Ярослав Андреевич Соколов

Жил на свете человек. Как мы стали теми, с кем родители говорили не общаться

© Соколов Я. А., текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

Час до полуночи

Проблема алкогольной и наркотической зависимости – больная, многогранная, сложная тема. И очень часто, как в случае с айсбергом, люди замечают лишь ее малую видимую часть, не желая разглядеть скрытого в глубинах. Иногда кажется, они убедили себя, что «если я чего-то не вижу, значит, этого вовсе не существует». Вот только подобная страусиная логика никогда не спасала от ударов судьбы, которая бьет свою серию пенальти без промаха. Такие удары всегда весьма неожиданны и очень тяжелы. А мы, к сожалению, стараемся не обращать внимания на такие проблемы, если они не касаются лично нас или наших близких.

Бой с тенью. Анна

Одна тургеневская барышня тут не так давно меня спросила, видимо, желая как-то уязвить: было ли у меня детство? Дескать, бывает ли оно вообще у таких, как я, отбросов общества. И я вдруг неожиданно задумалась и начала вспоминать. Вы знаете, да, детство у меня определенно было, я тоже в свое время бегала по двору с содранными, густо намазанными зеленкой коленками, прыгала через скакалку, играла в классики… Сейчас люди отгораживаются от меня, предпочитают не замечать, будто меня не существует. Даже те, кто был со мной знаком много лет. Словно мне поставили на лоб позорное клеймо – наркоман. Наверное, им так удобнее. Видимо, я теперь просто выбилась из привычного для них мира, и они не хотят пускать меня назад. Как в детстве, когда остаешься вечером одна и боишься открыть дверь – а вдруг там монстр? Я их не виню. Сейчас уже понимаю, что они во многом правы, ведь еще недавно я и была таким монстром.

Нет, не так, не я сама – я лишь подпустила этого монстра слишком близко. Так близко, что он в конце концов стал моей тенью…

Любая дорого одетая девица или какой-нибудь шалопай, провернувший пару успешных сделок и считающий, что весь мир у него в кармане, те, что в погожий летний вечерок сидят в кафе на Патриарших, уверены: уж с ними-то ничего такого точно никогда не произойдет. Они искренне убеждены в собственной исключительности и в том, что подобная грязь их не коснется. Напрасно. Я встречала наркоманов, которые когда-то были на самой вершине общества, – киноактеры, политики, бизнесмены. Болезнь не щадит никого. Именно болезнь. Сначала тебе хорошо, ширнувшись, ты ловишь кайф, забываешь свои проблемы и просто становишься счастливым. Ну в самом деле, что может быть плохого, если я немного расслаблюсь, сниму стресс, восстановлю силы, а потом вновь вернусь к обычным делам? Ведь я же всегда смогу вернуться, я сильная, ведь это я!

А потом этот вирус незаметно проникает в тебя и становится все сильнее, да так, что спустя некоторое время уже он тобой управляет. И ты, как послушный раб, выполняешь все, что он укажет, катишься в такую темень, куда по собственной воле ни за что и никогда бы не сунулся. И вот это уже болезнь. Ведь на самом деле я такая же, как и все, просто мне в какой-то момент сильно не повезло.

Одно время, уже лежа на койке в наркологическом центре, я часто думала: может быть, со мной что-то не так? Почему жизнь именно меня окунула в эту бочку с помоями? Чем я такое заслужила? Что сделала плохого? Ведь не была же я уж совсем конченой дрянью. Да и жизнь поначалу вроде бы успешно складывалась. За что? Да, возможно, я бывала излишне беспечна, самонадеянна, да и многие другие грешки за мной водились, но не больше, чем у других. Бесполезно, конечно, так себе голову ломать, хотя в чем-то это порой и помогает разобраться. Помню, как-то в процессе подобного самокопания невесть откуда пришла детская считалочка: «Сорока-ворона кашу варила, деток кормила. Этому каши дала, этому каши дала… А этому не дала…» Вот, видимо, мне как раз и не дала. Как-то так.

Конечно, в какой-то момент пытаешься сама с этой заразой бороться, но не слишком серьезно: ведь ты же полностью уверена, что всегда сможешь легко завязать. Только пусть это будет не сегодня – вот завтра или там через недельку и брошу, не вопрос! Но проходит день, неделя, месяц, а ничего не меняется. И так до тех пор, пока не подступает край. Когда ты просто стоишь у черты, а за этой чертой бездна. И не та, воображаемая, что в книжках или в фильмах, а совершенно-совершенно реальная. А жить тебе теперь всего-то ничего, а потом эта самая бездна холодная тебя просто разорвет, поглотит, развеет. И не останется от тебя совсем ничего. Вот тут и приходит страх. Настоящий страх. Для многих, правда, это уже слишком поздно бывает. Прямо как в детской сказке: остался тебе ровно час до полуночи, а в полночь твоя карета превратится в тыкву… Ну а ты сам – в черепки, в пепел, а может, и пепла не останется.

И никакой принц тебя уже не спасет. Тогда вот и понимаешь, что без посторонней помощи теперь никак не выжить.

Не всем удается эту помощь получить. А тем, кому все же повезет, предстоит настоящая борьба. Ты будешь бороться не только за свою жизнь, а за все свое естество – за себя самого, того, кем ты был, прежде чем стать рабом этой дряни. За свою память, за те годы, которые прожил раньше, за детство, живущее еще где-то в тебе самом, просто за саму возможность дышать – пить этот воздух мелкими глотками, как воду, и жить. Бороться с этой гадостью очень больно и порой невыносимо трудно, но выбора у тебя уже нет. И ты борешься, цепляешься за свой мир ногтями и зубами. А иначе просто нельзя. А иначе зачем все это тогда вообще?

Слышать сердце. Михаил

Каждого человека жизнь вразумляет по-разному. Кто-то поймет, задумается. Может, что и в себе изменить попытается, а другие дальше бегут, не замечают. До тех пор пока сами, словно тараканы с кухонного стола, в пропасть не попадают, как говаривал булгаковский генерал Хлудов. Я и сам так же бежал. Долго бежал. Пока не стукнулся лбом о стену реальности, которую до того просто старался не замечать. Это я сейчас себя по-другому не мыслю, а раньше все заработать побольше хотел – то на квартиру, то на машину, то еще на что. Бизнес. В этом весь смысл и был, остальное на потом откладывал. Но жизнь иначе решила.

Сказал бы мне кто в той, прошлой моей жизни, что я волонтером в Центр для наркозависимых пойду, я бы ему в лицо рассмеялся. Весь такой крутой был, на понтах – модные тачки, модные шмотки, модные тусовки. Даже когда родители в автокатастрофе погибли, это меня не вразумило. Погоревал, поплакал и вновь на свой старый круг вернулся.

Из близких тогда у меня лишь брат младший остался. Это я так его сам называл, а на самом деле старше я был всего-то на пять минут. Близнецы мы были. Хотя и не сказать, что уж очень походили друг на друга. С самого детства и внешне, и по поведению – во всем разные. Павел, он всегда тихий, задумчивый какой-то был, мечтатель. А я драчун, задира, вечно со свежими ссадинами и царапинами да с новыми дырками на штанах и рубашках. Хотел всегда и во всем оставаться первым. Защищал его от пацанов дворовых, как же иначе. Постепенно и привык быть по жизни для него старшим братом. Да и он не возражал никогда.

Вот так и получалось, что после смерти родителей одни мы друг у друга остались. В то время я это, конечно, умом знал, но понимать начал уже гораздо позже. Справили мы поминки, и я вернулся в Москву к своему успешному бизнесу. А Павел остался в нашем маленьком провинциальном городке. Как там и что пошло не так, теперь я уже наверняка никогда не узнаю. Вот только надломила его гибель родителей, и он от этого, судя по всему, так и не оправился. А я как-то все это проглядел, не заметил, ну или не захотел заметить, ведь у меня в то время была целая куча таких неотложных и, как казалось, столь важных дел. Ну а он промолчал. Как обычно. Он ведь всегда был молчуном и тихоней. А потом уже все как-то само закрутилось.

Мне тогда из клиники позвонили, что передоз у него. Спасибо, соседка заметила, что дверь открытой была, да скорую вызвала. Едва откачали. Сказать, что это случилось для меня неожиданно, значит, ничего не сказать – как обухом по голове огрели. Чтобы мой Пашка и колоться начал – да ни в жизни, это просто невозможно! Я, конечно, все дела бросил, сел в машину, и по газам.

Захожу в палату – лежит весь бледный как смерть под капельницей. Мой Пашка. Но какой-то и не мой, словно подменили.

В глазах что-то засело такое странное, незнакомое. То ли безразличие, то ли тоска.

Он там весь курс в местном наркологическом отделении отлежал. А я остался в родительской квартире и почти каждый день к нему приходил. Говорили о многом. Все вроде бы постепенно налаживалось. Когда Павла выписали, я еще недельку в нашем городке прожил. А потом он как-то раз и говорит: «Чего ты здесь со мной как нянька сидишь? Своих дел, небось, полно. Все уже в порядке, правда. Да и вообще это по глупости случайно произошло. Ну какой я наркоман? Так, попробовал разок. А теперь навсегда желание отшибло. Веришь?» Ну я и поверил. Дождался, когда брат на работу выйдет, и укатил себе спокойно в Москву.

…Теперь позвонила уже соседка, баба Нина, та самая, что в прошлый раз скорую вызвала. Я перед отъездом ей номер телефона свой оставил. Рассказала, что видела брата чуть тепленьким с какими-то оборванцами и что дома он уже пару дней не появлялся. Набрал сразу же Павла – мобильник отключен, домашний не отвечает. Пришлось все бросать и в спешном порядке выезжать на место.

Зашел я в родительскую квартиру и не узнал ее. Все, что представляло хоть какую-то ценность, исчезло. Голые стены, пара пустых шкафов, обшарпанный диван да кухонный столик. Как будто Мамай прошелся. Но, что еще хуже, квартира была в такой дикой грязи, словно этот самый Мамай не просто прошелся, а еще минимум на недельку устроил себе там стойбище вместе со своим войском и лошадьми.

Как я Павла искал – отдельный рассказ. Поднял на уши всех своих знакомых и в полиции, и среди бандитов местных. Сколько всевозможных притонов и наркоманских квартир мне тогда пройти пришлось, и тот ужас, который я там увидел, даже вспоминать не хочется. Никогда бы не подумал, что в таком небольшом городке может быть столько наркоманов. По счастливой случайности Павла удалось найти в каком-то частном домишке, недалеко от города. В совершенно невменяемом виде.

Я его погрузил в машину и погнал в местную больничку. Там брата под капельницей прочистили, привели немного в порядок, и я забрал его с собой в Москву, не стал уже на местных эскулапов полагаться. Устроил Павла в хороший Центр для наркозависимых, и постепенно все вроде бы пошло на лад, хотя далеко не сразу.

О многом мы с братом откровенно поговорили: как, почему у нас так получилось? Мне все понять хотелось, чего ему, образованному человеку из хорошей семьи, не хватало. Естественно, что потеря родителей – это горе. Но не причина, из-за которой стоит колоться и превращаться в зомби, ломать свою жизнь. Родители ничего подобного даже вообразить бы не смогли. Так горю точно не поможешь.

Увиденное, а потом и осмысленное так меня задело, что, можно сказать, перевернуло мой привычный мир с ног на голову.

Тогда же я договорился с врачами в Центре, где лежал брат, что буду помогать за ним ухаживать, стану его персональным волонтером, или, как они там называли, помощником. Со своей работой я все решил и теперь мог время от времени оставаться в Центре. Врачи для меня там даже краткую лекцию прочитали, как себя следует вести в тех или иных случаях, ну и так далее. За что я им был очень благодарен. Вообще, от медперсонала клиники у меня осталось положительное впечатление, на себе почувствовал их человеческое отношение и к пациентам, и к их родственникам. В наше время это, увы, редкость.

Я всю свою жизнь считал, что наркоманы, торчки, алкоголики – это обычные отбросы общества, лишенные каких-либо интеллектуальных, душевных и волевых качеств, недотягивающие до нормальной человеческой планки. Что уж у них там не так, то ли генетика подкачала, то ли в детстве головой ударились, но в любом случае это те, кто и сам не может жить нормально и других в свое болото тащит.

Естественно, так думал не я один, это достаточно устойчивый штамп, укоренившийся в обществе как минимум с начала девяностых и очень активно поддержанный всеми нашими СМИ. Что называется, большинству приличных людей рекомендовано было думать именно так.

Но в этот раз я столкнулся с подобной ситуацией сам. И героем этой повести был не какой-то абстрактный человек, а мой родной брат, который появился на свет практически одновременно со мной. По сути дела, мое второе «я». Почему это случилось с ним? Ведь раз случилось с ним, значит, при определенных обстоятельствах могло произойти и со мной. Как такое вообще могло быть?

Павел рассказал, что после смерти родителей знакомый порекомендовал ему таблетки, чтобы восстановить сон и сбросить напряжение. Брат к тому времени уже несколько дней не мог нормально спать и был сам не свой. Сначала вроде бы помогло, но ненадолго. Попробовал травку, тоже мимо. И тут какой-то доброхот посоветовал уколоться, дескать, с одной дозы ничего не будет, зато мозги на место встанут. И, как ни странно, действительно помогло. Да и в самом деле не тянуло больше. Потом он с девушкой своей расстался и, как часто бывает в таких случаях, перебрал лишнего. А тут, откуда ни возьмись, тот же добрый человек: на, дескать, уколись, тебе легче станет. Укололся раз, другой… В результате сменил одну проблему на другую – гораздо большую. Так и пошло-поехало. Но при этом всегда присутствовала железная уверенность, что в любое время сможет остановиться.

В общем, черту невозврата мой брат проскочил на полной скорости, даже не заметив. Испугался он несколько позже, когда понял, что сам себе уже просто не принадлежит и теперь все в этой жизни за него решает кто-то другой. Или что-то. Андрей рассказывал о том, что ему даже удавалось буквально почувствовать в себе самом некую другую личность или, скажем, силу – не абстрактную, а вполне конкретную, за которой угадывалось нечто невыразимо огромное, холодное и безжалостное, которое ему трудно было охарактеризовать иначе, чем просто зло. Не то привычное человеческое зло, с которым мы частенько сталкиваемся в жизни, а, если так можно выразиться, зло в чистом виде. И это то, что вызывало в нем совершенно панический страх.

Брат начал замечать, что эта сила постепенно стала подчинять его сознание. Душу словно бы поразил недуг.

Он просил о помощи, но его уже никто не слышал. Был ли это наркотический бред или что еще, не берусь судить. Но до сих пор помню его тихое: «Помоги»… Столько в нем прозвучало боли и бессилия, что до сих пор, когда я это вспоминаю, мороз по коже…

К сожалению, брату своему я так и не помог. Вначале все как раз было хорошо: он прошел программу по реабилитации и выписался. Я его устроил в Москве на работу, и жизнь вроде бы стала постепенно налаживаться. Тогда-то я, видимо, и расслабился, решил, что все самое страшное уже позади. Помню, примерно через год сидел я дома у телевизора, и тут на меня вдруг нахлынула волна невыразимого ужаса – ни с того ни с сего. Такого я, наверное, в жизни никогда раньше не испытывал, до дрожи. Нахлынула и сама собой спала.

Раньше приходилось слышать рассказы, что близнецы друг друга на расстоянии чувствуют, только вот у самого подобного опыта никогда не было. Поэтому я и не верил в такое, только посмеивался. А тут вот случилось… И звук еще какой-то был еле слышный, тонкий, звенящий. А потом он внезапно оборвался, словно струну перерезали. И я вдруг отчетливо понял: нет у меня больше брата. А уже наутро позвонили и сказали, что Павла нашли мертвым. Передоз. Обнаружил его кладбищенский сторож невдалеке от могилы родителей.

Так до сих пор и не могу сказать, то ли я его тогда в наркологическом центре спасал, то ли он меня. Во всяком случае, представление о мире и людях у меня изменилось кардинально, так что к своему прошлому простому и удобному существованию я уже не вернулся – словно в голове какой-то переключатель щелкнул.

С тех пор как Павла похоронили, я регулярно работаю волонтером вот уже пять лет – пытаюсь как могу помочь. Хоть немного. Хоть кому-то. А там, что Бог даст… Раньше просто старался не замечать, жил как все, согласно моде и по устоям общества, так сказать. Ну лежит себе мужик на асфальте, ну и пускай лежит, наверное, пьянь какая-то или торчок – пусть себе валяется. Все аккуратно обходят и идут дальше, и я иду.

А то, что это человек, такой же, как мы, и ему сейчас плохо – может сердце, может, еще что – уже думать некогда.

Словно атрофировалось что в людях или просто боятся выделиться – так удобнее. Сейчас будто бы пелена с глаз спала.

Странно все это. Ведь русским во все времена были свойственны доброта, сострадание, взаимопомощь, самопожертвование. Кто это все у нас украл? Нажива? Обогащение? Не понимают люди, что случись с каждым из них такая болезнь – а наркозависимость и алкоголизм – это, безусловно, болезни, тяжелые и так до конца и не изученные, – тоже никто не поможет. Так и вымрем, если не опомнимся. На то, видимо, у кого-то и расчет свой имеется.

Сейчас модно рассуждать о различных религиях – исламе, христианстве, буддизме, иудаизме… Только по большому счету все это показуха. Можно сказать, не более чем клубы по интересам. Не там Бога искать следует, а у себя в сердце. Просто остановиться хоть раз, выйти из суеты и прислушаться к собственному сердцу – в нем Бог и есть. Нужно только жить по совести, по правде, как раньше говорили, и будешь ближе к Богу. В древности вся Русь так по правде и жила, это уже потом религии придумывать стали. А сейчас верующих много, но вот только бедным да больным помочь мало кто спешит.

Наверное, у каждого может быть какое-то свое знаковое событие в жизни, способное его разбудить. Для кого-то это, возможно, болезнь, для кого-то трагедия личная или, напротив, мгновение счастья, для кого-то что-либо совсем иное. Нечто, позволяющее ему просто выйти из этого морока и вспомнить, что он человек. И задать самому себе какие-то свои, главные вопросы.

После смерти брата я такой вот вопрос себе и задал: а готов ли я сам к тому, чтобы больным помогать, преодолеть брезгливость, отвращение и просто прийти на помощь как человек человеку? Вот теперь и пытаюсь на этот вопрос ответ найти.

Куда кривая вывезет. Антон

Встречи с бывшими одноклассниками меня никогда особо не радовали и тем более не удивляли. Что тут особенного? Ну пересеклись где-то на квартале, и что? Многие живут по прежним адресам, по одним улицам ходим. Ну да, постарели, растолстели, некоторые, вон, еще и облысели. Да и говорить в общем-то не о чем, лично меня не тянет на откровенности, если честно. Нити, волей-неволей связывавшие нас в школьные годы, давно истлели, каких-то выдающихся вершин в жизни я не достиг, похвастаться нечем, к чему вся эта пустопорожняя говорильня?

Но одна из таких случайных встреч надолго застряла в моей памяти, заставляя постоянно возвращаться в тот день, перебирать сказанное, услышанное и оставшееся за кадром. Удивительным было уже само то, что с Олесей мы столкнулись в совершенно неожиданном месте, за сто верст от проторенных по району дорожек и насиженных кафешек.

Примерно около года тому назад наши пути пересеклись в холле одного загородного лечебного заведения, именуемого «Центром реабилитации и социальной адаптации», проще говоря, наркологической клиники. Меня туда привела одна маленькая, но очень важная победа в одуряющей и иссушающей мозг затяжной войне с наркоманией моего племянника, которую неполные четыре года мы вели тремя домами: в нее были втянуты семьи двух моих сестер и моя собственная.

Какие только способы и уловки мы не перепробовали за это время – от строгой логики до полной иррациональности, от многочасовых разговоров до абсолютного игнора. Ну разве что жесткого физического насилия все-таки удалось избежать. Испробовали все, что только могли придумать и вычитать в интернете, вплоть до обращения к народным целителям.

Это уже дочка моя через своих френдов в соцсетях вышла на одного мага – не мага, шамана – не шамана, словом, какого-то буддийского экстрасенса, который по фотографии через посредника может удаленно воздействовать на человека, он отсекает подключение к темным эгрегорам[1] или что-то в этом роде. Не знаю, что в конце концов «выстрелило», но Денис неожиданно согласился попробовать излечиться, для начала как минимум пройти детоксикацию. А ведь ситуация была совсем уже аховая, поскольку от марихуаны парень перешел к постоянному употреблению амфетаминов, а порой и кокаина.

Мы с сестрой (мамой Дениса) много разговаривали тогда, прокручивая раз за разом все произошедшее, случившееся и не случившееся, пытались понять, как и когда наш парень ступил в это болото, из которого мы всеми силами пытались теперь его вытащить. Казалось, для этого кошмара не было ни причин, ни повода: Денис рос в благополучной, полной семье, в здоровой атмосфере и всегда был окружен вниманием, заботой и любовью родителей. Неплохо учился, занимался в спортивных секциях, увлекался литературой и собственным сочинительством.

В общем, ничто не предвещало подобного развития событий, и никто из нас вообразить себе не мог, что эта чума, наркомания, может зацепить и наших детей.

В ближайшем окружении даже рядом не было никого, кто хоть как-то был задет этой болезнью. Алкоголизм, наркомания, ВИЧ – все самое страшное происходило где-то там, за границами нашего мира, в телевизоре, в интернете, а к нам не имело никакого отношения.

Сейчас мне все чаще в голову закрадывается крамольная мыслишка, что, может быть, именно это наше стойкое убеждение «уж со мной-то и моими близкими такого точно не может случиться» каким-то образом тоже сказалось на возникновении и последующем развитии болезни Дениса. Видимо, эта зараза так же, как, например, грипп и прочие вирусы, требует наличия устойчивого иммунитета к ней – у каждого человека, у каждой семьи, у общества в целом. Может, каких-то особых вакцин и прививок, не знаю.

А может, мы настолько были поглощены всеобщей гонкой за достатком и благополучием, что в самый ответственный момент из нашего поля зрения выпали некие нюансы внутреннего состояния юной неокрепшей души.

Мы были довольны и счастливы тем, как нам удавалось справляться с житейскими заботами, не замечая смертоносных бацилл, витающих вокруг. Так или иначе, но что-то мы все же упустили – не увидели и не услышали тревожные звоночки.

Помните, как писал доктор Чехов: «Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что, как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда – болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других»[2].

Мы не слышали, но судьба постучалась и в наши двери.

Начиналось все довольно банально: в студенческой компании ребята иногда покуривали травку для «остроты восприятия мира» (как потом нам объяснял Денис), и родители даже не имели об этом представления, ничего не подозревали, ведь дома он никогда не курил, в поведении никаких резких перемен не было, а зверский аппетит только радовал мать.

Внешне это тоже никак особо не проявлялось, разве только глаза у парня частенько были покрасневшими, что, как правило, списывалось на счет большой нагрузки в институте. Ситуация в корне изменилась с наступлением первой сессии. В течение семестра Денис много лоботрясничал, пропускал занятия, львиную долю времени уделяя общению с друзьями и всевозможным тусовкам. Неудивительно, что начало сессии для него стало обухом, который по голове.

Паника, истерика, лихорадочное наверстывание упущенного за полгода, трое суток без сна – словом, вся непременная атрибутика экзаменационного мандража студента-раздолбая. Завалить экзамены Денис никак не мог: поступление в Литинститут и ему далось большой кровью, и родителям пришлось лезть из кожи вон, чтобы наскрести финансов на первые два года обучения.

Так что сразу же после первого сданного экзамена он стал изучать палитру студенческих лайфхаков на тему «Как успешно сдать сессию и остаться в живых». Долго искать волшебную палочку не пришлось – добрый мальчик из его же группы предложил Дэну воспользоваться помощью психостимуляторов, а конкретно амфетамина: тот, дескать, помогает справиться со стрессом, собраться с мыслями, сконцентрировать внимание, ты начинаешь быстрее соображать и легче усваивать информацию, он снимает усталость, бодрит и позволяет долгое время обходиться без сна. В результате из сессии наш парень бодренько вышел без хвостов, с хорошими оценками и устойчивой зависимостью в придачу.

Потом вторая сессия, за ней – третья, но теперь уже дело было даже не в экзаменах и стрессах. Как я сейчас понимаю, это пристрастие Дениса сформировалось у него в первую очередь именно как психологическая зависимость, на личностном плане. У него, конечно, было представление о побочных эффектах, привыкании и губительных последствиях употребления препарата, но его возможности как стимулятора оказались для юноши более значимыми и ценными.

Помню, мотивируя свое употребление, он говорил, что препарат раскрепощает, обостряет восприятие внешнего мира и помогает раскрыть свой, внутренний мир, добраться до самых укромных его закоулков, найти ответы на сложные и сакральные вопросы. Ну и, само собой, приводил в доказательство множество имен – талантливых, широко известных и любимых многими творческих личностей, в особенности поэтов и писателей, которыми он восхищался и которым стремился подражать. Мол, они постоянно применяли алкоголь и наркотики именно для стимуляции творчества, для расширения границ сознания, достижения измененных состояний и благодаря этому происходило открытие новых горизонтов и покорение новых вершин искусства.

Так, по крайней мере, он говорил. Нам же на тот момент, по сути, нечего было ему возразить, и это довольно популярное среди молодежи убеждение он считал своей козырной картой. На самом деле ни сам Дэн, и никто из его приятелей даже не пытались разобраться в каждом конкретном случае, вникнуть в детали, узнать подробности жизни этих людей, зачастую трагичной. Понять, действительно ли употребление психоактивных веществ было источником вдохновения для этих писателей, или же оно было последствием запредельной эмоциональной нагрузки, тяжелых жизненных обстоятельств, невостребованности или несвободы и невозможности творить.

