эльзу Боттомли.

Эта приземистая гели с крашенными под цвет старой мебели темно-каштановыми волосами и целой коллекцией бесформенных шерстяных юбок, жила за стенкой. Ее муж работал на континенте, пучеглазый сын служил в армии Союза, появляясь дома лишь иногда, сама же она трудилась в Министерстве транспорта. По всей видимости, именно из-за работы, связанной с расписаниями и требующей абсолютной точности, Эльза неизменно подмечала мельчайшие детали в распорядке дня Розы. «Надеюсь, вы не опоздаете на работу?» — замечала она, проходя мимо по коридору. Или вечером, окидывая взглядом платье и туфли Розы: «Опять идете куда-то, мисс Рэнсом? У меня не хватило бы сил на такую бурную жизнь. И как вам только удается!»

От ушей Эльзы Боттомли не ускользнул бы и писк летучей мыши. Она знала, когда Роза просыпается и когда ложится спать, и почти наверняка знала все подробности ее личной жизни. И такие таланты пропадали втуне в Министерстве транспорта! Ей бы сидеть в штаб-квартире секретной связи Союза в наушниках, фиксируя каждый откровенный разговор, каждый недовольный вздох.

Должно быть, она не отрывает уха от стены.

Роза быстро настроилась на волну Би-би-си, и в комнату ворвался жизнерадостный голос диктора:

«Следующее письмо от бабушки Хьюберта Смита, миссис Сандры Смит. Завтра Хьюберту исполняется десять лет, и он идет на свое первое в жизни собрание мальчиков Союза. Поздравляем тебя, Хьюберт, и по заявке твоей бабушки передаем маршевую песню, чтобы поднять тебе настроение!»

Известная вечерняя передача на Би-би-си по заявкам слушателей. Ничего подозрительного.

Роза встала и принялась ходить взад-вперед по комнате. Разговор, услышанный на «Радио свободы», не давал ей покоя. Что за свободные народы, которые должны объединиться? И, что еще более важно, что это за проблема Британии? Значит, американцы знают правду о жизни в Союзе? Знают о запретах, слежке, лишениях и выступают против них?

Эти вопросы неотступно звучали у нее в голове, но она могла лишь гадать, как на них ответить. Не находя себе места, Роза сделала тосты, заварила чай, потом аккуратно разложила одежду и взялась штопать, но тут же бросила. В конце концов, чтобы как-то успокоиться, она выключила радио, устроилась поудобнее в кресле и раскрыла «Мидлмарч».

Розе поручили исправление шедевра Джордж Элиот, потому что она считалась лучшей в отделе. Она только начала работу, но уже поняла, что с подобными сложностями никогда ранее не сталкивалась.

Впервые взяв в руки девятисотстраничный том, Роза ощутила сердечный трепет. Она приступила к работе в своей всегдашней скрупулезной манере — внимательно прочла весь текст, по ходу дела старательно отмечая карандашом места, где, как ей казалось, изображение женщин идет вразрез с идеологией Союза. Женские персонажи не должны быть чересчур умными, доминирующими или своевольными. Им нельзя безнаказанно оспаривать мужской авторитет, и ни одна сюжетная линия никоим образом не может ставить под сомнение взгляды протектора на естественные отношения между полами.

Для начала, «Мидлмарч» — на удивление прямолинейный роман. Действие происходит в XIX веке в Англии, когда женщины не могли голосовать, не имели никаких прав и своим положением в обществе были полностью обязаны статусу мужа. Девятнадцатилетняя героиня Доротея Брук хочет выйти замуж за стареющего сурового ученого по имени Эдвард Кейсобон и помогать ему в его литературных начинаниях. Вполне похвально. Разница в возрасте между ними в двадцать шесть лет едва ли покажется кому-то в Союзе странной, а желание Доротеи выучить латынь и греческий, чтобы помогать мужу, тоже вполне уместно. «Мой долг — учиться, чтобы я могла помогать ему в его великих трудах». Доротея обуздывает свою страстную от природы натуру и становится верной секретаршей Кейсобона — образцом самопожертвования. Все это прекрасно. Даже в названии великого труда Кейсобона, «Ключ ко всем мифам», звучит отдаленный намек на главный труд самого протектора — «Миф двадцатого столетия».

И все же… дальше роман принимал совсем другой оборот. Джордж Элиот каким-то образом сумела показать, что Доротее нужно стремиться учиться ради себя самой, а не ради помощи мужу; что необходимо следовать своим благородным интеллектуальным устремлениям, а не слепо подчиняться мужскому уму; что надо взять на себя смелость строить жизнь на собственных условиях.

Как и во многих других прочитанных в последнее время романах, Роза и здесь чувствовала некую перекличку со своей жизнью. В Доротее, жаждущей посвятить себя высшей цели, вырваться за установленные для женщин рамки, замирающей от восторга перед книгами, в которых она слышала новые удивительные голоса, Роза видела себя. Чем сильнее ее захватывала судьба Доротеи, тем глубже идеи произведения проникали в сердце.

Полностью отдавшись чтению, Роза не слышала ни уличного гула, ни шума из соседних квартир. Свернувшись калачиком в кресле под настольной лампой, она читала и читала, пока карандаш не выпал у нее из рук, а на улице последние отблески заката не уступили место беззвездной ночи.

Глава девятнадцатая

Воскресенье, 25 апреля

— Как я понимаю, Вождь прибывает в Британию в пятницу, — изрек Джеффри. Брат одного из его приятелей по гольфу работал на аэродроме в Хестоне. — Но это держится в полной тайне.

— Раз так, может, не стоит и говорить об этом, — резко отреагировала Роза, пытаясь заставить зятя замолчать.

Через зеркало заднего вида Джеффри бросил на нее взгляд, полный откровенной ненависти. Лишь бы не заметила Ханна.

— Это что, официальный выговор, Роза? Однако, мне кажется, гражданам Союза пока еще не возбраняется обсуждать национальные события в собственных автомобилях.

— Ой, Джеффри, не психуй! Роза просто осторожничает. — Селия натянуто улыбнулась с переднего сиденья «ягуара» и снова уставилась в окно. — Раз уж мы едем вместе, давайте попробуем не ссориться.

Ханна, сидевшая на заднем сиденье рядом с Розой, сжала ее руку. Другой рукой девочка гладила густой мех Ролло, отцовского пса, устроившегося между ними. Джеффри не хотел брать пса с собой, опасаясь, что того стошнит на кожаные сиденья «ягуара», а если нет, то машина все равно насквозь пропахнет псиной, но Ханна заартачилась, и, представив себе поездку с рыдающей всю дорогу дочерью, Джеффри сдался. Немедленная капитуляция перед превосходящими силами противника — отличительная черта его характера — иногда шла всем на пользу.

Мать ехать отказалась, предпочтя отправиться на автобусе в Оксфорд-Серкус, чтобы «посмотреть на толпу». Селия, которая с удовольствием пошла бы с ней, поддерживала этот выбор, но Роза не поверила своим ушам.

— Как ты можешь не навестить собственного мужа, мама?! — недоуменно воскликнула она. — Вы же не виделись уже больше недели. Он, должно быть, очень соскучился.

Если мать и испытала при этих словах чувство неловкости или вины, то сумела это скрыть.

— Не хочу, чтобы он переволновался. — Мать смотрела в сторону. — Папе нужен профессиональный уход, так сказал доктор. Ты даже не представляешь, Роза, как мне было тяжело.

— Но он же там совсем один, среди чужих людей. Наверное, решил, что мы его бросили.

Лицо матери приобрело раздраженное выражение.

— Роза, я люблю твоего отца, видит бог, но его беда в том, что он постоянно во все ввязывается. Просто не умеет промолчать. Ведь взрослый человек должен знать, когда нужно держать рот на замке, разве нет?

Мать неизменно приводила Розу в восхищение. Ее почти девичья красота — круглые щеки и нежная, как цветочные лепестки, кожа — напоминала о том, что во многих отношениях она так и не повзрослела. Мать ненавидела ссоры и больше всего на свете любила петь под фортепиано, слушать свою любимую радиопрограмму — «Музыка в рабочий час», листать женские журналы и решать головоломки. Кроме передачи Питера Стивенсона, она не выносила никаких разговоров о политике или, как сама выражалась, «дрязгах». Отец всегда баловал ее, как ребенка, радуя выходами на танцы или поездками на море. Однако его «приступы» все чаще нарушали ее мирное существование, и оставалось только смириться с тем, что мать в конце концов предпочла сплавить его в больницу.

Прекратив бесполезный спор, Роза неохотно включилась в обсуждение соседской вечеринки, которую Джеффри планировал так серьезно, будто ему предстояла битва на Сомме[22].

Все утро она не находила себе места от беспокойства. Неделя прошла, но докладывать комиссару было нечего. Бруно Шумахер, видимо, не сомневался, что за подрывной деятельностью стоят фриды, но даже если он возьмет кого-то с поличным, этого недостаточно, чтобы выявить зачинщиц. А если она не выдаст комиссару результатов, тот может осуществить свою угрозу и сообщить о Розе и Мартине в полицию нравов. Какие будут последствия? Не только для Мартина, но и для Селии, а возможно, даже для Ханны?

Ранним утром она начала составлять письмо.

«Результаты расследования повстанческого движения в Оксфордском вдовьем квартале

Категория: строго конфиденциально

Герр комиссар!

Направляю Вам доклад о своей командировке в Оксфорд, в связи с возможной подрывной деятельностью, — она зачеркнула «возможной» и написала «предполагаемой», — женщин класса VI. Я встретилась с некой мисс Кейт Уилсон, которая, как оказалось, знакома с книгами Мэри Уолстонкрафт и повторила в моем присутствии несколько отрывков из ее писаний. Мисс Уилсон — бывшая журналистка и, судя по всему, знает наизусть отрывки из писаний этой вырожденческой писательницы…»

Тут Розу затошнило, и она, скомкав лист, бросила его в мусорное ведро.

Дом престарелых находился в Мидхерсте, в солидном эдвардианском здании с решетками на окнах первого этажа. «Ягуар» с хрустом проехал по длинной подъездной аллее, обсаженной вязами, и остановился на полукруглой гравийной площадке. Издалека доносились тарахтение газонокосилки и запах скошенной травы, между клумбами неторопливо передвигался садовник, подрезая розы.

К ним в вестибюль вышла суровая паула в белом медицинском халате и туфлях на резиновой подошве. Короткий ежик волос проглядывал из-под ее накрахмаленного чепца, а лицо было заостренным, как хирургический пинцет. Она повела их по бесконечному коридору с одинаковыми арками дверей; от выложенного елочкой паркета исходили запах мастики и еще какой-то — неясный, но неприятно-химический.

Кругом деловито сновали врачи в белых халатах. Паулы вкатывали тележки с лекарствами сквозь распашные двери, за которыми находились палаты с рядами коек и лежащими на них мертвенно-бледными стариками. Роза вздрогнула, заметив двух санитаров, приподнявших пациента и вливавших ему в рот молочного цвета жидкость из стакана — вряд ли это было молоко.

От запахов и казенных коридоров Розу охватил смутный ужас. Почему в доме престарелых зарешеченные окна?

— Мистер Рэнсом сначала немного понервничал, но доктор выписал ему нужные препараты, и теперь все хорошо, — как бы между прочим сообщила паула. Ролло тем временем завилял хвостом и, порываясь бежать вперед, натянул поводок, царапая когтями паркет.

— Удивительно, как собаки чувствуют, — заметила Селия. — Прямо рвется туда.

— Ну и пусть себе рвется. В отличие от всех остальных, — пробормотал Джеффри, с утра отказавшийся от традиционной партии в гольф с видом страждущего в пустыне, отвергающего стакан воды.

Медсестра распахнула дверь.

— Он не очень разговорчив, но любит поразмышлять. Не так ли, мистер Рэнсом?

Отец Розы сидел в кресле, уставившись в прямоугольник неба за зарешеченным окном. Он повернулся к ним не сразу. В его внешности произошли перемены, как обычно бывает в больницах, отчего казалось, что он провел здесь не неделю, а намного больше. Длинные редкие пряди волос зачесаны назад, как сам он никогда не зачесывал, щеки ввалились. Ему оставили одежду, но изъяли подтяжки и галстук. Сидел он слегка ссутулившись, с засохшей струйкой слюны из уголка рта. Отец и раньше, случалось, впадал в прострацию, и глаза его стекленели, как у манекена. Очередной припадок или все дело в новом лекарстве?

— Доброе утро, отец! — протрубил Джеффри.

Ответа не последовало.

Селия подошла к отцу и поцеловала его, а Ролло, вне себя от возбуждения, тут же вскочил передними лапами на кресло и облизал старику лицо.

— Мы привезли Ролло, — зачем-то сказала Селия.

Мистер Рэнсом отвел мутные глаза, склонился, зарывшись лицом в собачью шерсть, и Роза заметила на ней влажные пятна. Она впервые видела отца плачущим. Собственно, ей никогда не приходилось видеть плачущих мужчин, но сейчас, когда перед ней жалко всхлипывал любимый бесстрашный папа, у нее на глазах тоже выступили слезы, и она, наклонившись, прижалась лицом к его щеке. От него исходил чужой запах нестираного белья и карболки.

— Папа…

Он мягко оттолкнул ее и ворчливо проговорил:

— Многим подобает лить слезы, но только не тебе, Розалинда.

— Почему ты ее так зовешь, дедушка? — спросила Ханна. — Она же Роза.

— Лично я никогда не понимал этих имен, — сказал Джеффри с видом человека, решившего сменить тему разговора.

Роза повернулась к нему:

— Папа обожает Шекспира. Он назвал нас в честь шекспировских героинь, Селии и Розалинды.

Отец глухо проговорил:

— Так клир небесный Розалинду

Создал из разных свойств людей;

Сердца, глаза и лица многих

Соединились чудно в ней[23].

— Весьма к месту, — откликнулся Джеффри. — Насчет небесного клира не уверен, но Роза действительно пользуется благосклонностью в высших сферах. — Он недобро ухмыльнулся. — Насколько нам известно.

— Это пьеса «Как вам это понравится», — объясняла Селия Ханне. — Немного необычная, потому что в ней не герои, а героини. Две девушки, Селия и Розалинда, убегают от двора и скрываются в Арденнском лесу, переодевшись, чтобы их не узнали. Это путешествие с приключениями.

— Спасибо, Селия, не стоит пересказывать всю пьесу. Мы уже поняли, в чем дело. — Неудивительно, что Джеффри нравилась Селия. Он был, что называется, клеткой в ожидании птички.

Роза взмахнула принесенным с собой букетом нарциссов.

— Я принесла тебе цветы, папа.

Она огляделась в поисках вазы. Комната была почти пуста. Только два стула, кровать и небольшая тумбочка для жалких пожитков пациента. На ней лежали очки, таблетки, крем для рук и стояла пустая вазочка, а рядом — фотография, которую Роза сразу узнала.

Снимок был сделан летом 1939-го — предгрозового года, когда страна, казалось, балансировала на грани войны, не понимая, способны ли Чемберлен и Галифакс предотвратить ее. Все семья сидит на скамейке в саду, на заднем плане блестит на солнце парник. Отец в рубашке с короткими рукавами и в подтяжках, с улыбкой на мужественном и открытом лице. Мать красивая, как невеста, даже в повседневном передничке и с собранными в пучок волосами. С одной стороны — Селия, изогнувшаяся в картинной позе, наклонив в выгодном ракурсе голову, с другой — Роза, положившая руку на плечо отца.

Роза, прищурившись, разглядывала себя, пятнадцатилетнюю, сразу узнав выражение настороженной отстраненности, сопровождавшее вечное ощущение, что происходящее вокруг ее не касается.

— Хорошо выглядите, папа, — солгал Джеффри.

Роза набрала в вазочку воды, поставила в нее нарциссы и, сев рядом с отцом, взяла его за руку, сцепив свои пальцы с его.

Джеффри прав, папа. А значит, тебя здесь долго не продержат. Тебе просто нужно немного отдохнуть, и ты пойдешь на поправку.

— А почему дедушке нужно отдохнуть? — спросила Ханна.

— Ш-ш-ш, Ханна, — шикнула на дочь Селия.

— Ничего подобного, — бросил в ответ отец.

— Вот что я тебе скажу, милая… — Джеффри постарался придать своему голосу добродушие, что, скорее всего, стоило ему серьезных усилий, и улыбнулся Ханне. — Почему бы нам с тобой не побегать с Ролло в саду?

Оба вышли, Роза продолжала сидеть держа отца за руку, а Селия болтала о своих планах в отношении коронации.

Сначала поедем в гольф-клуб, там теперь есть телевизор. Очень хочется посмотреть на парад. Ты даже не представляешь, сколько приезжает коронованных особ: султан Занзибара, наследный принц Японии, королева Тонги! Забавно, правда? Я и понятия не имела, что в Тонге есть королева. Ростом шесть футов три дюйма и, судя по всему, чудовищной ширины. Прибыла к нам на каноэ. А потом у нас на улице будет соседская вечеринка на двести человек. Джеффри отправил всех грет мыть тротуар, столы поставим на козлах прямо посреди дороги. Вывесим в окнах портреты Вождя. Ну и короля с королевой, конечно.

Селия продолжала свой монолог, легкий и воздушный, как взбитые эрзац-сливки на бисквитном торте. Отец тупо смотрел вдаль, но его пальцы не переставали нервно подергиваться в руке Розы.

— Не знаю, что мы будем делать, когда все закончится. Уже несколько недель никто не говорит ни о чем другом, кроме как о мантиях, диадемах, форейторах[24], коронах и чайных полотенцах. Даже придумали новое блюдо под названием «коронационный цыпленок». Холодная курица и две столовые ложки карри — в честь индийских колоний, понимаешь ли. Его собираются подавать на королевском банкете, а наша соседка, миссис Герберт, и говорит: «А почему бы и нам такое не приготовить? Попробуем сами, что едят во дворце».

Снаружи сад купался в ярком солнечном свете. Сквозь зарешеченные окна доносился аромат недавно скошенной травы, лежащей выцветающими полосами на газоне. Странный прерывистый крик, похожий на крик дикой птицы, прокатился эхом среди зелени, и, выглянув наружу, Роза увидела женщину, бьющуюся в руках двух паул. Позади них по дорожкам катили двух пациентов в инвалидных колясках — напичканные препаратами, они застыли в недвижном оцепенении, как чучела Гая Фокса[25]. Роза не могла выбросить из головы открытие, сделанное пару дней назад и наполнившее ее душу разъедающим страхом.

Это случилось, когда она пыталась найти идеологически верный подход к вопросу, касающемуся душевнобольной женщины из романа «Джейн Эйр». Описание Шарлоттой Бронте первой жены Рочестера, Берты Мейсон, в точности совпадало с установками Союза, словно она писала его для плакатов и пропагандистских фильмов, многие годы тиражирующихся ведомством Геббельса.

Начиная с 1930-х годов в кинотеатрах по всей Германии крутили короткометражные информационные фильмы о проблеме недочеловеков, снятые Управлением по расовым и политическим вопросам. В них показывали пугающих имбецилов и идиотов с изможденными лицами и пустыми глазами, ползающих по грязным полам или беснующихся в припадках ярости. В свете этих фильмов ужасающая встреча Джейн Эйр с Бертой Мейсон полностью соответствовала канонам.

«С первого взгляда было непонятно, человек это или зверь. Существо ползало на четвереньках, лязгало зубами и рычало, как невиданное дикое животное, но тело его прикрывала одежда, а на лицо спадала спутанная грива темных седеющих волос».

Перед Розой встал выбор, связанный с реакцией Джейн Эйр на дилемму Рочестера. Конечно, истинная героиня посочувствовала бы Рочестеру, связанному судьбой с таким чудовищем, и одобрила бы его решение держать сумасшедшую взаперти под присмотром. Однако Джейн Эйр его бросила. Оставить благородного высокородного человека не только эгоистично, но и не по-женски, это противоречит всем образцам женской морали.

Мысленно Роза задала себе вопрос, который должен был разрешить любые сомнения: а как поступил бы на моем месте министр Геббельс?

Для редакторов художественной литературы не существовало установленных правил — они руководствовались интуицией и общими представлениями об идеологии Союза, — поэтому, за неимением возможности позвонить самому министру Геббельсу, Розе пришлось искать ответ в других местах.

В конце концов она и нашла его в подготовленном еще в 1939 году на континенте документе, называвшемся «Наследственное здоровье и расовая гигиена» и написанном, по-видимому, личным врачом Вождя, доктором Карлом Брандтом, а следовательно, не подлежащим сомнению.

В первую очередь, люди с различными психическими отклонениями, такими как слабоумие, шизофрения, эпилепсия и асоциальное поведение, подлежали принудительной стерилизации. Однако далее уточнялось, что «пациенты домов престарелых и специализированных лечебниц после самого тщательного обследования признанные специалистами неизлечимыми, являются недостойными жизни, и им предписывается гнадентод, или смерть из милосердия».

Розе пришлось прочитать это место несколько раз. Не поддающимся лечению душевнобольным назначается смерть из милосердия.

Но папа не безумен! Да, он сонный, он забывается, но ведь он в полном рассудке. Он в ясном уме и цитирует Шекспира по памяти. Ведь это любому понятно. Разве может быть иначе?

Селия старательно заполняла пустоту, словно надувала воздушные шары, выпуская наружу каждую яркую мысль, которая приходила ей в голову.

— Джеффри говорит, что будет замечательно, когда все соберутся вместе, по-соседски. Он всем дал задания. Я делаю бутерброды с рыбным паштетом. А детям раздадут фруктовые тянучки и блестки. Мистер Рэнсом наконец пошевелился.

— Прямо как настоящий праздник, — проговорил он.

— О, так и будет!

— А можно мне прийти?

Селия бросила на Розу панический взгляд.

— Не думаю… То есть врачи говорят, что тебе нужно еще немного побыть здесь, папа. Полечиться.

Роза перевела взгляд на лекарства, стоящие на тумбочке, и взяла коричневый пузырек.

— А что именно тебе дают, папа?

— Это просто аспирин. Здесь ничего не оставляют, — вмешалась Селия. — Нельзя же, чтобы пациенты сами принимали таблетки.

— Это мне от бессонницы, — ответил отец.

— У тебя бессонница?

— Нет. — Он завозился в кресле, стараясь сесть попрямее, потом вцепился в подлокотники и устремил взгляд вперед, словно пытаясь сосредоточиться. — Слишком многие спят. В этом и беда. Пора бы проснуться…

Его прервал ворвавшийся в комнату пес, за которым следовали Ханна и Джеффри, решительно потиравший руки, будто готовясь свернуть кому-то шею.

— Я бы лично не отказался немного поспать, — усмехнулся он, — но увы. До следующей недели дел невпроворот. Нет покоя грешникам.

— Папа, разве ты грешник? заинтересовалась Ханна. — Правда? Наш папа грешник?

— Не говори ерунды, Ханна! — оборвала ее Селия.

— Время не ждет, — выдал Джеффри очередное клише из своей богатой коллекции. — Нам пора идти, папа. До свидания.

Мистер Рэнсом лишь нечленораздельно хмыкнул и вяло махнул рукой.

Селия и Ханна поцеловали его и вслед за Джеффри покинули палату.

Они прошли по длинному коридору и вышли к подъезду, к сиявшему на солнце темно-синему «ягуару». Джеффри по-хозяйски провел рукой по капоту, словно гладил породистого скакуна.

— Думаю, теперь всем ясно, что мы поступили правильно. Вполне подходящее место для больного старика.

— Прекрати, Джеффри, — оборвала его Селия, удивив Розу необычно резким тоном, и раздраженным жестом завязала платок. — Раз в жизни можно и промолчать. Давайте просто сядем и поедем.

— Постойте, — остановилась Роза. — Поводок Ролло. Я забыла его у папы в палате.

Джеффри испустил драматический вздох и повернул назад, но Роза остановила его.

— Не надо. Ничего страшного, я сбегаю.

Не дав ему возразить, она быстро пошла по коридору обратно в палату отца.

Папа сидел в той же позе, в какой они оставили его, сжимая подлокотники кресла и пристально глядя на нарциссы, освещавшие палату своим желтым светом.

Роза притворила дверь, и он взглянул на нее. Опустившись рядом с ним на колени, она прижалась губами к его уху:

— Я вытащу тебя отсюда. Обещаю.

Взгляд отца прояснился, лицо оживилось, он выглядел теперь совершенно иначе. Почти как раньше.

— Розалинда. Я знал, что ты вернешься. У меня кое-что есть. Там.

Она проследила за его жестом. Он показывал на семейную фотографию в позолоченной декоративной рамке.

— Это?

— Подай ее мне.

Он взял фото и, не разглядывая, перевернул рамку задней стороной к себе, вытащил фотографию и положил себе на колени. Затем пальцем сдвинул в сторону лепное украшение рамки, и перед взором Розы предстало небольшое углубление внутри.

— Много лет назад, когда все это начиналось, пока они еще не пришли, я подготовил для себя выход.

В углублении лежал стеклянный пузырек, не больше детского пальчика, заполненный белым порошком.

— Помнишь доктора Фримена? Это он мне дал.

— Отец Софи?

— Он раздал всем своим друзьям.

— Что это?

Вместо ответа отец протянул ей пузырек на ладони.

— Скажем так: это подарок. Мне он уже не нужен, поэтому отдаю его тебе. Это все, что у меня есть. Может, и тебе не понадобится, но все же ты моя дочь, поэтому мало ли…

Роза взяла пузырек и опустила его в карман. Она не знала, что в нем, но не решилась переспросить. Не поднимаясь с колен, она взяла его лицо в ладони.

— Я помню стихи, папа. Все-все. Постоянно их вспоминаю.

Отец улыбнулся. Прояснение закончилось, и он снова удалялся в неведомые дали. Роза уже собиралась встать, когда отец снова заговорил:

Осторожнее, Розалинда. Они всё знают.

— Что они знают?

— Куда ты ходишь, кто ты, что ты ешь и пьешь. Они знают твои сны.

— Мои сны?

— Конечно. Чего, по-твоему, они так боятся?

Глава двадцатая

Понедельник, 26 апреля

Так. Вы, двое, слушайте. Сегодня у меня для вас эксклюзивная информация. Бриджит Фэн-шо говорила тоном министра, делающего важное заявление на утренней пресс-конференции. — Последние новости: я подала заявление о переводе. На континент. — Она отпила молочного коктейля и удовлетворенно откинулась на спинку стула, наслаждаясь реакцией подруг.

— Шутишь, — не поверила Хелена.

— Но ты же не знаешь, куда тебя в итоге отправят, — пожала плечами Роза.

Бриджит огляделась. Кафе-бары вошли в моду, и бар «Сохо» с деревянными перегородками с осыпающимся лаком и стенами, обитыми досками цвета яичного желтка, являлся типичным их образцом. Малиновые кожаные сиденья выглядели стильными и современными, как и автомат для продажи сигарет, хотя и пустой. Из музыкального автомата доносились звуки «О безумец», Билла Хейли и «Комет», а над барной стойкой мерцали неоновые вывески, рекламирующие «Кока-колу» и пиво «Пильзнер».

Бар вызывающе подделывался под американский стиль — его существование недвусмысленно намекало, что Америка может предложить нечто получше, чем построенный в Союзе рай, — но «Сохо» и другие подобные заведения допускались как демонстрация уверенности режима в своих силах. При том что все знали: в Америке подают настоящие гамбургеры с расплавленным сыром и шоколадные молочные коктейли, а здесь стоит наверняка поддельная эспрессо-машина «Крупе» и капучино варят из эрзац-кофе.

— Куда бы ни послали, всяко лучше, чем здесь.