Сейчас я, наверно, уже мог бы аргументировано поспорить с ним и развенчать этот стойкий миф, но в то время был совершенно безоружен. К тому же стихи Дениса мне действительно нравились. Он иногда показывал что-то написанное, и на меня его строки неизменно производили сильное впечатление, хотя я не знаток поэзии и современных веяний в литературе. Мне нравилась яркая образность его стихов, в них была своя красота, хотя эмоциональная наполненность порой и казалась мне тревожной. Но ведь на то она и поэзия, чтобы будоражить душу, разве нет? Вот, например, один из фрагментов его сочинений из того, что помню:

…и осталось родиться в небо,

знаменуя собой квазар[3]

невесомая дева-лебедь,

закрывай мне крылом глаза

я не я без лебяжьей ласки,

но ночей голубиный взгляд —

отблеск венецианской маски,

он меня не вернет назад

упади и растай, мгновенье,

отпуская стихи душе

ты – последнее дуновенье,

я оплакан твоим туше.

Впрочем, стихи – это уже немного другая тема, вернусь к рассказу о своей знаменательной встрече в клинике. С Денисом мы приехали туда на первую консультацию психотерапевта для беседы и выбора программы лечения и реабилитации. Как выяснилось тут же, на предварительном сеансе терапии, причиной такой неожиданной для нас, членов семьи, и кардинальной перемены в отношении лечения для Дениса стала трагедия, произошедшая недавно с его единственным близким другом – мальчик погиб от передозировки героина.

Возможно, впервые за все время употребления Денису довелось так близко увидеть лицо смерти и осознать реальную опасность для себя самого.

Теперь смерть была не где-то там, в набивших оскомину статьях и передачах, – о наркомании, побочных эффектах препаратов и губительных последствиях употребления, – теперь она была совсем рядом – на столе морга, куда Дениса пригласили для опознания. Немного оправившись от первого шока, он решил попробовать все же найти другую дорогу для себя. Ему ведь так хотелось жить, дышать, видеть и ощущать красоту и творить ее.

И вот мы в клинике. Подошли на ресепшн оформить карту и уточнить назначенное по телефону время приема, и вдруг слышу голос, показавшийся удивительно родным и близким:

– Антоха, ты, что ли?

Обернулся – на меня в упор глядит незнакомая женщина.

– Не узнал? Вот и славно, наконец-то буду богатой, – ухмыльнулась она.

– Неужели… – опешил я. – Олеся?!. Тебя не узнать…

Узнать в этой невзрачной отекшей тетке с опухшими глазами и темными кругами под ними ту стройняшку, хохотушку-веселушку и классную заводилу, которой она запомнилась по школе, было практически невозможно. Только характерные нотки в голосе и искорки, на миг сверкнувшие в глазах, выдавали в ней прежнюю Леську, подругу дней моих суровых.

– Ты что тут, с сыном? – кивнула она в сторону Дениса.

– Не, у меня-то дочка, а это мой племянник Денис. Танькин отпрыск, помнишь сестру мою? – пояснил я и, пока Дэн не слышал, уточнил: – Приехали на лечение записываться, проблемы у нас с парнем. Вернее, не с ним, а с препаратами и их употреблением.

– Наркотики? – понимающе кивнула Олеся, и мне показалось, что ее темные глаза помрачнели еще больше.

– Но ты-то, ты-то что здесь?… – Я пытливо всматривался в ее лицо, пытаясь разглядеть знакомые симптомы («Господи, неужели и она тоже?»).

– У меня тоже проблемы. Только не с наркотой, а с алкоголем… – И тут же, давно уже прочитав на моей физиономии растерянность и удрученность, рассмеялась. – Да не, не пугайся ты так, я-то сама не пьянчужка. Брат у меня алкаш запойный. Вот хожу на группу для родственников.

Поскольку у меня уже подходило время консультации, мы с Олесей коротко перекинулись парой фраз, напоследок обменялись телефонами и договорились пересечься в ближайшие выходные, чтобы пообщаться по-человечески, с глазу на глаз и без спешки. Эту потребность выговориться и выслушать я вдруг остро ощутил в себе и, как мне показалось, заметил и в Олесе. Нам было о чем рассказать друг другу, чем поделиться.

Из жизни черных дыр. Олеся

В первую же субботу мы с Олесей сидели в немноголюдной кафешке поблизости от клиники после ее занятий в терапевтической группе. Решили, что так нам обоим будет комфортнее: вероятность встретить кого-то из общих знакомых сводилась к нулю, можно было спокойно пообщаться, не оглядываясь по сторонам.

Я выложил ей историю Дэна, все как есть, с максимально возможной откровенностью, без всякого стеснения и замалчивания. Интуиция мне подсказывала, что моя бывшая одноклассница – именно тот человек, который сможет понять все с полуслова и поделиться каким-то своим опытом, что-то посоветовать дельное.

Поначалу говорить было трудно, к горлу периодически подкатывал предательский ком, но Олеся так внимательно слушала, что я быстро успокоился и первоначальное напряжение ушло. У нее еще со школы хорошо была развита способность к эмпатии, недаром все подружки по жизни делились с ней своими девичьими секретами. Она почти не задавала вопросов, только уточняя какие-то детали, и понимающе кивала в ответ.

– Ты знаешь, история, в общем-то, довольно типичная, – заметила она, когда я наконец умолк. – Я много подобных услышала за последнее время у нас на собраниях группы. Близкие зависимого, как правило, пытаются объяснить причины заболевания своего сына/мужа какими-то тяжелыми жизненными обстоятельствами: неблагополучная семья, пьющие родители, дурная компания, стрессовый развод или другая трагедия. То есть человек пытается уйти от реальности, заглушить боль, забыть хотя бы на время проблемы, с которыми не может справиться, отдохнуть от них. Вот у вас, как ты говоришь, стартером стал сильный стресс из-за экзаменов, паника. То есть что-то выбивает человека из привычной колеи, лишает равновесия.

Хотя бывают, конечно, и другие варианты, более сложные на первый взгляд. Например, один молодой человек в нашей группе рассказывал о своем друге, который тоже подсел на амфетамины. Ты, наверно, заметил, что среди молодежи сейчас очень распространено увлечение всякими-разными методиками саморазвития, тренингами самопознания словом, поисками своего «я» и тому подобными как бы интеллектуальными и духовными играми.

Вот и Игорь тоже поддался модному течению и усердно искал этот пресловутый «путь к себе», используя, в том числе, психоактивные вещества. Кстати, отчасти похоже и на то, что ты сейчас рассказал о Дэне и его поисках себя в творчестве, заметил? Все это, конечно, здорово, я обеими руками за то, чтобы молодежь интересовалась философией и эзотерикой, своим духовным развитием, но при этом стоит быть очень осмотрительным и критичным.

Ну так вот, Игорь в результате своих экспериментов, как говорится, перешел на темную сторону силы, вдарился в самый черный оккультизм. Ваня, его друг, рассказывал, что у того в квартире на стенах были развешены черепа каких-то животных, лошадей или коров, причем не муляжи, а настоящие черепа. Согласись, ну это же ужас! И Ваня говорит, когда ему приходилось оставаться у Игоря на ночь, он не мог там спать, просто физически ощущал давление на психику. А его попытки вынести все это из дома встречали жесткое сопротивление. И только когда Игорь, будучи в неадеквате, загремел в реанимацию с черепно-мозговой травмой, его девушка со скрипом, но все же позволила Ване ликвидировать эту бесовщину. Сейчас там пока все очень глухо, но я, собственно, не об этом. Здесь все же неформат, особо извращенный случай, по большей части все гораздо банальнее, можно сказать, обыденнее.

У меня, в принципе, вполне типичная история, такая же, как и у многих, и зависимость моего братца легко можно обосновать жизненными неурядицами. Честно говоря, он всегда был не дурак выпить, начиная с первых лет, так сказать, «взрослой» самостоятельной жизни.

Они с друзьями часто собирались своей теплой мужской компанией: побренчать на гитаре, покалякать «за жисть», за баб да за бабки. Сначала в ходу было пиво, портвешок и другое дешевое винишко, потом с годами перешли на водку. Тогда ничего особенного в этом никто не видел – кто же время от времени не выпивает? Ну да, иногда слишком, но что такого, все давно привыкли. Мне уже тогда это казалось перебором, но что в таких вопросах могла понимать 16-летняя девчонка? Все пьют, хоть вороти нос, хоть не вороти.

Вот, кстати, показательный случай тех лет. Сергей около года уже отслужил в армии, недалеко, в Подмосковье, и вдруг звонит, а я одна дома: «Я сейчас у нашего метро, подойдешь?» Побежала, само собой. Вижу: стоит такой, мнется, в армейской телогрейке, в ушанке. Подхожу, а он и говорит: «Зайди вон в тот магазин, купи водки, а то мне не продадут». И все. Ни слова, ни полслова, как там мама-папа, как сама. Я развернулась и ушла. Ничего себе закидоны, да? Нашел кого послать за водярой…

Серегина женитьба «по залету» подруги практически ничего не изменила в этом плане, к тому же и с будущей супругой он познакомился на одной из таких пьянок. В браке они прожили почти семь лет, родили двоих детей, но семейного счастья или хотя бы элементарного спокойствия у них никогда не было.

Жили сперва у нас, родители старались в их семейные дрязги не встревать, при этом все же пытались Сергея иногда как-то приструнить: мол, пора бы уже за ум взяться, остепениться и завязывать с пьянками. Лена тоже постоянно попрекала его частой выпивкой, словно забыв, что именно благодаря этому ей и удалось мужика заарканить.

Года через три решила-таки к матери переехать, там, понятное дело, она чувствовала себя спокойнее и увереннее, без чужих глаз и советов. Кроме матери Лены, там еще и тетушка ее проживала, тоже незамужняя. И все это в хрущевской двушке. Можешь себе представить. Сергей некоторое время все же выдержал тамошний замшелый матриархат, но меньше выпивать не стал, а ровно наоборот. Мать Лены, хоть и была женщина тихая и мирная, но в один прекрасный день ее терпение лопнуло, и она выставила Серегу из своего дома.

А потом случилось то, что случилось… По весне дети заболели, оба сильно кашляли, и Лена, никогда не доверявшая врачам, стала лечить ребят от кашля народным средством «гоголь-моголь», то есть сырыми яйцами с сахаром. И только когда у детей до 39 подскочила температура и заболели животы, она вызвала врача. Старшему ребенку, мальчику семи лет, стало совсем плохо и его на скорой повезли в инфекционку.

Но до больницы он не доехал, и реаниматолог уже ничего не смог сделать.

Дочку в тот же день положили в карантинный бокс с подозрением на менингит, но по факту подтвердился первоначальный диагноз – сальмонеллез.

Вот такие жизненные обстоятельства. Скажешь, как тут не запить? А я не знаю как. Каждый человек по-своему переживает трагедию, каждый по-своему борется с бедой. Без водки такое, как правило, не обходится, и я могу это понять. Но, послушай, положа руку на сердце, как ты думаешь, разве это несчастье с сыном, это горе стало причиной того, что брат мой пьет всю свою последующую жизнь? Или оно случилось, в том числе, и из-за его пьянства? Меня порой просто бесят эти слова: «так жизнь сложилась» или «жизнь не сложилась». Ну не сама она «не сложилась» – ты ее «складывал»! Или за тебя это делал кто-то другой, а ты курил в сторонке? Либо ты не столько складывал и умножал, сколько вычитал и делил.

Потом через некоторое время Сергей женился во второй раз, можно даже сказать, по любви, ушел жить к жене. Мы с родителями вздохнули с облегчением. Наконец-то у Сергея начнется нормальная семейная жизнь. Так оно и было, и довольно долго, лет восемь или девять. Изредка брат, правда, рассказывал о конфликтах с кем-то из троих детей Натальи, возникавших, опять же, по пьяной лавочке. Ребята ее на тот момент были уже довольно взрослыми – 15–17 лет – и тоже с гонором, как и сам Серега. Словом, пацаны спуску ему не давали, если он начинал бузотерить, старший даже пару раз ему конкретно приложил по морде лица. И все равно его развод с Натальей грянул для нас как гром среди ясного неба. Видимо, это только нам небо тогда казалось ясным.

Сергей вернулся в родительский дом, хотя я отчетливо помню вырвавшиеся у него однажды слова: «Сюда я ни при каком раскладе не вернусь». Что называется, никогда не говори никогда. Вернулся. Много воды с тех пор утекло, и еще больше водки. Не стало папы, я с семьей переехала в другую квартиру, и брат остался жить с матушкой. То там поработает, то там, то одно не устраивает, то другое не нравится, то с кем-то опять пособачится. Так и менял постоянно шило на мыло, переходил с одной работы на другую.

Не менялось только одно. Ну, ты понял. Теперь это жалкое подобие человека, мутная тень того Сергея, которым он был раньше. Сейчас он, правда, стал не таким буйным, как прежде. А года три назад периодически делал матери нервы, закатывал скандалы, чаще всего на почве недопития, с диким ором и вышибанием дверей, вплоть до рукоприкладства. Но тогда и запои его были не такими ужасающими, как нынче, не такими глубокими и затяжными. Сейчас же это «катастрофа недели» – то есть неделю он работает, неделю пьет. Тихо, дома, один – просто сидит в своей комнате и пьет литрами. До абсолютно невменяемого состояния, до беспамятства. Вырубится, придет в себя, пожрет – и дальше по новой, в том же темпе.

Скажу честно, порой подумаешь: «Хоть бы ты уже допился наконец, перестал бы мать изводить». Грех, конечно, великий, такие мысли. Но как приедешь к ним, посмотришь – в комнате срач невообразимый, сам хуже бомжа, задохнешься вонью от перегара, пота, табачного дыма по всей квартире, перекинешься волей-неволей парой слов – от родственных чувств, поверь, ни малейшего следа не остается, одна злость.

И говорить с ним об этом абсолютно бесполезно, ничто его не пронимает. Даже микроинсульт после очередного гипертонического криза, когда у него уже рука наполовину отнялась, не заставил Сергея задуматься. «Да я врачам не верю, нет у меня никакого инсульта. Они как увидят у меня давление за 200, сразу в больницу предлагают. А для меня это нормальное».

Я, со своей стороны, конечно, пыталась его всячески увещевать и страху нагнать: «Сам подумай, если вдруг случится еще инсульт и тебя парализует, кто за тобой будет ухаживать и памперсы менять? Одна рука отнялась, хочешь, чтобы обе? Или ноги?» Месяца на два этого страху хватило – старался одним пивом обходиться и руку пытался разрабатывать. Потом опять сорвался, словно ничего не произошло.

– Неужели вы не пробовали поговорить с ним о лечении? – Я с трудом пытался уложить услышанное в голове. – Можно же вывести человека из запоя и подшить на какой-то срок. Я слышал, многим это помогает.

– Ну лет десять я периодически пыталась его уговорить. Абсолютно бесполезно. Все диалоги примерно такого типа: «Зачем мне лечиться, я что, больной?» – «Но ты же не можешь остановиться, ты себя не контролируешь, это и называется зависимостью, это болезнь в натуральном медицинском смысле». – «Нет, я не алкоголик, я же под забором не валяюсь. И я себя всегда контролирую. Хочу – пью, хочу – не пью». – «Ну да, денег на еду и водку нет – не пью. Получил зарплату – ушел в пике. И кто кого контролирует таким образом? Ты зависимость или она тебя?» Словом, классический симптом алкоголизма – отрицание зависимости. Сколько раз предлагала ему зашиться – наотрез отказывается. Аргумент: «А вдруг мне кто-нибудь водку в горло зальет? Я же сразу концы отдам».

– Да, аргумент убийственный. – Я не удержался от усмешки. – Просто шпионские страсти какие-то в лондонском стиле.

– Но представь, однажды он привел действительно убийственный аргумент, на который я не нашлась что ответить. И даже сейчас не знаю, как на это возразить. Наверно, поэтому и езжу к психотерапевту и на собрания группы. Он как-то выдал мне правду-матку: «А зачем мне бросать пить? Может, у меня это единственная радость в жизни и осталась».

Теперь я понимаю, что так оно и есть.

И у многих в рассказах это проскакивает, многие зависимые говорят о внутренней пустоте.

Это может звучать по-разному, косвенно: «Мне скучно», «Мне все время чего-то не хватает», «Я как будто что-то потерял и пытаюсь найти». Но, по сути, все сводится к одному: ощущению абсолютного вакуума внутри себя. И даже не вакуума, а черной дыры в груди, которая засасывает в себя все – весь свет, всю энергию человека – и порождает только тоску вокруг. Это и есть самое страшное, на мой взгляд. Человек испытывает постоянный духовный голод, чаще всего даже не осознавая этого, и, принимая наркотики или алкоголь, именно его и пытается утолить, заполнить вакуум, накормить свою личную черную дыру.

Спаси себя сам. Антон

Рассказ Олеси на меня произвел сильное впечатление, мне показалось, что я всю жизнь знал ее брата, хотя в реальности не был с ним знаком. Я слушал ее и «вспоминал», каким он был в юности, какими способностями наделила его природа: идеальным музыкальным слухом, феноменальной памятью, математическими и аналитическими талантами. Я зримо представлял, как он играет на скрипке, готовится к поступлению в консерваторию, вот за один вечер умудряется прочитать толстенную книгу, запоминая при этом все чуть ли не дословно, вот сочиняет свои первые стихи. И как мало-помалу болезнь начинает все это у человека отнимать, словно на клавиатуре судьбы стала залипать клавиша Delete. Больно и обидно.

Что же касается лечения моего племянника Дениса, то сперва все шло по плану: ему провели детоксикацию, он успешно прошел все назначенные сессии психолога, затем курс реабилитации. Мы все были счастливы этому. Шесть с половиной месяцев Дэн был чистым, все шансы были на то, что ремиссия окажется устойчивой. Тем более неожиданным ударом для нас стал его жесткий и стремительный срыв: ровно через неделю после начала рецидива Денис погиб, упав с балкона восьмого этажа на какой-то разгульной вечеринке. Была это нелепая случайность или намеренное действие самого Дениса – никто так и не смог прояснить ни нам, ни следствию.

Сегодня, спустя почти год после нашей встречи с Олесей в клинике, я все чаще думаю о ней и ее брате. Надо бы позвонить, узнать, как там у них дела, продолжают ли они с мамой бороться с зависимостью Сергея, с этой ставшей для многих такой обычной, но оттого не менее жуткой болезнью или тоже опустили руки. Как я, как наша семья.

Я вспоминаю слова Олеси о черной дыре и осознаю, что все острее ощущаю ее в своем сердце. Я думаю о том, в какую сторону могла повернуть история болезни Дениса, как могла сложиться… нет, не сложиться, а развиваться его судьба, если бы кто-то из нас, да что там кто-то, я, именно я сам – не сдался, не плюнул бы на все после роковой неудачи и рецидива болезни, а нашел бы в себе силы продолжать бороться за жизнь родного, такого дорогого человечка, продолжал бы поддерживать его родителей…

Думаю, наверное, мы просто недостаточно любили его или стали уже неспособными к любви, потому и не смогли заполнить ту голодную черную дыру в его сердце.

И, стало быть, спасать нужно было не столько Дениса, сколько нас самих. Не зря же и Серафим Саровский говорил: «Спасай себя сам, и вокруг тебя спасутся тысячи». Мы не пытались. Я не пытался.

Знаете, иногда так отчаянно хочется верить в существование параллельных вселенных… Может, хотя бы в какой-то из них жизнь нашего мальчика не оборвалась так рано и так бездарно, и я не чувствую там своей чудовищной вины и этой постоянной, ноющей, непроходящей боли в сердце.

Зависимые друг от друга

Обществу давно необходимо признать тот факт, что зависимость – это не какой-либо индивидуальный порок конкретного человека, а прежде всего болезнь, и болезнь крайне серьезная и опасная. Этот недуг постепенно и глубоко проникает во все системы организма, меняя личность человека, поражая и подавляя ее изнутри. Но окружающие, как правило, видят перед собой лишь опустившегося, вызывающего отвращение индивидуума, который полностью выпал из социума. И единственное желание у большинства людей в подобном случае – как можно быстрее пройти мимо. Не заметить, отвернуться, всем видом показать, что это не твое дело, поскорее выкинуть из головы.

Часто подобное отношение проявляется, даже когда речь идет о близком человеке, родственнике. Ведь это же какой позор, как стыдно перед социумом иметь такого отца или брата!

При этом никто не задумывается, что перед ними по-настоящему больной человек, больной в чисто медицинском смысле, что ему сейчас очень плохо и он нуждается в срочной помощи. В нашей помощи. Хотя бы уже потому, что он человек. Ведь, по большому счету, он ничем не отличается от любого из нас.

А теперь задайте себе простой вопрос: готовы ли вы к тому, что в какой-то момент и мимо вас пройдут именно тогда, когда вам более всего нужна будет помощь и на кону окажется ваша жизнь?

Если один из близких людей становится зависимым, это не может не сказаться на всей семье в целом, на каждом ее члене. Даже если постараться вычеркнуть из своей жизни такого человека, вы, как ни странно, все равно в той или иной степени будете подвергнуты воздействию его болезни. От этого уберечься нельзя, как нельзя уберечься от эпидемии, когда вирус, находящийся в замкнутом пространстве, настигает любого.

На каждого болезнь будет влиять по-своему, но произойдет это непременно. Очень незаметно ментальная и эмоциональная составляющие личности начнут постепенно видоизменяться, и в конце концов скрытому воздействию окажется подвергнута вся психика. Подобное явление уже достаточно хорошо изучено и подробно отражено в специальной медицинской литературе, где оно называется созависимостью. В результате постепенно вся семья становится созависимой.

А ведь именно из таких созависимых семей состоит не столь уж малая часть нашего общества. А если представить это само общество как единый организм, то это покажет, что все мы в определенной мере являемся созависимыми – зависимыми друг от друга. И тот, кто сейчас отворачивается, проходя мимо страданий другого человека, уже сам неотвратимо болен. Только еще не знает об этом.

А всего-то и нужно – хотя бы попытаться разорвать этот замкнутый круг. Иногда так и хочется сказать: люди, будьте добрее друг к другу, ваша доброта рано или поздно обязательно к вам вернется.

Лишние люди

Invalidus

Слово «даун» в нашем обиходе давно заняло место оскорбительного определения уровня умственных способностей оппонента, стало общепринятым синонимом «дурака». Когда нам кажется недостаточно выразительным слово «дурак», мы говорим «имбецил», «олигофрен», «даун», не задумываясь, какая боль, какие страдания и трагедии заключены в этих словах. Мы не придаем им особого значения, и они пускают прочные корни в нашем языке, в нашей культуре, независимо от нашего желания формируя устойчивые шаблоны восприятия их истинной сути и, что еще хуже, нормы отношения общества к людям с подобными отклонениями.

По данным Всемирной организации здравоохранения, дети с синдромом Дауна появляются в мире с частотой 1 на 700 новорожденных. В России, по статистике благотворительного фонда «Даунсайд Ап», ежегодно рождаются порядка 2500 детей с этой патологией.

Наши познания о синдроме Дауна сводятся к стереотипу: «Это неизлечимое генетическое (читай – наследственное) заболевание, при котором ребенок рождается умственно неполноценным и редко доживает до 18 лет». Не оттого ли сообщение врачей «У вашего ребенка выявлен синдром Дауна» становится для родителей новорожденного, как правило, тяжелейшим психологическим шоком, ломающим судьбы как минимум трех человек? Находясь в плену собственных заблуждений и стереотипов, не владея достоверной информацией, человек редко способен принимать взвешенные решения, ибо ограничен в выборе.

Одно из самых больших заблуждений относительно синдрома Дауна состоит в том, что многие считают его наследственным заболеванием, хотя на самом деле это не имеет ничего общего с реальным положением вещей.

Строго говоря, это даже не болезнь в общепринятом смысле – ею нельзя заболеть или заразиться, как, например, гриппом, от нее, соответственно, нельзя и вылечиться. Это генетическая патология, возникающая в момент зачатия плода. И она не связана с наследственностью, равно как с этнической принадлежностью или образом жизни родителей, с употреблением алкоголя и наркотиков. Это случайность в чистом виде, жестокая и непредсказуемая, и риск рождения малыша с синдромом Дауна существует для любой семьи, ожидающей ребенка. Не застрахован никто.

Наказание без преступления

Человеческий организм – архисложная многоуровневая система, постижение которой воистину бесконечно. Понятно, что со времен Гиппократа и Авиценны наши познания об устройстве тела человека продвинулись далеко вперед, но чем больше тайн в этой области мы раскрываем, тем больше возникает новых вопросов и загадок. В полной мере это относится и к генетике. Сегодня ученые знают, что именно становится причиной многих генетических патологий человека, но как и почему это происходит, пока до конца не выяснено.

Известно, что причиной синдрома Дауна, как и некоторых других аномалий развития плода, является трисомия, то есть наличие лишней хромосомы в паре. Она появляется на стадии образования эмбриона, когда хромосомные наборы отца и матери объединяются. По стандартному алгоритму, новой клетке передается по одной хромосоме из пары от отца и по одной – от матери. Но любой алгоритм может давать сбои, и механизм наследования – не исключение. Для нормального развития плода важно и правильное количество хромосом, и их строение. При нарушении строения хромосом появляются хромосомные мутации, при нарушении их количества – мутации на уровне генома.

Стандартный геном человека состоит из 46 хромосом – 22 пар аутосом, то есть идентичных у мужских и женских организмов хромосом, и двух половых хромосом (XY у мужчин и XX у женщин). Третья хромосома в паре (трисомия) может возникать в любой из 22 пар аутосом, но рождение живого младенца возможно лишь при аномалии в семи парах – 8, 9, 13, 14, 18, 21 и 22, хотя до появления на свет доживают далеко не все из них. Природа, или, если хотите, Создатель, обеспечили наш вид некоторыми защитными механизмами: в случаях трисомии по другим хромосомам плод не выживает вовсе.

Генетические патологии – довольно редкие заболевания, какие-то из них встречаются в одном случае на 10–15 тысяч успешных родов, какие-то с частотой 1:50 000. Наличие аномалий генома выявляется сразу после рождения младенца, таких детей отличает множество пороков развития внутренних органов и внешних, нарушение психомоторики и дефекты интеллекта. Дети с большинством трисомий живут очень недолго. Например, при трисомии по 18-й хромосоме (синдром Эдвардса) половина младенцев, родившихся живыми, погибает в течение первых недель, и лишь 5 % из них доживает до года.