Старые девы Джейн Остин грезили о поездке в Бат, чеховские три сестры рвались в Москву, а большинство женщин в Союзе мечтали перебраться на континент. Они никогда там не бывали и понятия не имели, что их может ожидать, кроме виденного в кинохрониках и в журналах. Оставалось полагаться на везение: шаг в неизвестность, и дороги назад нет.

— У тебя там не будет шансов на такую работу, как здесь, — сказала Роза.

Бриджит закатила глаза.

— Дай плевать. Зато будет еда. Колбаса. Пиво!

Здесь им постоянно хотелось есть. Даже лежащие сейчас перед ними сыроватые тосты, намазанные отдающим мазутом маргарином и лиловой химической замазкой, заменяющей джем, возбуждали аппетит.

— Чего мне терять?

Возможно, Бриджит права. Ее жилье в Кингс-кроссе, хоть и считалось элитным, представляло собой мрачный подвал, пропахший хмелем из соседней пивоварни, со стенами, сотрясавшимися от проходящих мимо поездов. Ее родители умерли, а единственного брата переселили.

— Роза, ведь ты сама рассказывала, как прекрасен Германиум.

— Это совсем другое дело, — замешкавшись, возразила Роза.

— Потому что ты ездила с высокопоставленным лицом?

— Я хотела сказать, что слышала нехорошие вещи.

— И что же ты слышала? — поинтересовалась Бриджит.

Роза затруднялась сказать. Действительно, английский персонал считался признаком снобизма. Рудольф Гесс приглашал английских гувернанток для детей. Фон Риббентропы собрали библиотеку книг на английском языке. И все же… Люди шептались. Слухи. Что называется, сарафанное радио. И ей запомнился ужас в глазах греты в отеле «Эксельсиор».

— Там не очень-то уважают иностранцев. Даже гели. У тебя не будет никаких прав.

— Люди вечно рассказывают басни, лишь бы отговорить других ехать. Я как-нибудь разберусь, — Бриджит втянула в себя пену из стакана. — Кроме того, у меня там есть друг. Я познакомилась с мужчиной.

Роза и Хелена переглянулись: как всегда, — мужчина.

— На приеме в «Гросвенор Хаусе» вчера вечером. Фридрих Бауэр, атташе Министерства печати. Потрясающе хорош собой. Холост. Мы провели с ним ночь в гостинице. И нечего на меня так смотреть, я не замужем.

Она демонстративно вытащила пачку немецких сигарет «Рокси» из кармана макинтоша и предложила подругам. «Рокси» делались из настоящего табака, крепкого и ароматного, от них пахло роскошной жизнью.

— Куришь? — поинтересовалась Роза.

Сигареты женщинам категорически не рекомендовались, особенно элитным классам, поскольку, по мнению Вождя, курение вредило здоровью и снижало плодовитость. В некоторых ресторанах и барах висели знаки, запрещающие женщинам курить, но в «Сохо», претендующем на изысканность, правила соблюдались не так строго.

— На континенте-то не покуришь.

— Да не все ли равно?! Фридрих сказал, что мне там понравится. С моим опытом, возможно, удастся устроиться на работу в газету. Я обязательно его разыщу.

— Что ж, всяко лучше, чем сохнуть по Оливеру Эллису, — пожала плечами Хелена.

— Помнишь Вайолет? Из астрологического отдела? — Роза взяла сигарету и задумчиво затянулась.

Пару лет назад Вайолет Томас, платиновая блондинка, сочинявшая ежедневные гороскопы, которые печатались во всех газетах страны, внезапно воспылала желанием уехать на континент. Она обещала поддерживать связь — писать и, пользуясь положением гели, приехать как-нибудь навестить престарелых родителей, будучи их единственной дочерью. Однако никто больше о ней ничего не слышал.

— Вайолет так и не приехала.

— Может быть. И я, возможно, тоже не приеду. — Глаза Бриджит блестели в предвкушении будущих перспектив. — В любом случае отговаривать уже поздно. Я сдала все документы и уже получила нужные бумаги. Давайте же! Порадуйтесь за меня!

— Просто… — Роза осеклась. Какой теперь смысл предостерегать Бриджит, к тому же откуда ей знать, права она или нет?

Хелена разрядила обстановку, бросившись на шею подруге и сжав ее в объятиях:

— Мы будем скучать!

Бриджит открыла пудреницу, глянула на себя в зеркальце и закрыла снова.

— Я тоже буду скучать по вам, но по всему остальному «— вряд ли. Беда в том, что здесь слишком скучно. Я лично намерена танцевать до упаду на конторской вечеринке в честь коронации. Хоть повеселимся!

Вдруг она о чем-то вспомнила.

— Слушайте. Завтра утром репетиция в Вестминстерском аббатстве. Начнется рано утром. Соберется целая сотня кинооператоров, и отдел прессы должен смотреть за тем, чтобы комментаторы и прочий персонал не попадали в камеру. Король не хочет портить историческое событие видом современной техники, кажется, так он сказал. Он вообще предпочел бы не показывать ничего по телевидению, но куда ему против фройляйн Рифеншталь! Хотите посмотреть? Даже если мне сделают выговор — плевать, я все равно увольняюсь.

Глава двадцать первая

Вторник, 27 апреля

Они стояли словно на зубчатой стене какого-нибудь древнего замка, глядя сверху вниз на потрепанную парчу родословных, традиций и благоговения. На пышное великолепие флагов и знамен, висевших между стрельчатыми арками и готическими колоннами, что колыхались, скрывая из виду мраморные статуи незрячих святых.

Роза, Хелена и Бриджит отпросились с работы под предлогом подготовки к коронации. Бриджит провела их наверх по узкой винтовой лестнице в небольшую нишу между двумя колоннами с каннелюрами, откуда открывался вид на похожий на пещеру свод Вестминстерского аббатства. Установленная здесь камера будет направлена на то самое место, где состоится церемония, повторяющаяся со времен коронования короля Эдгара в 973 году. И Эдуард VIII станет тридцать девятым английским монархом. Тридцать восьмого, младшего брата короля, Георга VI, коронованного после отречения Эдуарда в 1936 году, предпочитали не вспоминать. Много крови утекло с той поры.

Три подруги, опираясь локтями на холодный камень, смотрели с головокружительной высоты на группу людей внизу, собравшихся на репетицию коронации. Прямо под ними стоял король: лоб изборожден глубокими складками, а странно отсутствующее выражение лица делало его похожим на манекен или чревовещателя. И без того невысокого роста, сверху он казался еще меньше — почти ребенок с выгоревшими волосами и загаром после недавнего отдыха на Карибах. Ходили слухи, что поездки на море его самое любимое занятие после игры в гольф или бридж.

— Неужели мы и правда здесь, — выдохнула Роза.

— А король настоящий? — прошептала Хелена.

— Ш-ш-ш. Да. — Бриджит закатила глаза. — Тише вы, если кто-нибудь нас заметит, мне влетит.

Роза съежилась за колонной, не отрывая глаз от происходящего внизу.

Неф церкви заливал свет дуговых ламп, для многочисленных камер, призванных запечатлеть событие для истории, установили помосты и леса. Благодаря превосходной акустике аббатства, возводившегося несколькими поколениями средневековых каменщиков, чтобы доносить молитвы до небес, подруги могли слышать обрывки далеко не столь благочестивых разговоров.

К собравшимся внизу быстрым шагом спешила фигура в развевающемся красно-белом одеянии, заламывая руки в мольбе.

— Мои глубочайшие извинения! Мне очень жаль, что заставил вас ждать!

К своду всплыл голос королевы, колкий и в то же время приторный, как осколок стекла в бокале мартини:

— Мы ждали пятнадцать лет, архиепископ, так что еще несколько минут уже не страшны.

На ней было бледно-розовое атласное вечернее платье от Уорта с накладными бархатными хризантемами и туфли на высоких каблуках, цокавших по старинному полу как выстрелы.

Однако извинения архиепископа предназначались не ей. Он не сводил глаз с шествовавшей навстречу дамы в длинных серых фланелевых брюках и жокейской шапочке, за которой спешила стайка операторов и ее личный фотограф. Лени Рифеншталь с видом актера, изучающего театральный реквизит, подошла к древнему дубовому трону.

— А можно убрать это кресло? — Она слегка подтолкнула трон носком ноги. Трон, изрядно потрепанный, изрезанный инициалами древних посетителей, в ярком люминесцентном свете выглядел совсем убого.

— Не хотелось бы, — залебезил архиепископ. — Это коронационный трон, стоит здесь с тысяча двести девятьсот шестого года.

Лени Рифеншталь тряхнула золотистыми кудрями. Пусть протектор сходит с ума по истории, ее это мало волновало.

— Все же придется убрать. Слишком неуклюжее. Не вписывается в хореографию.

Архиепископ сморщился.

— Но трон играет важнейшую роль в церемонии, фройляйн Рифеншталь. Он назван в честь Эдуарда Исповедника[26]. Трон только один раз выносили из аббатства, при Оливере Кромвеле[27].

Раздраженно фыркнув, Лени отвернулась от него и принялась обсуждать кадры, фильтры и диафрагмы со свитой операторов.

— Сделаем наезд от короны, а потом дадим наплывом лицо Вождя. Он выглядит просто, достойно, скромно. Выше всей этой… показухи.

В этот самый момент король радостно приветствовал живое воплощение показухи, только что вошедшее в аббатство.

— Фрути! — с облегчением воскликнул он. — Огоньку не найдется?

Расшитый галуном бархатный мундир Фрути Меткалфа соперничал в нелепости с его именем. Справившись с ролью шафера на свадьбе короля и королевы во время их короткого и бесславного изгнания во Францию в 1937 году и отыграв с королем многие тысячи игр в гольф в загородных поместьях, теперь он собирался сыграть видную роль и в возведении на престол. Выдернув из подсвечника церковную свечу, он протянул ее королю.

— Благодарю. — Король нетерпеливо переминался с ноги на ногу, поправляя манжеты. — Эта репетиция чертовски затянулась. Если так пойдет дальше, недолго и к праотцам присоединиться. — Он кивнул на стены аббатства, где покоились в своих гробницах другие, более памятные монархи.

— Давайте наконец приступим, а, архиепископ? — ворчливо произнесла королева со своим характерным балтиморским выговором.

Клирик пустился в пространные объяснения последовательности обряда — признание, присяга, помазание, интронизация, наделение регалиями и оммаж[28].

— Я возложу корону короля Эдварда на голову короля и перед помазанием скажу несколько слов о славе наших предков, о том, что Вождь первый, кто восседает на этом месте со времен Вильгельма Завоевателя. И так далее и тому подобное.

Уоллис затянулась сигаретой и огляделась вокруг. Она уже не скрывала скуки, к тому же это всего лишь репетиция. Ища, чем развлечься, она с недобрым блеском в глазах обратилась к режиссеру:

— Мы с Дэвидом очень любим ваш фильм «Триумф воли», фройляйн Рифеншталь. Потрясающе театрально! Все эти красавцы-солдаты… Сто пятьдесят тысяч, да? Не представляю, как вам удалось заставить их всех стоять смирно.

— В этом и заключается талант великого режиссера, — бросила в ответ Лени.

— Умираю от любопытства, какие сюрпризы вы заготовили для нашей маленькой коронации.

— Благодарю вас, ваше величество. — Сарказм отскакивал от Лени Рифеншталь, как дождевые капли от брони немецкого танка. — У меня есть кое-какие планы.

— О, поделитесь же, умоляю.

Лени Рифеншталь скрестила на груди руки, давая понять, что ее терпение стоит дорого и его запас ограничен. Она ничуть не уступала королеве в надменности.

— Весь фильм в общих чертах уже у меня в голове. Его структура чисто интуитивна. Это будет опьяняющее зрелище! Оратория величию монархии и славе Вождя. Начнем с лимузина Вождя, в котором он будет перемещаться по улицам подобно римскому императору. Далее — вставка восторженных лиц людей из толпы. Затем в золоченой карете вы и король подъедете к аббатству. Когда вы пойдете к алтарю, несколько операторов на роликовых коньках будут снимать вас в движении. Я одену их в форму, чтобы они не выделялись из толпы.

— Из собрания, — поправил архиепископ. — Кстати говоря, фройляйн, ваша просьба рассадить по скамьям штурмовиков меня, признаюсь, немного смущает. На церемонию прибывают главы королевских домов Европы и мира. В общей сложности — восемь тысяч гостей. Официальные лица, президенты местных ассоциаций и так далее. Представители традиционных религий — зороастрийцы, мусульмане, буддисты, католики и, гм, иудеи.

— Иудеи? — переспросила Лени Рифеншталь. В ее голосе зазвенел металл.

— Вы что, шутите, архиепископ? — вступила Уоллис. Наконец-то у двух женщин нашлось нечто общее. — В христианском храме? Не думаю, что они могут рассчитывать на приглашение.

— Абсолютно невозможно, вставил король. Он уже не походил на манекен, в его глазах вспыхнул гнев. — Мы же спасли наших евреев, разве нет? Пусть, черт возьми, скажут спасибо. Что им еще надо?

В этот момент разговор заглушили крики рабочих, собиравших леса для телевизионных камер, грохот досок и визг электродрели. Один из строителей указал вверх, на нишу, где стояли подруги, и они, пригнувшись, поспешили ретироваться по узкой каменной лестнице и вышли на шумную площадь Парламента.

— И как вам такое закрытое представление? — спросила Бриджит. — Не думала, что когда-нибудь окажусь так близко к настоящим королю и королеве.

— Что он имел в виду, когда говорил, что спас евреев? — спросила Роза.

— Понятия не имею, — рассеянно ответила Хелена.

— От чего он их спас?

— Это не ко мне, — пожала плечами Бриджит. — Давайте-ка лучше побыстрее вернемся к нашим делам. «Дейли мейл» хочет выяснить, сколько жемчужин пошло на коронационное платье королевы, и у меня еще статья для «Миррор» о том, сколько девочек, родившихся в этом году, назвали Уоллис. Кто еще сомневается, что Департамент прессы несет культуру в массы?

Наслаждаясь ясным весенним утром, Роза и Хелена шли неторопливо, греясь на солнышке, оттягивая момент возвращения к заваленным бумагами столам в Министерстве культуры. Рядом с Палатой лордов, в маленьком выходящем к реке парке Виктория-Тауэр-Гарденс, офицер проводил строевую подготовку со взводом солдат, нарушая мирную тишину и распугивая голубей лаем команд.

— Последнее время ты какая-то странная, Роза. Вечно витаешь где-то далеко. Что-то тебя грызет.

— Правда?

— Да. Постоянно в каких-то терзаниях.

Хелена собиралась спросить, чего так боится Роза, и та уже приготовилась солгать. Но вместо этого Хелена сказала другое:

— Я заметила, потому что хочу тебе кое-что сказать. Но никак не выберу подходящий момент.

— Что? Что-то важное?

— Вроде того. Ты очень торопишься?

— Да, надо уже возвращаться.

— Можешь зайти со мной в одно место? Прямо сейчас.

— Куда это?

— Здесь недалеко. Увидишь.

Они подошли к одному из безликих домов на Белгрейв-сквер, с фасадом, покрытым безупречной кремовой штукатуркой, олицетворявшим богатство и могущество многих поколений владельцев. Занимая угол квартала, он выступал на площадь как нос линкора, сияя отполированной до зеркального блеска черной дверью и белоснежной мраморной лестницей. Когда они подходили, из здания появилась и спустилась по ступенькам аккуратная молодая гели, явно беременная, с собранными в тугой пучок светло-русыми волосами и выступающим под темно-бордовым пальто животом. Она взглянула на девушек с понимающей улыбкой.

— Знаешь, что здесь находится? — спросила Хелена.

Роза подошла ближе. На стене зияли выбоины от пуль напоминание о временах Сопротивления, — но рядом с дверью блестела аккуратная латунная табличка с выгравированным на ней словом «Лебенсборн», а ниже, витиеватым курсивом, «Источник жизни». Она не помнила, где уже слышала это название, оно плавало в глубинах памяти, как осколки дурного сна.

— Кажется, что-то слышала, но не знаю точно.

— И я не знала. До прошлой недели.

Хелена закусила нижнюю губу, и на ее лоб набежали морщинки, словно рябь на тихой воде от порыва ветра.

— Я могу тебе доверять?

— Хелена! Если не можешь доверять мне…

— Я беременна.

Роза приняла роковую новость со всем возможным спокойствием.

— Поздравляю. Ты рада? Это?..

— Рольф? Да. Я ему уже сказала.

И как он к этому отнесся? Он ведь женат, разве нет?

— Спокойно. Совершенно спокойно, он совсем не сердится.

— То есть он собирается?..

— Нет. — Хелена замолчала, и в ее глазах заблестели слезы. — Он не собирается на мне жениться, если ты об этом. И в пятый раз становиться отцом — тоже. Дело вот в чем, Роза: Рольф хочет, чтобы я пошла сюда, когда придет время. Здесь женщины соответствующего происхождения могут родить ребенка без лишних вопросов. Он уверяет, что никаких проблем не будет. У нас есть доказательства расовой чистоты с обеих сторон. За матерями тут очень хороший уход. Кроме того — дополнительный паек, сливки, мясо и тому подобное, специально обученные паулы, чтобы присматривать за детьми.

Роза прищурилась, глядя на призрачные силуэты одетых в белое женщин, мелькающие за высокими окнами, обрамленными ставнями. Послышался приглушенный детский крик и частые судорожные всхлипывания младенца, требующего молоко.

— После родов можно жить здесь несколько недель… — Хелена замолчала.

— А дальше что?

— Рольф говорит, что «Лебенсборн» очень ценит детей арийской внешности. Если ребенок светловолосый и голубоглазый, ему предстоит замечательная жизнь.

— Как это понимать? Откуда им знать, какая ему предстоит жизнь?

Хелена закусила губу и сцепила руки, глядя себе под ноги. Возможно, дело было в беременности — она никогда еще не казалась Розе такой красивой. Ее талию туго обтягивал красный кожаный пояс, выгодно подчеркивающий цветы на юбке и перламутровые пуговицы шерстяного жакета. Она смотрела вниз, слегка наклонив голову, и ее нежное лицо напоминало портреты Вермеера или Мадонну эпохи Возрождения.

— Ты не понимаешь. Рольф совсем не такой, как Мартин. У него нет ни малейшей склонности к романтике.

— То есть… ребенка тебе не оставят? Они заберут твоего малыша?

Хелена посмотрела ей прямо в глаза.

— А что мне еще остается?

Бесплодное лоно чревато погибелью. Одна из истин, внушаемых в Союзе девушкам. Гели, в силу чистоты расы, должны были иметь детей, но только в браке. Если незамужняя гели оказывалась достаточно глупа и рожала ребенка в одиночку, она лишалась всех привилегий: немедленный перевод в самый низший женский класс III, выселение из элитного жилья и резкое сокращение нормы питания. Единственный шанс избежать падения — найти мужчину, согласного взять беременную невесту и вырастить чужого ребенка. Естественно, таких мужчин и днем с огнем не сыскать.

— В любом случае я даже не уверена, хочу ли иметь ребенка. Ничего не понимаю в детях.

Селия говорила то же самое. Роза помнила, как сестра неуклюже управлялась с новорожденной Ханной, твердя: «Пожалуй, ребенок — это не мое», словно дети — пара новых туфель, которые можно сдать обратно в магазин.

— Все совсем не так, как мы представляли себе в детстве.

— Не помню, что я себе представляла, — автоматически откликнулась Роза и все же добавила: — Да. Совсем не так.

Роза представила себе Ханну с ее блестящими золотистыми волосиками, россыпью веснушек и милым круглым личиком, играющую с плюшевыми игрушками. Ханна все еще жила в мире возможностей, где могло происходить все, что угодно. Животные разговаривали, на деревьях жили нимфы, а девочки могли стать кем захочется. Параллельная вселенная, совсем близкая к реальной, но не соприкасающаяся с ней. Увы, придет время, и этот мир возможностей рухнет.

В этот момент распахнулась дверь и появилась огромная детская коляска, через борт которой, как пассажиры первого класса круизного лайнера, с любопытством смотрели два розовых малыша в шапочках. Паула с пудингообразным лицом покатила их по улице неторопливой шаркающей походкой, глядя прямо перед собой.

— А ты хочешь детей? — спросила Хелена, глядя им вслед.

— Неуверена.

— Боже упаси стать кларой. Я всегда представляла, что буду как моя мать. Выйду замуж за хорошего человека. Мы с ним переедем куда-нибудь в Суррей, заведем лабрадора, которому будем запрещать прыгать на диван, и четверых детей: двух мальчиков и двух девочек. Но не… это. — В голосе Хелены зазвенело отчаяние, она заморгала и отвернулась.

Роза почувствовала острый укол сострадания и сочувственно взяла подругу за руку.

— Тише. А может, есть кто-нибудь? Моя сестра знает нескольких немолодых мужчин. За меня она сватает зубного врача. Я могу ей позвонить.

Хелена глубоко вздохнула, стараясь успокоиться.

— Не стоит. Я уже все решила.

— Не ходи сюда.

— Тебе легко говорить.

Бросив последний взгляд на «Лебенсборн», Хелена взяла Розу под руку и потащила за собой дальше по улице. Словно им опять было шестнадцать и они, убежав из Института Розенберга, шли вдвоем в солнечное будущее, навстречу дружбе и веселью.

— Знаешь, Рольф прав. Нам, гели, повезло в жизни. Еды вдоволь. Красивая одежда. Мужчины нас балуют. Мы вытащили счастливый билет, помнишь? Ну и что, если не разрешают оставить детей? Мы и так живем чудесно.

Гпава двадцать вторая

Среда, 28 апреля

Клуб на Гаррик-стрит таился в театральном районе Лондона в лабиринте улиц вокруг Ковент-Гардена[29]. Здесь, за претенциозным фасадом, обсыпанным пятнами сажи, словно смокинг табачным пеплом, целые поколения мужчин наслаждались бильярдом, портвейном, сигарами и согревающим ощущением своей исключительности. Все лондонские клубы остались популярными и при новом режиме — фон Риббентроп вступил в «Атенеум» в 1936 году, а потом стал его президентом. Роберт Лей состоял в Королевском автомобильном клубе. Геббельс предпочитал Клуб реформ. В отличие от других клубов, его члены считали себя выше остальных в силу своих просвещенных взглядов и интереса к литературе и театру. Возможно, именно поэтому его и прибрали к рукам сотрудники Министерства культуры с намерением воспроизвести культуру Геррен-клуба[30] своей родины, собрав здесь единомышленников, испытывающих слабость к старым винам и молодым женщинам.

В такси Мартин поразил Розу, объявив, что они едут ужинать с его друзьями.

— Ты же никогда раньше не брал меня на такие встречи, не представлял своим знакомым.

— Я решил, что время пришло.

В самом начале их романа Розу интриговал ее красивый соблазнитель, и она мечтала познакомиться с его окружением, лишь бы узнать побольше о заявившем на нее права загадочном помощнике комиссара. Однако за все это время Мартин так ни разу и не предложил ввести ее в свой круг. Они посещали официальные мероприятия, часто бывали в баре в «Ритце» и ресторане в «Савое», но никогда не проводили время в обществе его друзей. Роза понимала, что ей полагалось бы радоваться предстоящему знакомству, но эта перспектива ее встревожила. Неужели Мартин решил открыто заявить об их отношениях? Но почему?

— Добрый вечер, сэр, мисс. Швейцар поклонился Мартину, взял их одежду и добавил: Рад видеть вас снова, майн герр.

Клубный обеденный зал был украшен картинами, написанными маслом. Темно-зеленый ковер и мрачные, обитые тяжелыми панелями красного дерева стены. Лампы и канделябры бросали мягкий свет на стол, сервированный массивным столовым серебром и накрахмаленными льняными салфетками, уставленный тарелками с ростбифом, запеченным картофелем, зеленью и фруктами. В воздухе витал запах дорогих духов, натертого паркета и изысканной еды под замысловатыми соусами.

В густом облаке сигарного дыма на диванчиках вальяжно расположились несколько мужчин в эсэсовской парадной форме, а между ними — изящные, как лани, гели: завитые волосы, ухоженные ногти, дорогие импортные платья, на пальцах поблескивают кольца, у одной в ушах покачиваются грушевидные бриллианты.

— Так вот она какая, твоя девушка, Мартин. Ты ее все прячешь. Теперь я понимаю почему.

— Роза, это оберштурмбанфюрер Ханс Кинкель.

Багроволицый Кинкель уже изрядно набрался, и его глаза блестели недобрым весельем. Мартин продолжил список штурмбанфюреров и оберфю-реров, и Роза кивала, пока мужчины жадно ощупывали ее взглядами. Плосконосый офицер из отдела авторских прав кино. Парочка сотрудников министерства, которых можно было встретить в коридорах в сопровождении семенящих за ними лени. Сегодня каждого сопровождали две дамы, явно не секретарши.

— А вот бригаденфюрер СС Ульрих фон Ахен.

Этот был вполне трезв. Долговязый и надменный, он лишь чуть наклонил голову в ее сторону. Серая форма с тремя серебряными дубовыми листьями на воротнике служила гармоничным дополнением к его неприветливому облику.

— Добрый вечер. — Кинкель потянулся, заложив руки за голову. Он так и сочился ехидством. — А она настоящая красавица, Мартин. Я так понимаю, ты не намерен делиться ею с друзьями.

Роза заметила беспокойство в глазах гели и поняла, что товарищи Мартина не отличаются галантностью и сдержанностью. В отличие от него, настоящего джентльмена. Мартин был человеком, способным испытывать глубокие чувства, и она догадалась, что другим мужчинам это тоже известно.

— Или все же поделишься? Иди сюда, присядь рядом, дорогуша. — Кинкель поманил ее к себе гаванской сигарой, зажатой между толстыми пальцами, и сидящая радом с ним гели подвинулась.

— Наш друг Мартин пользуется большим успехом у дам. Меня давно интересует — в чем причина. Что в нем такого, что вам, девочкам, нравится?

Гели с бриллиантовыми сережками хихикнула:

— Его артистические наклонности.

— Так вот в чем дело?! Ну так давайте за это выпьем. А ты, Мартин, сыграй нам что-нибудь. Вон, в углу рояль.

Мартин согласился без возражений. Он встал, сел к роялю и заиграл «Мелодию» Рахманинова. Лицо его оставалось замкнутым и непроницаемым.

Кинкель обнял Розу за шею, положив ладонь ей на грудь. На ней было вечернее платье из черного бархата с глубоким декольте, и его растопыренные пальцы забарабанили по ее обнаженной коже, как по музыкальному инструменту. Вдрызг пьяный, он плеснул вина в бокал и подвинул его Розе.

— Возможно, штурмбанфюрер Кройц просто романтик. Только и всего! — Он заговорил фальцетом: — Ах, любимая, ты моя единственная!

Остальные мужчины рассмеялись, но, несмотря на это, чувствовалось, что атмосфера постепенно накаляется. Кинкель взял Розу за подбородок и повернул лицом к свету.

— Вы, гели, всему верите. Все вы одинаковые.

Тем временем разговор за столом зашел о разнице между британской и немецкой культурами. Речь держал офицер, чья физиономия напоминала мордочку мопса.

— Вождь публично заявил, что англичане не способны привнести в культуру ничего нового. Один лишь наш Бетховен сделал в музыке больше, чем все англичане, вместе взятые, за всю свою историю.