Отдельной строкой в этом ряду стоит трисомия по 21-й паре хромосом (синдром Дауна), как по частоте рождений (1:700), так и по продолжительности жизни. По некоторым источникам, сегодня она составляет около 50 лет, хотя еще буквально 30–40 лет назад дети с этим синдромом доживали в среднем до 25 лет, а сто лет назад – до десяти. Это стало возможным благодаря развитию медицины, современный уровень которой позволяет исключить прежде всего такой фактор риска ранней смерти, как врожденные пороки сердца. Они диагностируются у 40 % детей с СД и сегодня успешно оперируются в младенческом возрасте.

Само же заболевание, а правильнее все же будет сказать – «генная патология», на сегодняшний день не лечится. Причины нарушения алгоритма наследования, нерасхождения хромосом и появления третьей лишней в паре пока достоверно не выявлены. В будущем, вероятнее всего, учеными еще более глубоко будут изучены все аспекты процесса формирования клеток эмбриона и найдены способы его регулирования. Многие специалисты возлагают большие надежды на успехи генетической инженерии для исправления трисомий и прочих хромосомных мутаций и аномалий. Все эти потенциальные возможности, безусловно, вскрывают и новый пласт вопросов – вопросов этики. Но сейчас не об этом.

Синдром Дауна и по сей день окружен множеством мифов и предубеждений, которые, по сути, и становятся главной причиной непонимания и антипатии окружающих, причиной того, что общество игнорирует людей с генетическими аномалиями, отворачивается от них. Наиболее устойчивым предрассудком является мнение, что дети с синдромом Дауна умственно отсталые. Это в корне неверно. Раньше дефект генома действительно априори приравнивали к ограничению интеллектуальных способностей, но и для медиков, и для педагогов давно уже стало очевидным, что не все так просто.

Детям с синдромом Дауна на самом деле намного тяжелее дается развитие, нежели тем, кто родился без генетических патологий[4]. Изначально это связано с особенностями их физического тела, в медицинском смысле. Практически всем таким детям свойственна мышечная гипотония[5], из-за чего они позже своих сверстников начинают сидеть, ползать, ходить. У них долго развивается моторика, что дает, соответственно, задержку и в становлении речи. И так по всем параметрам. У каждого младенца свой «стартовый капитал», свой набор попутных диагнозов.

Но все они обучаемы, просто учение дается им втрое сложнее, чем здоровым детям.

Некоторые дети с СД развиваются очень хорошо, другие – хуже, намного медленнее. Главное – не упустить стадию активного развития мозга, заниматься с ребенком с самого начала, с момента рождения. Многое можно развить, на многое повлиять, но для этого, разумеется, нужны любовь и поддержка родителей. В стае волков человеческому детенышу никогда не вырасти нормальным человеком.

Другая жизнь. Светлана

Моя жизнь с самого начала складывалась вполне благополучно: я была единственным ребенком в крепкой и обеспеченной семье, меня всегда окружали любовь и забота родителей. После школы я успешно окончила университет, на последнем курсе вышла замуж за любимого человека. С работой тоже повезло: я занимала перспективную должность в исследовательском институте, собирала материал для кандидатской диссертации. Будущее виделось исключительно в радужном свете. И первая беременность представлялась тогда лишь новой ступенькой к долгому и безмятежному счастью.

Мы с Игорем уже заранее любили нашего малыша и в ожидании его появления строили планы: как будем его воспитывать, чем помогать в учебе, что еще сможем сделать для его всестороннего развития. Мое новое состояние не было для меня бременем, оно наполняло все мое существо новыми, ни с чем не сравнимыми ощущениями и эмоциями. Я чувствовала себя так, словно из неприметной гусеницы вот-вот должна превратиться в яркую, чарующую красотой бабочку и, распахнув свои тонкие крылья, явить миру истинную себя. Я много читала о том, как нужно питаться, как вести себя во время родов, как правильно дышать, словом, все-все на эту тему. Я готовилась стать матерью.

Соблюдая все рекомендации врача, я следила за прибавкой веса, устраивала разгрузочные дни, проходила все назначенные согласно сроку обследования: УЗИ-скрининг дважды, биохимию крови. Мы ждали девочку. Никаких отклонений в ее развитии врачи не выявляли, все показатели были в пределах нормы. Однако роды начались за месяц до рассчитанного срока, и я сильно перепугалась, что что-то пошло не так, что моя малышка в опасности. Но все прошло, что называется, штатно, девочка родилась живой и ни в какой реанимации необходимости не возникло. Я понемногу стала приходить в себя, единственное, не могла понять, почему мне не дали сразу дочку на руки – я только издали успела ее увидеть и услышать ее первый крик.

Все мои вопросы к персоналу оставались без ответа, но через пару часов пришла педиатр и сказала, что по всем признакам девочка родилась с синдромом Дауна, что сейчас они проводят исследования и как только будут результаты, мне сообщат. Внутри меня все оборвалось, как будто мне сказали, что мой ребенок умер. Результаты анализов подтвердили заключение врачей, о чем мне и сообщили в тот же день. Жестокий приговор генетиков обжалованию не подлежал. Пустота и безысходность. Не успев родиться матерью, я умерла. Хрупкой бабочке сломали крылья и бросили в огонь. У меня не укладывалось в голове, как такое могло случиться, почему это случилось именно со мной, что я сделала не так, чем я заслужила это наказание. Этого просто не может быть! Уцепившись за соломинку надежды, что, скорее всего, произошла какая-то ошибка, я стала добиваться, чтобы мне принесли мою девочку. Мне необходимо было ее увидеть, убедиться в том, что действительно произошло непоправимое.

Врач всячески отговаривала меня, убеждала, что никакой ошибки точно нет, показывала результаты тестов.

– Поверьте, – говорила она, – вам лучше ее не видеть. Ведь потом вам будет в сто раз труднее подписать отказ.

– Какой отказ? – не могла понять я.

– Отказ от ребенка.

Тогда до меня стало понемногу доходить, что еще меня ждет впереди. Отказ от ребенка. И все же я настояла на том, чтобы увидеть девочку. Вопреки моим страхам малышка вовсе не выглядела уродливой, и разве что широко поставленные «монгольские» глазки отличали ее от других младенцев.

Из разговоров с врачом я усвоила только то, что у детей с синдромом Дауна большие проблемы с развитием: такой ребенок может вовсе не научиться ходить и говорить, и что, помимо сниженного иммунитета, целого букета сопутствующих болезней и высокой смертности в детском возрасте, чаще всего они умственно отсталые.

– И зачем вам это? – говорила она. – Зачем ставить на себе крест ради больного ребенка, который никогда не вырастет полноценным? Который будет инвалидом и изгоем общества? Вы только разрушите свою жизнь, свою семью. А ведь вы молодая, еще сможете родить другого ребенка.

– Чтобы он тоже родился с этим синдромом?

– Ну почему же. Вероятность повторения патологии очень невысокая. Обследуетесь с мужем у генетиков, раз произошла такая неприятность (именно так она выразилась, «неприятность»), будете заранее знать, есть ли риски. Родите нормального ребенка и будете счастливы. Этому вы все равно ничем помочь не можете, такие болезни не лечатся. А в Доме ребенка девочке будут обеспечены надлежащий уход и своевременная медицинская помощь. Так будет лучше для всех.

Я была совершенно раздавлена. Аргументы врача казались убедительными. И я не знала, что мне делать. Муж, хотя и сам был в шоке, как мог, пытался меня утешить и поддержать.

– Я приму любое твое решение, – сказал он. – Я тебя не оставлю и всегда буду рядом, буду помогать. Но ты же понимаешь, что основная нагрузка ляжет прежде всего на твои плечи. Так что последнее слово – за тобой. Сейчас мы с тобой оба не в состоянии мыслить трезво и критически оценивать то, с чем нам придется иметь дело, и свои возможности тоже. И потом, если мы сейчас откажемся, а позже решим заботиться о ней сами и растить в семье, мы ведь сможем забрать ее домой.

Не в силах больше выносить эту пытку, да и вообще находиться в стенах роддома, я подписала бумаги об отказе и выписалась. Но и дома не стало легче, все здесь напоминало о моем несостоявшемся материнстве – кроватка, которую успел собрать муж, коляска, купленная родителями в подарок малышу, детские одежки, которые я сама сшила и связала для младенца, игрушки. Я пыталась отвлечься от тяжелых мыслей, изнуряя себя всем, чем только можно: домашними делами, готовкой, походами по магазинам. Ничего не помогало, что бы я ни делала, все мысли все равно возвращались к дочке и так внезапно свалившейся на нас трагедии.

Я поняла, насколько права была врач, пытавшаяся меня отговорить, когда я просила показать мне дочку.

Забыть ее личико и эти ощущения первого контакта было невозможно.

Мне снова и снова хотелось ее увидеть, подержать на руках. «Я просто посмотрю, действительно ли ребенку там обеспечен надлежащий уход», – убеждала я себя, отыскав адрес Дома малютки. Встретили меня там приветливо, никто не смотрел на меня с осуждением. Медсестра проводила меня к дочке. Та не спала, не плакала, просто тихо лежала в кроватке.

– Тихая у вас девочка, спокойная, – сказала сестра. – Вы можете с ней погулять полчасика, потом у нас кормление. Вон там коляска стоит, возьмите ее, там же и одеялко для улицы.

Вернувшись с прогулки, я покормила дочку из бутылочки, которую дала медсестра, переодела в чистый подгузник, обнаружив при этом, что у нее на попке образовались какие-то непонятные корки.

– Это из роддома к нам уже с такой «обезьянкой» ее перевели, – заметив мою обеспокоенность, пояснила сестра. – Ничего страшного, просто застарелая опрелость. Скорее всего, подгузники долго не меняли или не мыли, как положено. Маслом или кремом надо смазывать. На все рук у нас, как водится, не хватает. Приходите завтра утром пораньше или вечером, поможете с купанием.

Наутро, прихватив по дороге упаковку памперсов, детское масло и молочную смесь для грудничков, я снова отправилась к дочке. Мы с ней опять погуляли в коляске, потом я ее искупала, смазала опрелости маслом, одела в чистое. Я покормила малышку, и она сразу заснула. «Да ты у нас соня, любишь хорошенько поспать», – подумалось мне. Уходить не хотелось. Видя, как зашивается санитарка, помогла покормить остальных. В палате лежали еще пять младенцев, двое из них были похожи на мою дочку – такое же круглое, широкое личико, раскосые глазки.

– Да, эти тоже дауны, – подтвердила санитарка. – Есть еще один мальчик с патологией, он сейчас на химии, лейкоз. А вот у Ванечки врожденный порок, – она показала на соседнюю кроватку, – ему в ближайшие дни предстоит операция на сердце. Так что ваша малышка еще не самая проблемная, у нее хотя бы сердечко в порядке.

Съездила к дочке я и на следующий день. Мужу о своих визитах почему-то никак не решалась сказать, все выбирала удобный момент для разговора.

– Ты сегодня просто светишься, – вечером неожиданно заметил он. – Расскажешь?

– Я была у Сонечки, – выпалила я. – И вчера тоже.

Игорь сразу все понял. Без долгих разговоров через день мы поехали вместе и забрали дочку домой. Камень свалился с моего сердца, я наконец-то избавилась от ощущения собственной неполноценности, от ощущения своего предательства. Я с головой окунулась в заботы о дочке и уход за ней. Когда она не спала, постоянно занималась с ней, делала массаж и гимнастику. Узнав, что у детей с синдромом Дауна ослаблен мышечный тонус, и во многом именно поэтому их физическое развитие притормаживает, я отказалась от детской ванночки и стала купать дочку в большой ванне, с разными упражнениями. Сонечке действительно очень нравилось находиться в воде, плавать и нырять. В полгода она научилась переворачиваться, а в годик уже самостоятельно сидела и ползала. Кормление особых хлопот не доставляло, дочка хорошо кушала, и молочные смеси, и прикорм по возрасту.

Что вызывало наиболее серьезные проблемы, так это частые простуды. Малейший насморк или покраснение горла моментально переходили у Сони в затяжной бронхит. А самым неприятным при этом было то, что на антибиотики дочка отвечала сильнейшей аллергией, вплоть до отеков горла. В первую очередь начиналась аллергия на пенициллиновую группу, и врачи долго пытались подобрать что-то другое. Но не успели. За полтора месяца до второго дня рождения у Сонечки снова развился бронхит, который быстро перешел в пневмонию. Отсутствие иммунитета и аллергия на антибиотики не позволили дочке справиться с воспалением. До своего дня рождения она не дожила двое суток.

С уходом Сонечки в нашей жизни образовалась такая жуткая пустота, которую не заполнить ничем и которую ощущаешь физически. Я все глубже и глубже погружалась в депрессию, замыкалась в себе, отдалялась от мужа. Не было сил ни на готовку, ни на уборку, ни на какие телодвижения вообще.

Оглядываясь сейчас на то время, я не устаю поражаться тому, какое ангельское терпение проявил тогда мой муж, по своей натуре очень вспыльчивый и требовательный человек. Игорь взял на себя все заботы по дому; приходя домой после работы, готовил еду, заставлял меня поесть, как мог, старался вывести меня из ступора. Он настоял на том, чтобы я регулярно посещала психолога, отпрашивался со службы, чтобы отвезти меня на очередной сеанс.

Именно он первым заговорил о новой попытке завести ребенка. Умом я понимала, что это было бы для меня лучшим лекарством от затянувшегося стресса, но при всем желании я никак не могла избавиться от страха, что ситуация повторится. Я не могла даже представить, как мне выдержать новые девять месяцев тревожного ожидания и полной непредсказуемости. Несмотря на все то, что мы тогда перечитали о синдроме Дауна, на все аргументы Игоря, что «снаряд дважды в одну воронку не падает», преодолеть этот страх я никак не могла себя заставить.

Видя мои сомнения, муж на время оставил эти разговоры, но чуть позже снова вернулся к этому вопросу, повернув его другой стороной. «Мы можем взять малыша из приюта», – сказал он. И я всерьез стала задумываться над этой возможностью, мне это показалось хорошей идеей. Ведь ребенок уже родился, он уже есть, ты не мучаешься неизвестностью. Врачи его обследовали, и риск выявления генетической патологии со временем и вовсе сводился к нулю. Так мне тогда думалось.

Я согласилась, и мы стали собирать документы, прошли обучение в школе приемных родителей, нас записали в очередь на усыновление. Ждать нужно было долго, но теперь, когда у меня появились цель и смысл, было уже намного легче. Теперь я могла вспоминать мою девочку, не впадая в истерику и не захлебываясь криком. Я все чаще думала о ней, и понемногу даже смогла говорить с мужем о Сонечке. Мы делились с ним воспоминаниями о дочке, порой поправляя друг друга в самых мелких деталях.

Боль от потери, конечно, никуда не уходила, но воспоминания излучали свет.

Словно наше солнышко смотрит на нас с небес и улыбается своей особенной, неповторимой улыбкой.

Нужно ли объяснять, как и почему в итоге мы с мужем пришли к согласию взять ребенка с синдромом Дауна? Поначалу мы не решались друг другу даже признаться в этом желании, но, когда первое слово было сказано, мы с облегчением узнали, что наши мысли совпадали.

Родители, сказать по правде, первое время были просто в ужасе, они никак не могли понять и принять такое наше решение. «Ты сошла с ума», «второй раз на те же грабли», «ты хочешь искупить вину, которой на самом деле не существует», «ты просто сейчас не в состоянии понять, что не сможешь перенести еще одну такую трагедию», «ты себя угробишь». Так они говорили, и в их словах, безусловно, была логика, была правда. Но это была их правда. Наша была другой. И мы осознавали, на что идем. Мы готовились, хотя в том, что касается синдрома Дауна, никогда не знаешь, чего ожидать, где подстелить соломку. Мы перечитывали литературу, которую могли найти, листали интернет, нашли сообщество родителей «солнечных» деток, познакомились с ними, изучали альтернативные методики общения, я прошла курсы специального массажа и ряд психологических тренингов. Я знала, что все равно все будет сложно, но это решение освободило меня.

Сейчас Ванечке пять лет, операция на сердце, которую ему сделали в первые месяцы, когда он еще был в Доме ребенка, прошла успешно. Он уже довольно уверенно ходит, учится орудовать ложкой, потому что ему нравится кушать самостоятельно, пытается сам одеваться, с переменным успехом, правда. Зато раздеваться у него получается намного лучше. Любит расставлять игрушки по всей комнате по ему одному известному порядку, а потом с таким же усердием и терпением собирать их в коробки.

Ваня общительный и дружелюбный мальчик, очень открытый. Он с удовольствием играет с детьми на площадке, не говоря уже о бабушке с дедушкой. Пока еще он не очень хорошо говорит, но, как ни странно, при этом ему легко удается устанавливать контакт с другим человеком, будь то ребенок или взрослый, есть у него такой талант. Над развитием речи мы с ним упорно трудимся, но тут есть свои нюансы. Ему сложнее воспринимать услышанное, когда фразы слишком длинные, так что пока он понимает речь гораздо лучше, чем говорит сам.

За эти годы мне ни разу не пришлось пожалеть о нашем решении, хотя первое время было очень непросто. С сердцем у Вани все было в порядке, мы постоянно обследовались у кардиолога, но возникали проблемы и с почками, и с легкими. Пневмонии тоже избежать не удалось, и это было тяжелейшим испытанием…

Вообще, конечно, нагрузка на психику родителей с таким ребенком просто чудовищна. Ты никогда не знаешь, какие еще сюрпризы подкинет болезнь, где подстережет опасность. Любой маме знакомы эти страхи и беспокойство о малыше, даже вполне здоровом. Но наша ситуация усиливает их в разы, и с этими страхами приходится долго бороться. Пока не научишься принимать все происходящее как данность. Принимать с благодарностью. Я учусь этому у Вани, и я расту вместе с ним. Он очень чуткий мальчик, он тонко чувствует людей и их отношение, чувствует тепло и заботу и с благодарностью откликается на все, что для него делается, вообще на все, что его окружает.

Да, с ним порой приходится нелегко. Когда Ванечке нездоровится, он может позабыть все, чему научился за последние месяцы. И мы с ним как будто возвращаемся в прошлое и начинаем все заново: учимся кушать, ходить на горшок, одеваться. Это иногда сильно выматывает, все труды вдруг кажутся напрасными. Но я не позволяю себе отчаиваться и опускать руки. Забыл – значит, будем вспоминать и снова учиться.

Но хуже всего, когда сталкиваешься с непониманием, а то и осуждением других людей.

Бывшая коллега по институту мне как-то выдала: «Вот ты отказалась от такой перспективной карьеры, ты поставила на себе крест – и ради чего? Ради ребенка, который даже не сможет понять, что он неполноценный и никогда не станет тебе поддержкой». Я не пытаюсь переубеждать таких жалельщиков, что-то кому-то доказывать. Зачем? Они все равно меня не услышат.

Я приняла своего сына таким, какой он есть. Да, он родился таким, и этого не изменить. А вот каким он вырастет и какую жизнь проживет – во многом зависит от меня. Знаю, что некоторых деток с СД не удается обучить даже чтению и письму, и они не могут ходить в обычную школу. Перспективы самостоятельной взрослой жизни людей с синдромом Дауна тоже весьма расплывчаты и сильно ограничены. Но у любого ребенка есть потенциал, который можно разглядеть и постараться развить. Мы над этим работаем.

Ну а насчет того, что я «поставила на себе крест» или «загубила свою жизнь» – это вообще откровенная чепуха. У меня просто иные цели и приоритеты, незнакомые прагматикам и рационалистам, иные критерии успешности и благополучия. Я живу совсем другой жизнью, следую своему призванию и предназначению – быть матерью особенного ребенка.

На изломе судьбы. Артур

Мне повезло с женой – так говорили все мои родные и друзья, да и я сам долгое время был в этом уверен на все сто. Галина на восемь лет младше меня, и эту разницу в возрасте я считал дополнительным плюсом для крепкого брака. Мы встретились, когда ей было двадцать, своей энергией и оптимизмом она заряжала всех вокруг. Галя стала отличной хозяйкой и хорошей матерью для моих двойняшек от первого брака, Миши и Саши.

Их мать погибла, когда ребятам было около года. Если бы не помощь моей мамы и тещи, не знаю, как бы я выдержал. Но бабушки – это, конечно, очень здорово, однако детям нужна все-таки молодая мать. Галину поначалу обе бабушки встретили настороженно, ревниво и пристрастно наблюдая, как она справляется с малышами. Но вскоре лед растаял, и обе приняли ее как родную.

Жизнь шла своим ходом. Имея такой крепкий тыл, я смог наконец вплотную заняться бизнесом. Короче говоря, все складывалось неплохо. Галка, конечно, мечтала о собственном, вернее, о нашем общем ребенке, я был только за, по финансам мы теперь могли себе это позволить. Однако почти четыре года нам это никак не удавалось: первые две беременности жены закончились выкидышем на втором месяце. На третий раз мы решили подстраховаться, и как только беременность подтвердилась, Галина легла на сохранение.

Врачи предлагали ей пройти ряд анализов на генетику, поскольку тройной тест биохимии крови показывал возможность аномалий плода. Но эти анализы показались нам слишком рискованными, для взятия проб нужно было вводить иглу непосредственно в матку[6]. Галя опасалась, что при этом могут занести какую-нибудь инфекцию или как-то иначе повредить плод. К тому же результат исследований не давал стопроцентной гарантии, по нему можно было лишь оценить вероятность патологий. Так что мы отказались от этих исследований, решив довериться судьбе. Но когда пришло время, удача оказалась не на нашей стороне – мальчик родился с синдромом Дауна.

Для жены это известие было как удар под дых: она столько надежд возлагала на нашего ребенка, а теперь хрустальный замок ее мечты разбился, и его осколки посыпались на голову. Я же изначально был настроен более пессимистично, опасения генетиков мне казались достаточно обоснованными, ведь у Гали уже было два выкидыша, и их причиной вполне могли быть хромосомные нарушения. Конечно, я надеялся на лучшее, но не исключал и худший сценарий. Не могу сказать, что был готов к такому повороту событий, хоть интуиция и подсказывала, что кредит удачи рано или поздно закончится. Так и случилось.

Я старался не создавать из этого катастрофу вселенского масштаба, так же настраивал и жену. Рассказывал ей все, что успел на тот момент узнать о синдроме Дауна, о том, с какими проблемами сталкиваются родители таких детей, в чем их особенности и каковы перспективы. Принес ей в роддом планшет, чтобы она могла почитать в интернете реальные истории семей, успешно справлявшихся с этой болезнью. О том, чтобы отказаться от ребенка, жена ни разу не заикалась, а я тем более. Я прекрасно понимал, как для нее было важно родить, и что после стольких неудач она вряд ли отважится еще на одну попытку.

Казалось, мы пришли к полному согласию и взаимопониманию в отношении нашей дальнейшей жизни, вместе выбрали имя для сына – Кирилл. Тем сильнее я был ошарашен, когда пришло время выписки и я приехал забирать жену с сыном из роддома. Галя вдруг заявила, что хочет поехать не к нам домой, а к ее матери. Мол, она уже договорилась.

– Что за блажь? – не мог понять я. – Тебя все ждут, и мальчики, и родители. Мы там все подготовили для Кирюши…

– Так будет безопаснее для малыша, – пыталась объясниться Галина. – Ты же знаешь, у него ослабленный иммунитет, любая инфекция может стать для него смертельной. Мальчики ходят в садик, а там постоянно кто-то с соплями. Давай хотя бы на первый месяц изолируем его от случайных инфекций. И, честно говоря, я боюсь, не смогу сейчас справляться со всеми домашними делами, а здесь мама поможет, ведь малышу потребуется все мое время. За месяц, я надеюсь, и сынок немного окрепнет, и я приду в себя.

Доводы жены показались резонными и, скрепя сердце, я согласился. Отвез ее к матери. В тот же день, коротко объяснив детям и бабушке ситуацию, перевез туда детскую кроватку, а наутро все остальное – коляску, ванночку, одежду и памперсы. С этого момента наша семейная жизнь и покатилась под откос. Формально жена не ставила меня перед выбором, но ситуация складывалась так, что рано или поздно мне предстояло принять непростое решение. Постоянно метаться из дома в дом было просто нереально.

Конечно, ей было тяжело, и я пытался помочь по мере сил. В первые месяцы особенно изнурительны были проблемы с кормлением. Несмотря на пережитый стресс, молоко у Гали не пропало, и она самым серьезным образом была настроена кормить грудью. Но малыша никак не удавалось приучить к груди, у него не получалось сосать, поэтому ей постоянно приходилось сцеживать молоко и кормить из бутылочки.

Галя по-прежнему была зациклена на инфекциях, и, когда я приходил с работы, не подпускала меня к сыну иначе как в маске. На улицу выходила гулять с Кирюшей крайне редко, боялась его застудить или что он подхватит какой-нибудь вирус. О том, чтобы познакомить его с братиками и бабушкой, даже и речи не шло. А все мои деликатные попытки вернуться к теме совместной жизни, одной семьей, разбивались о каменную стену: «Ты что, хочешь, чтобы наш несчастный малыш заболел и умер?»

Только спустя полгода я начал догадываться об истинных мотивах того решения жены и ее поведения. Поначалу ее нервозность и раздражительность я относил на счет гормонального сбоя после родов, хронического недосыпа и накопленной усталости. Поэтому сам старался сдерживаться и сглаживать острые углы. Чтобы она меньше психовала из-за своей боязни микробов, поставил у них дома систему очистки воздуха и бактерицидную лампу.

Но по некоторым репликам и ее реакциям я понял, что все ее страхи – совсем другого рода. Она стыдилась нашего мальчика, его болезни.

Галина, которая всегда была заводилой и душой любой компании, которая не представляла себя без живого общения с друзьями, сейчас пыталась отгородиться от всего мира, практически замуровав себя и сына в четырех стенах. Она винила себя в том, что ребенок родился с отклонениями, в том, что испугалась генетических проб во время беременности и, послушав меня, отказалась от них.

Мы постоянно ссорились, любой пустяк она умудрялась раздуть до настоящего скандала, с истериками и битьем посуды. Она ревновала меня к старшим детям: «Ну да, зачем тебе больной малыш, когда у тебя уже есть двое здоровых». Наотрез отказывалась от помощи моей мамы, даже когда разрывалась между врачами, процедурами, сцеживанием молока и кормлениями, когда сутками не высыпалась и толком не ела сама. Срывалась на собственную мать и на меня. «Мы тебе не нужны, мы для тебя позор и обуза». Эти несусветные обвинения были, конечно, очень обидны, тем более что не имели ничего общего с реальностью.

Но хуже всего было то, что ее нервозность передавалась и Кириллу: он стал хуже спать, плохо прибавлял в весе, у него все чаще болел живот, врач предполагал несварение желудка.

Не раз я пытался с Галей поговорить об этом. Убеждал, что никакой ее вины в случившемся нет, что никто ее не ненавидит и не осуждает, что сыну необходим эмоциональный контакт и общение с другими людьми, особенно с любящими и близкими. Все было бесполезно. Все мои слова она воспринимала в штыки и находила в них лишь подтверждение своим страхам и повод для новой ссоры. И когда во время очередной истерики у нее вырвалось: «Лучше бы я сделала аборт», я понял, что сохранить семью мне уже не удастся. Но о том, чтобы оставить сына, особенно в сложившейся ситуации, не могло быть и речи.

Убедившись, что своими силами с комплексами жены мне не справиться, стал искать другие способы влияния. Устроил себе два выходных, нанял сиделку с нужным опытом ухода и почти силой отвез жену в Центр помощи родителям детей с синдромом Дауна. После первого посещения она ушла в себя, за весь вечер не произнесла ни слова, но я увидел, что это произвело на нее сильное впечатление. Однако на следующий день она категорически не захотела ехать туда снова.

– Ну что ж, – резюмировал я, – тебе, очевидно, пришлась по душе роль жертвы, тебе понравилось жалеть себя и оплакивать свою «разбитую жизнь». Вот только сыну ты этим никак не поможешь, в конце концов ты его угробишь своими психозами. Я заберу у тебя Кирилла через суд.

Больше ничего не стал говорить, уехал к своим. Рано утром Галя позвонила сама, попросила съездить с ней в Центр. Потом сама стала наведываться туда регулярно. С этого времени многое стало меняться и в самой Галине, и в ее отношении к сыну. Она увидела других детей с этим заболеванием, познакомилась с родителями, услышала, как они справляются со своими проблемами. У нее появились подруги, с которыми она теперь постоянно общается и в Сети, и в жизни. Все это помогло жене избавиться от депрессии и надуманных фобий, она перестала сидеть затворницей в четырех стенах и прятать сына от сторонних глаз и всего мира, стала возить Кирюшу на разные занятия по развитию, на массаж, плавание.

Не прошло и года после рождения сына, как она наконец-то позволила познакомить его со старшими братьями и бабушкой. Близнецы были просто в восторге от этой встречи, целый день они забавляли Кирюшу: то играли в догонялки на четвереньках, то сажали его друг другу на закорки, изображая лошадей. Кирилл с первой же минуты потянулся к мальчикам, забыв про все свои капризы, соски и бутылочки. Только на маму постоянно оглядывался, искал одобрения – мол, смотри, как я умею.

Год спустя мы с Галиной развелись, но в воспитании сына я, разумеется, принимаю активное участие. Кириллу сейчас четыре, надеемся, что сможем устроить его в обычный детский сад, где он будет быстрее привыкать к самостоятельности и больше общаться с другими детьми. От своих сверстников он почти не отстает в развитии, но говорит мало, только если в хорошем настроении. Зато, когда встречается с близнецами, тараторит без умолку.

Мишка и Сашка брата просто обожают и всегда с удовольствием с ним занимаются – на выходные я забираю Кира к нам. Миша разучивает с ним азбуку, а Саша – арифметику, такое вот у них разделение труда. И все вместе мы ходим в бассейн. Кириллу очень нравится плавать, и это понятно – в воде на движения ему не приходится тратить столько сил, как на земле. Для ребенка с нашим синдромом это важно, поскольку у него ослабленные мышцы. Уверен, что он и ходить научился так легко и быстро благодаря плаванию.

Галина тоже постепенно выправилась. Ей очень помогает общение с новыми подругами из Центра помощи, не отказывается она и от сеансов с психотерапевтом. Она с интересом изучает и использует различные методики, которые могут помочь с развитием сына – и физическим, и эмоциональным, и интеллектуальным. Увлеклась логоритмикой[7], просмотрела все видео с занятиями в интернете, прочитала кучу пособий, стала заниматься. Сначала с одним Кириллом, потом в их компанию добавились дети ее подруг из Центра, вместе ребята быстрее осваивают упражнения. Сейчас она ведет уже две группы по шесть человек. Мечтает устроиться в садик, куда будет ходить Кирилл, чтобы заниматься с ним в компании обычных детей, ведь в обучении малышей с синдромом Дауна многое основано на подражании.

Я рад, что Гале удалось справиться с отрицанием и примириться с болезнью сына, принять то, что нам не дано исправить, и двигаться дальше. Я вижу, что она по-настоящему любит нашего Кирюшу, и знаю, что она сделает для него все, что только возможно. И даже больше. Немного настораживает только, что из одной крайности она в последнее время впадает в другую: решила вдруг завести свой блог.

Там она рассказывает о болезни сына, выкладывает фотографии, ролики своих занятий с ним, да и просто повседневные видео. Я не очень понимаю, зачем она это делает и что творится у нее в голове. Но эти ее новые тараканы мне кажутся вполне безобидными по сравнению с прежними, потому я и не вмешиваюсь. Наверно, это просто такая форма защитной реакции психики или она подражает подругам, а может, ей психолог посоветовал, не знаю.

Вспоминая все те истории, которые мы с ней прочитали, узнав о патологии сына, понимаю, что в этом, определенно, был смысл и польза для нас. Эти примеры давали надежду, что мы тоже можем справиться. Но сейчас, приобретя за четыре года некоторый собственный опыт, я вижу, что в них только половина правды.

Если почитать интернет или посмотреть сюжеты СМИ, которые обычно вспоминают о людях с синдромом Дауна к 21 марта, то может сложиться впечатление, что быть родителями такого ребенка – это сплошное счастье. Меня иногда просто жутко бесят такие приторно-сладкие рассказы и все эти клише про «солнечных детей», «Божий дар», сентенции типа «глазами ребенка с синдромом Дауна Бог смотрит на наш мир» и подобные им.

Конечно, на публике, а особенно в интернете, человек всегда немного другой, не такой, как в реальной жизни. В Сети мы стараемся представить себя тем, кем хотим сами себя видеть и показать другим. Поэтому я понимаю Галину и других матерей, которые хвастаются успехами ребенка и его прогрессом, предъявляя публике лишь светлую сторону своей жизни. Проблемы, неудачи и бессонные ночи остаются за кадром. Но я знаю, какой неимоверный труд и родителей, и самого ребенка скрывается за простенькой подписью к фотографии «Вася нарисовал рыбку» или «Оля рассказывает стишок».

И какого терпения требует от матери каждый день жизни с таким особенным малышом.

К тому же современная культура предпочитает игнорировать страдание, навязывая универсальную формулу счастья «успех, богатство, красота и здоровье». Никто не захочет выставлять напоказ свою боль, отчаяние, растерянность и безысходность. Реки слез – не для блога, для них существуют подушки и подружки. Каждый по-своему справляется с этой ношей, каждый находит какие-то свои источники силы и мужества. Возможно, такая открытость и публичность позволяют матери выстоять самой и поддерживать других в схожей ситуации. И если благодаря таким страницам в Сети хотя бы один ребенок с синдромом Дауна отправится из роддома домой на руках матери, это уже кое-что.

Общество с ограниченными возможностями

Большинство источников говорят о том, что в России число отказов от детей с синдромом Дауна составляет 85 % новорожденных отказников. Дальнейший жизненный путь такого младенца представить нетрудно. Если его минует участь ранней смерти от сопутствующих синдрому болезней и пороков развития, то после роддома или больницы он попадает в тиски системы, из которой ему уже никогда не выбраться. Дом ребенка – специализированный детский дом – психоневрологический интернат для взрослых.

Существует множество причин, по которым родители отказываются от своего ребенка еще в роддоме. И не только от детей с врожденными патологиями, от вполне здоровых младенцев. Об этом можно долго говорить и выявлять конкретные проблемы, приводящие к сиротству и без того обездоленных детей. Каждый человек в жизни постоянно совершает выбор, так или иначе определяющий его судьбу. Для женщины зачастую наиболее значимыми оказываются решения, связанные с рождением ребенка: сохранить беременность или сделать аборт, рожать и воспитывать малыша или оставить его на попечение государства.

Когда мы говорим о синдроме Дауна, на этот выбор влияют не только собственные желания, возможности или нравственные ориентиры родителей. По большей части его формирует пресс общественного мнения, принципы морали и нормы поведения. Не каждый способен пойти против общепринятых норм, пусть даже основанных на предрассудках. Не каждый готов быть непонятым, отверженным обществом.

К сожалению, выбор, который делают родители, отказываясь от малыша с синдромом Дауна, определяет не только их собственную судьбу, но и всю последующую жизнь ребенка. Отсутствие родительской заботы и поддержки сводит практически к нулю его шансы научиться ходить и говорить, читать и писать, получить образование, словом, стать дееспособным и самостоятельным. Наверстать упущенное в первые годы жизни невозможно. «Моцарт обречен»[8].

Они действительно особенные, дети с синдромом Дауна. Да, они болезненные и кажутся такими слабыми, не приспособленными к выживанию в нашем мире. Но у любой медали всегда две стороны. И когда немного лучше узнаешь этих детей, начинаешь понимать, что они просто не такие, как все, они по-другому воспринимают мир, людей, отношения между людьми, иначе понимают, что хорошо и что плохо, словом, жизнь вообще. Начинаешь задумываться: а почему мы решили, что именно наше восприятие мира, наше понимание жизни – правильное? Просто потому, что нас большинство? Или потому, что мы «нормальные»? И может быть, отнюдь не эти дети и не дети с другими патологиями не приспособлены жить в нашем мире, а наоборот – наш мир не приспособлен к нормальной жизни людей не таких, как все?

С латыни слово invalidus переводится как слабый, нездоровый, неспособный. И тут возникает простой вопрос: а здорово ли само общество, не способное обеспечить людям «с ограниченными возможностями» условия для нормальной, полноценной жизни? Не только в столицах или городах-миллионниках, – повсеместно. Здорово ли общество, которое отворачивается от больных и страдающих, в котором инвалидов принято считать бесполезными, нахлебниками, а людей с патологиями, такими как синдром Дауна и прочими, – генетическим мусором, от которого надо избавляться? Может, это само общество с ограниченными возможностями?

Как же часто мы не только не проявляем милосердия к больным, но остаемся совершенно равнодушными к чужому страданию вообще.

Не заражено ли само общество страшными вирусами – душевной черствости, духовной глухоты, недостаточной сердечности?

Прежние приоритеты из массового сознания вытеснены стремлением к успеху, материальному благополучию и комфорту, прагматизмом и потребительством. И все же хочется верить, что мы можем возродить традиционные нравственные ориентиры нашего общества. Ведь общество – это мы.

Горе от ума

Модный сплин

Недуг, который проявляется сниженным, подавленным настроением, атрофией способности получать удовольствие от жизни, сегодня мы называем депрессией.

Этот термин вошел в психиатрическую практику в первой половине XX века, происходит он от латинского слова deprimo, что переводится как давить, придавливать, подавлять, опускать. В прежние времена для обозначения депрессивного синдрома использовался термин «меланхолия», предложенный еще Гиппократом. Причиной угнетенного настроения, равно как и соответствующего темперамента человека, ученый считал преобладание в его организме черной желчи, а именно патологической, сгущенной формы печеночного секрета.

Согласно же учению Авиценны черная желчь находится в селезенке. Кстати, английское слово spleen для определения тоскливого состояния, меланхолии в своем исходном значении обозначает именно селезенку, с увеличенными размерами и заболеваниями которой врачи в прежние времена связывали перепады настроения.

В. И. Даль в своем «Толковом словаре» дает такое определение термина «сплин»: «ипохондрия, хандра, мрачные думы, от которых и свет не мил», упоминая при этом главоболения и боль селезенки, а также пословицу «Чудит, словно англичанин в сплине». И эта иллюстрация Даля не случайна: в широких кругах было принято считать, что ипохондрию вызывали безделье и пресыщенность жизнью, которая прежде всего приписывалась именно англичанам.

«Пресыщен всем, утратив счастья грезы,

Он видеться с друзьями перестал;

В его глазах порой сверкали слезы,

Но гордый Чайльд им воли не давал.

Объят тоской, бродил он одиноко…»[9]

Среди молодых людей высшего света было модно подражать герою Байрона и культивировать в себе ощущения пессимизма, разочарования и пресыщенности жизнью, демонстрировать болезненные переживания одиночества, угнетенности духа, тоски. Все это было верным способом возбудить интерес к собственной персоне, показать свое превосходство над другими людьми, поскольку считалось признаком утонченности и глубины. Тенденция психики выделять некую свою особенность благодаря чрезмерному развитию какого-то своего качества, в том числе отрицательного, вполне универсальна, так что в этом есть определенная логика.

Связь интеллектуального и духовного уровня личности с проявлениями депрессии – тоже вещь довольно очевидная. В депрессии присутствует сильный элемент обезволивания, некой безысходности и разочарования, в свою очередь, безусловно, связанного с проявлениями критицизма и рефлексии. А рефлексия – это уже свойство достаточно развитой личности и сознания, способность критически относиться к тому, что обывательской массой признается за ценность.

Неудивительно, что знаменитый английский сплин долгое время был модным атрибутом, непременной частью имиджа английского денди, получившего широкое распространение среди дворянства Европы, соответственно, ставшего популярным и в России.

И по сей день английский сплин, или русская хандра, не утратили своей актуальности в качестве элемента модного стиля, который холят и лелеют, которым гордятся и выставляют напоказ.

– Ой, милочка, а что это у тебя такое?

– Моя новая депрессия.

– Какая нарядная, тебе идет!

Все это было бы смешно, когда бы не было так больно: настоящая депрессия в своей тяжелой форме не просто фатальна, но убийственна. Каждый год она приводит к смерти 850 000 человек в мире.

Эпидемия XXI века

К сожалению, в нашем обществе депрессию все еще принято считать проявлением слабости, отсутствием воли и стремления к достижению целей, а не болезнью. При этом мало кто отдает себе отчет в том, насколько ужасающую картину открывает перед нами статистика. А ведь по подсчетам Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), в 2018 году от депрессии в мире страдали 264 млн человек. Сегодня от депрессии в мире страдает более 350 млн человек. Прогнозы на ближайшую перспективу также неутешительны: по оценкам экспертов, к 2020 году депрессия займет первое место в мире среди всех заболеваний, опередив уверенных лидеров последних лет – инфекционные болезни и сердечно-сосудистые.

Официальные данные ВОЗ говорят также о том, что депрессия является основной причиной инвалидности: трудоспособность из-за этого недуга теряет порядка 150 млн человек ежегодно. Если не предпринимать кардинальных мер, он способен парализовать экономическую жизнь как развитых, так и развивающихся стран – тенденция к увеличению заболеваемости депрессивными расстройствами в последние десятилетия отмечается во всем мире.

Депрессия катастрофическим образом влияет на физическую и умственную активность человека и эмоциональное состояние, резко снижает его работоспособность и возможность выполнять социальные функции, строить отношения. Затяжная депрессия подрывает качество всей жизни человека, зачастую она становится причиной домашнего насилия, разрушения семьи, алкоголизма и употребления наркотиков. Но самым убийственным ее последствием является, безусловно, суицид. По данным неумолимой статистики, именно на этой почве происходит от 45 до 60 % суицидов в возрастной группе 15–30 лет.

Панорама разрушений чудовищная. От одних этих цифр, стоит только над ними задуматься, уже можно словить неслабую депрессию. При том, что это болезнь, которую на ровном месте может заполучить абсолютно каждый. Она не зависит ни от возраста, ни от социального статуса, ни от финансового положения человека. Депрессия может развиться как у простого рабочего, уволенного с завода за год до пенсии, так и у высокопоставленного чиновника, замешанного в коррупционном скандале. Шансы равны. И не всегда очевидно, что она будет сопровождаться подавленностью настроения и тоской.

Окружающие могут даже не замечать каких-либо явных изменений в человеке, просто ни с того ни с сего он вдруг угасает либо совершает суицид.

Депрессия в практике врачей-психиатров – серьезное заболевание, требующее лечения. Эндогенная депрессия, то есть идущая изнутри организма и не зависящая от внешних причин, составляет лишь 5–7 % случаев развития этого недуга. Относительно причин ее возникновения большинство исследователей сходятся на ведущей роли генетической предрасположенности – наследовании генов, отвечающих за эмоциональную восприимчивость человека.

Наиболее распространенной, однако, является психогенная форма депрессии, которую называют также реактивной, то есть возникающей как реакция психики человека на негативные внешние факторы. Депрессии невротического плана не связаны с психическими расстройствами и в том или ином виде встречаются почти у каждого, ведь жизнь человека неизбежно связана со стрессами.

Проблемы на службе или отсутствие работы, критичная нехватка денег, тиски кредитов, конфликты с детьми, тяжелая болезнь или смерть близкого, нестабильная ситуация в мире и стране – все это может стать поводом для возникновения глубокой депрессии.

Поводом, но не причиной. По сути дела, мы до сих пор не знаем достоверно, почему и откуда возникает депрессия, какова ее природа и механизмы действия. Ответ, который в лучших традициях Эдгара По спрятан на самом видном месте, – это дисбаланс между человеком и окружающим миром.

Путь, по которому пошло развитие нынешней цивилизации, априори ни к чему другому, кроме саморазрушения, не мог привести. Все прелести пребывания на этой тупиковой ветке мы и испытываем на собственной шкуре. Крохотная частица природы, возомнившая себя центром мироздания, этим самым мирозданием отторгается в целях самозащиты. Так лейкоциты атакуют молекулы, опознанные программой фейс-контроля как чужеродные. У природы свой иммунитет, и все, что разрушает ее гармонию, по умолчанию признается враждебным. Бациллами или паразитами.

Помимо самого простого объяснения существует множество теорий, где пытаются раскрыть механизмы возникновения депрессии на уровне клеток и сигналов. Согласно одной из них антропологическая эволюция элементарно не успевает за научно-техническим прогрессом. Условно говоря, скорости нейрохимических и электрических реакций в мозге человека и темпы их изменений существенно отстают от скоростей движения и роста объемов информации в современном мире. А они огромны: цифры говорят о том, что мировой информационный массив ежегодно возрастает на 30 %.

Сегодня за пять лет человечество производит информации больше, чем за всю свою предыдущую историю. Наш мозг работает в условиях постоянной перегрузки информацией, которую не успевает переработать. Уровень стрессового напряжения растет, из-за чего эффективность работы падает, вызывая, соответственно, новые стрессы.

Но теории теориями, а жизнь такова, что человек на бытовом уровне просто не успевает адаптироваться к стремительно изменяющимся реалиям в условиях революции информационных технологий. Сориентироваться в этом новом мире человеку, чья личность и образ жизни сформировались задолго до эры интернета, смартфонов и прочих электронных гаджетов, крайне проблематично.

И это та среда, которая обусловливает изменения сознания населения в целом, перестройку шаблонов поведения человека и его эмоционального интеллекта. Современный Homo sapiens живет в жестких условиях хронического стресса, в напряжении, граничащем с пределами физиологических возможностей организма, поэтому мы возвращаемся к тому, что депрессия становится перманентным состоянием множества людей.

Хард и софт. Андрей

Что же это за зверь такой и с чем его едят? Кошки, скребущие на душе; змея, спящая под сердцем; тараканы в голове – весь этот милый домашний зоопарк знаком любому. Люди годами живут с депрессией, даже не отдавая себе отчета в наличии у себя проблем с психологическим здоровьем. Хуже того: это патологическое состояние собственной психики мы постепенно привыкаем считать нормой, в то время как депрессивные эпизоды капля за каплей подтачивают весь наш организм. Исследования ученых говорят, в частности, о том, что глубокая депрессия способна приводить к повреждениям мозга, поскольку меняет его электрические и биохимические параметры.

Когда мы говорим или слышим слово «депрессия», прежде всего стоит задаться вопросом: что конкретно этот термин в данный момент выражает? Предмет воздействия психиатрии как области медицины (клинический диагноз), предмет культурологического исследования (модный английский сплин) или же это повод для терапевтического вмешательства (невротическое состояние). О чем именно идет речь?

Для того чтобы вникнуть в суть вопроса и уяснить для себя ключевые моменты, обратимся к знаниям и опыту профессионала. Андрей, психотерапевт с многолетней практикой, делится своим мнением о депрессии и ее формах:

«В нашем языке слово „депрессия“ имеет два значения. Первое – это клиническое заболевание, которым занимается психиатрия. Второе – разного рода негативные эмоциональные состояния, связанные, как правило, с грустью, деморализацией, обессиливанием и прочим».

Когда мы говорим о депрессии в клиническом плане, речь обычно идет в терминах «биполярное расстройство личности», «маниакально-депрессивный синдром». И депрессия как болезнь здесь достаточно четко видна, особенно в периоды обострения.

Это самоощущение, переживание, поведение, которые явно выбиваются из состояния обыденности.

Клиническая депрессия проявляется в том, что человек не просто хандрит. У него пропадают сон, аппетит, он теряет мотивацию к жизни в самых простых ее проявлениях, он опутан навязчивыми идеями беспомощности, бессмысленности существования. В этом состоянии человек не способен просто встать с постели – неделями и месяцами может лежать на диване. И это не спровоцировано никакими внешними драматическими событиями.

Такая депрессия людьми распознается, и родственники пациента, которому поставлен такой диагноз, прекрасно понимают, что их близкий болен. Они вынуждены как-то адаптироваться к его состоянию, зачастую ему требуется уход, присмотр. Здесь ситуация примерно такая же, как с любым психиатрическим расстройством.

Если же взять депрессию не как психиатрическое заболевание, а как одно из проявлений невроза, то она может быть совершенно неочевидна даже для близких. Невротическая депрессия, переживаемая как глубокая печаль, подавленность, навязчивое чувство одиночества, заниженная самооценка, очень часто маскируется, наоборот, какой-то активностью, веселостью. И людей, которые находятся в этой скрытой невротической депрессии, гораздо больше, чем мы думаем.

Почему? Да потому что выставлять на всеобщее обозрение свои личные психологические проблемы в социуме не принято. Это и понятно: кому нужен бейджик на лацкане «Псих на воле» или «Шизоид Вульгарис». Для многих эта тема еще более интимная, чем проблемы в сексе, и обсуждать ее даже с самым близким человеком не всякий решится. Так что людям обычно свойственно скрывать такое состояние от окружающих.

Невротическая депрессия у человека может проявляться в состояниях хронической усталости, физической слабости, разбитости. Это тоже форма депрессии, которую человеку зачастую сложно осознать. Он понимает, что с ним что-то не так, но не понимает, что это вообще такое – какое-то телесное недомогание или что?

Задача разделения на умных и красивых, а точнее, психиатрического уровня проблематики и невротического, на самом деле весьма нетривиальна. Конечно, есть тесты, которые позволяют эксперту определиться с пониманием ситуации. Но тесты сами по себе требуют интерпретации. Так что здесь значимую роль играет опыт врача-психотерапевта. Это не только интуиция. Это опыт, который формируется по каналам вербального и невербального восприятия состояния пациента.

Надо сказать, что сильная невротическая и средней силы клиническая депрессия близки друг к другу, они пересекаются. Хотя различия между эндогенными и реактивными депрессиями не всегда имеют четкую дифференциацию.

Мой подход строится на аналогии с компьютером. Невротическая проблематика как предмет работы терапевта – это недостаточно оптимальное функционирование «софта», то есть программного обеспечения. На психиатрическую депрессию больше влияет «хард», компьютерное железо. Это эндогенный процесс. Здесь больше биохимии.

Проще говоря, психиатрия – это больше биохимии, больше харда, а неврозы – это больше софта, это дисбалансы, обусловленные глючным программным обеспечением.

Когда в ходе собеседования с пациентом я ощущаю явное ценностное, идеологическое, мировоззренческое влияние на эмоциональное состояние, то здесь можно уверенно говорить о невротическом состоянии.

Когда этого материала мало, а мы имеем мощные реакции, это депрессия эндогенная, клиническая, и здесь без медикаментозной поддержки не обойтись. В таком состоянии человек не способен не то чтобы обсуждать какие-то проблемы, он даже дойти до терапевта-аналитика не сможет. При таких тяжелых случаях медицинская помощь абсолютно очевидно нужна. Тут надо иметь в виду, что клиническая депрессия – очень серьезное заболевание с высоким показателем летальности.

В каком-то смысле их можно разделить, разнеся по шкале интенсивности. Если чувство одиночества, бессилия, бессмысленности существования (а эти ощущения часто являются спутниками депрессии) настолько сильно, что не дает человеку поддерживать свое существование во всех аспектах, от труда до организации питания, это предмет психиатрии.

Если же речь идет о такой интенсивности этих переживаний, при которой человек может работать, поддерживать свое здоровье, но при этом страдает от негативных переживаний и понимает, что они резко сужают качество его жизни, тогда это – поле деятельности психотерапии.

Если переживание не настолько сильное и является, скорее, метафорой уныния, то это предмет исследования культуры повседневности.

Негативные эмоции, одиночество, чувство потери, неполноценности – это неотъемлемая часть человеческого бытия, так что вряд ли стоит любое подобное состояние считать недугом. И здесь вполне закономерно возникает вопрос: «А был ли мальчик?»[10]

Может, никакой депрессии не существует в природе? И все это лишь маленькая ложь «Большой Фармы»[11], играющей на нашей мнительности ради получения сверхприбыли? И в темной комнате человеческой психики мы пытаемся разглядеть черную кошку депрессии, которой там на самом деле нет? А есть лишь естественные реакции организма, а отнюдь не отклонение от нормы, которое необходимо лечить? В таком случае что есть норма?

Тут мы вступаем на минное поле вопросов, которые граничат уже не столько с практикой психотерапии, сколько с философией, культурологией и даже социологией. Что такое норма для человеческой психики? Это непростой вопрос.