Его глубокомысленные рассуждения были прерваны хриплыми возгласами: кто-то из мужчин шлепнул проходившую мимо девушку по заду. От неожиданности та потеряла равновесие и задела грешу, как раз входившую в зал с исходящей паром фарфоровой супницей. От толчка супница вместе со своим содержимым — обжигающим супом мали-гатони — упала на пол, залив ковер и обрызгав брюки нескольким офицерам, а потом ударилась о край камина и разлетелась на куски.

Грета, сутулая, немолодая, с испуганными глазами, немедленно склонилась к полу, словно собираясь собрать жидкость руками.

Происшествие привлекло внимание молчаливого бригаденфюрера СС. Все так же невозмутимо он взял из стойки бильярдный кий и хлестнул по хрупкой фигуре греты.

— Неуклюжая тварь.

Он ударил профессионально, расчетливо, чтобы было как можно больнее. Пожилая женщина скорчилась от боли и подняла руки, пытаясь защититься. На мгновение показалось, что офицер продолжит избиение, но в конце концов он лишь с ледяным спокойствием процедил:

— Вон.

Роза почувствовала подступающий приступ тошноты, вскочила и, выбежав из зала, остановилась в холле, вся дрожа, но к ней уже спешил Мартин.

— Ради всего святого, Роза, куда ты?

— Я ухожу.

— Не делай глупостей! — Он схватил ее за руку и провел через просторный холл в небольшой боковой кабинет. Здесь вдоль стен тянулись книжные шкафы, перед камином стояло бордовое кожаное честерфилдовское кресло, а лампа с зеленым абажуром бросала круг света на столик, уставленный хрустальными графинами и бокалами. — Успокойся, у тебя истерика.

Роза сбросила его руку и попыталась разобраться в мыслях, проносившихся у нее в голове. Так вот как на нее смотрят. И не только на нее, но и на Хелену, Бриджит и всех прочих, воображающих, что, заполучив покровителя, они приобрели особый статус. Что классификация, присвоенная им режимом, созданным мужчинами, делает их элитой. Элитой. Какая издевательская фикция. «Нам, гели, повезло в жизни», — сказала Хелена. Какое уж тут везение?!

— Значит, вот так ты ко мне относишься? Как к одной из этих женщин?

— Конечно нет!

— Зачем же ты тогда привел меня сюда? Показать, что можешь вести себя так же, как эти?

Роза сама не понимала, что за бес в нее вселился. Она никогда так прямо не говорила с Мартином. Омерзение при виде избиения пожилой женщины пробудило в ней ярость, и она не могла сдержаться.

— Я уже сказал тебе. Нам нужно поговорить.

— Поговорить можно где угодно. Совершенно незачем…

Он прервал ее, схватив за руки.

— Меня переводят. За границу.

По телу Розы пробежала волна облегчения, словно с нее сняли груз, ей даже показалось, что она прибавила в росте. Она немного успокоилась и попыталась вспомнить, как счастлива была когда-то с Мартином. Те несколько дней в Берлине, когда они ходили в Клерхенс-Балхаус, огромный имперский бальный зал с кремовой штукатуркой и паркетными полами, и танцевали фокстрот, танго и вальс. Кружась в объятиях Мартина, она воображала, что по-настоящему влюблена. Но всякий раз, когда она пыталась ухватиться за это чувство, оно ускользало, как стихнувшая музыка.

— Хельга будет рада.

— Меня переводят не в Германию. В Париж.

— Но это же здорово. Ты же всегда любил Париж, разве нет?

— Да. Нет. — На его лице проступила озабоченность. — Это понижение. Не знаю почему. Я работал здесь как проклятый, мне всегда казалось, что протектор меня ценит. Такое впечатление, что комиссар хочет от меня избавиться.

Розу охватил страх. Надо рассказать ему все, но ей было страшно сообщить об угрозе комиссара.

— Расскажи, что случилось.

Мартин опустился на подлокотник кресла и потер лоб.

— Экберг вызвал меня к себе на прошлой неделе, прямо перед приемом. Поблагодарил за проделанную работу и объявил, чтобы я готовился сразу после визита Вождя переехать в Париж, где буду работать мелким чиновником. Он, конечно, выразился не столь прямо. Заместитель контролера по культурной чистке, так он это назвал. Ходить по домам и проверять, не прячут ли хозяева произведения искусства. Искать ценности, не задекларированные жадными домовладельцами. Изымать вырожденческие картины. Черная работа.

На ступеньку повыше, чем сборщик квартирной платы.

— Так ты отказался?

— Меня никто не спрашивает. — Он глубоко вздохнул и прикрыл глаза. — Как бы там ни было. Я принял решение. Я хочу, чтобы ты поехала в Париж вместе со мной.

— Как это возможно?

— Мы поженимся. Я собираюсь попросить Хельгу о разводе.

— Чиновникам разводиться сложно. Ты же не Геббельс. Протектор считает, что разводы надо запретить. Партия этого не одобряет. Попахивает моральным разложением. Тебе придется получить разрешение.

— Если мне не разрешат, я воспользуюсь привилегиями офицера СС и возьму тебя второй женой.

Членам СС, вотчины Гиммлера, давались определенные послабления в том, что касалось женщин. Гиммлер считал, что мужчинам высшей касты можно разрешать иметь двух жен, учитывая присущий им избыток жизненной энергии, а также их ценность для улучшения породы.

— Хельге это вряд ли понравится.

— Ей придется смириться. Она знала, на что идет, когда выходила за меня замуж. Кроме того… — его глаза затуманились, — не думаю, что она будет особо возражать. — С некоторой натугой он попытался придать своему голосу оптимизм: — Подумай о Париже, дорогая.

— Что я могу о нем думать? Я никогда там не была. Понятия не имею, какой он.

— Уверяю тебя, ты будешь без ума. Я повезу тебя в магазины на Елисейские поля.

Розе невольно пришла на ум строчка, недавно вымаранная ею из «Джейн Эйр», где Рочестер обещал то же самое. Он предлагал Джейн купить платья из аметистового шелка и розового атласа.

«…ужлучше пусть он купит мне сразу золотое платье и серебряную шляпу, ибо я, конечно, никогда не решусь надеть выбранные им туалеты».

Она машинально коснулась шеи, на которой жерновом висело подаренное Мартином жемчужное ожерелье.

— Я не хочу ходить по магазинам. Мне это неинтересно.

Мартин напрягся.

— Но ты же обожаешь искусство. И архитектуру. Там осталось столько красивых зданий. Сама знаешь, Вождь рекомендует проводить отпуск в Париже. Считает, что это полезно для культурного развития. И мы сможем открыто жить вместе, не опасаясь, что подумают люди.

Но Роза молчала, опустив взгляд на ковер.

— Я знаю, о чем ты думаешь. Ты не хочешь ходить со мной по улицам. Когда мы вместе, ты видишь, как люди отшатываются при виде моей формы. Они ничего не видят, кроме формы. Эта форма заглатывает человека целиком. Ты даже не представляешь, каково это — носить ее.

— А ты представляешь, каково другим ее видеть?

В тусклом свете он не мог разглядеть выражения ее лица, но его тон стал более суровым.

— Мне кажется, ты не понимаешь серьезности моего предложения, Роза. Высокопоставленные мужчины никогда не женятся на своих…

— На ком?

Он пожал плечами.

— Своих наложницах? Своих любовницах? Своих гели?

— Называй как хочешь. Слова ничего не значат.

— Нет, Мартин. Слова очень даже много значат. Ты сам мне это сказал. Помнишь?

Он резко встал и развернулся к ней.

— Значит, ты отказываешься со мной ехать?

— Мне очень жаль, Мартин.

— Второй раз предлагать не буду. — Он еще чуть помедлил и, так и не дождавшись ответа, развернулся и вышел из комнаты.

Роза почувствовала, что дрожит. Она перешла некий рубикон. Не зная, как поступить дальше, решила для начала просто уйти отсюда. Взяв пальто у швейцара, она вышла на холодный воздух и остановилась, чтобы сориентироваться.

В вечерник сумерках поблескивали огни шоу Вест-Энда. Люди вокруг выходили из театров, хлопая по карманам в поисках сигарет, и шли толпой по Сент-Мартин-лейн и Лонг-акр к Лестер-сквер к поездам и автобусам, по дороге смеясь и обсуждая представления. Розу внезапно пронзило сильнейшее желание влиться в эту толпу и не думать ни о чем, кроме как о только что увиденной пьесе и предстоящей коронации.

Дальше все произошло так быстро, что она не успела толком ничего понять.

К тротуару рядом с ней подъехала машина, откуда вышли двое мужчин, один оказался перед Розой, другой позади. Оба в серо-зеленой форме Службы безопасности Союза, оба с незапоминающимися, как и их форма, лицами. Схватив с двух сторон за руки, они слегка приподняли ее, зажали между собой и, как куклу, усадили на заднее сиденье машины. Она судорожно озиралась, ища взглядом Мартина или кого-нибудь еще, но швейцар клуба тактично смотрел в сторону, а прохожие тоже отвели глаза, как всегда при появлении полиции.

— Что происходит?! Что вам нужно?! Куда вы меня везете?!

Машина, взвизгнув шинами, рванула с места, отбросив девушку на спинку сиденья.

— Скоро узнаете, — произнес один из офицеров, повернувшись к Розе.

Глава двадцать третья

Романские башни и готические шпили самого страшного здания Лондона — Управления безопасности Союза — ножами врезались в небо над Южным Кенсингтоном. Некогда здесь находилась цитадель науки, где за вычурным фасадом, украшенным барельефами птиц и животных, ученые и архивисты изучали происхождение видов.

Теперь здесь занимались изучением только одного вида. Человека.

Здание, где раньше находился Музей естествознания, лондонцы называли «Соты» — не из-за прихотливого рисунка терракотового фасада и не из-за тысяч камер в подвале, предназначенных для хранения мертвых насекомых и разных тварей. Динозавры, вымершие птицы и синие киты давно переехали на новое место, а высокие залы, широкие арки и лабиринты коридоров теперь предназначались совсем для другого.

Управление безопасности Союза (УБС) стало ульем, куда сборщики информации несли свой нектар, пыльцу отчетов, тайных доносов и записок. Сведения скрупулезно регистрировались с помощью системы вращающихся картотек, самолично разработанной Генрихом Гиммлером для штаб-квартиры СД — Службы безопасности — в Германиуме и развернутой здесь в системе туннелей, протянувшихся на мили под изысканными мраморными полами.

УБС была мозгом Союза, его длинной памятью и пульсирующим черным сердцем. Она служила постоянно подпитываемым аккумулятором информации, от которого зависело само существование Союза.

Как ни странно, в этом была своя логика. Как сказал когда-то Вождь, общество подобно природе. Гигантский организм, где каждая часть соединена с другой, где постоянно идет процесс взаимного обмена информацией, наблюдения и контроля. Совершенное общество должно находиться в состоянии постоянной бдительности. Таким образом, Союз лишь заставлял людей следовать их самым первобытным инстинктам.

Миновав стеклянную будку на входе, где охранник внимательно проверил документы Розы, офицеры сопроводили девушку дальше, под своды грандиозного атриума, а потом, открыв потайную панель, ввели в выкрашенный казенной зеленой краской коридор, тускло освещенный засиженными мухами лампочками. Даже поздним вечером в здании кипела жизнь, видимо, время суток не имело здесь никакого значения. За матовыми стеклами многочисленных дверей слышались женские голоса, звонки телефонов и стрекот пишущих машинок. Над всем витал унылый бюрократический дух. По коридору сновали переговаривающиеся друг с другом лени с папками и заложенными за уши карандашами. Вдоль стен висели невзрачные дешевые репродукции городских пейзажей: Берлин, Кельн, Париж, Вена, Прага… Единственный вид Лондона выглядел так, словно на него пролили тарелку супа. В затхлом воздухе висела музейная пыль, как если бы динозавры и киты все еще незримо присутствовали, плавая в атмосфере в виде мельчайших призрачных частиц.

Один офицер отделился от них, а второй повел ее дальше, вниз по лестнице, потом еще по одной, глубже и глубже под землю, пока они не спустились в коридор со стальными дверями по обеим сторонам, за которыми, должно быть, когда-то помещались создания неземной красоты — африканские бабочки или колибри бассейна Амазонки, — а теперь томились перепуганные человеческие существа.

Мимо прошел бледный заключенный, зажатый между двумя охранниками. Роза поймала на себе его безнадежный взгляд и почувствовала, как покрывается холодной испариной ужаса.

Охранник, не говоря ни слова, выбрал ключ из болтающейся на поясе связки, открыл дверь и втолкнул ее внутрь. Раздался звук поворачивающегося в замке ключа.

Камера была размером десять на шесть футов, с привинченной к стене деревянной койкой и прямоугольником матового стекла высоко под потолком. Внутреннюю сторону стальной двери пересекали три толстых металлических штыря-запора, а в углу на полу камеры отпечатался бурый след чьей-то подошвы. Приглядевшись, Роза поняла, что обувь наступившего была испачкана в крови. Она не знала, сколько ей придется ждать, но догадывалась, чем закончится это ожидание.

Роза слыхала о допросах. Однажды ее бывший ухажер Лоуренс Прескотт рассказал ей по секрету, что как-то раз ему довелось побывать на конференции высших чинов УБС, проходившей в особняке к северу от Лондона, похожем на загородный отель: серебряные чайные подносы, мягкая мебель — и, если бы не обилие людей в эсэсовской форме, столпившихся у бара, мероприятие можно было бы принять за ежегодный съезд бухгалтеров. В центре обсуждения были усовершенствованные методики допроса, и, к удивлению Лоуренса, его пригласили, чтобы он рассказал о журналистских приемах ведения интервью.

«Сказали, что с самым трудным они и сами справляются, но им интересны тонкости. Например, как журналист заставляет человека раскрыться, вопреки его желанию. Думали, раз я беседую с артистами, то смогу подсказать, как выудить признание из какого-нибудь бедолаги, который устоял перед их кастетами. Не знаю уж, сообщил ли я что-то для них новое, зато почерпнул кое-что полезное для себя».

«И что же?»

«Они утверждают, нет особой нужды в показаниях доносчиков. Заключенные сами себя выдают. Как у врачей: надо лишь внимательно выслушать пациента, чтобы поставить диагноз».

На сей раз присущее Лоуренсу легкомыслие оставило его, и она увидела, насколько глубоко его потрясло общение с УБС.

«Дело в том, Роза, что у них на допросе невозможно выкрутиться. Они не просто потребуют от тебя назвать черное белым, но и объяснить, почему черное — это белое. Они безжалостны. И времени у них хоть отбавляй. Они проникнут во все твои тайны».

В коридоре раздались тяжелые шаги, и удушающий страх стиснул Розе горло, не давая дышать, заставив судорожно глотать воздух. Однако сапоги протопали мимо двери, не останавливаясь, а потом затихли вдалеке, и ее сердце забилось ровнее.

Обхватив прижатые к груди колени руками, она попыталась приглушить эмоции и заставить себя думать рационально. В первую очередь о Мартине. Ее беспокоил один вопрос. На приеме Мартин, жалуясь на перегруженность работой, сказал: «Ситуация с надписями на стенах все хуже». Однако ранее комиссар приказал ей держать это в тайне, и Роза не нарушала приказа. Почему же Мартин решил, что она о них знает?

Миновала ночь. Утренняя заря заявила о себе островком света, медленно ползущим по каменному полу. Внезапно дверь отворилась, и Розу пронизал холодный ужас, но невидимая рука лишь впихнула в камеру поднос с водой и куском хлеба.

Девушка дрожала. Она так и сидела в своем вечернем атласном платье без рукавов с бархатным корсажем, легких туфлях и с жемчужным ожерельем на шее и даже представить себе не могла, как выглядит сейчас и сколько ей еще сидеть здесь одной.

Люди обычно с трудом переносят одиночное заключение, а жители Союза были еще менее к нему подготовлены из-за жизненного уклада, к которому их приучили. Одиночество вообще не приветствовалось. Граждане должны посвящать каждую минуту своей жизни полезной деятельности или общественным мероприятиям. Однажды после очередных расспросов Селии, касающихся брачной темы, Роза повторила фразу Греты Гарбо из фильма «Гранд-отель»: «Хочу одиночества». Сестра пришла в ярость; «Даже не произноси такие вещи вслух! Ты и так слишком много времени проводишь одна. Даже не состоишь в Женской службе. Такие вещи незамеченными не проходят».

И вот, желание Розы сбылось. Полное, совершенное одиночество. Но даже одиночества недостаточно. Есть ли в сознании такой уголок, где можно незаметно притаиться?

Когда островок света дополз до середины пола, послышался топот сапог и звон ключей, оповестивший о том, что за ней наконец пришли.

К ее удивлению, следователь оказался совсем юным. Должно быть, лет двадцати с небольшим, с бритой головой, напоминающей свежеподстри-женный газон, и желтоватым цветом лица. Как и во всех учреждениях на территории Союза, персонал здесь набирался в основном из местных уроженцев, и этот молодой человек напомнил Розе двоюродного брата Пола, вплоть до маленького пореза на шее после бритья.

Она стала дышать ровнее: может быть, с этим удастся справиться.

Следователь с равнодушным, даже скучающим видом придвинул к ней через стол лист бумаги и ручку.

— Подпишите.

В соответствии с завезенной с континента системой, взятые под стражу без суда должны были сами подписать свой шутцхафбефелъ — заявление с запросом на арест. Когда она нацарапала свою подпись, он приказал:

— Сядьте на руки.

Роза знала, для чего это делается. Руки вспотеют, а грубую материю, покрывающую сиденье, сохранят, на случай если потребуется ее запах, чтобы искать с собаками.

Каждая клеточка ее тела напряженно застыла в ожидании начала допроса. Пауза затянулась. Офицер барабанил пальцами по столу. Когда она подняла глаза и вопросительно посмотрела на него, он отвел свои. Она догадалась, что не единственная, кто ждет: он тоже ждал.

Затем дверь распахнулась и вошел…

Глаза Эрнста Кальтенбруннера напоминали по цвету бетон. Изуродовавший половину лица шрам делал его похожим на оплавленную свечу. Альберт Шпеер, архитектор Вождя, говорил, что он выглядит «на удивление мягким», хотя другие видели в нем терпеливое коварство змеи, поджидающей добычу. Видимо подражая Вождю, он носил с собой хлыст, свисавший с руки на петле. Он заговорил по-немецки:

— Мисс Рэнсом, наш разговор может быть трудным, но может быть и легким.

Под воздействием его мягкого, обволакивающего голоса хотелось рассказать все, что знаешь. Она почувствовала, как он проникает в нее, пытаясь добраться до самых сокровенных тайн, скрытых глубоко внутри.

Кальтенбруннер кивнул молодому следователю, и тот встал и торопливо вышел из кабинета, всем своим видом показывая облегчение.

Роза смотрела прямо перед собой на стол со следами ожогов от сигаретных окурков. Сам шеф УБС решил допросить ее. Для этого должны быть веские причины.

Он подошел ближе и, приподняв нитку жемчуга, покатал жемчужину между пальцами.

— Я слышал, что вы дружите с помощником комиссара по культуре, штурмбанфюрером СС Кройцем.

— Да, сэр.

— Что вы с ним обсуждаете?

— Он дает мне указания по работе.

— А в чем состоит ваша работа?

— Я редактирую художественную литературу, добиваясь, чтобы она соответствовала идеологии Союза.

— А какими правилами вы руководствуетесь при этом?

Вопрос был непростой. В Союзе существовали стандарты на все случаи жизни, их хватило бы на отдельную библиотеку, но правила в отношении женского поведения по большей части оставались неписаными. Такие правила действовали еще лучше. Они заставляли сдерживать себя. Самоцензура всегда эффективнее любой другой цензуры. Зачем контролировать людей, если можно запугать их, и они будут контролировать себя сами.

— Я часто обращаюсь к «Застольным беседам» Вождя.

В свое время Роза открыла для себя, что сборником «Застольные беседы» вполне можно пользоваться как справочником. Все знали, что Вождь презирает интеллигентных женщин. Женщина никогда не должна стремиться превзойти мужчину в образовании или в разговоре, не должна отстаивать свои взгляды.

— Вы говорите о политике с герром Кройцем?

Мартин? Неужели они интересуются Мартином, а не ею?

— Никогда.

— Ну ладно, ладно. Даже безобидные слухи не обсуждаете? Например, новую стрижку комиссара, или приезд Вождя, или… — он тихо фыркнул, — чудовищно низкую квалификацию высших чинов Министерства культуры?

— Нет.

Кальтенбруннер присел на край стола и решил копнуть с другой стороны. Роза чувствовала, что их разговор похож на танец. Как и в танце, в допросе нужны ритм и направление. Возможно, смысл заключается в том, что он делает шаг вперед, шаг назад, и в конечном итоге она падает в его объятия.

— На прошлой неделе вы были в Оксфорде. Что вы там делали?

Она вспомнила лицо комиссара. Никому не рассказывать. Однако никто, даже комиссар, не выше УБС.

— Мне поручили съездить в тамошний вдовий квартал и побеседовать с несколькими женщинами об их жизни.

Это, по крайней мере, правда.

Шеф УБС оскалился, словно она нанесла ему личное оскорбление.

— Поясните.

— Протектор пишет книгу о преданиях древней Англии и связях между германским и английским народами. Он хочет написать главу о суевериях, и, как он считает, за этим лучше всего обратиться к старухам.

Вполне правдоподобно. Увлечения протектора наводили тоску даже на Эрнста Кальтенбруннера.

— Почему именно Оксфорд?

— Так пред ложил комиссар.

— С кем вы там связывались, помимо фрид?

Перед ней всплыло лицо Бруно Шумахера. А потом Оливера Эллиса. Не было никаких причин упоминать ни о том, ни о другом.

— Ни с кем.

— Вы лжете? — От его мягкого голоса пробирала дрожь сильнее, чем от любого крика.

— Вы, с вашим опытом, наверняка легко отличите правду от лжи.

Тишину разорвал удар хлыста по столу.

— Не пытайтесь играть со мной, фройляйн Рэнсом! Уверяю вас, мы играем гораздо лучше, чем вы. Мы допросили сотрудников Лондонской библиотеки. Лени допустила вас в спецхран без разрешения.

Бедняжка, значит, ее уволили… Можно забыть о вечеринке в день коронации с подружками. Какие ужасы измыслит для нее Кальтенбруннер?

— Она рассказала, что вы проявили интерес к некоторым вырожденческим историческим трудам. Один из читателей, который просматривал книги, видел вас в этом разделе.

Твидовый костюм. Питер Стивенсон.

— Что именно вы там искали?

Что она могла сказать? Она и сама толком не знала.

— Я сейчас правлю «Джейн Эйр» для изучения в школах. Иногда мы пишем послесловие к книгам. Я хотела привести примеры вырожденческого отношения к женскому образованию.

В этом не было никакого смысла, но его не было и во всей политике Союза в отношении литературы, поэтому Кальтенбруннер, видимо, удовлетворился объяснением. Он резко поднялся, стряхнул несуществующую пылинку с рукава и сказал:

— Ну, хорошо. Вы можете идти.

Неужели на этом все закончится? Роза вся обмякла от облегчения и с трудом встала на ноги. Кальтенбруннер подошел к двери и, приоткрыв ее, остановился, держась за дверную ручку, словно внезапно о чем-то вспомнив. Потом снова закрыл дверь.

— Еще один момент. Мы нашли у вас вот это. — Он достал из кармана конверт и вытащил оттуда малюсенький квадратик тонкой бумаги, тот самый, который Роза спрятала на самом дне сумочки, за подкладкой, но сумочку у нее отобрали сразу же после задержания.

Кальтенбруннер развернул клочок бумаги и задумчиво прочел:

— «Начало всегда сегодня». Что за ерунда?

— Это девиз… — Роза судорожно искала убедительное объяснение. — Ну, понимаете, министерство каждый год к праздничным дням рассылает календари с воодушевляющими фразами. Национальный день Союза в августе. В апреле — День рождения Вождя. Мы готовили памятный буклет к коронации, и я подумала, что это подойдет туда.

Все это было правдой, и все можно было проверить. Абсолютно правдоподобно. Эти календари наверняка получали и в УБС. Возможно, пускали их на растопку.

— Девиз?

— Совсем простые фразы: «Будущее вместе». «Государство прежде себя». «Память обманывает».

Сложно было представить себе утешительные назидания Министерства культуры на этих стенах.

— Понимаю. — Кальтенбруннер посмотрел на клочок бумаги в руках, словно собираясь скатать его в шарик и бросить в корзину. Или разорвать на мелкие клочки.

— Почему же именно эта банальная… можно даже сказать, бессмысленная фраза подходит для памятного буклета?

Роза пожала плечами:

— Даже не знаю. Смысл может быть самый разный, но мне показалась, что она перекликается с идеей партии о бесконечном изменении. Сам министр Геббельс писал, что поддерживает состояние перманентной революции.

— А бумага? — Он сунул ей под нос бумажку, зажав ее между большим и указательным пальцами. — Где вы ее взяли?

Роза на секунду замешкалась. Где она взяла эту бумажку? Она мысленно вернулась в прошлое. Дело было в конторе, она только что вернулась после приезда Лени Рифеншталь. Бриджит заметила у нее на руке чернильное пятно. Она огляделась вокруг, ища, на чем бы записать фразу, и схватила обрывок бумаги со стола Оливера.

— Я взяла ее с соседнего стола.

Выйдя на улицу, она спустилась в подземку и, прижавшись к стене, глотала пыльный воздух до прибытия поезда. В вагоне стояла духота, но, несмотря на замызганные окна и вылезающую местами из-под клетчатой красно-зеленой обивки сидений вату, его привычная анонимность успокаивала. Поезд с грохотом несся по туннелю, и Роза, глядя на трясущийся пол под ногами, представляла себе все, что находится под ним — кабели, траншеи, мусор и рельсы, — как если бы ее мозг перезапустился и теперь стремился заглянуть внутрь вещей.

Она не могла понять, почему ее арестовали. Чтобы выяснить, какую книгу она читала в Лондонской библиотеке? Или же мерзкий Питер Стивенсон донес, что она вела себя подозрительно? А вдруг УБС интересовала вовсе не она, а Мартин? Если это так, теперь слишком рискованно пытаться связаться с ним. За ней будет постоянная слежка.

Глядя на свое отражение в окне напротив, она попыталась увидеть себя глазами окружающих. Есть ли в ней нечто, выделяющее ее из толпы. Вряд ли, абсолютно ничего не вызывало подозрений: от темносинего пальто поверх элегантного вечернего платья гели до аккуратно и коротко подстриженных светлых волос. Она дружила с девушками своей касты. Ее романтические отношения могли выходить за границы дозволенного партией, но не более, чем тысячи других связей гели с чиновниками.

И все же она действительно чувствовала себя иной. Неужели офицеры УБС уловили то, что она едва сознавала сама?

В слабом свете ламп за стеклянными колпаками остальные пассажиры выглядели мертвенно-бледными, словно утопленники. Никто ни на кого не смотрел. Каждый погружался в свой собственный мир и тонул в своих сокровенных мыслях. Должно быть, у всех есть тайные надежды и мечты, но как знать, мечтают ли они о другом мире, или же уже потеряли способность даже представить себе нечто иное?

Роза закрыла глаза. Она чувствовала, что ее прежняя жизнь разорвана в клочья, как обрывок газеты, катящийся по полу вагона. Началось новое существование. Прыжок во тьму, в полную неизвестность.

Глава двадцать четвертая

Четверг, 29 апреля

Краснокирпичное викторианское здание детского сада № 237 еще десять лет назад окружала фигурная железная решетка, за которой поколения детей играли в нетбол[31], классики и пятнашки на асфальтированном дворе. Теперь, как и весь остальной качественный металл, ограду перевезли на континент, оставив лишь кирпичные опоры ворот, возле которых каждый день послушно собиралась кучка клар. Но в остальном всё в детском саду оставалось прежним: те же классные доски и рисунки на стенах, та же цепочка крючков с висящими на них халатами для занятий творчеством и выстроившиеся в ряд детские сандалии, та же смесь запахов мела и кухни в воздухе. Словно ничего не изменилось, хотя изменилось абсолютно все.

Прозвенел звонок, дети выскочили из здания и стали виться вокруг своих матерей, как яркие жуки вокруг медленного стада коров. Клар действительно называли милъхмедхен, молочницами, или, грубее, — кухфрауэн, женщинами-коровами, из-за обязанности регулярно сцеживать избыток грудного молока в бутылки для отправки больным детям на континент. Не выполнявшим квоты урезали пайки, отчего молока у них становилось еще меньше, поэтому единственное, что им оставалось, — родить еще одного ребенка.

При виде Розы лицо Ханны расплылось в улыбке, обнаружив новые просветы между зубами.

— Тетя Роза! Что ты здесь делаешь?

— Мама попросила меня тебя забрать!

— Угостишь вкусненьким?

— Да.

Незадолго до этого, вернувшись домой, Роза первым делом сорвала с себя одежду и, склонившись над раковиной, стала яростно тереть кожу кусочком серого мыла, пытаясь навсегда избавиться от следов своего пребывания в УБС. Переодевшись в свежие юбку и блузку и накинув макинтош, она позвонила Селии и предложила забрать Ханну из детского сада.

— А почему ты не на работе? — поинтересовалась сестра.

— Подготовка к коронации.

— Везет же тебе! Ну что ж, это очень даже кстати, я наконец-то смогу заставить нашу грешу почистить столовое серебро. Ужасная лентяйка, а мне столько всего нужно успеть сделать до воскресенья, просто ужас, да еще подруги приходят сегодня на чай. Ты же знаешь Джуди и Летти, правда?

Роза их знала и предпочла бы никогда больше с ними не встречаться. Ей просто панически хотелось немедленно увидеть Ханну. Коснуться тонкой, как у гусенка, детской шеи, нежного, почти невидимого пушка на щеке. Раствориться в детской невинности, взять доверчивую ручку и снова почувствовать себя нормальным человеком. А еще почитать племяннице их тайные рассказы и укрыться от внешнего мира в детском королевстве.

Ханна вприпрыжку бежала с ней рядом, ведя рукой по стене и тыкая пальцами в дырки и выбоины.

— Почему она вся в дырках?

Стена пестрела шрамами, оставшимися от пуль и шрапнели.

— Просто старая.

— Старое — плохо, — задумчиво откликнулась Ханна.

Одна из фраз, заучиваемых детьми в школе. «Старое — плохо».

Ближе к концу улицы стена была разбита сильнее, в одном месте штукатурка полностью отвалилась, изрешеченная яростным шквалом сосредоточенного огня. Стену никто не собирался ремонтировать — какой смысл? — и оголенный растрескавшийся красный кирпич зиял, как незатянувшаяся старая рана. Роза глядела на россыпь выбоин как на иероглифы древнеегипетской гробницы, гадая, о какой трагедии они повествуют. Впереди у самой стены пламенело желтое пятно: дорожка тюльпанов на тротуаре — и сердце сжалось в груди.

Ow.

Но спешащие по своим делам горожане уже успели пройтись по цветам, втаптывая их в уличную грязь, и не пройдет и часа, как эта яркая красота исчезнет.

Джуди Ледбеттер и Летти Ходжес, как и все подруги Селии — утомительно разговорчивые гели, — мало чем интересовались, кроме своих мужей и детей. Внешне обе сильно уступали Селии, чем, возможно, ей и нравились. Джуди преждевременно оплыла, щеки и подбородок неумолимо стекали на ее черепашью шею, Летти же двигалась в противоположном направлении, становясь все острее и тоньше, как старый кухонный нож. Раньше, при старом режиме, они стали бы ревностными поборницами Женского института и ежемесячно посещали бы собрания в пронизанной сквозняками церкви, обсуждая вечные вопросы: заготовки на зиму и воспитание детей. Самым ярким событием года служил бы ежегодный прием на летней выставке Королевской академии с благотворительным базаром, а границы цивилизованного мира ограничивались бы теннисным клубом, благотворительными распродажами, школой и конторой мужа.

Теперь, когда Женский институт запретили как преступную организацию и заменили принудительным вступлением в Лигу женщин и Службой по делам материнства, единственным способом без помех обменяться последними слухами стало хождение друг к другу в гости.

При появлении Розы женщины пронзили ее любопытными взглядами.

— Давно тебя не видели, Роза, ты вся в работе, — заметила Летти, обладательница маленьких черных глазок и напоминающего вороний клюв носа.

— Напряженное время. Ненормированный рабочий день.

— Ты придешь на нашу соседскую вечеринку?

— Я вся в нетерпении.

— У тебя усталый вид, — подала голос Джуди, укоризненно хмурясь. — Что нового?

С чего начать? Что накануне вечером она отказалась от предложения руки и сердца? Или что после этого всю ночь просидела скорчившись в тесной подвальной камере УБС, а утром трепетала перед Эрнстом Кальтенбруннером с его хлыстом? Или что сейчас, изнемогая от усталости и страха, пытается понять, в чем, собственно, смысл ее существования?

— Видела недавно короля и королеву. В Вестминстерском аббатстве.

Эти слова мгновенно наэлектризовали атмосферу. Все трое напряглись в нетерпении, точь-в-точь как дети, которым пообещали конфету.

— И какая же она? Величественная?

Всех всегда интересовала Уоллис. Про короля никто не спрашивал. Бедняга вызывал не больше эмоций, чем его камердинер.

— Еще бы. — Чашка Джуди застыла на полдороге к губам. — А ты далеко от нее стояла?

— Рукой подать.

— Представляю… Она, наверное, чертовски красива.

— Очень элегантна, ничего не скажешь.

— А я только что всем показывала вот это, — встряла Летти, и, покопавшись в сумочке, извлекла памятную тарелку в честь короля и королевы: напоминающий восковую фигуру мужчина и худосочная гейша на низкокачественном фарфоре. — Настоящее искусство. Не для стола.

— Они оба такие красивые, — засюсюкала Селия. — Как жаль, что у них нет своих малышей.

После этого замечания в разговоре наступила минутная пауза. Тот факт, что Эдуард и Уоллис станут последними Виндзорами, обычно не обсуждался. Официального запрета не существовало, однако это не означало, что кто-нибудь осмелится открыто строить предположения о том, что произойдет, когда их не станет. Возможно, их место займет древняя ветвь германской королевской семьи, как Ганноверская династия в XVIII веке? Или, что выглядело более вероятным, британской монархии позволят тихо зачахнуть и умереть?

— Знаешь ли, — объявила Летти, ловко меняя тему разговора, — если бы мне пришлось работать — слава богу, мне этого не нужно! — я бы согласилась работать на твоем месте, Роза. Как бы я мечтала познакомиться с королевой!

— На самом деле я… — начала было Роза.

— На самом деле лучше этого может быть только одно…

Роза догадалась, что за этим последует, глядя на девичий румянец, заливший щеки Летти, заговорившей с придыханием:

— …встретиться с Вождем.

Роза прочла Ханне несколько рассказов, но прежнее волшебство уже улетучилось. Илирия оказалась слишком хрупкой, чтобы скрыться там от реальной жизни. Возможно, пока не для Ханны, но для. Розы их тайный мир уже утратил свое очарование.

Сухо попрощавшись с Джуди и Летти, она направилась к выходу, но у двери ее перехватила Селия.

— Розалинда, будь немного повнимательнее к моим подругам. Ведешь себя так неприветливо, почти грубо.

Прости. У меня от работы голова кругом.

Селия легко коснулась ее щеки губами.

— Так и быть, прощаю. Я вот что хотела тебе сказать — звонили из больницы. Они хотят в скором времени выписать папу.

— О, Селия! — Роза вспыхнула от радости. — Это же просто фантастика! За весь день лучшего ничего не слышала.

— В самом деле? Ты только, пожалуйста, не нервничай, Розалинда.

— С чего бы?

— Джеффри попросил их подержать его подольше, еще хотя бы пару недель. Может быть, месяц. Ради мамы. Он считает, что мы обязаны хоть что-то для нее сделать.

Налетел и унесся короткий дождь, и, подойдя к своему дому, Роза заметила мокрые следы, ведущие вверх по бледным каменным ступеням в выложенный плиткой коридор. Оттуда следы тянулись дальше, вверх по лестнице, и заканчивались перед дверью ее квартиры. Ощущение опасности зазвенело в ушах, как разбитый бокал.

Осторожно открыв дверь, она остановилась, напрягая слух и пытаясь услышать незваного гостя, но в квартире стояла полная тишина, за исключением эха ее шагов в пустоте. Роза поспешила в спальню, к своему тайнику. Отогнув обои, она подняла доску и засунула руку внутрь в поисках тетрадей.

Тетради лежали на месте.

Она вытащила их и положила на пол рядом с собой. Тетрадей накопилось уже семь, педантично датированных и полностью заполненных аккуратными строчками ее красивого почерка. Перелистывая страницы, Роза в очередной раз удивилась неведомо откуда возникшему писательскому порыву, так захватившему ее. Возможно, писательство — это способ отгородиться от окружающего мира, отделиться от него. Спрятаться внутри себя в укромном, самой себе до конца не понятном месте. Или, как Джейн Эйр на вересковой пустоши, попытаться расслышать призрачные голоса в клубящемся вокруг тумане.

Роза не отличалась избирательностью и записывала в тетради все подряд — от размышлений и случайных мыслей, просто нескольких слов или понравившейся фразы до рассказов, стихов, дневниковых записей. С начала ее романа с Мартином прошел уже год, но она неизменно уклонялась от обсуждения своей личной жизни с подругами и родней, не открываясь полностью даже Хелене, и дневник оставался единственным местом, где Роза могла попытаться проанализировать свои чувства. Все отражалось здесь: от знакомства и первых поцелуев до разочарования после первой ночи с Мартином.

«Я ожидала чего-то большего».

Чем дальше длились их отношения, тем сильнее она терзалась чувством вины перед его женой.

«Хельга возненавидела бы меня, если бы узнала. Но она не в силах ненавидеть меня так, как ненавижу себя я».

И дальше:

«Почему Мартин вечно спрашивает меня, о чем я думаю? Каждый раз моя первая реакция — скрыть правду. Чем мы ближе, тем дальше от него я хочу быть. Нормально ли это, или изъян моей натуры?»

Перелистав страницы, она дошла до последней записи: загадочной фразы, на которую наткнулась в Лондонской библиотеке. Фразы, заставившей ее испытать трепет возбуждения, а Эрнста Кальтенбруннера, нашедшего свернутый в трубочку клочок бумаги на дне сумочки, учинить допрос. Роза записала фразу в дневнике без комментариев, просто чтобы не забыть:

«Начало всегда сегодня».

Несмотря на усталость и издерганные нервы, Роза испытала острое желание немедленно изложить на бумаге все то, что случилось с ней за последние жуткие двадцать четыре часа. Она знала, что это поможет успокоиться и осмыслить произошедшее. Может быть, удастся превратить кошмар прошлой ночи в очередную заметку, или, по крайней мере, сохранить это для истории.

Роза решила так и поступить: сварить черный кофе покрепче, сделать бутерброд, устроиться за столом и начать писать.

Она все еще сидела на корточках с тетрадями на коленях, когда в тишине что-то скрипнуло. Подняв голову, прислушалась, пытаясь отсечь посторонние шумы. Из пивной на углу доносился отдаленный звон стекла, где-то под землей рокотал поезд подземки, этажом выше стрекотала швейная машинка, а из соседней квартиры слышался вечный лающий кашель Эльзы Боттомли.

Роза ждала, замерев как заяц, но ничего не могла различить, только шестое чувство подавало сигнал тревоги, от которого звенело в ушах.

Быстро засунув тетради обратно в тайник, она задвинула доску, закрыв ее обоями, и придвинула кровать вплотную к стене. Потом встала, на цыпочках подошла к двери и рывком распахнула ее.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двадцать пятая

В грязном переулке неподалеку от Чайна-тауна, у подножия головокружительно крутой подвальной лестницы, на кирпичных стенах которой поблескивали струйки воды из прохудившейся водосточной трубы, притаилась черная обшарпанная дверь с грубо намалеванной надписью: «Джаз-таун». Посетители клуба мнили себя гражданами мира.

Должно быть, когда-то здесь находился склад, но теперь закопченные стены отмыли, а в центре соорудили небольшой деревянный помост для граммофона. Несмотря на регулярные рейды полиции, идея «Джаз-тауна» заключалась в том, чтобы создать у посетителей ощущение запретной вольности. Здесь играла американская музыка, что не запрещалось, но репертуар был на грани дозволенного Министерством культуры, запретившего свинг и тем более записи чернокожих исполнителей. Из женщин сюда допускались только гели, а среди мужчин значительную долю составляли работники самого Министерства культуры, которым нравилось считать себя людьми широких взглядов, в отличие от коллег, служивших в более пуританских учреждениях. Изредка попадались даже мужские пары, которых связывало явно нечто большее, чем дружба, за что в любом другом месте их прямиком отправили бы в лагерь.

Танцевальную площадку окружали столики, а вдоль стен тянулся ряд отделенных занавесками ниш, освещенных лампами под розовыми абажурами, дававших света ровно столько, чтобы двое собеседников могли видеть друг друга, а все остальное оставалось в тени.

Оливер Эллис усадил Розу и устроился напротив.

Под лампами клубился сигаретный дым. В зале толклись танцующие пары, в свете люстры мелькали обнаженные руки женщин, поблескивали фальшивые бриллианты и знаки различия на форме мужчин, но в коконе розоватого света создавалось впечатление отрезанности от всего остального мира, словно нет никого, кроме них двоих.

Оливер разлил по бокалам союзный джин, маслянистый и горький, как лекарство.

— Еще раз извини, что напугал. У меня нет такой привычки. Просто вспомнил, что в Оксфорде я предлагал тебе как-нибудь вместе выпить.

— Да, но ты не говорил, что будем пить союзный джин.

— Тогда ты не пошла бы. — Он приглашающе поднял бокал.

Роза слабо улыбнулась. События последних суток перевернули ее жизнь и выбили почву из-под ног, но сейчас, в компании кажущегося безобидным Оливера Эллиса, в этом теплом дымном подвале, она обрела некое убежище от хаоса бытия.

Она попыталась вспомнить, как относилась к нему раньше. Несмотря на их близкое соседство в конторе и его непрестанные шуточки и ехидные замечания о работе, она мало что слышала о нем. Пожалуй, он всегда оставался загадкой, однако не настолько волнующей, чтобы ломать голову в попытках разгадать.

— Откуда ты знаешь это место?

— Иногда захожу сюда по вечерам. Когда хочется напиться и обо всем забыть.

Неудивительно. Алкоголь служил Союзу топливом, для большинства стало необходимостью регулярно забываться.

Роза огляделась и пожалела, что не надела что-то более подходящее случаю, чем натянутые второпях блузка и узкая юбка: все остальные гели в заведении демонстрировали свои вечерние платья. Ее взгляд наткнулся на человечка с колодой карт в руках, кочевавшего от столика к столику.

Оливер тут же отреагировал:

— Стоит посмотреть. Местный фокусник.

Это был потрепанный мужчина за пятьдесят в вытертой бархатной куртке, галстуке-бабочке, со свисающей изо рта сигаретой и портфелем с линялой надписью «Кудесник Стэн. Карточный виртуоз».

Своими ловкими гибкими руками кудесник Стэн тасовал, переворачивал и снимал карты, а потом раскрывал их веером перед зрителями, а те вытягивали шеи, следя за каждым движением и силясь разгадать подвох.

— В детстве я обожал фокусы, — сказал Оливер. — В каком-то возрасте, лет в одиннадцать, наверное, даже решил, что хочу этим заниматься всю жизнь. Стану профессиональным фокусником.

За одним из столиков раздался восторженный возглас — это кудесник Стэн вытащил карту из рукава гели.

— Тройка бубен!

— Просто невероятно, — пробормотал кавалер девушки, потный баварец в двубортном смокинге, одновременно впечатленный и разъяренный тем, что позволил себя провести. — Новследующий раз тебе меня не поймать!

Почувствовав сдерживаемый гнев, Стэн поклонился и быстро направился дальше. Подойдя к их столику, он склонился к Розе.

— Никогда не мог устоять перед красавицей.

Роза улыбнулась. Вблизи от Стэна пахло потом, а на шее виднелись черные потеки краски для волос.

— Не найдется ли у милой дамы фотографии? Возможно, на удостоверении личности.

Роза достала бумажник и вынула из него документ, который по закону полагалось всегда иметь при себе: ее удостоверение женщины I (А) класса, где с двух фотографий, в фас и в профиль, смотрело ее лицо со слегка настороженной улыбкой.

— Ах, какая красота! — Кудесник Стэн прижал руку к груди и зашатался, как итальянец в плохой пьесе. — Я сражен!

Он взял ее руку и поцеловал, а потом просительно обратился к Оливеру:

— Сэр, со всем уважением, я не в силах выносить красоту этой леди. Я должен сделать так, чтобы она исчезла. Вы позволите?

Оливер пожал плечами, и кудесник Стэн закрыл глаза, изобразив на лице напряженную сосредоточенность, а потом жестом предложил Розе проверить бумажник.

На месте ее удостоверения там лежала игральная карта. Изумленная, она достала карту из бумажника.

— Дама червей, — расцвел кудесник Стэн. — Как это вам подходит!

Роза нахмурилась, глядя на карту, а потом пошарила глазами вокруг в поисках своего удостоверения.

— Итак, теперь у вас есть моя дама, но нет документа. Леди без имени и класса. Как вам такое? Немного боязно, пожалуй? — Кудесник Стэн барабанил свою речь, отточенную многократными повторениями, без запинки. В его голосе зазвучали притворно зловещие нотки: — И что же такая милая леди будет теперь делать без документов? Страшно вам?

— А должно быть страшно?

— Дайте подумать. — Он наморщил лоб, а потом ловко выбросил руку вперед и вытащил что-то из кармана пиджака Оливера. — Так вот оно где! Я мог бы и догадаться. Он хранит вас у самого сердца!

Оливер улыбнулся, положил на стол союзную марку и подвинул ее к Стэну. Взяв деньги, фокусник с поклоном удалился.

— Как, черт возьми, ему это удалось? — спросила Роза, забирая у Оливера удостоверение и пряча его в бумажник.

— Ловкость рук. Он умеет манипулировать вниманием. Если людей отвлечь, можно делать с ними что угодно.

— Но я ведь все время смотрела на него.

— Ты видела, как он целует тебе руку, прямо над твоим бумажником, а потом — как он говорит со мной. Ты отвлеклась на его кривляния и не замечала, что происходит у тебя под носом. Когда люди концентрируются на чем-то одном, это поглощает их целиком. Они видят только то, чего ждут. В точности как с коронацией.

— А? Как это?

— Вся эта праздничная суета и флаги. Кареты и короны. Телевидение. Это просто отвлекающие приемы.

— Отвлекающие от чего?

— От того, что действительно важно.

На мгновение ей показалось, что последует продолжение, но он лишь улыбнулся и сменил тему.

— Вот здесь я и провожу время, когда хочу отвлечься от всего. А ты чем занимаешься?

— По вечерам? — Роза на секунду замешкалась. Джин, выпитый на пустой желудок, начал действовать. Ужас вчерашней ночи и встреча с Кальтен-бруннером расшатали баррикады ее осторожности. Она сделала еще глоток для бодрости и ответила: — Я пишу.

— Берешь работу на дом? Мне следовало бы догадаться.

— Нет. Не работу. Пишу для себя. Как раз собиралась этим заняться, когда появился ты.

Начав, Роза уже не могла остановиться. Столь тщательно возведенная по кирпичику стена между мыслями и словами начала рушиться. Ниша превратилась в исповедальню, покрытый пластиком столик — в алтарь, а занавески вокруг — в алтарную завесу.

— Сама не знаю зачем. Пока я не устроилась на эту работу, мне никогда и в голову не приходило писать, а теперь получается само собой, как дышать. Я уже и не знаю, могу ли без этого жить. Все началось, когда мне поручили редактуру. Помощник комиссара сказал тогда, что литература опасна и способна заражать умы, поэтому те, кто с ней работает, должны психологически отгораживаться оттого, что читают. Ему казалось, что у меня получится.

— Он тебя недооценил.

— Мартин… то есть помощник комиссара Кройц… Он так в меня верил. Спросил, люблю ли я читать, а я, конечно, ответила, что ничего не читала с самого детства.

Лицо Оливера затвердело.

— Наверное, он считает тебя глухой и слепой, если ему кажется, что классика не может на тебя повлиять.

— Не знаю. — Она вертела в руках бокал, водя пальцем по краю. — Такое ощущение, что я уже ничего не понимаю. Ты считаешь, что писать… предосудительно? Я знаю, что партия этого не одобряет.

Оливер допил джин, быстро оглянулся и нахмурился.

— Партия ненавидит писательство по той же причине, по которой ненавидит чтение. По их мнению, это предполагает, что человек остается один на один со свободным полетом мысли. И это их пугает.

— Я не совсем понимаю, зачем мне это нужно.

— А зачем вообще люди пишут? Затем, что впереди у нас темнота. Когда мы пишем, мы пытаемся запечатлеть тот краткий клочок жизни, который заполучили. Словно зажигаем звезду во тьме прошлого. — Его глаза пристально смотрели на нее, как если бы они двое тоже были звездами среди бесконечного мрака. — Честно говоря, здорово, что ты пишешь. За последние тринадцать лет ничего заслуживающего прочтения не опубликовали.

— Мое тоже не опубликуют. Это просто короткие рассказы. Никто их никогда не увидит.

— Надеюсь, ты дашь мне почитать. — Оливер наклонился через стол и взял ее руку в свои.

Прикосновение электрическим разрядом пробежало по телу Розы. Раньше они никогда не касались друг друга, и теперь Роза заметила, какая у него крупная сильная ладонь с длинными пальцами, удивительно теплая. Прежде он всегда казался ей совершенно холодным.

— Мартин говорит, что, когда разовьется телевидение, следующие поколения уже не будут ничего читать.

— Вероятно, следует допустить, что иногда, пусть только иногда, герр Мартин Кройц может ошибаться.

Наклонив голову, чтобы скрыть улыбку, она спросила:

— А ты? Мне кажется, я совсем ничего о тебе не знаю.

— Моя мать умерла. А отец живет в Нью-Йорке. Эти слова ее поразили.

— Значит, у тебя двойное гражданство? Ты наполовину американец?

— Да.

— Тогда ты можешь путешествовать. Можешь уехать отсюда, поехать куда угодно!

— Наверное, могу.

— Но ты никуда не ездишь.

— Если я уеду, то обратно уже не вернусь.

— И почему это так важно? — 4 Но она уже сама догадалась, каков будет ответ. Он читался во взгляде обращенных на нее зеленых с блестками пламени глаз и звучал в глубине ее души.

— А ты как думаешь?

Он снова взял ее за руку, сцепив их пальцы, и Роза ощутила, как забурлила внутри нее кровь. Девушку охватило чувство, которое она раньше гнала от себя. Будто вспыхнула искра, которую она всегда старалась гасить.

Роза опустила глаза.

— Я кое о чем не говорила, но тебе нужно знать. — Она перешла на едва слышный шепот: — Меня вчера допрашивали. В УБ С. Продержали всю ночь, а потом отпустили, ничего не предъявив.

Их оживление мгновенно улетучилось.

— А помощник комиссара об этом знает? — глухо спросил Оливер.

— Я… я не уверена. Ему очень некогда. Он занимается организацией большой конференции в Блен-хейме, которая состоится на следующий день после коронации. Но прямо перед тем, как меня арестовали, Мартин сообщил, что его переводят в Париж.

— Тебе сказали, за что тебя забрали?

— Нет. Но допрашивал меня Эрнст Кальтенбрун-нер.

У Оливера округлились глаза, но он промолчал.

— Такое впечатление, что они думали, что я что-то знаю. Но ведь я ничего не знаю! Полная бессмыслица.

— Возможно, ты действительно что-то знаешь. Просто не понимаешь, что именно.

Атмосфера за столиком изменилась. Он крепче сжал ее руку и взволнованно прошептал:

— Здесь не место для таких разговоров. Но нам необходимо поговорить. Нужно кое-что тебе объяснить. Пойдем.

Глава двадцать шестая

В темноте они шли на юг, к реке. В черных водах Темзы, как в зеркале, отражалось сверкающее ожерелье огней на противоположном берегу. Вокруг тихо шептала весенняя ночь. Плавучие дома слегка постукивали друг о друга, поднимаемые приливом. Ниже по реке едва слышно прогудел буксир.

Пройдя через мост, они миновали зеленый павильон такси, где в ожидании пассажиров пили чай водители. Из радиоприемника сочился жестяной хохот. Чуть дальше начинался квартал элегантных особняков из красного кирпича с видом на Батгерси-парк, типичный элитный квартал для холостяков.

Через пахнущий дезинфекцией коридор с кафельным полом и два лестничных пролета Оливер провел ее в свою квартиру и запер дверь. Они оказались в просторной гостиной с выкрашенными в зеленый цвет стенами с трещинами и застарелыми пятнами сырости на штукатурке. В выложенный плиткой камин был втиснут газовый нагреватель. Через открытую дверь в соседнюю комнату виднелся умывальник, а за ним — узкая кровать.

Ветхая мебель и истертые ковры сейчас никого не удивляли, но эта квартира выглядела необычно пустой даже на общем убогом фоне. Голые стены без картин, пустая каминная полка без рамок с открытками и фотографиями. На маленьком кухонном столе стояли одинокий чайник и пустая бутылка из-под молока. Окно обрамляли занавески с пышными хризантемами. На полу лежал выцветший турецкий ковер.

Оливер бросил куртку на стул.

— Так проще. Я каждый день проверяю все сверху донизу. — Он указал на люстру, электрические розетки и выключатель у двери. — Думаю, микрофонов здесь нет, но кто его знает. А это, — Оливер кивнул на стопку бумаг и журналов, по-студенчески сваленных в угол, и письменный стол, тоже заваленный книгами, — мой персональный бунт.

Роза узнала книгу, лежавшую сверху — «Сокровищница Пальгрева», антология поэзии, такая была уотца.

— Вся страна помешалась на порядке, — продолжал Оливер. Упорядочивание книг, упорядочивание женщин. Видимо, даже небольшой беспорядок воспринимается как выход из-под контроля. Как сказал Эйнштейн: «Если беспорядок на столе означает беспорядок в голове, то что же тогда означает пустой стол?» — Он запнулся, увидев ее замешательство. — Ты ведь знаешь, кто такой Эйнштейн, да?

— Нет.

— Он друг моего отца, они познакомились еще в Берлине.

Роза сняла пальто и присела на стул. Несмотря на неухоженность, квартира создавала ощущение защищенности. Впервые за долгое время она почувствовала себя в безопасности.

— Расскажи о своем отце.

Он приложил палец к губам, подошел к приемнику и настроился на программу «Дома». В гостиную ворвались громкие аккорды и взрыв аплодисментов. Конферансье объявил: «Ле-е-еди и джен-н-нтль-мены, прошу тишины…» Передавали эстрадный концерт из старейшего лондонского мюзик-холла, бодрящий праздничный псевдо-викторианский репертуар.

Оливер подошел и уселся напротив Розы.