Есть предположение, что в результате нескольких войн в XX веке российская семья стала настолько обескровленной, что не может обеспечить развитие неневротической личности. И значительная часть населения нашей многострадальной Родины в своих мотивациях и эмоциональных реакциях находится в состоянии хронического психоневроза. Чем, кстати, активно пользуются власть предержащие и политтехнологи. Можно ли назвать это состояние нормой, если оно из индивидуального маргинального явления становится массовым? Это очень тонкая философская проблематика, которая еще требует своего осмысления.

Психотерапевт же работает с вещами более определенными и конкретными. Он отвечает на заявку о страданиях. То есть человек обращается за помощью (которая, к слову, ему стоит денег) не для того, чтобы стать лучше, а чтобы избавиться от страданий.

Если для него депрессия является признаком избранности и никак не мешает жить, то нет проблем.

Это может показаться парадоксальным, но такая эмоциональная ситуация может быть даже чем-то выгодна человеку.

Или она необходима для реализации каких-то планов. Например, в своей депрессии он черпает вдохновение для творчества, поэтому специально для нее разводит не вульгарных прусаков, а аппетитных мексиканских тараканов.

«Я не страдаю депрессий, я ею наслаждаюсь». Такое тоже бывает. Нужно ли пытаться вырвать человека из этого состояния, вывести из зоны его комфорта? Это задача для близких – в принципе, они могут сдвинуть его мотивацию на изменения, но человек сам должен созреть для этого решения. «Да не выйду я из круга!»[12] – отвечает Хома Брут, и тут его можно понять. Так что не все – то, чем кажется. И вопрос – будем лечить или оставим жить? – опять остается открытым.

Нет выхода. Мила

В школьные годы у меня была толстая тетрадь, куда я записывала всякие афоризмы мудрых людей, казавшиеся мне важными и точными. Была в ней и цитата (как я считала, из Горького): «Человек рожден для счастья, как птица для полета». Красивые слова, в которые так легко верится в детстве. В которые хотелось верить. Почти как в то, что коммунизм – светлое будущее всего человечества.

Время шло, и вера – во что бы то ни было – постепенно угасала. Сперва – в светлое будущее человечества, потом – в свое собственное и в родительскую любовь. Впоследствии, когда с психотерапевтом мы прорабатывали мои детские эпизоды, я многое стала вспоминать и понимать.

В детстве я почти не видела снов. А если что-то изредка снилось, то это был один и тот же многосерийный кошмар. Черные стены лабиринта, мрачные коридоры, жуткие комнаты без окон. Серия за серией я искала выход. Я с самого начала знала, что он есть и что я его обязательно найду. Чаще всего сон заканчивался раньше, и я просыпалась от страха, когда стены начинали сдвигаться, чтобы раздавить меня в лепешку. Но иногда мне все же удавалось дойти до заветной двери. Вот только выйти из этих застенков я все равно не могла – дверь сторожил огромный клыкастый волк.

Сейчас даже смешно говорить об этом (тоже мне Красная Шапочка), но тогда этот навязчивый сон наводил на меня неподдельный ужас, едва начавшись. И наутро я всегда его отчетливо помнила. Но самым мучительным было то, что это жуткое ощущение беспомощности и отчаяния не исчезало и наяву. Ощущение, что я заперта в темнице. В невидимой, но от этого еще более страшной темнице, выхода из которой нет.

Родителей мало заботило мое душевное состояние. Они были заняты другими, более важными вопросами: как накопить денег на новую стенку или ремонт, куда поехать в отпуск и как на него сэкономить, кого пригласить на Новый год и у кого занять до получки. Мама к тому же была всерьез озабочена своей карьерой в профсоюзе (была в советские времена такая организация).

Общественная работа придавала ей уверенность в себе и ощущение собственной значимости. С ней, простым техником, считалось начальство, благодаря профактиву у нее появились связи на разных уровнях руководства, что помогало разрешать, в том числе, и какие-то конфликты по работе. За это ее ценили и уважали в коллективе. Сейчас я думаю: а может, это просто была ее собственная дверка в большой мир, которую так долго искала и я сама? Но тогда я знала лишь одно: до меня ей нет дела. Одета обута, сыта, двоек нет – что еще нужно?

Позже, как ни пыталась, я не могла вспомнить ни одного раза, когда бы мама меня приласкала, обняла, погладила по голове или хотя бы заплела косички. Я не чувствовала от нее тепла. Может, поэтому мы с матерью никогда не были близки, никогда не говорили о чем-то личном, не делились какими-то своими женскими секретами.

«Уроки сделала?» – «Да». – «Пропылесось в коридоре и сходи за хлебом». Вот и вся любовь. Одно время я даже начала сомневаться: может, я им не родная дочь? Может, меня взяли из приюта, и рано или поздно отыщутся мои настоящие мама и папа, которые будут меня любить…

В общем, жизнь казалась мне абсолютно беспросветной и заранее прописанной на годы вперед, обреченной на болотную тоску. Я видела ее такой же убогой, как и жизнь родителей, – от зарплаты до зарплаты, работа – быт – работа, раз в год – отдушина отпуска. Когда я думала о своем будущем, я надеялась, что, став взрослой, смогу хотя бы сама решать, что мне делать, куда идти, как одеваться, с кем дружить и как себя вести. Но, возвращаясь с небес на землю, вокруг себя видела одни лишь рамки и стены, которые не проломить. Ни шагу в сторону, только строго по колее.

Каждое утро я должна вставать ни свет ни заря, надевать дурацкую форму и идти в школу, должна получать знания, которые мне не интересны и которые никогда не пригодятся в жизни. Я должна учиться на одни пятерки, чтобы быть на хорошем счету у учителей и чтобы у меня были перспективы на будущее, должна себя хорошо вести, словом, быть примерной девочкой.

Кругом должна. Окончив школу, я должна поступить в институт, чтобы потом устроиться на хорошую работу и получать нормальную зарплату. Вуз, конечно же, я должна выбрать технический, чтобы наверняка поступить.

– Какая журналистика?! Какая психология?! Какие международные отношения?! О чем ты? У нас нет нигде никакого блата и денег на взятки тоже, – пытался увещевать меня отец.

– Какой пединститут? – поддакивала ему мама. – Чтобы тебя потом послали в какую-нибудь тмутаракань ишачить за копеечную зарплату? Не хочешь в институт? Хочешь пойти работать? Кем? Продавщицей в винном отделе? А может, уборщицей в ЖЭКе, как твоя бабушка, которая всю жизнь горбатится, отдраивая чужое дерьмо с лестниц?

– Смотри на вещи здраво, будь реалистом. Без высшего образования ты ничего не добьешься в жизни, – уверял отец, который в свое время сам не смог закончить институт. – Ты уже достаточно взрослая, чтобы это понимать.

Да, я была тогда достаточно взрослой для того, чтобы примириться с реальностью, но недостаточно взрослой для того, чтобы мои желания и чувства кто-то принимал всерьез. Это угнетало еще больше, чем отсутствие альтернативы. Человек рожден для счастья? Да вы смеетесь!

Подруг у меня не было ни во дворе, ни в школе. В классе меня не любили: мои сочинения всегда были лучшими, самые сложные задачи я решала в два счета, к тому же я была замкнутой и не прибивалась ни к одной группировке. Но самое страшное «предательство», по мнению моих одноклассников, состояло в том, что я никогда не прогуливала уроки, даже когда на такой «подвиг» подписывался весь класс.

За это мне объявляли бойкот, а однажды даже попытались устроить «темную». Подстерегли на выходе из школы, оттащили на задний двор и стали дразнить, дергать и пинать. Но на мою удачу заварушка закончилась неожиданно быстро. Какой-то старший парень, проходивший мимо, грозно на них рявкнул, растолкал и, решительно схватив меня за руку, вытащил из этого ведьминого круга. Так я познакомилась с Егором.

Егор стал моей единственной и верной тропинкой к свободе.

За то недолгое время, что мы провели вместе, я успела ощутить ее вкус. Он был старше всего на год, но выглядел совсем взрослым. Сначала мы, как двое заключенных, осторожно перестукивались через стену, но потом прокопали друг к другу тоннель и могли говорить по душам без оглядки.

«Школа – это отстой, – соглашался он. – Я потому и свалил в ПТУ, здесь хотя бы сразу профессию дают, да и отношение человеческое. А в школе такие же уроды были, да еще и классная постоянно докапывалась, что да как у меня дома». Жили они вдвоем с отчимом – мама умерла два года назад, что-то с онкологией там было. Егор казался мне таким сильным и уверенным в себе, прожженным циником и матерщинником, но я видела слезы в его глазах, когда он рассказывал о маме. Он говорил, что отчим долго держался, из последних сил, пока мать болела, делал для нее все, что только возможно. Но когда ее не стало, не смог пережить, сломался, стал пить по-черному. Теперь он не задерживался на одной работе дольше 2–3 месяцев, часто вообще не работал и перебивался случайными заработками. В результате совсем опустился, стал скандалить и срываться на Егора, постоянно шпынял его и посылал за водкой.

Я рассказывала ему о своих конфликтах с родителями, и он, как ни странно, встал на их сторону: «Они заботятся о тебе как умеют. И да, тебе обязательно нужно выучиться, получить диплом. У нас ведь как – без бумажки ты какашка, а с бумажкой – человек. Без диплома ты постоянно будешь упираться в потолок. Оно тебе надо?»

А еще Егор помог мне пресечь школьную травлю. «Эти шакалята смелые только в стае, а по натуре трусы. Они и мизинца твоего не стоят. Научись давать им отпор, я ведь не смогу все время быть рядом». Он показал мне парочку приемов самозащиты, а потом отвел в школу карате, где занимался сам. Договорился с тренером, что я буду ходить вместо него. «Там оплачено на три месяца вперед, а я все равно не смогу сейчас заниматься. Да мне уже и не нужно», – сказал он, отдавая свое кимоно.

Уроки Егора и занятия в секции очень скоро дали результат. Когда мне опять захотели устроить взбучку, я легким движением руки провела болевой прием зачинщику свары, вдобавок обложив всю компашку трехэтажным матом. От меня отстали раз и навсегда и даже зауважали. Егор-таки научил меня плохому, как всегда грозился в шутку.

Я стала смелее смотреть на мир и даже решилась на маленький бунт: избавилась от ненавистных косичек. Пошла в парикмахерскую и сделала короткую модную стрижку. Мать сначала возмутилась таким самоуправством, но потом успокоилась: «А что, тебе идет. Да и возни меньше».

Мы говорили с ним обо всем: о жизни, о музыке, о книгах. Я стала много читать, полюбила Достоевского, которого Егор обожал. Говорили и о религии. В строгого седого дядьку на небе я не верила, но мне казалось, что все-таки должен быть какой-то смысл в том, что человек рождается с живой душой, которая болит и тоскует, которая мечется в поисках ответов.

– «Человек рождается на страдание, как искры, чтобы устремляться вверх»[13], – выдал мне на это Егор.

Я не могла принять и смириться с таким жестким фатализмом.

– А как же «птица для полета»?

– И в том, и в другом – полет.

Мой полет и моя тропинка к свободе оборвались за неделю до экзаменов. В тот день, когда Егор, отправив отчима во время очередной белой горячки в психбольницу, уехал в деревню на могилу матери и там покончил с собой.

Я сдала все выпускные и вступительные экзамены на одни пятерки. На том же автопилоте умывалась, одевалась, готовила, ела, ходила, убиралась. Не получалось только поспать. Стоило прилечь, как мысли начинали свистопляску. Я вновь и вновь возвращалась в прошлое, перебирая в уме все наши встречи с Егором, все разговоры. Пыталась разглядеть, что и когда я упустила. Спорила с ним, убеждала, отговаривала, плакала. Круг за кругом. И остановить этот бесконечный хоровод мыслей никак не удавалось.

Через полторы недели бессонниц, придя домой из магазина, я еле доползла до кровати, рухнула на нее и наконец-то отрубилась. Мне снились американские горки. Егор крепко держит меня за руки, и мы стремительно несемся вниз. Мы падаем! Нет, мы летим! Просыпаюсь от того, что меня изо всех сил тормошит мать: «Что, что ты выпила?! Какие таблетки?» Она озирается по сторонам, а рядом суетятся люди в белых халатах. «Мам, да что стряслось? Ты что, вызвала скорую? Зачем? Я просто спала. Впервые за столько дней…»

Я до сих пор благодарна матери, что она тогда поверила мне и не сдала в психушку. Хотя я действительно была на грани срыва. Но все обошлось без истерик и сдвига крыши, я отделалась регулярными визитами к психиатру. Амбулаторно.

Причину же такой резкой реакции матери, когда она застала меня дома крепко спящей днем, я поняла лишь спустя 15 лет. После похорон бабушки мать забирала из ее квартиры кое-какие свои вещи. Тогда только она, ничего не объясняя, протянула мне распечатанный конверт без подписи и штемпелей. «Это твое». Обняла меня (чего раньше за ней не водилось) и вышла из комнаты. Это было письмо Егора. Он опустил его в наш ящик перед тем, как уехать.

«…Этот год я прожил только ради тебя… Я заберу с собой всю твою боль… Ты сильнее, чем думаешь… Прости, что бросаю тебя одну в этом холодном мире… Мила… Милая… Милость… Лети к свободе… Летай свободно…»

Мне снова начали сниться сны. Не те, с черными коридорами, совсем другие. «Отчего люди не летают так, как птицы?» Летают, все дети во сне летают, когда растут. И я летала, я падала – с восторгом и замиранием сердца. Я все еще росла.

Искры устремляются вверх. Людмила

Я всегда мечтала иметь много детей. Мне казалось глупостью и неоправданным скупердяйством экономить любовь, дарить ее только одному человечку. Она ведь такая огромная, Любовь. Как Солнце. И она никогда не убывает, если ее отдавать. Так мне думалось в детстве. Но получилось так, как получилось, и я смогла родить только одну дочку. Что ж, Господу виднее, кому какой дар посылать.

Замуж я выходила трижды. Первый раз – как только мне стукнуло восемнадцать, лишь бы уехать из дома родителей. Жить с ними было уже невмоготу. Каждый шаг – под контролем, каждая копейка – под запись. Но семейное счастье мне не улыбалось, все попытки заканчивались неудачей.

Может, так проявлялась душевная травма моей юности, трагическая гибель самого близкого друга, и я подсознательно искала спутника жизни по его образу и подобию.

А может, мне изначально было это не дано – строить отношения. Как бы то ни было, трижды убедившись в собственной несостоятельности в роли жены, я перестала пытаться начинать с начала. Зато в последнем браке я родила дочку, которая стала светом моей жизни, домом моей души. На годы вперед я обрела для себя смысл всего. Жизни, казавшейся априори бессмысленной. Тоски и печали, ставших предвестниками радости. Горя, зазвучавшего прелюдией счастья. Ныне и присно.

Моя жизнь была полна – заботами о Светке, ее здоровье и развитии. Я была счастлива, несмотря на то, что все разрубленные брачные узелки в итоге привели меня в исходную точку, к родным пенатам. К разбитым и забытым идолам домашнего очага. Многое здесь изменилось, изменилась и я сама. Я поняла это, когда ушел из жизни отец, а потом у матери случилось два инсульта подряд, что привело к обширному параличу. Так у меня появился второй ребенок – моя собственная мама.

Мне пришлось сломать весь привычный уклад жизни, найти возможность работать дома. В компании ценили мой опыт и предложили заниматься сайтом и пабликами в соцсетях. Я выкупила у них свой рабочий компьютер и обустроила домашний офис. Года четыре все получалось вроде бы неплохо, но потом бизнес благополучно развалился, и от компании и моего заработка остались одни воспоминания. Не считая компьютера. С деньгами стало трудно, их катастрофически не хватало. Мы перебивались с маминой пенсии на Светкины алименты, если же мне удавалось какие-то копейки заработать на фрилансе, это был праздник.

В параличе мать пролежала весь остаток своей жизни – восемь лет. Больше всего угнетало то, что ни на какие улучшения рассчитывать уже не приходилось. Оставалось только ухаживать за ней и поддерживать те немногие функции, которые у нее еще сохранялись, – подвижность одной кисти и подобие младенческого лепета.

Перестроить образ жизни и приспособить его к новой реальности оказалось для меня не самым сложным. Гораздо труднее было переломить себя, чтобы отыскать где-то глубоко внутри силы для любви и терпения, силы выдержать это испытание. Я утешалась лишь тем, что Господу виднее, кому какой дар посылать, и он не дает нам ношу не по силам.

День за днем и год за годом я училась понимать своего второго ребенка, свою маму: по невнятному лепету – ее желания, по губам и глазам – настроение, по движению руки – потребность в общении. Многое изменилось во мне. Я поила ее водой, словно поливала ростки любви внутри себя, каждой ложкой каши утоляла свой детский голод по теплу и ласке, с каждым использованным памперсом выбрасывала застаревшие обиды.

Дочка помогала мне по хозяйству, не брезговала никакой работой и по уходу за бабушкой. Но со временем я стала замечать, как ее удручает наша жизнь: все по распорядку, ни друзей не пригласить, ни повеселиться, музыку или телевизор громко не включить. Я поняла, что Светке труднее, чем мне, – и правда, что это за жизнь для девчонки? Поэтому она стала потихоньку перебираться в свою квартиру, которую ей оставила вторая бабушка, по отцу.

С переездом дочери я стала заметно уставать, к вечеру чувствовала себя совершенно разбитой, опустошенной, словно из меня выкачали три литра крови. Теперь я редко готовила отдельно для себя, ела то же, что давала маме, – кашки, суп-пюре, протертые овощи. Да и есть как-то особо не хотелось, разве что Света привезет что-нибудь вкусненькое.

Круг моего общения неуклонно сужался и в итоге сжался практически в точку: невропатолог, участковая медсестра и Светка. Тяжелее всего для меня было эмоционально отпустить дочь. Чувствовать постоянно нашу неразрывную связь было у меня в крови, я не представляла себя без нее. Конечно, я понимала, что у ребенка должна быть своя жизнь и все птенцы когда-то улетают из гнезда. Я вспоминала себя в ее возрасте, жесткий родительский контроль, сводивший меня с ума, и пыталась бороться с собой, со своим материнским эгоизмом.

Света приезжала теперь все реже (в основном когда я об этом просила), по телефону долго разговаривать не любила – «Да нечего рассказывать, ничего нового», каждое слово чуть ли не клещами приходилось из нее вытягивать. Чтобы хоть как-то быть в курсе ее жизни, ее идей и настроений, я завела себе тоже страничку во «ВКонтакте», там и общались. Но перестать беспокоиться о своей кровиночке я так и не смогла себя заставить.

Это беспокойство все чаще перерастало в стремительно захватывавшую меня тревогу, порой на ровном месте: в Сети не появляется, на звонки не отвечает, абонент не абонент. В голове тут же начинали бесконтрольно развиваться сотни сценариев, что же могло случиться. Наверняка что-то страшное и непоправимое. Меня накрывало разрушительное цунами. Я начинала звонить и писать всем ее друзьям, ожидая худшего. И лишь когда Светка выходила на связь, меня наконец отпускало. Тогда я еще не знала, что это называется «паническая атака».

Свою личную жизнь мне тоже надолго пришлось поставить на паузу. Хотя я порой знакомилась с кем-то в интернете и даже встречалась в реальном мире, на сколь-нибудь серьезные и длительные отношения в моих обстоятельствах рассчитывать было бы просто глупо. Но с одиночеством я давно уже смирилась, да и до того ли – во мне нуждалась мама.

Смерть матери не стала для нас неожиданностью и трагедией, мы были к ней готовы (как мне казалось). Она была освобождением. И для нее, и для меня. Восемь лет беспомощности, бессловесности и обездвиженности – настоящая пытка для любого. Для человека крайне эмоционального, экстраверта, к тому же властного, привыкшего руководить и контролировать всех и все вокруг (а именно такой и была всегда моя мать) – пытка вдвойне. Можно только догадываться, что творилось у нее в голове и на сердце, пока разум еще не начал затуманиваться и угасать. Отмучилась.

Для меня ее уход тоже казался освобождением – я сдала свое бессрочное дежурство. Но свободы как-то не ощутила. Я могла теперь отсыпаться хоть сутки напролет – но нет, сон долго не приходил, а когда удавалось заснуть, был поверхностным и недолгим.

Утром я совершенно не чувствовала себя отдохнувшей. Скорее, наоборот, измученной. Как будто меня всю ночь били палками. Мне стоило огромных усилий заставить себя встать с постели и начинать шевелиться. На то, чтобы хоть отчасти прийти в себя, уходили часы. Что уж там говорить о работе. Иногда только ближе к ночи я решалась наконец-то включить компьютер и что-то поделать. «Прокрастинация перфекционизма» поставила я в своем статусе во «ВКонтакте», и иронии в этом была лишь мизерная доля.

На готовку и уборку я забила – ела все те же кашки да пюрешки, что прежде варила для мамы, привести в порядок квартиру меня мог заставить только приезд Светланы. А уж поход в магазин около дома откладывался изо дня в день, до тех пор пока не заканчивались абсолютно все продукты, включая черствые сухари.

Заподозрить неладное меня заставили лишь панические атаки, которые стали регулярными и сменили окраску. Теперь мои фобии источником своей ударной мощи выбрали новый объект – меня саму. Лавина тревоги разрывала мою бедную голову от малейшего дискомфорта в груди или боли в затылке. Лихорадочно листая в интернете симптомы инфаркта и инсульта, я непременно находила их все у себя. Меня захлестывало предчувствие скорой смерти.

Причем я боялась даже не столько умереть, сколько повторить судьбу матери и на годы стать обузой для дочери.

Изрядно потрепав мне нервы и мозги, паника спадала, но беспокойство теперь уже не отпускало. К тому же сердце болело все чаще и сильнее, периодически зашкаливало давление, а тут еще начались проблемы и с желудком. Я поняла, что со мной действительно что-то не так. И вот в один прекрасный день (а точнее, в четыре часа утра), когда мне никак не удавалось при помощи валидола и нитроглицерина вытащить кол из сердца, я вызвала скорую.

Кардиограмма никаких признаков инфаркта не показала, но врач сказал: «Клиническая картина налицо» и «Лучше перебдеть, чем недобдеть», – поставил укольчик от давления, и меня отвезли в больницу. Так начались мои хождения по докторам.

Каких только анализов и исследований я не проходила: УЗИ сердца, желудка, брюшной полости, КТ, МРТ, рентгенографию, гастроскопию. Никто ничего не нашел. Объективно – никаких органических патологий. «Ну, давление иногда подскакивает, так лет-то вам сколько? Для вашего возраста нормальное. Сердце болит? Да нет там ничего! Нет, не в том смысле, что нет сердца. Оно-то есть и вполне себе здоровое. Вот если бы вы у нас не на обследовании лежали, а (не дай бог, конечно) в коме с отсутствием мозговой активности, то могли бы стать идеальным донором для трансплантации».

Короче говоря, за два года мне пролечили только межреберную невралгию, и то больше для острастки и профилактики. А сердце-то болит! Наконец в одной из клиник кардиолог поставил мне диагноз «кардионевроз» и направил к психотерапевту.

После двухчасовой консультации Наталья Алексеевна (психотерапевт) констатировала:

– У вас, голубушка, затяжная депрессия, что в ваших обстоятельствах совсем немудрено. И, судя по всему, она у вас хроническая, с длинным хвостом. А что такое депрессия? Это не просто «ой, мне все надоело, ничего не хочу». Депрессия – это психоэмоциональное расстройство, это болезнь. И ее нужно лечить.

– Наверно, вы правы, – согласилась я. – Я давно подозревала, что со мной не все в порядке, что-то не то с психикой и эмоциями. Но как же тогда все эти болячки – сердце, желудок? Они ведь на самом деле болят, и болят сильно. Я же не выдумываю все это.

– Это психосоматика. Что это такое? Любой орган и любая система у нас связаны с вегетативной нервной системой, которая отвечает за то, чтобы орган работал и здравствовал. Она неподконтрольна сознанию, но находится в подчинении спинного мозга и некоторых отделов головного мозга. Функции органов зачастую нарушаются тогда, когда неправильно работают эти самые вегетативные (нервные) волокна. Либо когда личный начальник у человека в организме работает неправильно. А этот начальник у нас кто? Правильно, психика. И проявляться ее забастовки могут по-разному: расстройством стула, нарушением сна, частыми болевыми синдромами то в одном месте, то в другом. Так что, думаю, это как раз ваш случай.

Почему-то я сразу ей поверила, и мне стало легче. Хоть кто-то разобрался сам и прояснил мне, что происходит.

Мы стали заниматься с Натальей Алексеевной, я раз в неделю приходила к ней на сессию. Причем начала она не с сегодняшних моих проблем, как я себе представляла, а с самых ранних, детских, эпизодов – конфликтов с родителями, в школе.

Больше всего внимания она уделяла моим отношениям с матерью, нашей конфронтации. И тут мне многое пришлось переосмыслить. Я увидела, что всю свою жизнь пыталась быть не такой, как моя мать. Интуитивно иногда я это чувствовала, но только психотерапевт помогла мне осознать многие мои реакции. И действия, которые приводили совсем не к тому результату, на который я надеялась.

Что же касается моих соматических симптомов, болей в сердце и прочих, их довольно быстро удалось купировать небольшими дозами антидепрессантов. Все это ушло без следа. Но, думаю, все же здесь больший эффект дала именно психотерапия. Наталья Алексеевна также научила меня справляться с паническими атаками – как оказалось, в моем случае они тоже были одним из проявлений депрессии.

Я многое передумала за последнее время – о жизни, о религии, о Боге. Помню, моя бабушка часто говорила: «Христос терпел и нам велел», была у нее такая присказка.

А я вот теперь думаю, что терпеть-то как раз и не нужно.

Почему мы так легко соглашаемся терпеть и мучиться, принимаем болезнь за норму? Ведь депрессия – это именно болезнь, как грипп или ангина, только болит при этом не горло, а душа. И мы позволяем болезни разрушать наши души, наши жизни.