— Папа родился в Берлине, в Вильмерсдорфе. Его настоящая фамилия Эллерман, но когда он женился на моей матери и поселился здесь, стал Эллисом. В конце тридцатых годов, после того как Вождь пришел к власти, отец решил уехать. Он уже знал, что произошло у него на родине, и считал, что и в Англии будет то же самое, но мать отказалась с ним ехать. Она любила свою страну и сказала, что если родина в беде, то ей нужно остаться и бороться. Отец уехал без нас.

— Ты единственный ребенок?

— Да, мы остались с мамой вдвоем. Тогда я его ненавидел за то, что он ее бросил. В день, когда был провозглашен Союз, и до того, как отключили телефоны, отец пытался до нее дозвониться. Он боялся, что она не останется в стороне и ввяжется в борьбу. Меня он не застал, но в конце концов ему удалось со мной связаться и отправить на поиски матери. Как выяснилось, она погибла на баррикадах.

— Какой ужас, — прошептала Роза.

— Отца уничтожило это известие. Их брак остался в прошлом, но он не мог простить себе, что уехал, хотя раньше ему казалось, что альтернативы нет. Дело в том, что мой отец — еврей. — Помолчав, Оливер спросил: — Тебе известно хоть что-нибудь о судьбе евреев на континенте?

У Розы мелькнуло воспоминание: дневник, который она взяла в руки в библиотеке Протектора в Берлине. Агата Кеттлер, пятнадцать лет.

«Сегодня утром арестовали еще несколько тысяч евреев. Я храню этот дневник в безопасном месте, надеюсь, он переживет меня…»

— Нет. А тебе?

Он подался вперед, ближе к ней, и его лицо никогда еще не казалось ей столь сосредоточенным и напряженным.

— Я слышал кое-что. Слухи о концентрационных лагерях. Сложно понять, что правда, а что нет.

— Твой отец знает больше?

Если и знает, то не в состоянии рассказать.

Мы можем только переписываться, а в письме многого не напишешь. Только то, что не заинтересует цензоров. Я с ним и не говорил нормально после того телефонного звонка, в сороковом году. Он умолял меня при первой возможности приехать в Нью-Йорк. Мне тогда казалось, что отец преувеличивает, что Союз долго не продержится. Как выяснилось, именно на это режим и рассчитывал. Оливер сухо рассмеялся — Знаешь, власти сами не поверили, как легко все произошло. Они ожидали долгого упорного сопротивления, но большинство населения оказалось равнодушным. Людям нравилась идея сильной руки — не все ли равно, куда эта рука их поведет. Граждане больше всего ценят спокойную, упорядоченную жизнь, где каждый знает свое место. Что ж, они это получили. Британцы считали себя не коллаборационистами, а жертвами. Так намного комфортнее. — Он вскочил на ноги, порылся в ящике в поисках сигарет, зажег две и дал одну ей. — Но смерть Сталина все изменила. Скажи, когда ты смотрела кинохронику Би-би-си с похорон Сталина, тебя что-нибудь поразило?

Роза вспомнила простор Красной площади, черных лошадей кортежа, горы цветов и приспущенные флаги. И самое впечатляющее — фигура Вождя на балконе и замечание Хелены: «Еле дышит. Ему самому уже место в гробу».

— Вождь. Он совсем плох.

— Именно. Но никаких комментариев на эту тему не допускается. Как ты думаешь, почему прессе выдали новые инструкции о неких телекамерах дальнего действия, которые якобы будут использоваться во время коронации?

— Я думала, это из-за того, что Лени Рифеншталь отдали все права на документальные съемки. Эксклюзив.

Он коротко рассмеялся:

— На самом деле они просто не хотят, чтобы появились фотографии умирающего Вождя. До начала вторжения.

— Вторжения? — сдавленным голосом переспросила она. — Ты думаешь, Германия собирается напасть на Советский Союз? Они же союзники!

Оливер мерял шагами ковер, жадно затягиваясь сигаретой.

— А зачем, по-твоему, им столько патронов? Немцы уже давно планируют нарушить пакт. Вождь собирался сделать это еще в сорок первом году, но Геринг и Гесс его отговорили. Они считали, что Сталин слишком сильный противник. А русская зима добьет вермахт. Лучше довольствоваться разделом Польши. Но теперь советское руководство ослаблено — идеальный момент, чтобы действовать. Заключительный этап — расширение на восток. Сровнять с землей крупнейшие города, уморить население голодом. Занять все страны вокруг Балтики. Стереть Москву с лица земли и устроить на ее месте гигантское озеро, повернув воды из Волги. Расселить немцев в Крыму и южной Украине.

— Откуда тебе все это известно?

Он, прищурившись, посмотрел на нее, будто прикидывая, сколько еще информации можно выдать.

— Я сказал, что у меня нет прямой связи с отцом, и это правда. Но есть другие каналы. Отец входит в группу, состоящую, главным образом, из беженцев из Германии, которую поддерживают влиятельные силы в американском правительстве. Недавно мне удалось встретиться с их представителем.

— Соня Дилейни… — медленно проговорила Роза.

Он замер.

— Я тебя с ней видела, — объяснила она. — После приема в «Гросвенор Хаусе».

— Ты за мной следила? — В его голосе внезапно зазвучал металл.

— Это получилась случайно. Вы разговаривали. Я еще удивилась…

— Что такой, как я, знаком с американской кинозвездой? — Он сухо усмехнулся. — Раньше ее звали Соня Дмитриева, она родилась в Берлине в семье русских эмигрантов. Они уехали в Америку в начале тридцатых годов, когда Соня была еще девочкой, и поселились в Нью-Йорке, но у ее родителей сохранились связи с Советским Союзом. — Он подошел и, сев рядом с Розой, пристально посмотрел на нее. — Соня уверена, что планируется нападение на Россию. А это означает последствия и для Америки, и для нас, хотя, может быть, не сразу и даже не в ближайшем будущем.

— Какие?

— Здесь растет поддержка американской интервенции.

Роза смутно припомнила голоса по «Радио свободы» и разговор о «проблеме Британии».

— Америка не станет нам помогать. Это безумие! — возразила она.

— Да? А если восстание возглавит член королевской семьи?

— О чем ты говоришь?! — Роза недоверчиво покачала головой. — Король и королева самые преданные сторонники Союза.

— Я не про короля Эдуарда. — Он встал, подошел к окну, поплотнее задернул занавески и снова сел с ней рядом. — Когда создали Союз, королевская семья исчезла, и все думали, что обе принцессы исчезли тоже. В действительности Гиммлер приказал отделить принцессу Елизавету от остальных. Тогда он еще не был уверен, что Союз устоит, и на всякий случай решил сохранить ценную заложницу. К несчастью Гиммлера, его планы провалились. Несколько высокопоставленных немецких офицеров тайком переправили принцессу в Ливерпуль, а оттуда перевезли в Канаду. Она будет во всем этом участвовать.

Роза замерла, пытаясь переварить свалившуюся на нее информацию. Она давно уже забыла и думать о принцессе Елизавете, которую когда-то знали по фотографиям все дети в стране. Мать Розы обожала юных принцесс и повесила на кухне их портрет, где они стояли рядом в пальтишках с бархатными воротниками и туфлях на пуговках, с завязанными под подбородком лентами шляп и корги у ног. Селия и Роза приходились принцессам ровесницами, и мать даже старалась одевать их похоже, как если бы таким образом ее дети могли впитать королевскую элегантность и манеры.

В Союзе ее мать никогда больше не вспоминала о принцессах. И все же сама мысль, что принцесса Елизавета жива, находится в Канаде и даже, возможно, вернется в Англию — это казалось уже слишком.

— Если она до сих пор жива, почему никто об этом не знает?

— По той же причине, по которой мы ничего не знаем о жизни за пределами страны. С той разницей, что Елизавета скрывается. Очень большой риск. Отношения между Германией и Америкой слишком хрупкие. Боже упаси, чтобы принцесса стала разменной монетой в какой-нибудь сделке. Нет, она будет пребывать в тени, пока не придет время.

— Время для чего?

— Для восстания.

— Этого никогда не произойдет!

— Возможно, ты и права. Но нас это не останавливает. Много лет существует подпольная сеть, группы скрываются в глухих уголках страны, в подвалах и бункерах. Это непросто. Им нужны еда, продуктовые карточки, удостоверения, деньги. Не говоря уже о винтовках, гранатах, коктейлях Молотова и системе связи. Кого среди них только нет: молодые ребята, уклоняющиеся от сверхсрочной трудовой повинности, евреи, бывшие солдаты. Их тысячи.

Они. Это местоимение пробуждало тихий потаенный огонек в душе каждого гражданина Союза. Слово, разжигавшее слабое пламя надежды. От этого слова захватывало дух.

Они.

— Ил и, точнее, нас, — поправился Оливер и тихо усмехнулся. — Меня тошнит от этой коронации, но она как нельзя кстати. Помнишь науку отвлечения? Режим применяет ее постоянно. А сейчас мы собираемся сами воспользоваться ей, пока внимание партии сосредоточено на другом.

Потрясенная, Роза прошептала:

— Когда?

— Это уже началось. У нас есть кодовая фраза, которая будет напечатана в газетах. Призыв к оружию. Код очень простой, мы взяли название шпионского детектива. Такого фильма на самом деле не существует, но мы сумели разместить его в газетной статье о фильмах.

Он еще не успел договорить, а Роза уже догадалась. Это было головокружительное ощущение дежавю:

— Начало всегда сегодня.

Оливер отпрянул, как от удара.

— Я видела ту статью в «Народном обозревателе», — быстро проговорила Роза. — Там был список фильмов, где играла Соня Дилейни. Это ведь одно из названий? Шпионский детектив? Я зацепилась за него взглядом. Потом, в библиотеке, опять наткнулась на эту фразу, но не могла припомнить, где видела ее раньше. Но, Оливер… — У нее перехватило дыхание, в голове замелькали догадки. — Я записала ее на клочке бумаги. Потому что фраза мне понравилась, и я побоялась ее забыть. Полиция нашла этот обрывок у меня в сумке.

Он беззаботно пожал плечами:

— Откуда им знать, что это значит.

— Вряд ли они догадались. Дело в другом… — Она замялась в сомнении, вспоминая блеск в змеиных глазах Кальтенбруннера. — Я думала, что их заинтересовали слова. Но они спросили меня и про бумагу.

— А при чем здесь бумага?

— Я была в конторе, и мне нужно было срочно на чем-то записать, и я схватила кусок бумаги. Такая тонкая бумага, как папиросная. Они спросили, где я ее взяла.

— И что ты ответила?

— Я сказала, что взяла ее с твоего стола.

Оливер молчал с непроницаемым выражением лица. Вдруг он резким движением сбросил подтяжки, расстегнул рубашку и стащил ее с себя. По его загорелой груди змеились длинные багровые шрамы, уходя на спину. Он взял ее руку и осторожно приложил к своей коже.

— Тебя не смущает?

Роза нежно провела пальцами по шрамам.

— Откуда они у тебя?

— Тысяча девятьсот сороковой.

— Я не знала, что ты воевал. Ты же был студентом.

— Учеба получилась довольно разнообразной.

— Так ты был в Сопротивлении?

— Это случилось еще раньше. Я прослужил год в так называемом Исследовательском отделе военной разведки. Подразделение старого Военного министерства, сформированное для поддержки вооруженного сопротивления в оккупированной Европе. Занимались всяческой подрывной деятельностью и секретными операциями. Я пару раз съездил в Польшу в тридцать девятом. Шрамы остались на память — когда пускаешь под откос поезд, надо быть попроворнее. В результате раны спасли мне жизнь, потому что из-за них я не смог участвовать в Сопротивлении. Пришлось вернуться к учебникам, иначе меня, наверное, не было бы в живых. И мы никогда бы не встретились. — Он прижал ее пальцы к своим губам и поцеловал.

— Почему ты так долго ждал? — тихонько спросила она.

— Мне казалось, что тебя интересует только помощник комиссара.

— Мог бы и намекнуть. Я ни о чем не подозревала.

— А я-то думал, что ты коротаешь дни за чтением романтической литературы.

— Почему ты решил, что мне можно доверять?

— Я сомневался. Тем более, что ты подруга важного человека.

— Бывшая.

— На самом деле, я открылся тебе, потому что это испытание веры. Режим хочет полностью уничтожить доверие. Если разрушить доверие между мужчинами и женщинами, даже между родителями и детьми, то доверять будет некому, остается только государство. Поэтому надо доверять друг другу. Это делает нас людьми. Нормальное общество не может существовать без взаимного доверия.

Роза секунду помедлила, а потом притянула Оливера к себе и поцеловала.

Всю свою жизнь она подавляла в себе желания. В отношениях с Мартином иначе не получалось. Но сейчас чувства проснулись, и ее накрыло волной лихорадочного возбуждения. Роза и не подозревала, что это так легко и естественно — желать другого и быть желанной в ответ.

Он прижал девушку к себе. Его руки скользнули по ее плечам, спине, талии. Она чувствовала напряжение его тела, его губы на своих губах, его тяжесть. Как мало она обращала на него внимания. До этого вечера она даже не смогла бы сказать, какого цвета у него глаза, а теперь Оливер казался знакомым до последнего дюйма.

Даже эстрадный оркестр по радио вторил их чувствам:

Может, правда, а может, и нет.

Но, клянусь, прошу, поверь,

Когда ты обернулся и улыбнулся мне,

Соловей запел на Беркли-сквер.

Когда он, задыхаясь от страсти, сорвал с нее блузку, нитка ожерелья порвалась, и жемчужины застучали, раскатываясь по полу.

— Неважно, — прошептала Роза с закрытыми глазами.

Глава двадцать седьмая

Пятница, 30 апреля

Роза проснулась первой, еще купаясь в теплых отсветах их близости. Раньше она не представляла себе ничего подобного. В прочитанных книгах ей никогда не встречались описания того наслаждения, что переполняло ее от его прикосновений, или того, как физическая близость становится не просто соединением плоти, но и касанием душ. В полусне она заново блаженно переживала каждую секунду. Удивительно, как одно слово может означать такое разнообразие чувств и насколько разными те могут быть, в зависимости от партнера.

Роза придвинулась ближе к Оливеру и нежно поцеловала его в висок. Почти незнакомый человек, но, лежа с ним рядом, вдыхая солоноватый запах его тела, чувствуя сонную тяжесть его руки, она умирала от нежности. Ей захотелось запечатлеть в памяти все подробности этого момента: его тихо вздымающуюся грудь, загорелую, словно в лучах закатного солнца, и просачивающийся сквозь занавески свет, от которого оранжевые хризантемы пылали ярким пламенем.

Видимо почувствовав ее взгляд, он проснулся и приложил палец к губам, а потом вскочил и включил радио. Вернувшись к ней, прижал к себе и прошептал на ухо:

— Одевайся. Пора уходить.

Затем быстро натянул серые брюки, застегнул пуговицы белой рубашки, завязал галстук и потянулся за очками.

— Мы должны выглядеть совершенно обычно. Нам нельзя выделяться из толпы.

Еще не до конца проснувшись, она приподнялась на локте:

— Что? Почему?

— Бумажка, которую ты взяла с моего стола, — авиапочтовая. Для писем за границу.

— Это законом не запрещено.

— Да, но вызывает повышенное внимание. Вся международная переписка проходит цензуру, и я слишком осторожен, чтобы писать что-то подозрительное, но письмо авиапочтой? Это возьмут на заметку, а учитывая, что они и так у меня на хвосте, — с особой тщательностью. Такого они не упустят.

— Что значит «они и так у меня на хвосте»?

— Я уже довольно давно заметил. Они наверняка готовят на меня дело: собирают все, что я говорю и что делаю, чтобы арестовать.

— Если ты это понял, почему не сказал мне сразу?

Он подошел к окну и приоткрыл занавески, а потом подсел к ней на кровать и, прижав к себе, поцеловал.

— Мне хотелось, чтобы у нас была эта ночь. Потому что это наконец случилось, потому что я так долго этого ждал. И, пойди что не так, я проклинал бы себя за то, что не провел ее с тобой… — Он снова встал, достал из платяного шкафа старый армейский вещмешок и стал запихивать в него смену одежды. — Даже не сомневайся, за нами будут следить. Мы должны выглядеть так, будто идем на работу, как обычно, а не так, будто собираемся бежать.

У Розы голова шла кругом. Будь она сейчас дома, стояла бы на кухне и варила в маленькой кастрюльке овсянку на воде, добавляя по вкусу соль и лениво помешивая. Потом быстренько съела бы кашу, запила чашкой чая, оделась и быстрым шагом, так как всегда опаздывала на несколько минут, пошла бы на автобусную остановку, чтобы успеть в контору к восьми тридцати.

Вместо этого она находилась в пустой комнате Оливера Эллиса, который, собирая вещмешок, говорил о побеге.

— Куда мы направимся? — спросила Роза.

— Объясню позже. Но ты должна понимать… — Он на секунду замолчал и нахмурился. — Обратной дороги нет.

Прекрасные фигуры Просперо и Ариэля, вытесанные из серого известняка, много лет украшали фронтон штаб-квартиры Би-би-си. Триумф модернистской скульптуры: бородатый шекспировский волшебник в ниспадающих одеждах и обнаженный ребенок-дух как вечный символ магической силы радиоволн, исходящих из этого здания.

Этот образчик вырожденческого искусства давно уничтожили.

После того как здание Би-би-си отдали под Центр документации Розенберга, на фронтоне появилась новая скульптура: лев в тени несоразмерно огромного орла с когтистыми лапами и расправленными крыльями — официальный символ Союза. Однако то ли скульптор оказался недостаточно талантлив, то ли наоборот, но лев получился явно запуганным.

— Просто иди за мной и ничего не говори, — бросил Оливер. — Я постоянно бываю здесь последние три месяца. У них нет никаких причин для подозрений.

По дороге до Портленд-плейс они почти не разговаривали. Розе приходилось постоянно ускорять шаг, чтобы поспевать за Оливером. Над ними в небе клубились белые облака, обещая прекрасную погоду В этот утренний час под гул автобусов и трамваев и лязг открываемых металлических штор на витринах магазинов город постепенно просыпался. Мужчины с деловым видом шагали в свои конторы, свернув зонтики; цокали каблучками леди; возвращались с ночной смены греты, мечтая несколько часов поспать. У мясных и бакалейных лавок выстраивались очереди — по пятницам, перед выходными, они всегда были длиннее, а уж тем более перед предстоящими торжествами.

Оливер оказался прав — затянутый в форму охранник лишь кивнул, взглянув на их министерские пропуска. Они вошли в здание и спустились в подвальный этаж.

Коридор петлял, напоминая минойский лабиринт, но только здесь путеводной нитью служили нанесенные белой краской на стены стрелки с таинственными подписями: «Архив Бюро РАМ», «Номера D1-19», «Архив секретариата Министерства иностранных дел».

Из грязновато-бежевой норы коридора открывались двери в архивы со стальными стеллажами, от пола до потолка забитыми коробками и папками. В каждом помещении стояли один или два письменных стола, за которыми, склонившись над бумагами, работали люди; другие сотрудники стояли у стеллажей, роясь в стопках документов. В углах копилась пыль. В отличие от библиотек, приятно пахнущих восковой мастикой и старыми зачитанными книгами, здесь стоял резкий клинический дух, дух препарирования и классификации, сдобренный металлическим привкусом масла от пишущих машинок и чернильных печатей.

Теперь это их естественная среда обитания, подумалось Розе. Центры документов, архивы, библиотеки: кропотливая работа по переписыванию прошлого.

— Возможно, ты не знаешь, но недавно сюда на хранение привезли большую партию документов из Берлина, — тихо сообщил Оливер.

— Да, помню, Мартин жаловался. Он сказал, что в Лондон решили перевезти половину архива Министерства иностранных дел, но не выделили никаких площадей. Ему пришлось искать место, где разместить сотни коробок с документами.

— Меня привлекли на помощь. Чудовищно муторное занятие: сортировать папки в хронологическом порядке. Как ни странно, обнаружилось и кое-что совсем недавнее.

Он неожиданно свернул, подошел к какой-то двери, открыл ее, осмотрел помещение и поманил Розу следовать за ним. В комнате не было ни единой живой души.

— Повезло, — сказал Оливер, прикрыв дверь изнутри. — Здесь находится документация за тридцать седьмой год: микрофильмы, архивные дела Министерства иностранных дел и документы — от исторических до совершенно тривиальных. Не поверишь, но мне даже попадались список приглашенных на вечеринку фрау фон Риббентроп и счета ее портного.

Помещение походило на мрачную пещеру, освещенную единственной тусклой лампочкой. Оливер подошел к стеллажу и принялся вытаскивать из стопки папки, просматривая их одну за другой.

— Остается только найти… — Его пальцы проворно бегали по полкам, выдергивая папки и задвигая их обратно. Он быстро просматривал шифры, наклеенные на корешки, и закапывался все глубже в туннель документов, как золотоискатель в поисках самородка. — Вот, глянь, немецко-российские договоры от двадцать третьего августа тридцать девятого года и второй — от двадцать восьмого сентября того же года, протоколы пакта Молотова — Риббентропа. — Он показал их с гордостью историка, с таким же восторгом, как если бы это были украшения бронзового века, извлеченные из вонючей грязи, или потерянные четки Каролингов[32]. — Но мы ищем другое. — Он убрал документы на место.

— Так что же мы здесь ищем?

— Бергхофскую конвенцию.

Раздавшиеся из коридора голоса заставили обоих замереть. Потом издалека донесся командный окрик: «Котт!», очевидно адресованный замешкавшейся женщине. Когда все стихло, Оливер продолжил:

— В тридцать седьмом году король и королева встретились с Вождем в его резиденции в Альпах. У них был медовый месяц, но это не помешало им строить планы на будущее, на случай если все сложится так, как они надеялись. А именно: возникнет союз между Англией и Германией. Тогда они впервые обговорили варианты, как это может выглядеть, и заключили соглашение, которое называют Бергхофской конвенцией, но, насколько известно, на бумаге его не существует. Оно оставалось устным, и договоренности держались в строгой тайне. Даже королеве не разрешили присутствовать при переговорах, поэтому до сего дня никто не знал, о чем именно они договорились… — Оливер взял документ и с торжествующим видом поднял его. — Вот оно! — Он взмахнул потрепанными листками стандартного формата с косым красным штампом Streng Geheim — «Совершенно секретно». Буквы на листках расплылись и местами выцвели. Документ походил скорее на записки секретаря, чем на официальный протокол встречи на высшем уровне.

— Ты же сказал, что ничего не записывали.

— Ничего и не записывали. Такого рода документ в тридцать седьмом году, когда на престоле был брат короля, стал бы бомбой. Можешь себе представить? Выйди такой документ наружу, он стал бы доказательством измены. Переговоры с главой иностранного государства о перспективах свержения короля? По чистой случайности, когда я работал с этими бумагами, мне попались записки одного из переводчиков. Так принято: переводчики всегда делают записи при устных переговорах, чтобы можно было восстановить, о чем договорились, хотя это и не официальный документ. Подозреваю, эти бумаги должны были навсегда остаться похороненными в архиве.

Роза заглянула через его плечо. Насколько она могла видеть в тусклом свете, документ напечатали на личной пишущей машинке по сделанным наскоро заметкам. Текст состоял из разрозненных фраз, видимо, переводчик добросовестно фиксировал все нюансы разговора между двумя мужчинами.

«22 октября 1937 года».

Записки начинались с обмена любезностями по поводу визита. Вождь выражал надежду, что, несмотря на существующие препятствия, король исполнит свое предначертание. Затем начинались грандиозные планы на будущее.

«Врамках Союза Великобритания станет братской страной. Народы наших стран установят особые отношения, основанные на древнем братстве германских народов. Британский парламент будет участвовать в принятии некоторых законов, но в целом территория, в интересах всеобщего блага, будет управляться в режиме протектората».

Эта идея потребовала уточнения…

«Король настаивает, что Британия не будет покоренной страной и от нее не потребуют подчиниться завоевателю».

Роза профессионально просматривала документ, от мелочных деталей:

«Дорожные знаки на немецком и английском языках…»

«Введение правостороннего дорожного движения в Британии…»

до повседневности:

«Обучение в британских школах будет вестись на немецком языке…»

В середине документа ее взгляд упал на пункт о правах граждан.

«Евреям и неарийцам будет разрешено жить в обществе (при условии очевидных ограничений)…»

— Ведь мы уже и так все это знаем? Здесь нет ничего нового. Я пока не понимаю…

— Посмотри сюда. — Оливер указал на пункт ближе к концу документа.

«Условия Бергхофской конвенции останутся в силе до коронации короля, после чего будет подписано новое соглашение».

— Ну и что?

— Ты говорила, что Мартин Кройц занимается организацией конференции сразу после коронации.

— В Бленхейме. Он отвечает за программу. Сказал, что это самая важная конференция за много лет.

— Если я прав, то главные лица собираются в Бленхейме, чтобы определить будущее Британии. Если бы только заполучить программу, тогда мы узнали бы, что именно уготовано нашим согражданам. И, думаю, для Сопротивления это тоже очень важно. — Замолчав, он снял очки и потер рукой глаза, а потом покачал головой. — Больше всего бесит, что я не вижу никакой возможности попасть в кабинет Кройца. Даже с твоей помощью. Нужно пробраться мимо его секретаря, Коля, а этот парень никого не пропустит.

Роза пристально смотрела на Оливера.

— Бригаденфюрер СС Шелленберг предупреждал Мартина, что контора — самое ненадежное место. Мартин говорит, что Шелленберг держит свои по-настоящему важные документы в камере хранения на вокзале Лертер.

— Да брось ты! Неужели у помощника комиссара Кройца тоже есть ячейка в камере хранения на вокзале?! — недоверчиво воскликнул Оливер.

— Нет. Конечно нет. Он держит самые важные документы у себя в квартире.

Оливер шумно втянул в себя воздух и, засунув записки переводчика обратно в папку, схватил Розу за руку и потянул за собой.

— Куда мы? — спросила она.

— В квартиру твоего друга. Насколько я понимаю, у тебя есть ключ.

— Туда нельзя! Что, если он дома?

— Его там нет.

— Это безумный риск! Почему ты так уверен?

— Потому что я последние три года наблюдал, как помощник комиссара СС Кройц приходит на работу каждый день ровно в восемь часов утра. А этот его жирный секретарь точно по часам подносит ему на серебряном подносе чашку настоящего кофе с сахаром и молоком. Ни за что на свете не застанешь его дома в десять часов утра.

— Но в доме есть консьерж.

— Он тебя знает?

— Он иногда видел меня вместе с Мартином.

— Тогда скажи ему, что мы из министерства. Пришли забрать кое-какие бумаги по поручению помощника комиссара Кройца.

— А что мы на самом деле сделаем?

— Именно это.

Долфин-сквер, огромный модернистский квартал роскошных квартир в Пимлико с видом на Темзу, полюбился даже самому архитектору Вождя, Альберту Шпееру, который приобрел здесь квартиру, в которой иногда останавливался. Жильцы могли пользоваться бассейном, теннисным кортом, площадкой для крокета, баром, спортзалом и магазинами. А кроме того — услугами мистера Перси Кавано, обитавшего уже лет пятнадцать в стеклянной будке при входе в Гренвилл-хаус и гордившегося тем, что помнит назубок имена всех без исключения жильцов, не говоря уже об их женах и меняющихся любовницах, которых всех знал в лицо. Как метрдотель помпезного ресторана, он был ходячим каталогом конфиденциальной информации, а о его умении хранить тайны ходили легенды.

При виде знакомой гели он разулыбался, обнажив почерневшие от табака зубы, и принял елейное выражение.