Наталья Алексеевна научила меня работать над эмоциями, проживать их и осознавать, чтобы не они владели мной, а я – ими. А еще я вспомнила услышанные в юности слова из Книги Иова: «Человек рождается на страдание, как искры – чтобы устремляться вверх». Наконец-то я поняла для себя эти слова. Счастье – это минуты отдыха для души, короткие передышки между сражениями. Всю остальную жизнь мы страдаем, и мы боремся со страданием. И мы должны бороться. За свою жизнь, за свою душу. Только так мы устремляемся вверх. Как искры.

Разруха в головах. Владимир

Мы часто слышим о том, как далеко шагнул научно-технический прогресс, с удовольствием пользуемся плодами революции в информационных технологиях, возлагаем большие надежды на прорывы и открытия в медицине, от развития которой зависит множество жизней, в том числе нас самих и наших близких людей. Мы уже привыкли не удивляться, а гордиться достижениями современной науки, мы протягиваем руки к звездам и погружаемся в глубины атомов.

Но чем больше загадок природы мы разгадываем, чем больше получаем знаний о мире, в котором живем, тем больше у нас появляется поводов повторить вслед за Сократом: «Я знаю, что ничего не знаю». А главное – мы не знаем самих себя.

Надо признать, что наши представления об устройстве человека – о его физиологии, психике, а особенно о его сознании – находятся фактически на эмбриональном этапе развития. Несмотря на обилие сведений и теорий. Изучая организм человека, мы рассматриваем физическое тело, сознание и эмоции отдельно друг от друга и лишь приблизительно понимаем, как они работают, как взаимодействуют между собой и как влияют друг на друга. И то лишь на уровне биохимии и электрических импульсов. Хотя, конечно, есть теории и исследования, которые рассматривают человека как информационную или биоэнергетическую систему. Но до их практического приложения еще очень далеко.

Хуже всего, на мой взгляд, дело обстоит с пониманием работы сознания человека. Мы не очень-то представляем, что это вообще такое, сознание, и откуда оно взялось. Это функция мозга или же мозг – лишь инструмент сознания? Вопрос из разряда «Что первично – курица или яйцо?» Мне иногда даже кажется, что человек скорее изобретет искусственный интеллект, чем разберется с тем, как устроен его собственный.

Мы действительно не знаем сегодня, как на самом деле работает наше сознание, как оно взаимодействует с сознанием других людей, на каких уровнях, как происходит обмен информацией с ноосферой[14]. Мало кто задумывается над этим. Разве что писатели-фантасты да Люк Бессон. Ученые не находят подтверждения тезису о том, что человек использует всего 10 % возможностей своего мозга, называют его нейромифом. А я почему-то верю.

Можно долго рассуждать об этих глобальных вещах, но остановлюсь на главном для меня как для врача-психиатра. Я убежден, что все болезни человека напрямую связаны с работой мозга, а точнее, со сбоями в его работе. И заболевания не только психосоматические, но абсолютно все.

Человек давно перестал ощущать свою принадлежность природе и не отдает себе отчета в том, как своими руками разрушает не только физическое тело планеты, но и ее сознание. Ноосферу, планетарный разум, информационное поле – не важно, как его называть. Третий закон Ньютона никто не отменял, и любому действию всегда есть равное противодействие. Бесконечные войны, убийства себе подобных, насилие, ненависть – весь этот энергетический мусор мы выбрасываем в ноосферу, загаживая и искривляя ее. А потом удивляемся росту психических расстройств и эпидемиям неизвестных ранее болезней – откуда все это на наши головы свалилось? Да оттуда и свалилось. Бумеранг не Акела[15], он не промахнется.

Так что, разрушая мир, мы разрушаем себя, и все наши болезни – от головы, вернее, от разрухи в головах. Все взаимосвязано и взаимозависимо. Это, как говорится, my humble opinion[16]. И пусть британские ученые назовут его очередным нейромифом.

Выбраться из западни. Наталия

Депрессивное расстройство – очень коварная штука. Мы никогда не знаем, что может у нас вызвать депрессию. Когда это связано с потерей близкого человека, это понятно. Это очень травмирующее событие, и здесь вполне логично, что она разворачивается.

Очень многие депрессии скрыты, и пока не проведешь часы в беседах с пациентом, выявить их сложно. Нарушения психоэмоционального фона могут маскироваться и под соматические патологии. И наоборот – соматическая реальная боль вызывает депрессию.

Если мы не изучаем себя, мы не знаем, от чего у нас может начаться депрессия. У каждого человека есть какие-то слабые места. Они часто появляются как диссонанс между установочными верованиями, которые идут от воспитания, и собственными интересами. Если более внимательно относиться к себе, можно научиться понимать, что некоторые представления человека не совсем адаптивны для него. Зная это – избегать каких-то психических патологий. В этом смысле уместно сказать, что невротическая депрессия – это отчасти потеря себя.

На приеме я многим своим пациентам говорю: «Ваш диагноз – это горе от ума». У кого хороший интеллект и чувство юмора, они все это понимают. Депрессия – это правда горе от ума. Идет постоянный анализ причинно-следственных связей, проекция на будущее, возврат в прошлое, опять анализ. Нет восстановления и расслабления ума. Отсюда развивается депрессия.

Расскажу историю одного пациента, иллюстрирующую, в том числе, игры сознания и подсознания. Петр пришел ко мне с тяжелой хронической депрессией и алкоголизмом. На тот момент ему было 40 лет, из них лет пять он уже безуспешно пытался бросить пить. Бросал, опять срывался в недельные запои, зашивался-расшивался, ходил даже к бабкам-знахаркам. Помимо алкоголизма там был целый ворох эмоциональных проблем.

Стали мы с ним работать. Прежде всего важно было определить основную проблему, вызвавшую депрессию, источник, который ее питал столько времени. Первой причиной, заметной даже на самый поверхностный взгляд, стала для Петра смерть жены от рака легких.

Болезнь обнаружили поздно, когда операция была уже бесполезна. Чтобы как-то облегчить состояние жены, Петр отремонтировал деревенский дом, оставшийся от родителей, и после очередного курса химиотерапии перевез жену в деревню. Там ей было намного легче дышать, чем в мегаполисе. Петр был хорошим плотником и легко находил возможность заработать. Единственной проблемой были лекарства, за ними нужно было ездить в город. Болезнь быстро прогрессировала, и действие обезболивающих заметно снизилось. Боли становились невыносимыми, лекарств, полученных по рецепту, не хватало, и Петру приходилось докупать их на черном рынке.

Поездка в город занимала много времени, на это обычно уходил целый день. За больной в отсутствие Петра ухаживал их сын, но в тот раз мальчик остался в городе на выпускные экзамены. Петр попросил соседку присмотреть за женой, дал ей обезболивающее и снотворное и уехал за лекарствами. Когда он вернулся домой, жена уже ушла из жизни.

Потеря близкого человека всегда трагедия, и не каждый может с ней справиться самостоятельно. Но принять неизбежное рано или поздно приходится. Когда мы начали осторожно прорабатывать ситуацию и анализировать эмоциональные реакции Петра, я увидела, что корни его депрессии лежат гораздо глубже. Понемногу история прояснялась, и стало очевидно, что в состоянии пациента преобладающим было чувство вины.

В принципе, это естественная реакция и один из закономерных этапов принятия горя, но в случае Петра она приобрела гипертрофированные масштабы. Его восприятие мира, обостренное горем, смешивало реальные факты и предположения и рисовало для сознания искаженную картину мира. Петру казалось, что, уезжая в город, он по неосторожности оставил у постели жени упаковку морфина, и, проснувшись, она приняла все порошки. Он терзал себя сомнениями – было ли это ее намеренным решением избавиться от страданий или нелепой случайностью и ошибкой дозировки.

Он пытался воссоздать в памяти все обстоятельства своего отъезда, но так и не смог вспомнить – положил ли злополучную пачку на столик, куда она потом делась, видел ли позже обертки от порошков. Так или иначе, но эта картина зафиксировалась в сознании, стала даже более отчетливой, чем действительность, и Петр принял ее как неоспоримый факт. Именно с этим фактом он не мог справиться и смириться. Сорвался и стал пить.

Чтобы забыть, чтобы вспомнить, вновь и вновь погружаясь в события того дня под действием алкогольной «анестезии».

Дальше – по накатанной: привыкание, потеря контроля, рост толерантности[17], абстиненция[18]. Так продолжалось около трех лет, за которые он пропил все, что имел: машину, квартиру родителей, всю бытовую технику. Забросил работу, растерял всех друзей, а главное – сына.

Парень тяжело переживал смерть матери, с которой был очень близок и неразлучен. Справляться с горем, как я поняла, ему помогала только забота об отце, которого мать по-настоящему любила и который этим был ему дорог. Мальчик принял на себя все хлопоты по дому, убирался, покупал продукты, готовил. Пытался образумить отца или хотя бы удерживать на краю падения в запой. Вот как раз один из таких эпизодов и привел к катастрофе.

Когда сын отобрал у него очередную бутылку водки и попытался как-то приструнить, Петр начал скандалить и в конце концов в качестве своего «оправдания» вывалил на голову парня свою версию событий: «Ты не понимаешь, что это я виноват в ее смерти! Это из-за меня она свела счеты с жизнью. Из-за меня!»

До этого момента отец никогда не высказывал ему ничего подобного – ни слова, ни полслова. И для семнадцатилетнего подростка такой поворот стал сокрушительным ударом. Он словно во второй раз потерял мать, а теперь еще и отца. Они оба предали его, оба его бросили. Конечно, я могу сейчас только предполагать, что происходило в его сознании, как рассыпалось все то, за что он еще цеплялся. Это лишь мое понимание процесса как психолога. Но факт в том, что мальчик не выдержал стремительного крушения своего мира и совершил суицид.

Тогда, потеряв сына, Петр осознал, что дошел до такой точки, до такого дна, когда дальше уже некуда падать. «Я чувствовал себя ничтожеством, подлым предателем, – признавался он. – Я предал сына, бросил как щенка в бурную реку. Он так нуждался в моей помощи, а я упивался жалостью к себе. Я предал память жены, которой обещал заботиться о сыне и всегда быть рядом. Я предал себя, все, что было мной, свою любовь к ним обоим». И он встал перед выбором: окончательно потерять себя либо попытаться что-то делать с этим, как-то выбираться из пропасти.

Когда Петр ко мне пришел, он уже два месяца был «чистым». Зашиваться снова не хотел, считал, что такие временные меры не для него, хотел закрыть этот вопрос раз и навсегда. Поэтому никаких кодировок мы с ним не стали делать. Выбрали метод, который, с моей точки зрения, как раз и дал результат. Каждое утро он вставал и принимал решение: я занимаюсь смертью или занимаюсь жизнью. Пью я или не пью. Он делал свой выбор и быстро выпивал таблеточку. Это таблетка, которая противоречит алкоголю, – с ней алкоголь нельзя пить. И все. Каждый день он жил здесь и сейчас. Делал выбор здесь и сейчас.

В плане психотерапии основной акцент я делала на когнитивные техники. Основной задачей считала проработку чувства вины, которое у Петра после гибели сына усилилось в разы, поглотило его полностью. Однако уже на первых сессиях столкнулась с мощным сопротивлением. Я поняла, что Петр как бы застревает в травмирующей ситуации с тем препаратом, оставленным на столике. Чтобы разрешить эту проблему и снять противодействие, решила использовать гипноз. С его помощью мы восстановили детали события: упаковка морфина, которую он помнил лежащей на столе, была пуста, последний порошок он дал жене перед отъездом. Все остальное в его интерпретации было жестокой игрой сознания.

Так мы сдвинулись с мертвой точки и могли уже работать дальше. Мы с ним лечились около года. Понятно, что и антидепрессанты попили немного, и противотревожные препараты кое-какие. Понемногу справились и с депрессией, и с алкоголизмом. В итоге Петр бросил пить. И никаких кодировок у него нет. И до сих пор он не пьет, ремиссия уже около десяти лет. Человек выбрал жизнь и выбрался из аркана.

Все мы живем в мире, который стремительно меняется, и мы не можем абстрагироваться от современных условий, в которых пребываем, от объективной реальности. Если нажать любую кнопочку телевизора или просто посмотреть вокруг, то окажется, что жизнь – это одна сплошная депрессия. «Но мы все идем и идем, мы корчимся, барахтаемся, мы захлебываемся в тине, мы карабкаемся по гладким беспощадным стенам. Мы плачем, мы отчаиваемся, мы жалобно стонем и вопим от нестерпимой муки. Но мы все равно идем дальше, идем, страдая, идем, прорываясь сквозь все препятствия»[19].

Депрессия тоже не стоит на месте, она адаптируется к новой среде обитания, меняет свои маски, изобретает новые приемы, повсюду расставляет свои силки, пользуясь нашей легкомысленностью. И мы не можем продолжать игнорировать ее и дальше. Ведь от психического и психологического здоровья – человека, общества, нации – зависит не только качество их жизни, но порой и сама жизнь.

Другой мир

Зрячие слепцы

Люди по природе существа эгоистичные, вернее, эгоцентричные. Собственные чувства, желания и потребности мы в большинстве своем привыкли считать самыми важными и как минимум более значимыми, чем чувства и потребности других людей. Изначально наш эгоизм произрастает из семени одного из базовых инстинктов человека – инстинкта самосохранения, и это понятно. По мере взросления и социализации человек обретает другие качества личности, в том числе способность к эмпатии, то есть к эмоциональному отклику на переживания другого индивида.

Эта способность у каждого может быть выражена сильнее или слабее, в зависимости от врожденных качеств и воспитания. Мы можем сочувствовать ближнему или незнакомому человеку, на наших глазах неожиданно попавшему в беду, искренне сопереживать героям фильмов и книг. Несчастный случай, свидетелями которого мы вдруг становимся, может выбить нас из привычной колеи на целый день, а то и на неделю.

Но чужие несчастья и трагедии имеют одно общее свойство: пропав из нашего поля зрения, они вскоре забываются, уступая место в мыслях и эмоциях нашим собственным бедам и невзгодам.

И это вовсе не проблема зрения, просто защитный механизм человеческой психики – так память старается избавить нас от лишней нагрузки и стрессов. Лишней – с точки зрения собственной безопасности носителя. Говорит ли это о нашей душевной и духовной глухоте и слепоте? Не знаю, возможно. А может, это лишь все тот же инстинкт самосохранения в действии.

Когда встречаешь инвалида, а вернее, человека с ограниченными возможностями здоровья, как сейчас стало правильным говорить, поневоле испытываешь к нему жалость: «Вот бедняга, надо же, как не повезло в жизни». Скорее всего, посочувствуешь, а может, даже попытаешься как-то помочь: придержишь дверь, подашь руку, поднимешь упавшую трость. Ну или иначе, смотря по ситуации. И пойдешь дальше по своим делам, не забивая почем зря голову размышлениями о том, как он вообще живет и на что, как справляется со своей бедой, есть ли кому помочь. Тем более не пытаешься примерить его шкуру («тьфу-тьфу, на себе не показывай»). Да и зачем? Государство же у нас заботится об инвалидах, для этого есть соответствующие службы и учреждения, а также специально обученные люди. Я-то что могу сделать? Я же не депутат какой-нибудь там и не член правительства. Мне бы самому кто помог.

Собственно, именно так и происходит расслоение общества (замечу, от слова «общий»): на нас, нормальных, обычных людей, с «равными возможностями для всех», и на них – больных, убогих, ограниченных. Неспособных (по нашему разумению) к полноценной жизни.

Мы учимся, работаем, создаем материальные и иные ценности, зарабатываем деньги, рожаем и воспитываем детей, занимаемся спортом, общаемся с друзьями, путешествуем и т. п. Они сидят в своих четырех стенах (хорошо еще, если в своих, а не казенных), общаясь по большей части лишь с медиками и соцработниками, кое-как приспосабливаясь к выживанию в мире, ставшем для них чужим, отторгающим слабых.

Конечно, я сильно утрирую, и помимо белого и черного существует целый спектр оттенков цвета, но и они не отменяют актуальности простого и вполне конкретного вопроса: Jedem das Seine?[20]

В подземелье

Как человек, почти 15 лет промучившийся с близорукостью, я хорошо представляю, насколько ограничивает твои возможности миопия[21] даже средней степени (у меня было минус 4,5 диоптрии). Зрение стало падать в старших классах школы, и я не могу передать, как меня это бесило. Мало того что ты ничего не видишь из написанного на доске и вынужден просить помощи у соседа по парте либо позориться перед всем классом с просьбами к учителю подойти к доске, чтобы списать задание. Это еще и целая куча комплексов из-за плохого зрения, собственного внешнего вида и насмешек одноклассников по этому поводу. Помимо неудобства в обыденной жизни, дома, близорукость зачастую ставит крест на многих увлечениях, особенно на занятиях спортом. Для молодого человека это воистину как удар под дых, ведь без активной физической нагрузки ты рискуешь рано или поздно превратиться в совершенного рохлю, заплывшего жиром ботана, погребенного под тонной комплексов.

Моей страстью в юности были горные лыжи, и я не представлял своей жизни без них. Так что вопреки здравому смыслу и элементарным понятиям о безопасности мне и кататься приходилось в очках, прикрепляя их пластырем к светозащитным, без которых на снегу и ярком солнце никак не обойтись. Но Бог, как говорится, миловал, и мои вояжи в горы обошлись без травматизма. В конце концов, устав от «недовидения», ты привыкаешь постоянно ходить в очках, даже дома, отчего зрение, само собой разумеется, садится еще больше и еще быстрее. Моя история, к счастью, закончилась благополучно: после защиты диплома я-таки отважился на операцию в Институте микрохирургии глаза.

Радиальная кератотомия[22] на десятилетия позволила мне забыть о проблемах с глазами и жить полноценной жизнью. И с высоты своего 100 %-го зрения я уже с некоторым сочувствием посматривал на остальных очкариков, рифмуя в своих графоманских виршах «оправы» и «оковы». «Странные люди, – с усмешкой в душе думал я, – парятся по поводу того, какая форма оков им больше подойдет, какая нынче в моде, а ведь свобода-то совсем рядом». Но даже моего, как я всегда считал, богатого воображения не хватало на то, чтобы представить себе, в какой жуткой несвободе может жить человек, полностью лишенный зрения. Задуматься об этом меня заставила случайная встреча в подземном переходе некоторое время спустя.

На нашем курсе в МГУ училась слепая девушка. С ней постоянно ходила бабушка, приводила ее в университет, забирала, а также сопровождала на все лекции и семинары. Не знаю, были ли у девушки родители, – кроме бабушки, мы больше никого рядом с ней никогда не видели. Все лекции она записывала на диктофон, помнится, обычно при ней всегда была такая большая толстая папка, а то и две, наверно, какие-то материалы по теме в шрифте Брайля[23]. Поначалу мы, студенты, глазели на нее с любопытством, как на диковинную зверушку, но постепенно привыкли и особого внимания уже не обращали. Она была замкнутой и неразговорчивой, ни с кем на курсе близко не сходилась, всегда сидела в одиночестве. Да и мы не очень-то стремились с ней общаться, сторонились, скорее интуитивно воспринимая как нечто инородное, чужое. Словом, другое. Не скажу, что полностью игнорировали ее присутствие, нет. Если вдруг кто-то замечал, что девушка, например, не может найти себе места в аудитории, помогали, провожали на свободное место. Но никогда не подходили к ней сами, закрывая глаза на эту брешь в беззаботной студенческой реальности – после лекции бежали в курилку, делились друг с другом какими-то байками или переписывали конспекты и домашние задания, а потом опять шли на занятия. Какое нам было дело до нее? Я даже, к стыду своему, пишу сейчас «девушка», поскольку никогда не знал ее имени, думаю, как и остальные сокурсники.

Впрочем, однажды я с ней пересекся вплотную. Это произошло курсе на третьем, в фойе первого этажа нашего учебного корпуса. Я направлялся к парадному выходу, как вдруг увидел, что она тоже пытается выйти. В тот раз она почему-то шла одна, бабушки рядом не было. А парадный вход у нас – это четыре двери, из которых три закрыты, и ты должен потыкаться в каждую из них, пока не найдешь открытую. И вот идет толпа студентов, а она своей белой тростью пытается нащупать, где тут вообще двери. А я вижу, что открыта как раз самая дальняя от нее дверь. Подошел, взял ее под локоть и говорю: «Давайте я Вам помогу». И тут она неожиданно, с каким-то даже надрывом закричала: «Не трогайте меня!» Я опешил от такой реакции, пробормотал «извините» и как можно быстрее ретировался, не пытаясь исправить ситуацию или помочь как-то иначе. Так что даже не знаю, как она в тот раз справилась с этими дверями. Для себя же тогда решил, что она, наверно, сильно разочарована и обозлена на весь окружающий мир. Что же в душе у нее должно твориться, если на любое, даже на самое дружественное прикосновение она реагирует так остро? Однако всерьез задумываться о происшедшем и разбираться в тонкостях психологии я тогда не стал, скорее всего, во мне говорила минутная обида, а может, просто других забот хватало.

С того момента прошло, наверно, лет пять, универ благополучно остался позади. И вот однажды бегу я по своим делам с какой-то встречи, спускаюсь в подземный переход. Иду, зарывшись в капюшон, с наушниками в ушах. Сквозь наушники вдруг слышу – кто-то поет, и с каждым шагом начинаю понимать, что меня пот прошибает. В переходе стоит та самая девушка, имени которой я так и не вспомнил. Перед ней лежит какая-то шапка, а она поет. Неумело и кое-как, под скрип минусовки со старенькой магнитолы. На глазах – темные очки, в руках – та самая белая трость, которой она пыталась найти выход из университета. Сначала я просто застыл на месте. А потом… Не знаю, что на меня нашло, но я лишь еще глубже надвинул на лицо свой капюшон (как будто она могла меня увидеть и узнать) и как ошпаренный выскочил из подземного перехода, сгорая от стыда. Отдышавшись и успокоившись, поехал дальше, стараясь быстрее позабыть неприятную сцену.

Однако выкинуть из головы эту встречу почему-то не получалось, не давала покоя и сама ситуация, и мой собственный поступок, я пытался понять причины своего поведения. Чего я испугался-то? Отчего не подошел, не поговорил по-человечески, не стал выяснять, как она? Что случилось, почему она здесь? Университет она закончила, это совершенно точно, я видел, как бабушка сопровождала ее на госэкзамены. Уверен, она сдала: все предметы она посещала, все лекции записывала, письменные работы сдавала устно. И вот – как нищенка стоит в переходе и поет песни. С дипломом МГУ… Неужели так жестоко обошлась с ней судьба, что ей теперь приходится побираться? В голове все это как-то не укладывалось.

Назавтра, устыдившись своего трусливого бегства, поехал на то самое место, посмеиваясь над собой: просто какой-то киношный злодей, возвращающийся на место преступления. Конечно, никого я там не встретил, хотя время было примерно то же, потолкался около часа, потом ушел. Позже я много раз проходил по этому подземелью, специально выбирая путь через тот переход, но тщетно. При случае спрашивал у приятелей из университета, знают ли что о нашей сокурснице, но нет, никто не интересовался ее судьбой, как и я прежде.

Эта повесть для меня так и осталась неоконченной, может, отчасти поэтому до сих пор не стирается из памяти.

Единственное, что я для себя понял, так это то, что мы, видящие и слышащие, ни малейшего представления не имеем о жизни людей, лишенных таких возможностей – видеть или слышать.

Другой мир

Сколько сейчас в России живет людей совершенно незрячих или с глубокой потерей зрения, сколько глухих или слабослышащих – точных сведений нет. Все статистические данные, которые могли бы дать понимание масштабов этой проблемы, весьма приблизительны и условны. Всероссийское общество слепых (ВОС) насчитывает в своих рядах 270 тыс. человек, из них более 100 тыс. – тотально незрячих. Но здесь учитывается именно количество зарегистрированных членов ВОС; сколько же их всего в стране, на самом деле не знает никто. Почему так? Во-первых, многие незрячие не спешат переходить в разряд инвалидов по зрению, предпочитая получать пособия и бесплатные лекарства по основному заболеванию, например это касается сахарного диабета, который часто приводит к потере зрения. Ну и, конечно, из этого числа выпадает значительная часть незрячих жителей малых городов и деревень российской глубинки. Так что более уместно опираться на оценки специалистов, вплотную занимающихся проблемами слепых и слабовидящих, которые сводятся к численности 1 млн человек. Что касается мировой статистики, то ВОЗ приводит данные о 217 млн человек с тяжелыми нарушениями зрения и 36 млн полностью слепых в мире.

Но каким бы внушительным ни было общее количество таких людей, понимаешь, что за каждой единичкой в этом списке стоит конкретная частная трагедия и очень непростая жизнь. У каждого человека из этих миллионов своя история болезни: кто-то уже родился с патологией органов зрения, кто-то потерял его в детском возрасте, а кто-то ослеп, будучи взрослым или пожилым. Объединяет же всех этих людей одно: они живут в совершенно другом мире. Как ни парадоксально это прозвучит, для зрячего человека он невидим. Можно, конечно, провести следственный эксперимент: навязать себе на глаза повязку и попробовать хотя бы пару часов выполнять свои обычные действия – одеться, убраться в квартире, приготовить чай, сварить суп и так далее. Надоест уже через час, гарантирую. Но даже такой примитивный опыт не даст представления о реальной жизни в этом другом мире, в мире незрячих. Я уж не заикаюсь о том, чтобы выйти в такой повязке на улицу и пройти по досконально знакомому маршруту. Как говорится, не пытайтесь повторить этот фокус самостоятельно.

Мы можем только догадываться о тех препятствиях, которые незрячему человеку приходится преодолевать каждую минуту, каждый день своей жизни, какие проблемы решать и каких усилий все это ему стоит. Часто ли мы задумываемся, какую роль для человека играет визуальная информация – о пространстве и времени, в которых мы мыслим и существуем, об окружающем нас предметном мире, который мы пытаемся познать и в котором осознаем себя самих. Источники приводят разные цифры: кто-то пишет о 75 % информации, получаемой через зрение, кто-то оценивает этот объем в 90–91 %. Но, как бы то ни было, суть не в этом. А в том, что зрение для человека – самый значимый из всех сенсорных каналов восприятия «объективной реальности, данной нам в ощущении»[24].