— К сожалению, герра Кройца нет дома, мисс Рэнсом. — Его любопытный взгляд скользнул в сторону Оливера.

— Да, я знаю, мистер Кавано.  Он послал меня и моего коллегу забрать кое-какие бумаги.

— Это крайне необычно.

— Извините. Сейчас все очень заняты, как вы можете себе представить.

Перси Кавано ничего себе не представлял, во-первых, за это ему не платили, а во-вторых, при его работе человек с буйным воображением просто сошел бы с ума.

— Ключи у меня есть.

— Вообще-то… — Перси Кавано замялся.

Вообще-то правилами не разрешалось впускать никого (даже с ключами), кроме жильцов, а жильцам не разрешалось никому отдавать ключи, даже на время. Однако консьерж знал, что в характере Мартина Кройца есть не только приятные стороны. Помощник комиссара СС обычно вел себя вполне дружелюбно и давал щедрые чаевые на Рождество, но в гневе ему лучше не попадаться. Сам Перси уже приближался к пенсионному возрасту. Боже упаси, если чрезмерно строгое соблюдение правил лишит его заслуженной пенсии и поездок к морю. Кройц мог быть беспощадным с подчиненными, а из-за приближающейся коронации многими правилами пренебрегали. Как знать, могли даже появиться новые распоряжения, о которых Ковано еще не знал.

— Дело совершенно неотложное, — добавила Роза. — Личное дело протектора. Можете проверить наши министерские пропуска, если хотите.

Она достала пропуск, а Оливер вытащил из верхнего кармана свой.

Кавано изучил пропуска, глядя то на фото Оливера, то на его лицо и обратно, потом поправил лацканы своего плохо скроенного пиджака с позолоченной булавкой Союза.

— Мне нужно пойти с вами?

— Конечно нет. Мы совсем ненадолго.

И они с Оливером поспешили вверх по покрытой ковром лестнице.

Как и во всем в его жизни, разве что за исключением сердечных дел, в квартире Мартина царил педантичный порядок. Роза много раз видела, как он работает за письменным столом, а потом аккуратно убирает письма и документы в нижний ящик, запирает его на замок и прячет ключ под бронзовую статуэтку орла, примостившуюся точно по центру каминной полки между медалями СС и фотографиями жены и детей.

Роза достала ключ, и Оливер быстро подошел к столу и начал рыться в бумагах, а она огляделась вокруг.

Такая знакомая квартира… Сколько ночей она провела в этой кровати с изголовьем из персикового шелка, сколько раз смотрела на Темзу из этого окна? Заваривала чай в маленькой кухне, нежилась в розовой эмалированной ванне? Сидела с поджатыми под себя ногами на софе, дожидаясь, пока Мартин закончит какие-то министерские дела, чтобы пойти ужинать вместе. Эти стены видели все ее настроения и эмоции — от первой влюбленности до разочарования и нарастающего неудовлетворения.

Теперь же, помимо пары чулок «Аристок» в ящике, намека на запах духов «Герлен» в ванной комнате и, возможно, микроскопического волоска на расческе, от нее не осталось никаких следов. Словно она никогда здесь не бывала.

— Кажется, нашел. Смотри. — Оливер внимательно изучал машинописный текст, напечатанный на официальной государственной пишущей машинке на министерском бланке из дорогой плотной бумаги с руническим символом СС.

Бленхеймская конференция

3 мая 1953 года

Совершенно секретно

Список участников:

Вождь, протектор Розенберг, бригаденфюрер СС Шелленберг, группенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер, начальник уголовной полиции рейха Артур Небе.

Другие представители: Министерство иностранных дел, СС, гестапо, Министерство по делам расы и переселения, Министерство по делам женщин.

— Что тебе бросается в глаза в этом списке?

Она внимательно вгляделась:

— В нем нет короля.

— Точно.

— Почему же?

— Дело в том, что именно они собираются обсуждать. — Он указал на текст ниже.

Повестка дня

Приведение законодательных актов Англо-Саксонских территорий в соответствие с континентальным законодательством.

— Никто не стал бы собирать всех высших чинов партии, если они не собираются обсуждать что-то крайне важное. Подозреваю, «приведение в соответствие» означает, что все серьезно. Все законы, действующие на континенте, начнут действовать здесь. Вся защита неарийцев и прочих заканчивается.

— Но мы же не знаем, какие законы на континенте.

— Правда. Но из записок Бергхофской конвенции мы знаем, что королю Эдуарду дали некоторые послабления относительно порядков в протекторате. В общем, ему кинули кость. Удовлетворили прихоть. У людей есть некая слабость в отношении коронованных особ, наверное, и Вождь подвержен обаянию монархии, как все люди. В любом случае с самого начала конвенция подразумевалась как нечто временное, как и указано в протоколах к ней. Они собирались ее заменить сразу после коронации.

— Заменить чем?

— Тем, что уже есть в других странах.

Она не знала — они оба не знали, — что за порядки в других странах, но Роза почувствовала дрожь, как перед дверью стоматологического кабинета — за этой дверью явно скрывается нечто ужасное, и узнавать, что именно, совсем не хочется.

— Думаю, они начнут с евреев, — сказал Оливер. — Протектор ярый антисемит. Наверное, только гомеопатия его и сдерживает.

— Откуда ты знаешь?

— Все написано в его книге, его взгляды изложены яснее некуда, достаточно туда заглянуть.

Оливер сложил бумагу и убрал ее в свой вещмешок.

— Что ты делаешь?!

— Забираю документ с собой.

— Нельзя этого делать! Мартин все сразу поймет. Он заметит пропажу.

Оливер взял ее лицо в ладони.

— А по-твоему, ему еще не все известно?

Что знает Мартин? Его предложение руки и сердца и отказ Розы — все это сейчас казалось таким далеким, но он наверняка переживал обиду и ничего не знал ни об аресте, ни о том, что она так и не вернулась в свою квартиру прошлой ночью. И все же, он весь год был так настойчив в своих ухаживаниях и так уверен, что у них впереди совместная жизнь. Наверняка он попытается ее разыскать.

Действуя импульсивно, Роза подошла к кровати. Во всех съемных квартирах в прикроватных тумбочках полагалось иметь книгу протектора, как Библию при старом режиме. Подразумевалось, что одинокие жильцы найдут в ней утешение и вдохновение в ночные часы. В этой книге, под красной сафьяновой обложкой, между листами с золотым обрезом Мартин хранил фотографию, которую выпросил у Розы в начале знакомства. «Вряд ли сюда кто заглянет!» — пошутил он тогда.

Она перевернула книгу и потрясла, но оттуда ничего не выпало. Как и все призраки прошлой жизни, некогда драгоценное фото растворилось в небытие.

Окинув квартиру прощальным взглядом, Роза закрыла за собой дверь.

Снаружи, на противоположной стороне улицы, в черном «опеле» сидели двое мужчин. Они слегка оживились, когда Роза и Оливер вышли из здания, не особенно стараясь скрываться.

— Это слежка, да? — спросила Роза.

— На нас вышли быстрее, чем я думал. Этот консьерж оказался на удивление сообразительным. Наверное, он позвонил куда следует, как только мы вошли. Появятся и другие. Скорее всего, еще двое ждут впереди. Нам очень везет.

— Везет?

— Если бы послали полицию, мы бы уже сидели в камере. А так они хотят посмотреть, куда мы пойдем. Постараемся от них оторваться.

Роза заставила себя идти спокойным шагом, глядя на тротуар перед собой, притворяясь, будто идет, как обычно, в контору, а не бежит в неизвестность от всех, кого знала. Обратной дороги нет, понимала она. Рокот автомобильного двигателя вернул ее к реальности, когда она немного отвлеклась, представляя, что сегодня обычный день. «Опель» у них за спиной медленно тронулся с места.

— Неважно, что мы их заметили. Все строго по методичке УБС. Два и два. Они меняются местами, так что двое всегда впереди, а двое сзади. Скорее всего, вторая пара передвигается пешком. Полевые агенты. Передовой отряд и резерв. Они общаются между собой — подают знаки шляпами или держат по-разному газеты — целый лексикон условных сигналов. Нужно их найти, но, если избавимся от парочки в машине, наши шансы возрастут.

Роза нервно разглядывала прохожих. Гели в пальто из шотландки с меховыми воротниками, две магды с дешевыми сумочками, клара, волочащая за собой сопротивляющихся близнецов в школьной форме и с полуспущенными гольфами. Вот парочка: мужчина с редеющими волосами и резкими чертами лица и прильнувшая к нему девушка — лени, судя по аккуратному серому костюму из ткани в елочку. Они так тесно прижимались друг к другу, что Роза сразу решила — они не муж и жена, а любовники. Возможно, они тоже провели волшебную ночь вместе и наслаждаются последними минутами физической близости, перед тем как расстаться на весь рабочий день. Ей на мгновенье захотелось стать этой девушкой с поднятым к любовнику смеющимся лицом и не заботиться ни о чем, кроме того, куда пойти в выходные.

Перед серо-розовым мостом Альберта движение замедлилось. На большинстве лондонских мостов стояли посты охраны, которые проверяли машины. Год назад под Хаммерсмитский мост заложили бомбу, которая взорвалась, когда по мосту проходили войска. Новость попала на последние страницы газет, под кратким заголовком «Бесчинства террористов», но о жертвах, десятках погибших солдат, как и о раненых, ничего не сообщалось. Мост на несколько месяцев закрыли, а обломки перевернутого армейского грузовика до сих пор валялись на берегу реки.

«Опель» прибавил скорость, снуя между машинами и оставаясь в паре десятков футов за ними.

— Где же остальные? — тихо пробормотал Оливер. — Смотри внимательно.

Роза судорожно рассматривала пешеходов, вглядываясь в лица, стараясь понять, наблюдают они за ними или нет. Мимо шли совершенно обычные люди: мужчины в костюмах или форме, безликие фигуры в шляпах и макинтошах, женщины всех возрастов и каст.

— Я никого не вижу. Или, точнее, это может быть кто угодно.

— Обращай внимание на тех, кто ничего не делает. Читает газету на скамейке, разглядывает витрины. Безделье сложнее всего изобразить.

По всей длине набережной стояли автобусы, и все новые и новые группки туристов выбирались из них, нагруженные складными стульями, свернутыми пледами, рюкзаками и корзинами, откуда торчали сэндвичи и термосы. Судя по акцентам, люди прибывали со всей страны: говоры центральных графств, Севера и Запада мешались в воздухе, полные возбуждения в предвкушении воскресенья.

Оливер шел рядом быстрым шагом, стараясь выглядеть спокойным. Он напряженно всматривался вперед, иногда поглядывая в боковые зеркала проезжающих машин.

Неожиданно им повезло. За ними, перекрыв движение, остановился грузовик с солдатами. Солдаты выпрыгнули из кузова, открыли задний борт и начали выгружать на тротуар металлические ограждения. Движущиеся на юг машины остановились, и, быстро оглянувшись, беглецы увидели, что «опель» застрял вместе с остальными.

— Меняем курс. Быстрее! — Перебежав через дорогу, Оли вер направился в сторону более узких улиц, идущих от реки.

Пока они шли мимо витрин, Роза заметила, что он поглядывает в зеркальные окна, проверяя, нет ли слежки.

— У меня идея. — Она нетерпеливо подергала его за рукав. — Мы можем пойти в дом моих родителей. Там никого нет, мать сейчас у Селии.

— Думаешь, они этого не знают? Они будут ждать нас и там.

Ее горло сжалось.

— Может быть, к моей сестре?..

— К твоей сестре тоже придут.

Роза с ужасом представила себе, как полиция врывается в тихий дом Селии на Клэпем-стрит. Джеффри в дверях переходит от угроз к отговоркам, ее сестра прячется за его спиной, мать плачет и заламывает руки.

— Куда же нам тогда идти?

— Боюсь, что на ближайшую железнодорожную станцию.

— А это разумно?

При повсеместном присутствии соглядатаев в Союзе, и станции, и все остальные места, подходящие для встреч, прямо кишели ими. К тем, которые уже на хвосте у Розы и Оливера, добавятся новые из числа железнодорожных.

— У нас нет выбора.

На голове бронзовой статуи Клары на площади перед вокзалом Виктория сидел голубь. Птицы не делали различия между монументами режима и оловяннолицыми государственными мужами, столетия назад населявшими Лондон. В конечном счете не все ли равно, на ком расположиться, разве что спокойно посидеть на Кларе долго не получалось. В Союзе среди женщин распространилось поверье, что мать Вождя обладает сверхъестественной силой, способствующей чадородию, и ее статуя стала местом неофициального поклонения. Жаждущих отдыха голубей постоянно беспокоили паломницы, прикасающиеся к простертой руке Клары в надежде на удачу.

— Здесь удобное место для ожидания, — сказал Оливер. — Я пойду возьму билеты.

Он ушел, а Роза встала под сенью бронзовых материнских рук Клары, отвернувшись от снующих людей. Вокзальная толпа сегодня была гуще обычного из-за туристов с их холщовыми рюкзаками, чемоданами и надетыми в честь коронации шляпами. Площадь пересекали сотни пассажиров, протискиваясь между рабочими, устанавливающими дополнительные громкоговорители на фонарных столбах, лесах и щитах с расписаниями, чтобы весь день транслировать программу Британской радиовещательной корпорации.

Статуя Клары обладала нешуточной притягательностью. Для некоторых женщин это превратилось в автоматический ритуал — они касались ее отполированной руки, проходя мимо, как в былые времена прохожие касались статуи Девы Марии. Другие подходили торопливо, словно стесняясь объявить о своих сокровенных желаниях миру. Роза была не единственной, кто задержался здесь испросить помощи у матери Вождя. По другую сторону статуи стояла девушка с сосредоточенным в молитве лицом, сложив руки поверх голубовато-серого костюма.

Роза уже видела этот костюм сегодня.

Времени предупредить Оливера не оставалось. Резко повернувшись, она позволила толпе увлечь ее за собой и пошла не глядя, поворачивая то налево, то направо, заходя за газетные киоски и будки чистильщиков обуви, пока перед ней не мелькнула выцветшая бело-золотая витрина кафе «Союз». Эти кафе когда-то носили название «Лайонс-Корнер-Хаус», пока их не освободили от владельцев-евреев и не переименовали, но официантки по-прежнему носили старую фирменную черно-белую форму, придуманную для официанток «Лайонс». Официанток здесь подбирали с учетом внешности и манер, что повышало их шансы выйти замуж по сравнению с остальными гретами, поэтому в желающих работать никогда не было недостатка, а благодаря приветливости девушек в этих кафе всегда хотелось задержаться. Если не обращать внимания на убогое меню и отвратный кофе, вполне можно было вообразить, что переносишься в другое время, хотя и особые директивы Союза не запрещали подобные игры воображения.

Скользнув внутрь, Роза уселась за один из престижных столиков, зарезервированных для мужчин и женщин класса I. Отсюда открывался прекрасный вид на площадь перед вокзалом, в отличие от столиков для низших каст, теснившихся в глубине зала. Она не смогла придумать ничего лучшего: отсюда она могла высматривать в толпе Оливера, скрываясь от слежки.

В углу бара стоял телевизор. Шла музыкальная программа, специально составленная для коронации: Вагнер, Штраус и Бетховен, дирижировал Герберт фон Караян. Музыка не слишком годилась в качестве фона для утреннего кофе и, как обычно в общественных местах, звучала слишком громко. В Союзе все привыкли к постоянному шумовому фону, режим как будто старался заглушить все человеческие мысли, и громкоговорители на улицах и в кафе, закончив трансляцию речей и указов, тут же переключались на музыку, обычно оркестровую: эстрадные оркестры, духовые оркестры, марширующие оркестры. Впрочем, в некоторых случаях больше подходила опера.

Сидя рядом с мужчиной, поедающим пирожное с патокой и кремом, и закрыв лицо меню, Роза наблюдала за вокзальной толпой.

— Простите, мисс, что вам угодно? — громко, чтобы перекрыть бравурные аккорды «Мейстерзингеров», спросила подошедшая к столику официантка.

Роза вздрогнула, но мгновенно взяла себя в руки.

— Ничего. То есть чашку чая, пожалуйста.

Она сосредоточила взгляд на потоке людей снаружи, плотная масса которых двигалась как единый организм, сплошная пульсирующая палитра всех оттенков серого и коричневого. Ничего необычного.

На одной из платформ, ближе к концу, стоял железнодорожный фанат: растрепанные волосы, бледное лицо, берет и длинный песочный плащ, плотно запахнутый от холодного ветра. Держа в руках блокнот, он поглядывал на поезда, видимо записывая их цвета и модели. Вот только он не мог быть тем, за кого себя выдавал, поскольку это хобби давно запретили по соображениям национальной безопасности.

Роза еще не успела до конца сообразить все это, как увидела, что мнимый энтузиаст глянул на пешехода, идущего вдоль платформы, и едва заметно помахал блокнотом.

Напряженные плечи Оливера выдавали его волнение, но лицо оставалось безмятежным: он деловито шел к входу на вокзал, непринужденно поглядывая по сторонам, как любой другой постоянный пассажир, слегка раздраженный толпой, задерживавшей его по дороге на работу. Должно быть, он заметил отсутствие Розы и пришел к очевидному выводу.

Оставив на столике пять марок, Роза выскользнула из кафе и быстрым шагом направилась к нему.

— Эй! — Вторая половинка той самой страстной парочки — мужчина с редеющими волосами — перестал скрываться и окликнул ее.

Прохожие опасливо заозирались. Роза почувствовала подступающий страх, но Оливер уже заметил ее и бросился навстречу. Схватив Розу за руку, он метнулся через платформу к отправляющемуся поезду. С усилием открыв дверь, втолкнул ее в вагон и нырнул следом.

— Главное, не смотри вниз, как говорила моя мама. Это как ходьба по канату. Все получится, только не смотри вниз.

Поезд уже отходил от платформы, а их преследователи сначала оторопело замерли, а потом поспешили назад.

Поезд набирал скорость, и Роза откинулась на пропахшую табачным дымом спинку сиденья, дожидаясь, пока сердце перестанет бешено биться. Ее жизнь окончательно сорвалась с якоря. Всё вокруг — Союз, плакаты, рекламные щиты, флаги коронации — все это разошлось, как распоротая ткань, обнажая реальность.

Глава двадцать восьмая

Они сделали две пересадки, пока наконец не сели на нужный поезд, который, как назло, полз с черепашьей скоростью, останавливаясь на каждой станции, а потом, будто задыхаясь, медленно двигался дальше. Платформы на каждой станции пестрели флагами, во всех киосках рекламировались праздничные, в честь коронации, выпуски журналов и газет. В Рединге Роза даже заметила один из календарей, который сама помогала составлять, с вдохновляющим девизом и цветным портретом высокопоставленного лица на каждый месяц: Йозеф Геббельс, отдыхающий на яхте, Рудольф Гесс рядом со своим самолетом, Ханс Франк на фоне зубчатой стены замка… На апрель выпадал Генрих Гиммлер с выскобленным безвольным подбородком, сквозь очки в тонкой оправе белесыми глазами близоруко уставившийся в камеру. Должно быть во многих семьях с нетерпением ждали, когда можно будет перевернуть эту страницу.

За грязноватыми окнами было видно, как по запруженным дорогам в Лондон стремились автомобили, грузовики и автобусы. Встречного движения почти не было.

Роза и Оливер оказались одни в вагоне первого класса, предназначенном для мужчин и женщин высшей касты. Он сел напротив так, что их колени соприкасались, и взял ее руки в свои. Оливер не успел побриться, и его подбородок покрылся легкой щетиной, при виде которой Розе внезапно захотелось снова оказаться с ним в постели.

— Извини, что так получилось. Я сознательно пошел на риск. На вокзале, в толпе, слежка усложняется, им приходится идти на сближение, чтобы не упустить, и я надеялся, что мы сможем уйти. Но теперь не стоит рассчитывать скрыться надолго. Они повсюду разошлют наши фотографии и передадут описания во все полицейские участки. Расставят людей на станциях и в портах.

— Ты собирался рассказать, куда мы направляемся… — Несмотря на терзающий страх, Роза старалась говорить спокойно.

— В Оксфорд.

— Почему именно туда?

— Когда мы встретились там, я сказал, что ищу кое-что в архивах. На самом деле я искал другое…

В коридоре хлопнула дверь ближайшего купе, и Оливер вздрогнул. Немного помолчав, он продолжил:

— Удобное место для стрельбы из пистолета.

Пистолет. Слово прозвучало как выстрел на фоне тихого постукивания колес. Оливер наклонился к ней поближе.

— А именно самозарядного пистолета «Вальтер ППК» под девятимиллиметровый патрон.

— Ты хочешь сказать, что у тебя с собой пистолет?

— Не у меня. У моих друзей из Голливуда. Съемочной группы документального фильма о королеве. Только они, конечно, не имеют никакого отношения к кино. У них специально переделанная камера «Аррифлекс 35». В кассете для кинопленки спрятано гнездо для пистолета и запасных обойм. Лучшего места не придумаешь! Никто не будет заглядывать в кассету, потому что пленка засветится. Оператор готовился несколько месяцев. Он отличный стрелок.

Розе вспомнилось, что говорил Мартин: «Какой-то шарлатан-астролог предсказал, что его жизни угрожает опасность…»

— Вождя об этом предупреждали.

Оливер встревоженно выпрямился.

— О чем ты?

Его спиритисты. Мартин говорил, что они предсказали покушение. Вождь чуть не отменил поездку.

— И только-то? — Оливер сухо улыбнулся. — Его пытаются убить с тридцать третьего года. Не обязательно быть спиритистом, чтобы делать подобные предсказания.

— Это ты придумал?

— Нет. Я тут совершенно ни при чем. Одна из крупных американских киностудий связалась с министерством по поводу совместных съемок нескольких фильмов, один из них на историческую тему. Ясное дело, что любой будущий фильм должен соответствовать исторической концепции Союза, поэтому мне поручили встретиться с ними. Они остановились в отеле «Браунс», рядом с Пикадилли, и продюсер — то есть это я думал, что он продюсер, — пошел со мной прогуляться в Грин-парк. Он сказал, что хочет посмотреть на Букингемский дворец, но на самом деле просто хотел быть уверенным, что нас не подслушивают. Оказалось, он друг моего отца, и тот просил его со мной встретиться. Я уже говорил, в Штатах есть влиятельное лобби в поддержку интервенции в Британию. Он не мог мне рассказать, где и когда это будет, но спросил, готов ли я поддержать их на месте. Помочь все организовать, если представится возможность. Она могла никогда и не представится, но они хотели на всякий случай быть готовы.

Роза смотрела на Оливера и думала. Очевидно: все человечество делится на тех, кто готов вмешаться не задумываясь, и на тех, кто не спешит и просчитывает последствия.

— Что ты ответил?

— Ну конечно, я согласился. — Оливер нахмурился. — После этого я всегда был крайне осторожен. Но несколько месяцев назад понял, что этого оказалось недостаточно. За мной явно следили, по всей видимости, что-то пронюхали. Потом, когда умер Сталин и объявили о коронации, мои американские друзья снова со мной связались. Они разработали план: небольшая съемочная группа приедет снимать документальный фильм об Уоллис — «Королева-американка». План прекрасный, но он едва не провалился.

— Почему?

— Лени Рифеншталь начала протестовать по поводу иностранных съемочных групп в Лондоне, и я предложил им снимать в Оксфорде. Вождь отправится туда сразу после коронации. Завтра ровно в девять он посетит Камеру Рэдклиффа. Движение будет перекрыто уже накануне с вечера. Весь центр города закроют, но у съемочной группы есть разрешение снимать его приезд.

Роза застыла в задумчивости. От масштаба этого плана и его последствий кружилась голова. Если Вождя убьют, как отреагируют полиция и армия?

В 1942-м, когда убили Гейдриха, в своей кровожадной мести режим истребил целую деревню. Какие кары ждут тех, кто осмелится поднять руку на самого Вождя? Она даже представить себе не могла, что произойдет, и вместо этого вдруг беспечно произнесла:

— А знаешь, когда мы встретились в Оксфорде, я решила, что ты за мной следишь.

Он на секунду замер, а потом улыбнулся:

— В смысле официально? Агент Управления безопасности Союза? Как ты могла такое подумать! — А потом пожал плечами: — Ну конечно, могла. Что еще можно предположить? Почему же ты все-таки решила выпить с таким низким типом, который шпионит за другими?

— Прости.

— Ничего страшного. Тот вечер в итоге не прошел зря. Когда ты ушла, случилось кое-что интересное. Я никак не мог успокоиться — нервничал, спать не хотелось — и рискнул, нарушив комендантский час, пройтись. И на улице я встретил одну знакомую. Едва ее узнал — точнее, и не узнал бы, если бы она не окликнула меня по имени. Она жила напротив нас в Кенсингтоне.

— При старом режиме?

— Ее зовут Сара Уолш. Теперь она фрида, живет во вдовьем квартале. И она, по сути, последний человек, который видел мою мать живой.

— Они дружили?

— Мать умерла у нее на руках.

Роза увидела, как болезненно скривилось его лицо. Оливер опустил глаза и охрипшим голосом произнес:

— Она погибла на баррикадах, вместе с мужем Сары. Сара рассказала, что мама ничего не боялась: пошла на улицу без всяких сомнений.

Роза, помолчав немного, спросила:

— Как звали твою мать?

— Марина. У меня есть ее фото… — Он достал из нагрудного кармана маленький кожаный футляр.

Из овальной рамки настороженно смотрела изящная женщина с прямым пробором в блестящих темных волосах, спадающих на плечи. Они немного посмотрели на фото, и он убрал его обратно в карман.

— Вообще-то ты мне ее немного напоминаешь. Это то, о чем я сразу подумал, когда впервые тебя увидел. Ты тоже скрытная. Никогда не мог догадаться, о чем ты думаешь, хотя постоянно пытался.

— Так вот почему ты на меня пялился! А я-то считала, что тебе интересно, пользуюсь я косметикой или нет.

— «Макс Фактор», сладкая вишня. Я знаю все твои тайны.

— Не все. — Роза провела пальцами по его щеке.

— Вот и хорошо. Значит, самое интересное впереди.

Они словно старались избегать нависшего над ними главного вопроса, пытаясь замедлить бег часов.

В Дидкоте в вагон вошла пара и устроилась напротив Розы и Оливера, так что тем пришлось прекратить разговор. Оливер сел рядом, они касались плечами, и она почувствовала, как он ищет ее руку под пальто. Его близость пьянила. Хотелось столько всего ему сказать, но оба молчали, безмолвно общаясь на своей собственной, недоступной посторонним волне. Сцепив пальцы рук, они смотрели перед собой на висевшую напротив картину в рамке.

Сидя бок о бок, они смотрели в глаза Вождя.

Выйдя из поезда, Оливер произнес:

— Тебе надо оставаться в тени. Даже если мы разделимся, они все равно будут тебя искать.

— О чем ты говоришь? — встревожилась Роза. — Нам нельзя разделяться!

— Так надо. Вдвоем слишком рискованно. Те люди, с которыми я работаю, — у них есть конспиративная квартира в городе. Я пойду туда.

— А куда же идти мне?

Оливер взял ее лицо в ладони, наклонился и поцеловал, вложив в этот поцелуй всю свою нежность и страсть. Оторвавшись, оглядел ее и проговорил:

— Остается только одно место.