Нужно ли перечислять, чего лишен человек, не имеющий возможности видеть? Для понимания этого жесточайшего ограничения во всем достаточно оглянуться и посмотреть вокруг себя. Зрячему, само собой. Здесь еще важно иметь в виду, что отключение (независимо от причин) визуального канала кардинальным образом меняет не только восприятие внешнего мира человеком, возможности его коммуникаций с окружающими и каких-либо действий. Оно требует глубокой перестройки всей психики, если говорить о взрослом, утратившим зрение, и особых условий для ее формирования, когда речь идет о слепом ребенке. И тут естественным образом возникает вопрос: кому из них легче? Кому проще приспособиться к жизни в этом другом мире – потерявшему зрение в сознательном возрасте или слепому от рождения?

В ход идут разные аргументы. Многие считают, что смириться с потерей зрения взрослому, уже сформировавшемуся человеку, намного труднее: ему приходится ломать весь привычный уклад, заново учиться всему – ходить по улицам, ездить в транспорте, читать, работать. Учиться жить. Для большинства эта потеря и эти перемены не проходят без жесточайшей депрессии, с которой человек не в состоянии справиться самостоятельно, порой он так и не находит в себе ни сил, ни желания адаптироваться к новым условиям, часто – вообще желания жить. Взрослому в разы сложнее освоить шрифт Брайля, поскольку подушечки пальцев со временем грубеют; сложнее овладеть компьютером, если до этого ему не приходилось им пользоваться; сложнее получить образование и овладеть новой профессией…

Казалось бы, ребенку проще приспособиться – ведь он лишь начинает познавать мир, используя те способы, которые ему доступны: слух, обоняние, тактильные ощущения. Его мозг активно развивается, и отсутствие визуальной информации он компенсирует за счет других источников. Если же говорить о глубине психологической травмы, теоретически можно предположить, что потеря того, о чем ты вообще не имеешь представления (возможности видеть), должна восприниматься не так болезненно. Однако было бы ошибкой считать, что слепорожденный не страдает от этого, не осознает своей особенности и ограниченности в мире видящих. Формирование личности, самоидентификация, принятие себя таким как есть, построение отношений с миром зрячих – серьезных психологических проблем тут тоже не перечесть.

Сможет ли ребенок стать взрослым с устойчивой, здоровой психикой, готовой выдержать испытание жизнью, сможет ли составить для себя адекватную картину мира, в котором ему предстоит существовать и реализовывать себя?

Конечно, все это теоретизирование чисто умозрительное, особенно с позиции обычного человека, и эта дилемма на самом деле не имеет решения. История каждого незрячего настолько же типична, насколько и уникальна. И как сложится его жизнь, зависит от многих факторов, не только от причины слепоты и ее степени. Свои роли здесь играют абсолютно все обстоятельства – начиная от семьи и качественного обучения вплоть до географии рождения, уровня медицины и возможностей абилитации[25] и реабилитации. Но самый значимый фактор – социальная зрелость общества, которое мы привыкли считать цивилизованным, его этическая культура.

Сказки и шоколад

К рождению ребенка Татьяна стремилась давно, это была ее самая заветная мечта. Девушка была хороша собой, недостатка мужского внимания никогда не испытывала, а посему была разборчивой невестой, тщательно взвешивала все плюсы и минусы очередного поклонника, не в последнюю очередь отмечая для себя его физическое здоровье и наследственность. Замуж тем не менее она вышла по взаимной любви, за однокурсника, отвечавшего всем ее представлениям об идеальном супруге. В первые же месяцы брака Таня забеременела и теперь была совершенно счастлива. Она посвятила все свои мысли и заботы семейному гнездышку, часто ездила по магазинам и компаниям, занимающимся обустройством квартир и ремонтом.

Одна из таких поездок и привела в результате к непоправимому. Компания, куда направлялась будущая мама, находилась в ближайшем Подмосковье, и добираться нужно было на электричке. Зима, толпа народа, обледенелый перрон. Кто-то нетерпеливый активно напирал сзади, Таня поскользнулась на самом краю платформы и, не удержавшись на ногах, провалилась в узкий проем между электричкой и перроном. Хорошо еще, что стоявший рядом мужчина успел схватить ее за капюшон пальто и быстро вытащить из-под колес. Опасаясь за ребенка, женщина тут же вызвала скорую и отправилась в больницу. Каких-либо травм или повреждений плода в ходе обследования там не выявили, но через неделю у нее произошли стремительные роды. Врачи предполагали, что причиной их стал испытанный женщиной сильнейший стресс.

Мальчик в результате появился на свет намного раньше положенного срока, на 33-й неделе беременности. Весил он всего два килограмма, но врачи высоко оценивали его шансы на выживание. И в самом деле, маленький Леша хорошо набирал вес и приходил в норму, словно стремился быстрее наверстать потерянные недели внутриутробного развития. Но без последствий для малыша все же не обошлось: в начале второй недели его жизни офтальмолог диагностировал ретинальное кровоизлияние[26]. Что именно сыграло здесь решающую роль – характер родов или глубокая недоношенность плода, – уже не имело значения. Факт есть факт, вопрос в том, что с этим делать. Малыша лечили сначала медикаментозно, но эффекта это не дало, сетчатка обоих глаз начала частично отслаиваться. Не вдаваясь в тонкости и медицинскую терминологию, скажу лишь, что в 10 месяцев от роду за плечами Леши было уже шесть операций, но ни лазерное лечение, ни криотерапия[27] помочь не смогли, все закончилось тотальной отслойкой сетчатки и постепенной атрофией зрительного нерва. Спасти хотя бы частично зрение малыша не удалось.

«Историю, связанную с моим рождением, я слышал от мамы тысячу раз, никак не меньше, – вспоминает Алексей. – Ни одну из сказок в детстве я не просил ее пересказывать так часто, как эту – сказку о Маме и ее Заколдованном мальчике. Она мне никогда не надоедала, и каждый раз в ней появлялись новые подробности и повороты сюжета. В конце концов она стала просто сказкой о смелом мальчике, который отправился в опасное путешествие по темному миру неизвестности. Став немного старше, я начал понимать, что мама придумывала для меня такие увлекательные приключения из самых простых событий дня сегодняшнего или предстоящего.

Помню, я как-то опрокинул на себя тарелку горячей манной каши, так вечером в рассказе мамы это превратилось в битву храброго маленького витязя с целой стаей диких и кусачих сладкокрылов, с которыми он потом помирился и подружился. Года четыре, наверно, мне тогда было. Или рассказ о волшебном городе под землей, где электрические машины летают по железным рельсам быстрее ветра. Обычно он повторялся перед поездкой к врачам, которую я со временем привык считать хоть и неприятным, но очень ответственным испытанием и, как потом говорила мама, никогда при этом не плакал и не капризничал.

Даже сейчас многие мамины сказки я хорошо помню: о споре большой и маленькой ложек, о чашке-непроливашке, о собаке Некусаке и кошке Излукошке. Вот бы собрать их все в одну большую книжку для незрячих деток! Есть такая мечта у меня. А может, и не только незрячим она будет интересна. Я, когда учился в психолого-педагогическом университете, понял, как мне повезло с мамой, ведь она – прирожденный тифлопедагог[28]. Благодаря маме я не был один в темноте и почти никогда не боялся неизвестности. А еще благодаря Грэю».

Двухмесячный щенок шоколадного лабрадора появился в жизни Леши, когда ему исполнилось пять. Мальчика тянуло к собакам с тех пор, как он встал на ноги. Татьяна даже стала побаиваться гулять с ним во дворе: заслышав собачий лай, Лешка начинал шебуршиться в прогулочной коляске, пытаясь вылезти из нее, вырывался из рук, чтобы побежать навстречу. К дворовым собакам Таня остерегалась его подпускать – кто знает, как они воспитаны, не опасны ли. Но интерес сына к животным решила поддержать. Нашла в одном из реабилитационных центров программу канистерапии (говоря проще, собаколечения), повозила его туда. Счастью Лешки не было предела! Игры и общение с собачками Центра заметно помогали развитию малыша, его активности и интересу к жизни. К тому же он перестал впадать в истерику, когда терялся в своем маленьком детском мирке, теперь он не боялся какое-то время побыть один в комнате. Для родителей стало совершенно очевидным, что сыну нужен четвероногий друг и помощник.

К исполнению этого решения они подошли исключительно обстоятельно, не ограничиваясь одной теорией. На все про все ушел почти год. За это время Татьяна отучилась на курсах кинологов, прошла стажировку в школе собак-поводырей и даже самостоятельно воспитала одного лабрадора. «Сама не ожидала, что способна на такое, – говорила она позже друзьям, – ведь в детстве я панически боялась собак». И вот час настал. Пятый день рождения стал для Леши самым светлым, радостным и памятным моментом на всю жизнь, а Грэй – надежным проводником в мире зрячих и лучшим другом. Тем, кто творит чудеса.

Конечно, Грэй не имел официального статуса собаки-поводыря, ведь их готовят только для взрослых, старше 18 лет. Но Таня обучила его всем необходимым навыкам сопровождения: запоминать маршрут, останавливаться перед препятствиями, переходить через дорогу и всему остальному, что должен уметь такой помощник. Теперь на улице она могла отпускать от себя Лешку больше чем на 2–3 шага, а дома он вообще часами спокойно занимался своими делами в компании Грэя.

Заколдованный мальчик стремительно расширял границы своего детского мира.

«Я давно понял, что отличаюсь от других детей, – продолжает Алексей, – хотя и не мог понять, что значит видеть. Но иногда мне становилось очень грустно, и я плакал. Мама утешала меня, не жалела, а просто объясняла, сколько всего я могу – ходить, слышать, говорить, узнавать предметы на ощупь, а скоро еще научусь читать и писать. Говорила она и о том, как много в мире людей, чья жизнь гораздо тяжелее, чем моя, – которым не дано то, что могу я, и о которых некому позаботиться Я быстро успокаивался, ведь вокруг было столько всего интересного, что мне предстояло узнать и чему научиться! К тому же теперь у меня был Грэй! Благодаря ему у меня появились и новые друзья, ведь все дети во дворе тянулись к нему, просили погладить и поиграть с ним.

Потом была школа-интернат для слепых, где я познакомился с такими же ребятами, как и сам. Учиться мне всегда было интересно. До школы я знал обычный алфавит, умел писать печатными буквами, выучил почти весь шрифт Брайля, но читать с его помощью получалось плохо и очень медленно, не хватало усидчивости и терпения. Да и зачем самому читать, есть же мама. В школе дело быстро сдвинулось с мертвой точки, я вошел во вкус и как голодный набросился на книжки. Но самым интересным для меня стало общение с друзьями. Я с пристрастием выпытывал у каждого, с кем удавалось сойтись поближе, его историю – как он ослеп или что может видеть (среди нас были не только „тотальники“, но и слабовидящие). Некоторые ребята сразу замыкались и на такие расспросы реагировали очень жестко, но желание высказаться и поделиться рано или поздно перевешивало.

По вечерам, перед сном, мы иногда подолгу болтали обо всем, вспоминали разные детские байки, пересказывали любимые книжки и мультики. Меня ребята чаще всего просили рассказать о проделках моего „шоколадного друга“, как они называли Грэя. Эти истории неизменно переходили в разговоры о цвете, кто-нибудь обязательно спрашивал, что это за цвет такой, шоколадный. Те, кто различал цвета или помнил о них, наперебой пытались объяснить остальным, что какого цвета, но мне все равно не удавалось представить их себе. Я знал только, что Грэй теплый и гладкий на ощупь, для меня это и означало цвет шоколада.

Одноклассники часто просили, чтобы родители взяли с собой Грэя, когда приедут забирать меня на выходные, но мама долго не соглашалась. Она считала, что ребятам, у которых нет такой собаки, будет очень обидно и это может испортить мои отношения с друзьями. Но потом она посоветовалась со школьным психологом, и та посчитала, что плюсов от такого общения для ребят будет больше, чем минусов, и вместе с учителем природоведения устроила несколько уроков с участием моего любимца. Это было незабываемо! Словом, в школе мне нравилось, и я до сих пор с теплом вспоминаю эти годы и наших педагогов.

Мой шоколадный друг умер на моих руках в последние школьные каникулы. Смириться с его потерей для меня оказалось гораздо труднее, чем со слепотой. Много ночей я засыпал в слезах, а просыпался с щемящей пустотой в груди, я не представлял своей жизни без Грэя. Иногда я совсем не мог уснуть. Заходила мама, гладила меня по голове и рассказывала сказку про Мост Радуги – место, куда уходят все домашние питомцы после смерти. Там им тепло и уютно, там они снова молодые и здоровые, всегда сытые и счастливые. На Радуге они терпеливо ожидают, когда настанет назначенное время и они снова встретят своего человека, чтобы вместе отправиться на Небеса и никогда больше не расставаться.

Я давно уже знал, что такое радуга, но образ в голове никогда не складывался, поэтому я представлял ее волшебным мостом, сплетенным из самой прекрасной музыки. Который расцветет великой одой „К радости“ Бетховена, когда мой верный капитан Грэй дождется наконец нашей встречи. Это была последняя сказка, в которую я поверил. Безоговорочно и всем сердцем. Детство кончилось».

Чем лучше узнаю людей…

Эту историю Алексей никогда не опишет в своем блоге и не расскажет даже самым близким друзьям. Знают о произошедшем только мама и Катя, его жена. Даже сейчас, спустя шесть с лишним лет после той ноябрьской ночи, в его голосе порой проскакивает дрожь, а руки в постоянном движении – то скрещиваются на груди, то сплетают пальцы в замок. И эти жесты лучше всего говорят об интуитивном желании отстраниться, отгородиться. Защититься.

…Моя жизнь с самого рождения не была легкой, все, чему я научился, достигалось огромным трудом. Но я никогда не был заключенным в этой беспросветной темноте, никогда не был одинок в мире людей. Да, мне тоже доводилось впадать в уныние от неизбежности и абсолютной безнадежности своего положения. Отсутствие хоть малейшего шанса рано или поздно все же обрести зрение захлестывало порой с головой. Хотя мою жизнь можно даже назвать благополучной, по крайней мере, лучшей, чем у многих незрячих – не имеющих ни работы, ни других средств существования, помимо пенсии, а главное – заботы и помощи близких. Со мной же всегда была любовь – мамы, отца, бабушки, тепло друзей. Их поддержка помогала мне не терять веру, ставить перед собой новые цели и достигать желаемого. Для меня это были вещи, сами собой разумеющиеся. То, что мне дано и пребудет со мной, во мне – вечно. И я, наверно, слишком расслабился, забыл об осторожности.

В тот вечер я был у друга, с которым познакомился через блог, он помогал мне установить на ноутбук новую программу экранного доступа и настроить айфон. За работой и разговорами о житье-бытье (он хоть не «тотальник», но слабовидящий) мы с Иваном засиделись допоздна. Ну как допоздна, когда я собрался домой, было где-то около половины одиннадцатого. Иван предлагал вызвать такси, но я отказался, хотелось немного пройтись, подышать воздухом после напряженного дня.

Остановка автобуса была совсем недалеко от его дома, дорогу я помнил. Дошел до остановки, стою, жду транспорт. Нет и нет. Слышу, останавливается легковушка:

– Далеко ехать? Падай, подвезем.

В общем-то, ничего необычного, меня много раз так подвозили, даже если не по пути. Но когда уже сел в машину, слегка напрягся – в салоне ощутимо пахло спиртным. Понадеялся, что все же не от водителя, ребят в машине было трое. Минуты две проехали, говорю:

– Спасибо, меня у следующей остановки высадите, пожалуйста.

– Да ладно, не парься. Доставим в лучшем виде. А хочешь, поехали с нами к девчонкам? Будет весело. У тебя подружка-то есть?

– Нет, спасибо, у меня еще куча дел сегодня. Здесь остановите.

Тут водитель берет телефон:

– Ленок, ну вы где? Мы уже подъезжаем… Ага… Ладно, понял… Слышь, друг, сейчас мою подхватим, а то она уже ругается, замерзла, говорит. И сразу тебя домчим, прямо в пункт назначения.

Тут я чувствую, что больше всего перегаром несет как раз от водителя, но, судя по его тону, спорить себе дороже – только нарвешься на грубость. Промолчал. Едем дальше. Где едем – я уже не представляю, раза три он поворачивал, я решил, что в какой-то двор выруливает. Наконец остановились. Выхожу.

– Ладно, ребят, спасибо. Дальше я сам справлюсь.

Двое выходят за мной:

– Ясен пень, че там справляться!

– Делов-то всего – рюкзачок скинуть. Ну-ка покежь, что там у тебя. Опа-на, ноут! Да ты у нас богатенький Буратино? Косуху тоже сымай. И телефончик гони.

Пока до меня доходит весь ужас патовой ситуации, они уже садятся в машину.

– Куда вы меня завезли? Телефон оставьте, пожалуйста! Я же не смогу выбраться отсюда, а без куртки в момент околею.

– Да нафига выбираться-то. Здесь тебе самое место. Это же и есть твой пункт назначения, – гоготнул один.

– Быстрее околеешь – тебе же лучше, меньше мучиться. Чем жить таким убогим, лучше сразу сдохнуть, – подхватил второй.

– Дайте хоть позвонить!

Я не заметил, когда из машины вышел третий, водитель, не услышал движения за спиной. От удара по затылку потерял сознание.

Не знаю, как долго я был в отключке. Очнулся от холода, ноги совершенно застыли. На них остались только носки, видно, берцы мои приглянулись. Голову ломило нещадно. Пощупал затылок – мокрый и липкий. Вокруг – мертвая тишина. Ни людских голосов, ни звуков машин. Я попытался подняться, но тут же снова рухнул на землю. Сел, ощупал на метр-полтора вокруг себя – ничего, лишь обломки трости. Под руками сырая, подмороженная земля и клочья мусора. Покричал минуты три – как в вакуум. По характеру ветра догадался, что никаких строений поблизости нет. Видимо, какой-то пустырь. На четвереньках попробовал передвигаться, хотя бы на пару метров. Встать и пойти ногами не рискнул, боялся свалиться в яму или канаву – оттуда уж точно не смог бы вылезти.

Мои хаотичные передвижения привели к абсолютному ничему: я не мог сориентироваться и терял направление, стоило лишь присесть на минуту. Сколько часов я пытался сопротивляться, сказать не берусь. Кажется, я несколько раз проваливался то ли в сон, то ли в обморок. Обо что-то споткнулся и резко упал ничком, успел выставить вперед только одну руку, которая тут же провалились в дыру между какими-то бетонными обломками, на которые я и рухнул. Сильно расшиб лицо, из носа пошла кровь, ободрал в кровь и руку. Эта куча ломаного бетона выбила из меня остатки последних сил. Я сдался. И вот тогда, первый и единственный раз в жизни, меня накрыло.

Прежде я даже не представлял, что человек может испытывать такой силы отчаяние. Не знаю, как можно передать словами, наверно, это было под силу только Толстому или Достоевскому. Сказать, что меня поглотил абсолютный мрак, – ничего не сказать, я всю жизнь жил в этом мраке. Но никогда он не выжигал меня изнутри. Несколько минут – вечность – я не мог вздохнуть. Потом судорожно глотнул воздух и захлебнулся рыданием…

Никогда я не чувствовал себя таким жалким и беспомощным, убогим и неполноценным, как в ту ночь. Все, что я знал и умел, все, чего я добился за свои двадцать лет, все, что я считал собой, своей личностью, своим миром, было сломано за считаные мгновения, как моя трость. Стерто без возможности восстановления. Хотелось только одного – побыстрее сдохнуть, как мне и пожелал добрый человек.

Молиться я не умел. Того, кого или что люди называют Богом, я не понимал, не представлял и потому не верил в него. А тут мне вдруг отчаянно захотелось помолиться. Тому Неведомому, которому ведомо все. «Забери меня отсюда. Пожалуйста. Отпусти». Это было единственное, чего я желал. Нестерпимо.

Холода я больше не чувствовал, меня уже не трясло. Нервная дрожь стихла, ей на смену пришло оцепенение, нахлынула усталость. Я свернулся на земле калачиком, хотелось уснуть. Лучше бы навеки. Дома, когда долго не засыпалось, я обычно вспоминал какую-нибудь из маминых сказок, это было лучшим лекарством. «Жила-была бездомная собака… – включился в голове мамин голос. – Она была ничья, никого у нее не было, ни хозяина, ни друга…» Я стал медленно опускаться в сон, а мамин голос продолжал:

«Она была совершенно одна в большом-пребольшом мире. Не было у собаки даже имени. Когда она встречала на своем пути кого-то из людей, ей обычно кричали: „Иди отсюда!“ Она решила, что это и есть ее имя, и всегда громко лаяла в ответ. Собака была большая и лохматая, и все почему-то ее боялись, хотя она никогда никого не кусала, даже понарошку. Маленькие дети боялись ее пуще всех, а ей так хотелось с ними поиграть!

Но однажды она увидела Заколдованного мальчика. И он тоже увидел ее – не глазами, сердцем. Увидел, какая она красивая, умная и добрая. Мальчик подошел к ней и спросил:

– Как тебя зовут?

– Иди Отсюда! – радостно ответила собака.

– Нет! – звонко рассмеялся мальчик. – Это не твое имя, оно тебе не подходит. Я буду звать тебя Некусака, ведь ты никогда никого не кусала, даже понарошку.

– Мне очень нравится это имя! – поблагодарила его Некусака. – Оно вкусное!

– Ты возьмешь меня своим хозяином? – робко попросил Заколдованный мальчик.

– Для этого ты и пришел сюда, – сказала собака и зарылась мордой в его объятья.

Так они подружились навек и больше никогда не разлучались».

Похоже, у меня начинался бред. Или, может, я наконец умер? Мне почудился собачий лай, а потом кто-то подошел ко мне, обнюхал и лизнул щеку. «Грэй, малыш, как же я по тебе соскучился! – пробормотал я, обнимая любимца. – Возьми меня с собой на Радугу!» Грэй снова лизнул меня, что-то вякнул в ответ чужим голосом и улегся рядом. Я лишь крепче обнял верного друга. Понемногу начал согреваться, и тут до меня стало доходить, что это совсем не Грэй и вовсе не сон.

– Эй, парень! – донесся издалека хриплый голос. – Лучше не трожь Барбоса! Он тебе запросто полруки оттяпает и глазом не моргнет!

Я снова погладил собаку и убедился, что это действительно не мой Грэй. Поднялся на колени. Барбос положил обе лапы мне на плечи и усиленно завилял хвостом.

– По ходу, ты ему понравился, – довольно хмыкнул подошедший ко мне мужик. От него жутко воняло не пойми чем. – Да ты весь в крови и в каком-то дерьме! Что с тобой стряслось, сынок?

– На меня напали, – коротко буркнул я и попытался встать на ноги. Голова закружилась, я еле устоял.

– Идти можешь?

– Не могу, я ничего не вижу.

– Да, неслабо тебя приложили…

Я собрался с духом и произнес самые ненавистные в жизни слова. – Я слепой. И мне нужна помощь. – Потом добавил: – Дайте телефон. Пожалуйста.

Мужик покопался в своих карманах и достал три старых кнопочных аппарата.

– Вот, держи. Там, правда, всего пара копеек на балансе, но можно попробовать.

Я давно не пользовался такими телефонами, не смог вызвать номер. Продиктовал ему, он набрал. Первый аппарат сразу отключился, а со второго вызов прошел, но соединение тут же прервалось. Через секунду раздался ответный звонок.

– Лешик, где ты? Что с тобой?

– Мам, забери меня… – Больше я ни слова не мог произнести, в горле застрял кол, из глаз потекло.

– Где ты находишься?

– Не знаю… – Протянул телефон бомжу: – Где мы? Какой адрес?

Тот объяснил маме, как нас найти (это оказался пустырь со строительной свалкой за рядами новостроек), и чтобы прихватила для меня обувь и теплую куртку. Спаситель отдал мне свой шарф и еще какие-то тряпки, помог кое-как обмотать ноги, и мы двинулись в сторону дороги.

Приехала мама, одела меня, напоила горячим чаем. От бутербродов я отказался, одна мысль о еде почему-то вызывала отвращение. Отдал бомжу, он тут же разделил их с Барбосом, и оба, дружно чавкая, в момент уплели угощение. Мама записала данные мужика и как его найти и повезла меня в больницу.

Дальше рассказывать, в общем-то, нечего. Написали заявление в полицию, ко мне приходил следователь, завели дело. Хотя смысла в этом изначально не было – что может показать незрячий потерпевший? Ни номера машины, ни лиц нападавших. Ничего.

Когда я вышел из больницы (перед самым Новым годом), мы с мамой навестили моего спасителя, отвезли теплые вещи, продукты и разные вкусности к празднику и, конечно, большой мешок корма для Барбоса. Знаю, что мама потом еще не раз туда ездила и даже возила его дворнягу к ветеринару, но при мне никогда об этом не заикалась, старалась не бередить душу. И лишь года полтора назад рассказала, что той же зимой через знакомых кинологов удалось пристроить Борисыча сторожем в питомник. Вместе с напарником, само собой. Зима была холодная. Самая холодная в моей жизни.

Изолятор

«Чем лучше узнаю людей, тем больше люблю собак», – все чаще я вспоминал теперь этот известный афоризм то ли Гейне, то ли Шоу. Родители давно уговаривали меня подать заявку на получение собаки-проводника, еще до того случая, но я был убежден, что это значит предать память Грэя. И лишь спустя полгода после нападения я согласился с тем, что это нужно сделать. Теперь это уже было не предательством или забвением, а необходимой мерой ради спокойствия и безопасности. Я собрал документы и подал заявку.

Почти два года я не мог полностью оправиться от шока. Подобно термиту, я замуровал свою нору, добровольно изолировал себя от мира, а точнее – мир от себя. Я больше никуда не ездил без сопровождения родных, и то лишь в случае крайней необходимости, вообще не выходил из квартиры один, даже за хлебом в магазин у дома. Занятия с психологом реабилитационного центра отчасти помогали, хотя от таблеток я сразу отказался, боясь привыкнуть.

Родители настояли, чтобы некоторое время я пожил с ними, но «некоторое время», как водится, затянулось на год, и общество людей, даже самых близких, начинало уже тяготить. Так что, как только мне выдали собаку, я вернулся в свою однушку. С золотистым ретривером Астрой мы легко нашли взаимопонимание, и она еще долго оставалась чуть ли не единственным созданием, с которым я мог непринужденно общаться. Только ради нее я стал хоть ненадолго выходить на улицу, буквально за шкирку вытаскивать себя на прогулку.