Глава двадцать девятая

Роза весь день бродила по городу, заходила в магазины, прогуливалась по Хай-стрит, стараясь не выделяться из толпы. Она посидела в кафе, сквозь вывешенные на витрине портреты короля и королевы глядя на поток прохожих, возбужденных предстоящими торжествами. В какой-то момент ей показалось, что она заметила слежку — мужчина средних лет с бледным лицом ошивался на перекрестке, украдкой поглядывая на нее. Он явно никуда не торопился и был одет в длинный, застегнутый на все пуговицы плащ, возможно, чтобы казаться неприметным. Но потом, заметив, что он точно так же украдкой поглядывает на других молодых женщин, она пришла к выводу, что мужчина просто ищет знакомства. Будь с ней Оливер, он сразу понял бы, представляет ли этот тип угрозу, но ей оставалось только соблюдать осторожность, помня, что в городе полно полицейских и агентов в штатском. Им с Оливером удалось оторваться от слежки в Лондоне, но, вполне возможно, в Оксфорде они сразу же снова попали под наблюдение.

Ей не давали покоя мысли о родных. Неужели Оливер прав и к Селии и Джеффри придут с вопросами? Что они скажут Ханне? Ей представлялось лицо сестры, залитое слезами, и Ханна, цепляющаяся за юбку матери в поисках защиты. Наконец Роза, измученная догадками, зашла в телефонную будку и набрала номер Селии. Трубку подняли после второго звонка, но вместо греты или солидного баритона Джеффри — «Клэпем 2768!» — ответил чужой мужской голос с немецким акцентом:

— Алло. Ja.?[33]

В ужасе Роза швырнула трубку и быстро пошла прочь.

Она несколько часов слонялась по улицам, рассматривая витрины. В магазине игрушек «готовились к сражению» игрушечные солдатики Союза, и Роза некоторое время разглядывала разноцветные пластмассовые фигурки в форме разных соединений: серые, цвета хаки и черные, выстроенные сомкнутыми цепями на покрашенной зеленой краской местности против неведомого врага.

Спустились сумерки, и она, избегая людных улиц, направилась на запад, к каналу. Поднявшийся ветер трепал верхушки деревьев и нес по земле разбросанные бумажки и остатки фаст-фуда. Ее внимание обострилось, и она замечала каждую мелочь: пара мальчишек, пинающих мяч, мужчина, занятый починкой крыши, две клары, ведущие оживленный разговор поверх разделяющей их ограды. Все и вся превращались в угрозу. Один раз она вздрогнула от металлического лязга и, обернувшись, увидела собаку, сидящую на цепи у ограды. Теперь собаки стали редкостью. С первых лет Союза начались перебои с продуктами, и собак стало нечем кормить, вплоть до того, что многие из них были съедены. В некоторых случаях люди кооперировались с соседями, чтобы разделить расходы на питомца. Оставшиеся собаки были служебными, и эта напоминала полицейскую, но если и так, она была не на службе и сидела молча, провожая девушку взглядом желтоватых глаз.

Наконец Роза дошла до вдовьего квартала. Волноваться о том, как туда войти, не стоило: в ограждении тут и там зияли дыры и бреши, а вместо проволоки границу обозначали лишь заросли бурьяна. Ничего удивительного. Никто без особой надобности не ходил в зоны класса VI, и какой смысл тратить ценные ресурсы на ограду, когда есть невидимые барьеры, намного более надежные?

Роза быстро шла по убогим, запущенным улицам, вдыхая затхлый запах плесени, сточных вод и мусора, мимо домов, почерневших от сажи и грязи. Во дворах валялись металлолом и разбитая техника, ржавый утиль, такой же ненужный, как и сами жительницы вдовьих кварталов. Наконец на фоне мраморного неба, на котором за полосами напоминающих оружейный дым облаков мерцала перламутровая луна, замаячил силуэт колокольни.

— Во время нашей последней встречи я подумала, что вы агент, поэтому вела себя не слишком дружелюбно.

— Вы совершенно правы, осторожность не помешает.

За несколько минут до этого, нерешительно открыв дверь и увидев в полумраке лицо Розы, Сара Уолш отпрянула. Но когда Роза сообщила, что она от Оливера Эллиса и ей нужно где-то переночевать, Сара жестом пригласила ее войти.

Все выглядело в точности так, как запомнила Роза, но на этот раз запах дыма, плесени и угольной пыли перебивался приятным пряным ароматом. Дрожащая от нервного истощения девушка вспомнила, что с утра ничего не ела.

— Мы готовим ужин, — сказала Сара. — Можете поесть с нами. Но сперва подождите, мне нужно переговорить с остальными…

Послышались приглушенные голоса за стенкой, и вскоре Сара вернулась.

— Почтем за честь разделить с вами трапезу, — кивнула она Розе. — Я пообещала, что потом вы все объясните.

На кухне Элизабет чистила картошку, откладывая очистки для свиньи, а Кейт помешивала тушившиеся на плите бобы.

— Спасибо большое, что приютили, — испытывая неловкость, пробормотала Роза, осматриваясь.

Невзирая на отслаивающуюся хлопьями краску на потолке, плесень по углам и толстый слой сажи на трубе, кто-то не поленился наклеить на каминную доску цветы и фигурки животных, вырезанные из журналов, и расставил сверху истертые фотографии.

— Какой чудный запах! — Роза сглотнула слюну.

— Суп из омара, беф-ан-крут и торт «Черный лес», — объявила Кейт.

— Не обращайте внимания, — улыбнулась Сара. — Мы любим пофантазировать на тему еды. По очереди придумываем меню. Вчера, например, был лосось, припущенный под голландским соусом. Прошу, присаживайтесь.

Сара, Ванесса, Кейт и Элизабет, расставив разномастные щербатые тарелки, уселись за стол и принялись раскладывать еду. Если их и поразило неожиданное появление гели в поисках убежища, они тактично не показывали виду.

— Потрясающе! — Роза с аппетитом ела тушеные бобы, которые оказались неожиданно вкусными, несмотря на то что заедать их приходилось самым низкокачественным хлебом: черным, рассыпающимся, с изрядной примесью опилок.

— Пришлось научиться хорошо готовить овощи, — сказала Сара. — Мясо, яйца и молоко нам не полагаются. И думаю, мы неплохо справляемся.

Тут открылась дверь и появилась женщина с охапкой хвороста. Сбросив его в корзину для дров, она выбрала парочку сучьев и подбросила их в огонь, а потом повернулась к Розе и, оглядев ее острым оценивающим взглядом, сняла перчатки и крепко пожала ей руку.

— Я — Эделин Адамс. И я о вас слышала. Добро пожаловать.

Роза сразу же ее узнала: фрида, которую арестовали на улице по подозрению в надписях на стенах. Именно ее показания показывал Бруно Шумахер.

В свои шестьдесят с лишним Эделин излучала энергию, словно была вдвое моложе. Сильные руки покрывал загар, на лице еще виднелись следы былой красоты, но всклокоченные седые волосы и паутинка сосудов на белке одного глаза выдавали возраст.

— Я тоже о вас слышала. Даже, кажется, видела, как вас арестовывали.

— Правда? Досадный случай, тем более что тогда я только-только вырвалась из их лап, — усмехнулась Эделин, усаживаясь за стол.

Роза обратила внимание, что она не стала накладывать себе еду, а ждала, когда Ванесса подаст ей наполненную тарелку.

— Меня арестовали еще в январе, и, честно говоря, по моей собственной вине. Я знала, что ко мне рано или поздно придут — ведь мы все этого постоянно ждем, правда? — но слишком расслабилась. Даже когда гестапо у меня на глазах переворачивало все вверх дном, я не беспокоилась. Мне казалось, что они уйдут с пустыми руками. Пишущей машинки у меня нет — я понимала, что они ищут любые улики, указывающие на то, что я могу печатать листовки, но была уверена, что вела себя достаточно осторожно. Однако ошиблась.

— В чем же была ошибка?

— Я их недооценила. А этого нельзя было делать. Что, вы думаете, они нашли? — Эделин театрально оглядела остальных, словно ожидая ответа на свой риторический вопрос, и в ее глазах блеснул холодный восторг. — Крышечку! Ничего более. Квадратную крышечку, дюйм на дюйм. У меня был детский набор для печати — такой, с маленькими резиновыми буквами и подушечкой для чернил — и я, конечно, все это выкинула: буквы, штемпель, коробку. Но, удивительным образом, крышка коробочки, где лежала подушечка, завалилась на дно ящика, и они ее нашли. Этого оказалось достаточно. — Она сделала паузу и, глотнув морса из бузины, закрыла глаза, наслаждаясь напитком, как редким деликатесом. — Они задавали очень много вопросов. Но, поверьте, ответов от меня не дождались. — Эделин оделила собравшихся лучезарной улыбкой. Она явно когда-то работала учительницей и сохранила способность охватывать своим вниманием всех присутствующих, переводя взгляд, как луч прожектора, с одного на другого. — Лишь одно успокаивало меня в тюрьме: я знала, что вы продолжаете наше дело.

Haute дело. Роза уловила искру гнева в глазах Кейт. Они с Эделин явно друг друга недолюбливали.

— Кейт первая среди нас, — пояснила Сара, словно прочитав мысли Розы. — Это она придумала писать лозунги.

— Замечательная идея, — кивнула Роза.

Кейт пожала плечами.

— Конечно, я ведь раньше много писала. Когда вела колонку в газете, каждый день писала тысячи слов для статей на самые злободневные темы.

Остальные засмеялись. Видимо, это была традиционная шутка.

— Какие темы? — поинтересовалась Роза.

— О, покупки, уход за младенцем, домоводство; как отполировать полку, почистить мужу ботинки или смешать ему вечерний коктейль. А еще — как воздерживаться от разговоров, если он устал, или вести себя соблазнительно, если ему хочется развлечься. — Она пренебрежительно пожала плечами. — В Союзе все стало иначе. Помимо прочего, я поняла, что общество уходит от чтения и вступает в мир лозунгов. Лозунги появились повсюду. Вот я и подумала: раз так, мы должны отвечать тем же. Лозунгами.

— Кейт украла на фабрике банку краски и сделала надпись на стене Родс-хауса, — сказала Элизабет. — Здания в честь Сесила Родса, основателя Родезии.

— Я выбрала слова Эммелин Панкхерст: «Нужно освободить половину человечества — женщин, — чтобы помочь освободить вторую половину». Адалыпе пошло уже само собой.

— Интересно, как это распространилось? — спросила Роза.

— Как распространяются идеи? — пожала плечами Кейт. — Как вирус? Как круги на воде? Знаю только, что это удивительно эффективно. По большому счету, пара строк на стене ничего не меняет, но они их раздражают. Им ни разу не удалось никого поймать, хотя они сразу нас заподозрили. Видимо, они считают, что мы единственные, кто на такое способен. Знают, что пожилые женщины любят читать и обсуждать литературу.

— Общеизвестная истина, — улыбнулась Ванесса.

— Кстати, — подала голос Сара, — мы как раз сейчас кое-что обсуждаем. Завтра в Камере Рэдклиффа будет прием в честь Вождя. Директор библиотеки хочет презентовать ему книгу для Библиотеки Вождя в Линце. Символический дар, конечно. Вождь, если ему захочется, может отправить всю Бодлианскую библиотеку на континент хоть завтра.

— И что же он выбрал? — спросила Роза.

— Это мы как раз и обсуждали. Занятный выбор, — заметила Кейт. — Я удивилась, когда Сара нам рассказала, хотя, поразмыслив, поняла, что тема выбрана неслучайно. Это первое издание романа, действие которого происходит в Ингольштадте, о немецком гении, изменившем мир. Слышали о «Франкенштейне»?

— Я смотрела фильм, но понятия не имела, что существует книга.

— Ее написала Мэри Шелли в восемнадцать лет. Она и Байрон в тысяча восемьсот шестнадцатом году отдыхали в Швейцарии, стояла непогода, и, чтобы скоротать время, они затеяли конкурс страшных историй. Любопытно, как мужчины отнеслись к тому факту, что юная девушка написала столь гениальное произведение, в то время как их работы оказались забыты. Конечно, после публикации «Франкенштейна» многие решили, что роман написал муж Мэри.

— Этой книге более ста лет, — добавила Сара. — Она очень ветхая. С ней работают в специальных перчатках.

— Хотела бы я посмотреть на библиотекаря, который рискнет попросить Вождя надеть перчатки, — фыркнула Эделин.

— Мне кажется невероятным, что Вождь ценит литературу, — тихонько проговорила Ванесса, словно еще сомневаясь, можно ли произносить столь откровенную ересь в присутствии гели, которая еще совсем недавно приходила к ним с официальным поручением.

— Он не ценит литературу. Ему нравится ей владеть, — бросила Элизабет. — Книги для него как для иных бриллианты: ценность. Чтобы запереть в подвал.

Роза молчала. Ей хотелось передать слова Мартина о литературе, что партия понимает силу ее воздействия и страшится этого, но, голодная и потерянная, Роза не находила в себе силы на столь глубокомысленные рассуждения. Она сосредоточилась на поглощении пищи, чувствуя, как постепенно согревается.

Внезапно Эделин напомнила:

— Вы, кажется, собирались объяснить, почему вы здесь.

Кейт наклонилась к Розе и успокаивающе коснулась ее руки.

— Не надо говорить. В смысле не обязательно. Не вдавайтесь в подробности. Абсолютно не нужно все нам рассказывать.

Тем не менее, посмотрев на озабоченные лица женщин, Роза кивнула:

— Эделин права. Я должна объясниться.

Стоило Розе начать рассказывать, как события последних сорока восьми часов буквально полились из нее, словно она пыталась объяснить их самой себе. Как если бы она до сих пор пыталась понять смысл происходящего: арест, откровения Оливера и их побег из Лондона. Она рассказала женщинам о плане покушения, однако по какой-то непонятной причине утаила, что они с Оливером стали любовниками. Этот интимный секрет она предпочла оставить себе.

Вдовы слушали ее рассказ, и их лица становились все серьезнее. Атмосфера дружелюбного веселья куда-то улетучилась, и тиканье старых часов над камином зазвучало неестественно громко.

— А где теперь ваш друг Оливер? — тихо спросила Эделин.

— Не знаю. Где-то в городе, наверное.

Снаружи раздался звук сирены комендантского часа.

— Нам пора спать, — сказала Кейт. — Автобус на фабрику приходит в шесть тридцать. Опоздавших лишают пайка на неделю. — Она подошла к Розе и поцеловала ее в щеку. — Ты и твои друзья очень смелые. От всей души надеюсь, что у них получится.

Остальные по очереди ушли наверх и в мерцающем свете керосиновой лампы остались только Сара и Роза.

— Оливер говорил, что вы знали его мать, — начала Роза.

— Да. — Сара широко улыбнулась. — Марина жила в Кенсингтоне прямо напротив нас. Когда я столкнулась с Оливером, я сразу узнала его, он так похож на мать. Те же глаза, нос, лоб.

— Какая она была?

Розу сейчас интересовало абсолютно все о человеке, с которым она больше года проработала бок о бок, но по-настоящему узнала только вчера. Ее тело еще ощущало недавнюю близость. Руки в точности помнили крепкие мышцы, гладкость шеи, тепло его пальцев, переплетенных с ее в вагоне поезда.

— О, она умела владеть собой! Умная и очень красивая. Умела молчать, но обожала яркие цвета, изумрудный и лиловый шелк. Помнится, Марина казалась мне дивным павлином среди кур. Как-то она надела платье, приталенное, с широкой юбкой, скопированное с какой-то картины. Я его похвалила, а она сказала, что, пожалуй, мне оно пойдет больше, и при следующей встрече принесла его с собой, завернутое в оберточную бумагу. И оказалась права: оно действительно мне шло, и я всегда вспоминала Марину, когда его надевала.

— Вы были рядом, когда она погибла…

— Она к этому шла. — Сара помрачнела. — Хотя я не думала, что это произойдет именно так. Марина уже какое-то время говорила о планах выхода, как она их называла. Считала, что всем нам нужно придумать способ самоубийства на случай вторжения. Сама она запаслась бензином, чтобы, когда придет время, закрыться в гараже в машине с работающим двигателем и задохнуться угарным газом.

Роза задумалась, сунула руку в карман макинтоша и, достав маленький стеклянный пузырек, положила его на стол между ними.

— Мне дал его отец несколько дней назад. Сказал, что может пригодиться. Но я понятия не имею, что там.

— Мой муж был фармацевтом. Дайте, посмотрю. — Сара взяла пузырек, покатала на ладони и очень осторожно приоткрыла пробку и тут же отпрянула. — Пахнет горьким миндалем, весьма характерный запах. Это цианистый калий, быстродействующий яд.

Роза сразу же все поняла. Ведь отец сам сказал ей, что в пузырьке: «Скажем так: это подарок». Подарок. «Гифт» по-немецки яд. Папа подарил ей яд, потому что это все, что у него осталось.

— Будьте очень осторожны, — предупредила Сара. — Яд чрезвычайно опасен. Может проникать даже через кожу.

Роза закрыла пузырек пробкой и положила его в карман пальто.

— Удастся сегодня заснуть? — спросила Сара.

— Попытаюсь.

— Можете лечь в мою кровать.

В комнатке Сары, под самой крышей дома, едва хватало места для шаткой железной кровати. Роза осторожно присела на нее.

— Вспоминаете о своем старом доме? — спросила она Сару.

— Постоянно. А как не вспоминать? Я представляю себе, как натираю ампирную мебель, оставшуюся от матери, лавандовой восковой мастикой, или как ступаю по персидским коврам, или как смотрю на наши викторианские картины. Лежа в этой кровати, я представляю себя в нашей спальне, на шикарных итальянских простынях с ручной вышивкой, купленных в медовый месяц.

— Что стало с вашим домом?

— Поселили элитную семью.

— Должно быть, вы ужасно скучаете.

— Знаете что? Вроде бы при мысли о незнакомых людях, топчущих мои ковры или едящих на нашем веджвудском фарфоре нашим столовым серебром, я должна содрогаться от ужаса, но нет. После смерти Дэвида мне стало плевать на весь этот хлам. Я бы отдала целую улицу в Кенсингтоне за еще один его поцелуй.

Они немного посидели молча, слушая лязг сцепок и свистки охраны, доносящиеся с железнодорожных путей неподалеку.

Внезапно издалека послышался новый звук: гул военных грузовиков, потом — топот сапог солдат, спрыгивающих на землю, бряцание оружия и приглушенные команды.

— Они и здесь! — ахнула Роза.

— Куда вы пойдете завтра? — озабоченно спросила Сара.

— Понятия не имею. В центр, наверное.

— У вас есть другая одежда?

Роза оглядела себя. Единственная ее одежда — белая блузка и черная юбка, которые она надела, когда вернулась домой из УБС, — измялась и запачкалась. Есть еще легкий макинтош с поясом, темно-синяя маленькая шляпка да пара голубых кожаных перчаток.

— Сойдет и так.

— Подождите минутку.

Сара вернулась с перекинутым через руку яркосиним, как прованское небо, плотным блестящим материалом.

— Я много лет хранила платье Марины, даже тайком протащила его сюда, хотя и знала, что надеть уже не придется. Вам оно отлично подойдет. Наденете его ради меня?

Глава тридцатая

Суббота, 1 мая

Заснуть никак не удавалось. В голове у Розы мелькали люди и лица: Оливер, Хелена и ее нерожденный ребенок, Ханна, Селия, родители… Тело свело от напряжения, мышцы упорно не хотели расслабляться. Прошлое, дремавшее в глубинах подсознания даже в самые темные моменты бессонных ночей, сейчас всплывало на поверхность.

Она думала о старом режиме.

В Союзе категорически не приветствовались воспоминания о прежних временах, и во всех молодежных организациях, на курсах для матерей и собраниях соседей постоянно напоминали о необходимости борьбы с коварной ностальгией. Существовало даже расхожее выражение: «Мысли огради стеной, оставив прошлое позади». Чтобы случайные воспоминания постепенно поблекли и выцвели, как фотографии на солнце, их следовало замещать размышлениями о будущем.

И все же сейчас перед Розой прокручивался калейдоскоп картинок детства, насыщенных яркими впечатлениями и запахами. Вот они всей семьей едят рыбу с жареной картошкой на набережной в Брайтоне, вот бродят по Бокс-хилл, а папа рассказывает им разные истории. А вот с соседскими ребятишками разыгрывают пьесу в саду, и Селия в своем бело-розовом балетном платье блистает в главной роли…

Когда Роза ненадолго задремала, ей приснился отец, стоящий на коленях и пропалывающий клумбу, а рядом с ним — вынюхивающий что-то в траве Ролло. Отец оборачивается навстречу входящим в калитку полицейским. «У нас есть основания полагать, что ваша дочь Роза — враг Союза и государственная изменница», — заявляют они. Отец встает, стряхивает землю со старых молескиновых брюк и поворачивается к полицейским, сияя от гордости…

Только после этого она наконец крепко заснула под тихое поскрипывание плавучих домов, пришвартованных у берега в мутных водах канала, пока серая луна медленно скатывалась к горизонту.

На рассвете она встала, умылась, причесалась и надела синее платье. Сара оказалась права: оно пришлось точно в пору, а цвет усиливал выразительность глаз.

Как странно, что мать Оливера сшила это платье. Разглядывая себя в зеркале, Роза на секунду представила в нем Марину и задумалась, что бы сказала о ней эта отважная женщина. И будет ли у ее родителей, особенно у папы, шанс когда-нибудь познакомиться с Оливером. Роза тут же отбросила эти мысли, горькие и пустые.

Накинув пальто, она надела шляпку и тихо вышла на улицу.

По разбитым тротуарам Роза миновала дома и вышла к широкому лугу, раскинувшемуся перед каналом. Открывшийся простор наводил на мысли о бесконечных возможностях, и девушку внезапно охватило желание так и идти вдаль, не останавливаясь, скрыться в другой реальности. Никогда еще будущее не казалось столь неопределенным. Неизвестно, что принесет наступающий день.

После вчерашнего дождя на траве сияли капли росы, отражая солнечные лучи. В небе парил ястреб-перепелятник. Невдалеке паслись коровы и лошади. Роза стояла, вбирая в себя насыщенный запахами трав воздух. Все казалось новым и свежим, как в первый день творения. Внезапно, что-то почувствовав, она обернулась и увидела в отдалении молодого рыжего оленя, который, замерев и настороженно подняв уши, глядел на нее немигающими черными, как лесные ягоды, глазами. Это продолжалось примерно минуту, и Роза мысленно улыбнулась, осознав, что впервые в жизни чувствует себя спокойно, несмотря на то что ее разглядывают. Но тут олень испуганно дернул ушами и исчез в подлеске. Роза заметила осторожно ступающую по влажной траве женскую фигуру в черном.

— Я тоже иногда прихожу сюда по утрам, — сказала Сара, подходя. — Перед работой. Когда хочется ощутить себя самой собой. Сегодня у меня совсем мало времени: уборщицам велено прийти в библиотеку пораньше из-за официального визита.

Они молча пошли назад через луг. Розу не покидала тревога, и, помимо нее, со вчерашнего вечера беспокоило что-то еще. Точнее, кое-кто.

Эделин Адамс…

Вечером, когда Роза знакомилась с Эделин, та, перед тем как пожать девушке руку, сняла свои старые кожаные перчатки. Рука пожилой женщины была сильной, с длинными и тонкими пальцами, без всяких изъянов. Но в показаниях, которые Розе показывал Бруно Шумахер, было написано, что у той содраны ногти.

«Меня допрашивали и пытали, как вы можете видеть. (Подозреваемая показывает свои руки. Ногти на правой руке отсутствуют)».

Что еще было в показаниях Эделин?

«Вы спрашиваете, под чье влияние я подпала. Если у меня и есть пример для подражания, то это Афра Бен, и, уверяю вас, арестовать ее вам не удастся».

Роза медленно проговорила:

— Возможно, это странный вопрос. Вы слышали когда-нибудь имя Афра Бен?

— Да, конечно.

— Кто она? Она здесь живет?

Сара весело рассмеялась:

— Это вряд ли. Она умерла больше двухсот лет назад. Это первая английская женщина-драматург. Ей даже удалось жить писательством, что до нее не удавалось ни одной женщине и мало кому удавалось после нее. Похоронена в Вестминстерском аббатстве.

— Понимаю, — сказала Роза, ничего не понимая.

Сара улыбнулась:

— Меня всегда восхищала фраза Афры Бен: «Я полностью посвятила свою жизнь удовольствиям и поэзии». По мне, так лучше не придумаешь.

Роза нахмурилась. Гедонистические взгляды плохо сочетались с непреклонной решимостью Эделин Адамс, оставившей комфортную жизнь в Англии ради гражданской войны в Испании.

— Впрочем, Афра Бен занималась и другими вещами, — задумчиво продолжила Сара. — Самым экзотическим ее увлечением была работа на разведку.

У Розы в голове словно сложилась головоломка. Все не дававшие покоя вопросы совпали в общей картине. Она ахнула.

— Ей нельзя верить!

— Кому?

— Эделин. Она знает о плане, и она донесет. Необходимо найти Оливера. Нужно его предупредить.

Сара смотрела на нее с тревогой:

— Постой-постой. Что ты такое говоришь?

— В полиции Эделин заявила, что Афра Бен — ее героиня. Так она дала понять, что работает на разведку.

— Этого не может быть, Роза. — В темных глазах Сары сквозило сомнение. — Эделин ненавидит режим. Она участвовала в гражданской войне в Испании.

— На чьей стороне? Ведь там коммунисты воевали с фашистами, правда? И с обеих сторон было полно двойных агентов. Когда Эделин появилась во вдовьем квартале?

— Несколько месяцев назад. Ее почти сразу арестовали и бросили в тюрьму. Ее там пытали, Роза. Жестоко.

— Ей вырвали ногти, так?

— Помимо прочего. Она ужасно страдала.

— Но с ее руками все в порядке. Она сняла перчатки, когда мы знакомились. Ненадолго, но я успела заметить.

Сара задумалась.

— Она постоянно носит эти перчатки…

— Скорее всего, Эделин внедрили к вам, потому что подозревали о готовящемся мятеже. Им понадобился агент во вдовьем квартале. Никто из вас ее не знал, но кто ее заподозрит с таким послужным списком?

На лице Сары проступило понимание.

— Кейт никогда не доверяла Эделин и говорила, что журналистская работа научила ее хорошо разбираться в людях. Она пыталась предостеречь нас, но Эделин умела убеждать.

— Да. Ей удалось заставить меня все рассказать. Ведь это она задавала вопросы, хотя Кейт и пыталась меня предупредить. Теперь Эделин знает про Оливера. Нам нужно его найти.

— Невозможно. Ты сама не знаешь, где он.

Роза лихорадочно глотала воздух.

— Если Эделин донесет, все пропало!

— Если она собиралась донести, думаю, уже донесла.

— Узнав про план, они могут отменить визит Вождя. И все съемочные группы просто арестуют. — Перед глазами Розы пронеслась жуткая картина расправы над Оливером, Соней Дилейни и съемочной группой, уготованная врагам режима, от которых следовало быстро избавиться: пуля в затылок. И это все из-за ее собственной глупости. — Должен же быть какой-то выход! — в отчаянии крикнула она. И еще не успела закончить, как мозг пронзила идея, столь безумная, что перехватило дух.

Смертельно опасно, но иного выхода нет. Опустив руку в карман макинтоша, Роза нащупала и сжала в кулаке отцовский пузырек с белым порошком. Тот самый, который показывала Саре накануне. Вытащив руку из кармана и вытянув ее вперед, она разжала кулак.

— Книга. «Франкенштейн». К ней прикоснется только Вождь.

Взгляды обеих женщин встретились. Они одновременно подумали об одном и том же.

— И никто не посмеет попросить Вождя надеть перчатки, — спокойно проговорила Сара.

— Рискнете? — спросила Роза.

— Мне не остается ничего другого. — Сара осторожно взяла пузырек и положила в карман. — А теперь мне пора идти.

Глава тридцать первая

Вот уже более пятисот лет Оксфорд в этот день просыпался ранним утром. По традиции первого мая хористы вставали перед рассветом и поднимались на резные башенки колледжа Магдалины, чтобы поприветствовать приход весны.

Однако майским утром 1953 года здесь ждали гораздо более важного гостя.

Лучи восходящего солнца сияли на ртутно-серых куполах и башнях. Колокола колледжа Магдалины трезвонили, сливаясь в изысканный контрапункт с высокими голосами хористов. Голуби порхали над лежащим внизу городом, его шиферными кровлями, оловянными квадратами крыш колледжей, башнями, шпилями и изумрудной зеленью окрестных полей. С улицы можно было разглядеть лишь головы выстроившихся цепочкой хористов и их развевающиеся белые одеяния; в утреннем воздухе звучал традиционный латинский гимн «Евхаристикус».

Впрочем, пение вскоре заглушил мерный гул кружащих над городом вертолетов. Между колледжами, как муравьи, кишели одетые в черное солдаты. Весь центр вокруг Рэдклифф-сквер, включая Катг-стрит, Холиуэлл-стрит и половину Брод-стрит, отгородили барьерами, охраняемыми солдатами в серой полевой форме. Полицейские собаки обнюхивали мощеный двор Бодлианской библиотеки и лестницу Камеры Рэдклиффа, карабкались на деревянный помост, поставленный для официальных лиц, обследовали мусорные баки и газетные лотки.

Роза продиралась сквозь толпу, вспотевшая в своем платье, и пыталась не слушать рев военных оркестров, несшийся из уличных громкоговорителей по всему центру города. По дороге она заметила скопление людей на том конце террасы, что выходил на полуразрушенную церковь, стена которой пестрела объявлениями о собраниях Службы по делам материнства и Лиги девочек. Здесь, как на картине Рембрандта «Пир Валтасара», на побеленной кирпичной стенке незримая рука начертала:

«Берегись, ибо я не знаю страха и потому всесилен». Слова зазвучали у Розы в голове колокольным звоном. Через минуту солдат с ведром воды и шваброй превратил надпись в расплывчатое пятно, а люди в толпе отвели глаза.

Роза миновала выстроенный из красных и белых кирпичей, выложенных в шахматном порядке, Кибл-колледж и расположенный напротив музей антропологии Питт-Риверс, который своими готическими арками напоминал остов доисторического животного. Вдали облачно-серый купол Камеры Рэдклиффа, казалось, плыл над людской сутолокой, словно свидетельствуя о размахе воображения своего создателя.

Роза всматривалась в поток зевак, оглядывала карнизы домов и церковные колокольни, и ее сердце судорожно билось в груди, как птица о прутья клетки.

Как найти в такой толпе Оливера? Неизвестно, будет ли он вместе с Соней Дилейни и ее съемочной группой или притворится случайным зевакой. Как знать, может, он прячется на крыше, за карнизами Эксетер-колледжа или за какой-нибудь древней полуразрушенной горгульей? Скрывается за дымовой трубой или затаился в одной из узких комнаток Колледжа всех душ?

Молясь о том, чтобы Оливер не пострадал, если американцев все же схватят, Роза продолжала скользить взглядом по крышам, зарешеченным окнам и готическим аркам, как вдруг ее грубо схватили за руку сзади. Мелькнула черная форма, и над ухом раздался голос:

— Идем. Ничего не говори.

Ее втащили в выкрашенную розовой краской дверь паба. Роза успела заметить название — «Герб короля» — на деревянной вывеске на фоне грубой штукатурки. Пахнуло пивом и сигаретным дымом. Ее похититель распахнул дверь с надписью «Бар для донов: женщинам вход воспрещен» и, втолкнув Розу внутрь, захлопнул дверь пинком ноги.

— Видимо, мне следует удивиться. — Мартин преобразился. Нежность в его голосе исчезла, в глазах появился недобрый блеск. Он казался бледнее обычного, точно его человеческая теплота испарилась, оставив лишь камень. — Я здесь с комиссаром, сопровождаю его на церемонии. Не знаю, зачем здесь ты, и не собираюсь расспрашивать. Мне все равно.

Ему, совершенно очевидно, было далеко не все равно.

— Ты знаешь, что в Лондоне меня арестовали?! — возмущенно воскликнула Роза.

Он промолчал в знак подтверждения.

Она вдруг догадалась обо всем и ахнула, отказываясь верить.

— Так это ты! Это ты сказал им, где меня искать? Мартин бросил тоскливый взгляд в сторону бара. Хозяин подготовился к торжествам: за стойкой выстроились штабели ящиков с бутылками пива и скотча. Роза видела, что Мартин борется с желанием залить свои чувства алкоголем; поколебавшись, он перегнулся через прилавок, вытащил из ящика бутылку виски и, вытянув пробку, глотнул.

— В чем же ты меня подозревал, Мартин? Ты сам понимаешь, что это безумие. Ты же меня знаешь.

— Мне так казалось, — натянуто ответил он. — Пока комиссар не вызвал меня и не рассказал, что на тебя кое-что есть.

— И на тебя тоже. Мы соучастники в этом преступлении.

— Дело не в нашей связи. Все гораздо серьезнее. Экберг заявил, что есть доказательства твоей измены, долгой работы против Союза. Он поставил меня перед выбором: уехать в Париж или остаться здесь, с тобой, и подвергнуться унижению. Тюрьма. Чистка. Или что-нибудь похуже.

— Так что ты пригласил меня в клуб и донес на меня в полицию. Расставил ловушку?

Мартин агрессивно выставил челюсть вперед.

— У меня семья, Роза. Четверо детей. Разве тебе не кажется, что я несу за них ответственность? Не говоря уже о моей жене.

— Твоя жена? С каких это пор ты волнуешься о Хельге? Ты же предложил мне выйти за тебя замуж!

— Я знал, что ты все равно не согласишься.

Роза вспомнила слова Бруно Шумахера: «Мартин этим и отличается: он способен и сам о себе позаботиться».

— Правда? Откуда у тебя такая уверенность?

— Ты бы не оставила своих родных: родителей, племянницу… Ты постоянно говорила о ней, ясное дело, что любишь. Она, судя по всему, милая. — Он помолчал и тихо, как бы невзначай, добавил: — Ведь это она тебя и выдала.

— Выдала? О чем ты говоришь?!

— Она гордится тобой, Роза. Она сказала, что никто больше не пишет такие интересные истории, как тетя. Школьное чтение скучное, одни штурмовики и Союз девочек. Маленькой Ханне хотелось слушать про принцесс и драконов. Волшебных, говорящих зверей. Она предложила учительнице попросить у тебя истории о стране, где нет женских каст и прочей ерунды… Илирия? Так, кажется?

Илирия… Теперь это все казалось давно забытым прошлым. Фантастическая страна под управлением милостивой королевы, с говорящими леопардами, фавнами и сказочными горшочками, которые варили еду на любой вкус. И Ханна, до сих пор живущая в мире неограниченных возможностей, еще не знающая о суровости окружающей действительности, глядящая на нее серьезными темными глазами, засунув большой палец в рот.

Оглядываясь назад, Роза поняла, что ничто другое не давало ей такого удовольствия. Она пожала плечами:

— Они поверили шестилетнему ребенку?

— Не без доказательств, конечно. За кого ты их принимаешь? Учительница, естественно, сообщила о словах Ханны, и они провели обыск у тебя в квартире. Я видел в твоем деле отчет о том, что там нашли. Целые тетради запрещенных материалов. Мечты, вырожденческие рассказы и… обо мне всякий бред.

Вот оно. Причина его гнева и боли. В дневнике Розы Мартин впервые увидел себя со стороны, увидел то, что не мог прочесть в книгах, и от ее безжалостных слов его любовь увяла и умерла.

— Что ж, значит, мое преступление в том, что я пишу. Это действительно делает меня государственной преступницей?

— Дело не только в вырожденческом бреде и поклепах на меня. Они нашли кое-что еще. Какое-то зашифрованное сообщение. Расшифровать не смогли, но поняли, что это важно. Тебя и выпустили из УБС для того, чтобы посмотреть, куда ты их приведешь. — Он замешкался, а потом вытащил из кармана машинописный лист.

Роза заметила, как у него дрожали руки, когда он протянул ей бумагу.

— Не собирался тебе это показывать, но теперь уже все равно. Выпустили вчера вечером, это разошлют по всем полицейским участкам…

Буквы прыгали у нее перед глазами. Удалось прочитать только концовку: «Допрос. Любые методы. Ликвидация».

— Вообще-то, мне полагается арестовать тебя на месте. — Мартин еще раз глотнул скотча, тяжело опершись на липкую от разлитого пива и усыпанную табачным пеплом барную стойку. Алкоголь пробудил в нем остатки былой нежности, и он оглядел ее сверху вниз, очевидно, заметив, как красиво платье оттеняет цвет ее глаз. Его руки мертвым грузом легли ей на плечи. — Возможно, все еще не так плохо. Не исключено, что мне позволят тебе помочь. Если ты расскажешь, что значит этот шифр, о своих связях с предателями, об их планах. Думаю, мне удастся добиться для тебя перевода. Женские кадры нужны во многих местах, а ты, в конце концов, гели. Восточные территории, может быть, Россия, когда придет время…

Роза не отвечала. Она едва могла заставить себя смотреть на него. Все, что было между ними, каждое объятие, каждый акт близости вели к этому моменту. Все их поцелуи растворились в холодном разреженном воздухе.

От этого мужчины она научилась тому как не надо любить. Есть ли у нее еще шанс узнать настоящую любовь?

Мартин глянул на часы. Снаружи слышался гул праздной толпы и завывания полицейских сирен. Он склонился и коснулся ее подбородка.

— Тебе от них не скрыться. Ты будешь арестована, это вопрос нескольких часов.

— Поможешь им, Мартин? Подскажешь, где меня искать?

Ничего не ответив, он развернулся и вышел из бара.

На улице нарастала какофония. Грохот барабанов марширующих на парад оркестров перекрывал вопли газетчиков в фуражках, выкрикивающих заголовки новостей: «Последние новости о визите Вождя!», «Специальный выпуск!»

В толпе кто-то начал скандировать: «Слава Вождю!» — и часть зевак подхватила клич хриплыми голосами, хотя многие хранили угрюмое молчание.

Со своего места, зажатая толпой, Роза не могла ничего разглядеть. Волны людей, размахивая треугольными флажками Союза, давились у ограждений. Впереди стояли школьники во фланелевых рубашках и школьницы в габардиновых платьицах, за ними — клары, держа на руках младенцев, сжимающих в пухлых ручках бумажные флажки. Толпа пестрила агентами, выделяющимися своими длинными плащами и биноклями, в которые они рассматривали порученные им участки. Впереди оцепили площадку для прессы, где уже суетились журналисты с блокнотами наготове и фотографы со вспышками и фотоаппаратами. Роза представила оператора Сони Дилейни, который настраивает свой «Арриф-лекс», выбирая наилучший угол в надежде, что цель будет двигаться помедленнее.

Колокола на башнях Оксфорда один за другим, как всегда несинхронно, начали отбивать время, и по толпе прошла еле заметная рябь, постепенно сменяясь нарастающим гулом. Вдалеке послышался стрекот мотоциклов, зеваки в нетерпении перевешивались через барьеры, и, под звуки военного марша из громкоговорителей, на площадь въехала цепочка лимузинов, из которых стали выгружаться затянутые в форму люди.

Нестерпимо тянущееся ожидание, как при любом визите знаменитости, начало постепенно переходить в скуку. Солдаты почетного караула, приученные часами неподвижно стоять по стойке смирно с ничего не выражающими лицами, истекая потом на солнцепеке или под холодным дождем и ветром, не дрогнули, но в толпе нарастало нетерпение, как у детей в ожидании сладкого на дне рождения.

Девять часов. Когда же он наконец появится?

Прошло еще пятнадцать минут.

В ворота Бодлианской библиотеки вошли несколько фигур и направились к старому учебному корпусу, где на помосте ожидала дюжина официальных лиц в горностаевых мантиях и при медалях. Почетный караул стоял вытянувшись в струнку. С подоконника в окне Хетфорд-колледжа за происходящим безучастно наблюдала кошка.

Девять семнадцать.

И вот долгожданный момент наступил.

Неестественно низко просевший от тяжелой брони лимузин Вождя захрустел шинами по старой булыжной мостовой. Его сопровождали четыре мотоциклиста — двое спереди и двое сзади; сквозь пуленепробиваемые стекла едва виднелось бледное пятно лица. Когда «мерседес» полз по Брод-стрит под ликующие возгласы толпы, сквозь лес поднятых в приветствии рук Роза заметила кинооператора с камерой «Аррифлекс», поворачивающейся вслед автомобилю.

Еще через секунду шум толпы, как скальпель, вспорол скрежет пуль по металлу, вспугнув в небо стаи голубей. Раздался визг шин, и солдаты из личной охраны Вождя рванулись к оператору, сбили его с ног, и началась свалка. Они схватили и фотографа, запасного стрелка, и, разбив ему камеру, потащили прочь так, что его ноги волочились по мостовой, пока остальные собирали разбросанное вокруг фотооборудование. Собаки рвались с поводков, полиция быстро смыкалась вокруг места происшествия, словно затягивая рану.

Неизвестно, что подумал обо всем этом бледнолицый пассажир лимузина. Вполне возможно, что ничего не заметил. Водитель, уклонившись от стрелка, без остановки поехал дальше сквозь строй людей в сторону Бодлианской библиотеки.

Шум толпы забивал уши, словно гравий. Пахло горелой резиной и металлом. Прыщавая дородная магда с волосами, склеенными в лакированный шлем, тяжело навалилась на Розу, заставив девушку ухватить ее за рукав, чтобы не упасть. Магда злобно рыкнула, но, поняв свою ошибку, приторно улыбнулась и отступила.

Прошла, наверное, еще минута, и здесь, в самой гуще толпы, Роза, даже не видя, ощутила присутствие Оливера. Еще не совсем понимая, что происходит, она узнала рукав его пиджака рядом с собой и, взглянув под ноги, увидела его исцарапанные туфли. В тот же миг он поймал ее опущенную руку, сплел свои пальцы с ее и, едва слышно в гомоне толпы, почти не шевеля губами, проговорил:

— Не оборачивайся. Смотри прямо перед собой.

Она продолжала смотреть невидящим взглядом на стену тел впереди, колышущееся месиво нарукавных повязок, шляп и флажков, и, казалось, само время в этот момент куда-то сдвинулось и пропало.

— Все кончено, — процедил он.

— Нет, не кончено.

— Да, мы попытаемся еще раз. Мы никогда не остановимся. Но сейчас я попытаюсь уйти. Мне есть где спрятаться.

— Не уходи.

— Мы будем вместе. Сбежим в Америку. Если тебе удастся вернуться в Лондон, я с тобой свяжусь.

— Как?

Он слегка повернулся к ней, достал из кармана сигарету и, еле заметно кивнув, отвернулся.

— Это не курить. В фильтре номер. — Его рука в последний раз крепко сжала ее руку и скользнула прочь.

Роза все же взглянула на него, несмотря на запрет: на его сжатые челюсти, напряженную шею, взглянула в его глаза, стараясь сохранить их в памяти.

А потом его поглотила толпа.

У гели никогда не возникало проблем в толпе. При приближении представительниц элиты препятствия мгновенно исчезали и жалобы растворялись в воздухе. Если у кого и появлялось искушение протестовать, они все равно мгновенно отступали перед красивой дамой в плаще и модном платье. Высшим классам всегда отдавалось предпочтение. Розе не составило никакого труда проложить путь к ограждению.

Автомобиль Вождя остановился. Его маршрут пролегал через Большие ворота, мимо старого корпуса к помосту, где ожидали мэр и ректор со своими женами в окружении серых шеренг солдат. Предстоял обмен официальными приветствиями. Сияли медали и знаки отличия. Солдаты, щелкнув каблуками, взяли оружие «на караул», громоподобно стукнув прикладами.

Перед Розой возникло знакомое лицо.

Бруно Шумахер, напомнивший ей прячущуюся в панцире черепаху, стоял прямо перед ней за барьером, переживая один из важнейших моментов своей карьеры. Сегодня его шанс проявить себя в присутствии Артура Небе, своего профессионального кумира, который наконец оценит организационные способности скромного штурмбанфюрера СС Шумахера и выдавит из себя несколько слов благодарности. Поймет, что даже в этом захолустном уголке Империи офицер, вдохновляясь примером Небе и его мудрым руководством, может достичь соблюдения высоких стандартов и проследить за тем, чтобы все работало как часы.

И все же Шумахера слегка мутило от волнения. Слухи не прекращались. От ощущения, что в любой, даже последний момент что-то может пойти не так, его тошнило и бросало в пот. Сегодня утром снова появились надписи на стенах. Несколько минут назад от выстрела автомобильного глушителя залаяли собаки, и его нервы натянулись как струны. Он вглядывался в толпу, выискивая любые отклонения от нормы, любые признаки неповиновения.

— Герр Шумахер!

Он вздрогнул. Кто это? Наконец его взгляд сфокусировался: милая розовощекая гели в пышном платье, маленькой шапочке и голубых кожаных перчатках умоляюще смотрела на него. Он узнал подружку Мартина Кройца. Стало быть, Мартин тоже здесь. Отлично. Значит, Бруно сможет встретиться с другом детства и желательно в момент, когда будут звучать похвалы шефа полиции рейха Небе за четко проведенную операцию. Операцию, делающую честь всей полиции, произведшую самое благоприятное впечатление на самого Вождя. Не так уж часто Бруно Шумахеру выпадал шанс похвалиться успехом перед Мартином Кройцем — по правде говоря, такой шанс выпадал ему впервые, — и он ждал его с нетерпением. И вот здесь эта девушка, свидетельница его триумфа. Она улыбалась ему памятной по их встрече обворожительной улыбкой и умоляла о чем-то.

— Вы должны мне помочь, герр Шумахер. Я в группе Министерства культуры. С Мартином. Но меня задержали. Мне нужно пройти внутрь.

Над лужайкой понеслись приветственные крики и возгласы. Вождь выбрался из лимузина и направился к помосту. По толпе пронесся вздох.

Он ничуть не походил на свои изображения на плакатах.

Сгорбленный под своим знакомым всем длинным плащом, он шел медленной шаркающей походкой, наклонив корпус вперед; из-под фуражки выбивались редкие волосы, падая на серого цвета лицо. На полпути он приостановился и быстро оглядел купола, башни и шпили, словно говоря: «Так вот ради чего я воевал много лет назад. Вот что меня ожидало». Какие мысли бродили в его сумрачном уме? Разочаровал ли его Оксфорд, как в свое время Париж?

Толпа подалась вперед, и цепь британских бобби в традиционных высоких шлемах и черной форме с серебряными пуговицами инстинктивно сомкнула ряды. Шумахер не раздумывал. Быстро подняв заграждение, он приказал полицейским:

— Живо. Дайте леди пройти.

Солнечный свет, бивший столбами сквозь окна Камеры Рэдклиффа, сиял на тиснении кожаных корешков и полированном дубе, превращая танцующие в воздухе пылинки в золотые искры. К бледно-зеленым шестиугольникам купола поднимались образующие идеальную окружность восемь колонн с растительным орнаментом. В центре зала на первом этаже расчистили место для торжественной встречи — если, конечно, кто-то мог бы почувствовать торжество от встречи с бригаденфюрером СС Вальтером Шелленбергом, шефом уголовной полиции рейха Артуром Небе и комиссаром по культуре Германом Экбергом.

Роза окинула взглядом выстроившихся мужчин. Небе, жилистый, с коротким ежиком седых волос. Шелленберг, в серой форме с армейскими знаками отличия на груди, взгляд глаз цвета осеннего дождя устремлен прямо перед собой. У самого деревянного пюпитра — Герман Экберг, тучный и красный, а за ним — Мартин, внимательно разглядывающий пол. Увидев Розу, он дернулся и побледнел, но реагировать было поздно. В зал уже входил Вождь с ничего не выражавшей улыбкой.

Вперед выступил директор библиотеки, подобострастно вздернув руку в приветствии, в ответ на которое Вождь привычно махнул ладонью, и оба подошли к пюпитру, где лежала раскрытая драгоценная книга Мэри Шелли, такая маленькая и хрупкая. Роза не могла расслышать слов, но догадалась, что Вождю рассказывают о подарке: «История немецкого гения и его фантастического творения».

Вождь стоял всего футах в восьми от нее. Его лицо, бледное, восковое, напоминало горящую изнутри свечу, а руки казались бескостными, состоящими лишь из хрящей. Он был без перчаток.

Три фута.

Он опустил взгляд на ветхий томик с бурыми от времени краями, потрескавшимся переплетом и выцветшими и помятыми, как крылья мотылька, страницами, покрытыми плотной вязью слов. Мэри Шелли писала аккуратным убористым девичьим почерком, местами вычеркивая слова, местами, когда ей приходила новая мысль, строки поднимались вверх по полям, выбиваясь из общего строя. В 1816 году Байрон назвал ее книгу «прекрасной работой для девушки». Что подумает Вождь об этом страшном предупреждении для самонадеянных?

Удовлетворенно приговаривая что-то про себя, он протянул руку, и сердце Розы замерло.

Но, так и не коснувшись испещренных бурыми пятнами страниц, Вождь убрал руку в карман плаща.

В ее ушах шумел адреналин, и сквозь этот шум, словно бой барабана сквозь пушечный дым, прорывались удары сердца.

Берегись, ибо я не знаю страха и потому всесилен…

Вождь уже собирался отойти, поворачиваясь к следующему отделу библиотеки, где его ждал рассказ об истории архитектуры и миллионах томов, хранящихся на стеллажах в здании и тоннелях у него под ногами.

Роза на нетвердых ногах, точно ребенок, который учится ходить, пошла вперед, обливаясь холодным потом и дрожа всем телом от страха и возбуждения. Однако по мере приближения к Вождю страх смыло волной спокойствия и ощущения свободы.

Видимо услышав ее шаги, он обернулся, и Роза увидела его глаза, глубокие и темные, как пулевые отверстия. Их неестественно-пронзительный взгляд пригвоздил ее к полу.

Вождь же сразу все понял. Ему давно, еще с 1933 года, была знакома эта смесь ужаса и восторга, охватывающая всех, кто приближался к нему. Женщины подбегали на улице, пытались залезть к нему в машину, бросались наперерез сквозь строй охраны, иногда в экстазе обожания срывая с себя одежду. Красивые девушки постоянно кидались на него, пренебрегая собственной безопасностью, с этим ничего не поделаешь.

Он жестом отстранил помощников и благосклонно кивнул.

Роза взяла книгу с пюпитра и, улыбаясь, протянула ему.

Послесловие

Сюжет этого романа вымышлен, однако многие его персонажи существовали в действительности, как существовала и особая сводная группа СС, созданная Альфредом Розенбергом для разграбления библиотек Европы в 1939–1945 годах. Они изъяли десятки миллионов книг из библиотек всех стран Европы и собрали несколько архивов, в том числе личный архив Розенберга Амт Шрифттумспфлеге в Берлине. Помимо сжигания книг, Розенберг организовал группу для переписывания определенных исторических книг согласно идеологии национал-социалистической партии.

Розенберг казнен в Нюрнберге в 1946 году.

Бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг был осужден в Нюрнберге и провел два года в тюрьме, после чего его освободили с учетом плохого состояния здоровья. У него был роман с Коко Шанель, и она оплачивала ему счета за лечение вплоть до его смерти в Швейцарии в 1952 году.

Рудольф Гесс прилетел на своем «мессершмите» в Шотландию в мае 1941 года, возможно, чтобы начать переговоры о мире с представителями британской аристократии. Он совершил аварийную посадку и попал в плен, где находился до возвращения в Германию, и умер в тюрьме Шпандау в 1987 году.

Магда Геббельс отравила цианистым калием своих пятерых дочерей и сына в бункере Гитлера 1 мая 1945 года. После этого Магда и Йозеф Геббельс покончили с собой.

Лени Рифеншталь была ведущим кинорежиссером Третьего рейха и сняла много масштабных пропагандистских фильмов. После войны ее классифицировали как «пособницу». Она отрицала, что знала о холокосте. Продолжала снимать кино и умерла в Мюнхене, в Баварии, дожив до 101 года.

Герцог и герцогиня Виндзорские переждали войну на Багамских островах, губернатором которых стал бывший король, затем жили во Франции. Герцог встречался с Гитлером в Бергхофе в 1937 году, однако, хотя о содержании их беседы много спорили историки, встреча проводилась без протокола и никаких документов не сохранилось.

Примечания

1

Улица в Лондоне. — Здесь и далее прим. ред.

2

Центральная улица Лондона.

3

Любимая (нем.).

4

Горный регион в Северо-Западной Англии, в графстве Камбрия.

5

Шведская киноактриса и певица (1907–1981), в основном работавшая в Германии.

6

Немецкий актер и продюсер (1884–1950). Первый в истории лауреат премии «Оскар» за лучшую мужскую роль.

7

Кенрик Реджинальд Хиджманс Джонсон (1914–1941), лидер джазового оркестра и танцор. Был ведущей фигурой в черной британской музыке 1930-х годов.

8

Да… Да… Так точно (нем.).

9

Проходите (нем.).

10

Полиции нравов (нем.).

11

” «Народный обозреватель» (англ.).

12

Запрещено (нем.).

13

Психодиагностический тест для исследования личности, опубликованный в 1921 году швейцарским психиатром Германом Роршахом. Тест основан на предположении, согласно которому то, что человек «видит» в чернильной кляксе, определяется особенностями его собственной личности.

14

Здание в виде ротонды на площади Рэдклифф в Оксфорде, в котором находится читальный зал Бодлианской библиотеки.

15

Уголовная полиция в Германии. Структурное подразделение Главного управления имперской безопасности (РСХА).

16

Марка популярного пива.

17

Александр Гордон, создатель легендарного джина Gordon’s.

18

Английский поэт-романтик (1770–1850).

19

Американская компания, специализирующаяся на производстве и прокате кино- и видеопродукции. С 1924 по 1942 годы — лидер голливудской киноиндустрии.

20

Резиденция герцогов Веллингтонов, один из самых известных домов лондонской аристократии.

21

Немецкий архитектор, рейхсминистр вооружений и боеприпасов.

22

Крупнейшее кровопролитное сражение времен Первой мировой войны между англичанами и французами с одной стороны и немцами — с другой.

23

Перевод Петра Вейнберга.

24

Кучер, сидящий не на козлах, а верхом на лошади.

25

По ежегодной традиции в Англии из подручных материалов изготавливают и 5 ноября сжигают на кострах чучела Гая Фокса, одного из заговорщиков, вознамерившихся в 1605 году взорвать здание парламента вместе с неугодным им королем Яковом I.

26

24 Предпоследний англосаксонский король Англии (с 1042 года) и последний представитель Уэссекской династии на английском престоле.

27

v Оливер Кромвель (1599–1658) — английский государственный деятель и полководец, лорд-протектор Англии, Шотландии и Ирландии.

28

Символическая церемония принесения присяги.

29

Лондонский театр оперы и балета.

30

Общественный клуб в Берлине, члены которого рассматривали себя как объединение национальной немецкой элиты.

31

Женский вид спорта, разновидность баскетбола.

32

Королевская династия в государстве франков. Правила с 751 по 987 годы.

33

Да? (нем.)

Content

Кэри Си Джей Книга Розы

Си Джей Кэри Книга Розы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Гпава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Послесловие

Примечания