Больше ни с кем не хотелось ни встречаться, ни разговаривать. Занимался тем, что слушал музыку, смотрел фильмы с тифлокомментариями[29], читал интернет, играл с Астрой. Стал замечать, насколько изменились мои вкусы: среди фильмов больше всего теперь увлекали истории про выживание человека в экстремальных условиях, типа «127 часов» и «Белый плен» (собачья версия выживания), а в интернете с каким-то нездоровым интересом искал примеры жестокости и несправедливости по отношению к незрячим. Находилось их немало. Тут у девушки украли собаку-поводыря; другую грубо толкнули в метро и она упала на рельсы; там – машина сбила незрячего на автобусной остановке, водитель скрылся; у другого мужчины такой же пьяный урод покалечил собаку-поводыря, в результате аварии у нее сломан позвоночник… Вспоминал и те истории, которые слышал раньше, от знакомых в реале и подписчиков, о тех же пресловутых открытых люках.

Не знаю, зачем я все это читал и что с этим делать.

Блог я забросил, новых постов не размещал, но по привычке раз в неделю читал новые комментарии. Впрочем, ничего интересного там все равно не появлялось, подписчики иногда перекидывались репликами под старыми темами. Правда, однажды мне задал вопрос какой-то Дядя Федор, просил подсказать самую простенькую программу для работы с компьютером через брайлевский дисплей. «Сам я пока с трудом владею и брайлем, и компьютером, – писал он, – и найти что-то в интернете для меня, все равно что подняться на Эверест. А ты наверняка уже как свои десять пальцев знаешь, что нужно». Ответить было нетрудно, я просто скинул ему пару ссылок на свои старые посты, где как раз подробно рассказывал обо всех программах для незрячих, – экранного доступа, голосовой озвучки и прочие, как для планшетов, так для и смартфонов.

Прошло не меньше недели, я уже и думать о нем забыл, как вдруг приходит новое сообщение: «Спасибо, что ответил! Вот только я, старый дурак, забыл сказать, что я с рождения глухой как пень. И все, что на слух рассчитано, мне не годится». Тут я впал в ступор. И стало стыдно, что, по сути, отмахнулся от того, кто реально нуждался в моей помощи. Тут же написал ему короткое письмо, спросил, есть ли у него какое-то остаточное зрение или слух, какой у него дисплей и компьютер, что-то еще. Пообещал подобрать программу, которая ему подойдет. Он ответил. Мы стали переписываться. Так на моем пути появился человек, который вернул меня к жизни.

Ничего не видеть и при этом не слышать – это была страшилка из моего школьного детства, то, чего мы все боялись. Хуже этого нам казалось только одно – остаться без рук. По вечерам, когда наступало время сказок и страшных историй, мы пытались представить, каково это вообще. Как слепоглухонемой ребенок может учиться, общаться с родителями и тому подобное. А потом засыпали, успокаивая себя тем, что мы сами – только незрячие.

И вот – Дядя Федор. Глухота, как он рассказывал, у него с самого детства, обнаружили на первом же году жизни, а слепнуть он начал в 47. Диагноз «синдром Ушера»[30] ему поставили года за два до того, и прогноз был плохой – полная слепота. Сейчас он ругает себя последними словами, мол, не послушал медиков, до последнего не верил, что это может с ним случиться. Хотя бы компьютер мог освоить, сейчас не было бы так сложно разбираться. Всю жизнь проработал плотником на стройке, какой уж там компьютер. Лишь когда зрение действительно стало ухудшаться, спохватился подстилать соломку.

Первым делом стал учить пальцевую (дактильную) азбуку, потом шрифт Брайля. С разговором на пальцах, из руки в руку, он вскоре стал справляться, говорит, не сложнее, чем жестовый язык. А вот Брайль давался с большим скрипом – руки плотника никак не хотели распознавать маленькие выпуклые точечки. Зрение поначалу ухудшалось медленно, но после эпизода сильного гриппа стремительно пошло на спад. И за три года Дядя Федор полностью потерял зрение.

Мы неспешно переписывались так месяца два, пока он вдруг не сообщил, что через неделю уедет к себе домой, в Челябинск. «А сейчас вы где?» – «Сейчас в Пучково на учебе и реабилитации». Я погуглил: в Пучково находится Дом слепоглухих. «Это же совсем рядом!» Решение пришло спонтанно – поеду. На всякий случай позвонил, уточнил, можно ли. «Конечно, приезжайте».

Дядя Федор не меньше моего удивился такому повороту событий: «Не ожидал от тебя такой прыти, – пишет. – Жду! Будет хоть с кем поболтать по-человечески, тут же одна глухомань!» Неожиданно. Я как-то не задумывался даже, что глухой – и вполне себе может разговаривать. Уже при встрече Дядя Федор пояснил, что устную речь ему хорошо поставили еще в детстве, в школе глухих. Говорил он и правда четко и внятно, если не знать, что глухой – даже не подумаешь. Это в разы упрощало наше общение вживую.

В первый день, когда я только приехал, нам сначала помогала девушка-волонтер, владевшая тифлосурдопереводом: переводила Федору мои слова дактильным языком, а он отвечал обычным. Потом попробовали по Брайлю, поскольку руки быстро устают от пальцевой речи, да и внимание снижается. На этот случай я прихватил с собой и ноутбук, и свой старенький брайлевский дисплей. Что-то стало получаться, хоть и медленно. Переводчик тут же научила меня некоторым простым словам пальцевой речи: да, нет, ты, я, стой, иди. Так мы с ним и проболтали весь день, с перерывом только на обед.

А поговорить Дядя Федор любил, причем рассказчик он отменный. Меня же вполне устраивала роль благодарного слушателя, хотелось понять, как живут слепоглухие. Люди, которым в сотни раз тяжелее, чем нам, просто незрячим. И он рассказывал. О себе – с изрядной долей иронии, о других – крайне деликатно. Я лишь изредка подкидывал вопросики:

– Почему – Дядя Федор?

– Ну так Федор и есть. Федор Михайлович. Ага, по молодости иначе как Достоевским меня и не звали. Мол, такой я умный, философ доморощенный. Так и повелось, еще со школы. А теперь вот, видишь – снова-здорово «здравствуй, детство золотое». Всему приходится заново учиться. Какой же теперь из меня Федор Михайлович? Разве что Дядя Федор из мультика про Простоквашино. Знаешь такой?

– Да. Как же ты живешь? Помогает кто? В магазин сходить, еду приготовить. Как?

– Помогать некому – родителей похоронил, детей не нажил. А к магазинам я вот как приспособился. Пришла пенсия – вызвал сопровождающего, иду с ним в ближайший магазин. Список надиктовал, что нужно, набрали продуктов на месяц, вот и все. Так раз пять прошел, потом уже сам – дорогу запомнил, с тростью ходить научился. Захожу такой в магазин: «Помогите бедному слепому коту Базилио!» Кассирши там меня все уже знают: «Галя, Дядя Федор пришел! Подойди». Подходит, помогает, смотрит по моим каракулям на бумажке.

А насчет готовки я не заморачиваюсь: пельмешки сварил либо макароны с сосиской – вот и славно. Все это пустяки, дело житейское. Можно справиться. Хуже другое. Ты словно заперт в собственном теле, как в одиночной камере, в камере смертника. Вроде бы и мозги еще работают, и силы есть, и знания, а сделать ничего не моги. Выхода нет, поговорить не с кем, заняться нечем. Сиди себе и доживай до исполнения приговора. Хоть на стенку лезь, хоть в петлю.

Вот что самое поганое – безделье и одиночество.

Подоживал я так год-другой, смотрю, что-то мне никак не доживается. Безделью не обучен, всю жизнь работал, да и дома вечно мастерил что-то. А тут словом перемолвиться и то не с кем, разве что с кошками местными. До лавки у подъезда кое-как доползу, сяду – какая-нибудь да появится. Поговорю с ней, она по-своему отвечает. Такой вот диалог у нас и выходит. Все не с макаронами разговариваешь.

Без людей все же никак нельзя – и говорить разучишься, и мозги усохнут. Так и облик человеческий можно совсем потерять. Пища ведь не только для тела нужна, для ума тоже. Написал, короче, в Общество слепых, чтобы пристроили меня куда-то, где помогают таким, как я. Не в богадельню, где бы меня кормили-поили за счет государства, а где учат. И вот я здесь.

Слова Дяди Федора про человеческий облик я не раз потом вспоминал. Здесь же, в Доме, Даша (та самая переводчица-волонтер) рассказывала мне истории побывавших тут инвалидов по зрению и слуху. Одна особенно поразила, про моего ровесника Михаила. Не повезло ему с самого начала: родился в семье алкоголиков, да еще и слабослышащим. За это отец ненавидел его еще больше, чем за сам факт рождения. Постоянно бил, стоило мальчику лишь попасть ему под руку. Соседи писали на него и в милицию, и в органы опеки, чтобы забрали детей (у Миши было еще две сестры). Но никто не реагировал, пока в десять лет Миша не оказался в районной больнице с проломленной головой. Тогда засуетились, девочек определили в детский дом. А Мишу, окончательно потерявшего слух, а теперь еще и левый глаз, после всех больниц и операций устроили в Сергиево-Посадский интернат для слепоглухих (единственный в России, кстати). Правый глаз тоже был сильно поврежден, но на нем врачам удалось сохранить остаточное зрение, пусть даже очень незначительное.

Учеба давалась Мише легко, тем более начальные классы он уже прошел в обычной школе. Быстро научился пользоваться системой Брайля, знал оба языка глухих – и жестовый, и пальцевый. Мальчик был очень способным учеником, и педагоги искренне сожалели, что теперь нет возможности повторить знаменитый загорский эксперимент Соколянского и Мещерякова, подготовивших в 1970-е годы четырех воспитанников интерната к поступлению в МГУ. Все четверо успешно его окончили и продолжили карьеру.

Судьба Михаила сложилась ровно наоборот. Родителям он был не нужен, сестер найти оказалось уже невозможно (их взяли в приемную семью), других близких не было. Так и получилось, что в 21 год, после окончания Сергиево-Посадской школы, места ему не нашлось нигде, кроме психоневрологического интерната. На восемь лет парень был отключен от человеческого общения, поскольку вряд ли можно считать таковым пинки и подзатыльники соседей с психическими отклонениями. Ни пальцевым алфавитом, ни Брайлем тут не владел никто, ни одной книги для слепых здесь тоже не нашлось.

К тому моменту, когда его привезли в Пучково волонтеры благотворительного фонда, Миша деградировал катастрофически: разучился читать, дактильный язык понимал с трудом, лишь с третьего-четвертого раза, звуковую речь тоже практически утратил. Это не говоря об издержках среды обитания, столько времени кореживших психику. Изоляция и информационный вакуум сделали свое черное дело. Но педагоги не оставляли надежд на восстановление прежних навыков Михаила, продолжали работу с ним. Пообщаться с ним самим мне в тот раз не удалось, Даша говорила, что он пока сторонится незнакомых людей, признает только своего сопровождающего.

С Дядей Федором до его отъезда мы успели обсудить не только возможности программного обеспечения и разных тифлоприбамбасов, но и некоторые глобальные проблемы современной цивилизации. Это уже после Пучково, когда я пригласил его погостить у меня недельку-другую.

И вот картина: сидим мы втроем на кухне (без Астры, конечно, наши посиделки не обходились), перед ним дисплей, передо мной ноутбук. Две чашки кофе, тарелка печенек.

– Неправильно ты, дядя Леша, ставишь вопрос, – подражая коту Матроскину, изрекает Федор Михалыч. – Не надо искать справедливость там, где ее быть не может и даже в проекте не было. Не умножай сущности и не дели на сучности.

Это я поделился с ним сюжетами о слепых, которых нахлебался в интернете за последнее время, тема не отпускала.

– Почему жизнь так несправедлива? Незрячим и так несладко приходится, любой мелочи добиваешься с боем, а тут еще добрые люди спешат проблем подкинуть. Не материальных, так моральных. За что?

– Я и говорю, вопрос неверный. Ты не найдешь ответов, пока не начнешь правильно ставить вопросы. Не спрашивай – за что, спрашивай – для чего? Вот я слышал, что многие болезни напрямую от кармы зависят, от прошлых жизней. За что – ты не узнаешь, потому как не помнишь ошибок, которые в прошлой жизни наплодил. А спроси себя – для чего? – ответ очевиден.

– Ну ты даешь, Федор Михалыч, и где ты всего этого начитался?

– Да нигде не читал, сам себе напридумывал, пока в темноте своей блуждал. Тоже все думал-гадал – за что мне такое наказание? Да ни за что! Все испытания, что нам жизнь посылает, это и не наказание вовсе, а указание – чему учиться и над чем работать. Вот я и учусь. И ты учишься. Все мы учимся. И у каждого своя тропинка в белый свет через кромешную тьму.

С Дядей Федором второй раз мы встретились через год, когда он приезжал в Балашиху за обученной специально для него собакой-проводником. Как только с Астрой моей познакомился, сразу загорелся идеей иметь своего личного путеводителя, как он называл собак. А поскольку речь у него нормальная, тут даже особых приемов дрессировки не требовалось. И кстати, с компьютером многое тогда же решилось: мой друг-программист нашел для него хорошие программы голосового управления компьютером и голосового набора текста, а в Челябинске по своим каналам в соцсетях – коллег, которые помогли ее настроить на стареньком домашнем компьютере Михалыча.

Когда мы встретились снова, я сразу почувствовал, насколько он изменился. Не могу сказать, как я это понял, – по походке, по разговору, по разным мелочам. Передо мной словно был другой человек, но в то же время прежний Федор Михайлович. И даже ник в Сети он сменил. Еще больше удивил меня, сказав, что женился на бывшей однокласснице из интерната. Говорит, отыскал свою первую любовь благодаря соцсети.

– А ты что такой смурной, как в воду опущенный? – вдруг ошарашил он меня своей проницательностью.

– Да, есть причина…

Не хотел я рассказывать, но все же пришлось. В последнюю мою поездку в Пучково узнал печальные новости: погиб Миша, тот самый парень, с которым мне так и не довелось познакомиться. Что, как, почему – никто толком не знал, говорили, что попал под поезд. В несчастный случай мне отчего-то не верилось…

Каждому свое

Мир жесток и полон боли, страданий и несправедливости. Вся жизнь – борьба за существование и за место под солнцем. Люди по природе своей злы и эгоистичны, человек человеку волк. Одной из таких вот расхожих сентенций, собственно, и можно было бы закончить эту главу. Пусть все это ничего и не добавит к уже сказанному.

Добро и зло, тьма и свет, правда и ложь, справедливость и несправедливость – все это категории, привнесенные в мир людьми.

И каждый воспринимает мир по вере своей и по своей мере.

Конечно, было бы здорово жить в мире, где все люди добры и милосердны, свободны и счастливы, где царят любовь и справедливость (в классическом понимании этого термина, а не в нацистском его представлении), где все имеют равные возможности и каждому воздается по делам его.

Но мир создан отнюдь не для этого. Для чего? У каждого свой ответ на этот вопрос и свой смысл. Моя версия такова: мир создан для того, чтобы мы могли познать, как низко может пасть человек и как высоко взлететь. Не более, но и не менее.

Взаперти

Красота и уродство

Два полюса визуального восприятия окружающего мира – красота и уродство – неизменно притягивают к себе внимание человека. Так уж устроено наше зрение, чтобы в первую очередь реагировать на все, что так или иначе выделяется из общей картины, попадающей в его поле. Понятно, что это свойство сформировалось из базового инстинкта самосохранения, жизненной необходимости мгновенно распознавать опасность, но и сейчас оно не потеряло своей актуальности, хотя и приобрело некоторые новые функции.

Красота и уродство – не соперники друг другу в степени воздействия на наше зрительное внимание. Взгляд человека в равной степени привлечет как изящная кружевная церквушка, устремляющаяся ввысь над рядами одноэтажных деревенских домов, так и поросшие борщевиком и заваленные всяческим хламом развалины заброшенного недостроя или стихийная свалка посреди живописнейшего природного ландшафта. И несмотря на диаметрально противоположные эстетические впечатления, мысли и эмоции, которые у человека вызывают красота и уродство, причина, по которой они априори притягивают наше зрение, у них одна и та же – отличие чего-либо от привычной глазу нормы. То же самое и с людьми: мы с одинаковым любопытством будем пялиться на писаную красавицу и обезображенного калеку, а то и просто на человека в инвалидной коляске. Ибо они явным образом отличаются от облика среднестатистического гражданина, от нормы (как мы ее понимаем).

Однако нужно понимать, что зрение – всего лишь инструмент, способ получения информации о внешнем мире, дальше к ее обработке приступает мозг. И вот тут уже включаются другие механизмы оценки и реагирования на «отклонения от нормы» в мире людей. В первую очередь, культурные традиции общества и нравственные ориентиры личности. Кто знает, зачем Господь наделяет свои творения, созданные «по образу и подобию своему», неописуемой красотой или немыслимым уродством. Может быть, смысл в том, чтобы снова и снова привлекать наше внимание к этим понятиям, заставляя задумываться над Его и своим образом, учиться различать внешнее и внутреннее, учиться видеть красоту сквозь уродство, и наоборот. Здесь есть над чем поразмышлять, но спустимся с вершин абстрактных категорий к проблемам вполне земным и конкретным.

Мир, придуманный не нами

Организм человека – архисложная биологическая система, безусловно, прекрасная в своей изысканной гармоничности, но все тонкие нюансы ее функционирования нам и по сей день до конца не известны, а тем более законы и взаимосвязи этой гармонии. Ученые сегодня вплотную подошли к одной из наиболее острых граней познания тела человека – генной структуре его клеток. Однако какими суперпродвинутыми ни становились бы современные технологии, прогрессирующие не по дням, а по часам, и как далеко ни стремился бы зайти человек в своей жажде постичь непостижимое, некоторые тайны должны оставаться неприкосновенными и непознаваемыми. И в первую очередь те, что касаются микрокосмоса, именуемого словом «человек», образа и подобия Бога. Лично я так считаю. Но сейчас не об этом.

Безусловно, самыми значимыми системами в физическом теле человека были и остаются головной и спинной мозг. Именно их работа обеспечивает нам управление собственным организмом, наши возможности двигаться, говорить, слышать, видеть, думать – словом, всеми действиями, из которых, собственно, и складывается жизнь. Не случайно эти органы оснащены наиболее мощной защитой от внешних повреждений (костной тканью). Однако в современном мире тело человека не менее хрупко, чем в каменном веке, а опасностей, подстерегающих его на каждом шагу, становится все больше и больше.

Вот только сегодня в роли бешеных мамонтов и саблезубых тигров выступают творения наших собственных рук – технологии, машины и механизмы, а на смену деревянному копью пришел огнестрел.

Страшно представить, но каждый год в мире около полутора миллионов человек погибают в результате автомобильных аварий, при этом от 20 до 50 млн получают различного рода травмы. И самыми серьезными из них становятся черепно-мозговые и повреждения позвоночника, то есть те, которые причиняют наибольший ущерб человеку, лишая его возможности вести полноценную жизнь или существенно ограничивая их. Из всех болезней и травм, которым подвергается организм человека, самыми трагичными лично мне представляются те, которые приводят к полному параличу при ясном сознании.

Находясь в здравом уме и твердой памяти, быть запертым в собственном теле – что может быть более мучительным и беспросветным? Когда ты не можешь ничего сделать без посторонней помощи – ни попить, ни поесть, ни вытереть слюни, ни, пардон, в туалет сходить. Отдавать себе отчет, что твое тело не принадлежит тебе, что оно функционирует изолированно от твоего внутреннего мира, без какой-либо связи с сознанием и личностью. Выдержать подобное испытание не всякому под силу.

Непосильная ноша. Карина

«Говорят, Господь не посылает человеку ношу не по силам, и те испытания, которые выпадают на нашу долю, вовсе не означают наказания за грехи, в этой жизни или в прошлых. Раньше я этого никак не могла понять. И не могла принять».

Карина никогда не рассказывает о том дне, когда в автодорожной катастрофе на скоростной трассе погиб ее муж Игорь, а она сама получила тяжелейшие травмы. Перелом грудного отдела позвоночника, как показали исследования, повредил спинной мозг и стал затем причиной паралича всей нижней части тела. Помимо этого, женщина потеряла правую руку. Спасателям, прибывшим на место ДТП, долгое время не удавалось подобраться к пострадавшей и извлечь ее из-под груды покореженных машин. Руку в итоге пришлось ампутировать из-за синдрома длительного сдавления: быстро прогрессирующий токсикоз, некроз тканей и почечная недостаточность[31] не оставляли медикам иного выбора. Так в неполные 44 года женщина оказалась прикованной к инвалидному креслу.

«В тот день разбилась не только наша машина – вся жизнь слетела в пропасть, в ледяную реку судьбы. Я потеряла не только мужа, я потеряла все. Единственное, что тогда у меня оставалось, – наш сын Никита. Я благодарила Бога за то, что его не было тогда с нами в машине, он остался у бабушки, матери мужа, которую мы как раз навещали.

Никита для нас с мужем всегда был светом в окошке. Его рождения мы ждали так долго! Почти восемь лет ушло на лечение, и только в 31 у меня получилось забеременеть. И теперь похлеще тоски по мужу и утраченной счастливой жизни, сильнее физической боли меня изводило осознание того, что я не успела поставить сына на ноги и больше уже не могла ничего для него сделать. В свои 12 лет мальчик, по сути дела, остался сиротой. Мысли о том, что будет с сыном дальше, какая жизнь ожидает его впереди, стали моим навязчивым кошмаром.

Близких родных, кроме матери мужа, у нас не было, но она была уже старенькой и сама нуждалась в помощи, мы с мужем для того и выбирались к ней в деревню, раз или два в месяц, как получалось: привезти продуктов, прибраться, белье постирать и ее саму помыть, наколоть дров. Я не могла даже представить, как 76-летняя бабушка с больным сердцем будет справляться с внуком, да и ни один суд не признал бы такое опекунство.

Так совершенно отчетливо передо мной стала раскрываться неотвратимая перспектива: сына у меня заберут и отправят в детский дом, а меня саму пристроят в какую-нибудь богадельню. Другого варианта в таких ситуациях государством у нас не предусмотрено.

Пока я лежала в больнице, за Никитой присматривала соседка, с которой мы были дружны, она собирала и отводила его в школу. Там классный руководитель оформила ему бесплатное питание, он обедал на продленке, а потом приходил ко мне и весь вечер проводил у моей постели. Делал уроки и помогал медсестрам ухаживать за мной. Когда я не спала, он все время разговаривал со мной, успокаивал, когда я начинала плакать. Говорил: „Главное, что ты жива. Мы с тобой есть друг у друга“.

Похороны Игоря взял на себя его школьный друг Андрей, он же помог мне добраться домой после выписки. Я не представляла себе, как мы с сыном будем жить дальше. Но Никита сказал, что он справится и все у нас будет хорошо. Он вставал утром в шесть часов, вывозил меня в туалет, мыл, одевал, усаживал в кресло. Готовил завтрак, кормил меня и ел сам. Потом уходил в школу. Пока его не было, я пыталась приспособиться к своему положению, привыкнуть к коляске, научиться передвигаться по квартире и что-то делать по дому. Но что я могла сделать одной рукой, к тому же ни наклониться, ни поднять что-то с пола не позволяла травма. Да и от коляски я быстро уставала. Так что чаще всего до возвращения Никиты я оставалась в постели и в своих невеселых мыслях.

Первое время, еще тогда, в больнице, я не могла избавиться от ощущения, что лучше было бы мне уйти вместе с мужем, чем становиться до конца дней тяжелой обузой для сына. Думала о том, как это исправить теперь. Да, конечно, это будет для него болью, но он оправится, время ведь все лечит. Рано или поздно все забудется и у него будет своя жизнь. Я снова и снова возвращалась к этим мыслям.

Но потом приходил из школы Никита, вывозил меня в туалет, готовил обед, кормил, мыл посуду и принимался за уроки. Заниматься он старался в моей комнате, если я не спала. Часто подходил с вопросами, мол, не получается задачка, или проверить стихотворение наизусть. Хитрил, ясное дело, с математикой у него никогда не было проблем, да и память отличная, с первого раза заучивал прочитанное. А иногда просил помочь с готовкой. Ну как помочь? „Мам, научи, как борщ приготовить, чтобы как у тебя, такой же вкусный получился“. И вот я сидела около него на кухне и подсказывала.

Вся жизнь сына крутилась теперь вокруг меня, проходила в заботах обо мне и в домашних хлопотах. Из дома Никита старался не уходить надолго, разве что в магазин, бегом туда и обратно. Он не гулял во дворе с друзьями, помимо школы практически ни с кем и не общался. Свободного времени не оставалось ни на что, успеть бы выспаться.

Я не могла не видеть, сколько физических и душевных сил все это отнимает у него. Постепенно я начала понимать и то, что в заботу обо мне Никита вкладывает свою любовь и к отцу, пытается перебороть боль и тоску утраты. Мы не говорили об этом, я просто знала, что так и есть. Теперь для меня оставить сына было бы не чем иным, как предательством.

И мысли о самоубийстве больше никогда не возникали в моей голове, я не допускала их, не могла позволить себе слабость и трусость.

Сыну приходилось постоянно тягать меня на руках – с кровати на кресло, с кресла – в туалет и ванную, обратно в постель. Это двенадцатилетнему-то мальчишке! В принципе, я никогда не была чрезмерно упитанной, да и в больнице с десяток кило уж точно скинула, но, согласитесь, 50 кг – все же непосильная нагрузка для ребенка. Много раз я предлагала использовать памперсы для взрослых, но Никита ни в какую не соглашался, говорил: „Не хочу, чтобы ты ходила под себя“, убеждал, что ему совсем не тяжело. Шутил: „Может, я мечтаю стать олимпийским чемпионом, как Милон из Кротона“ и рассказывал об античном атлете, который с малых лет таскал на плечах теленка. Теленок все рос и рос, пока не превратился в здоровущего быка, а этот грек все так же бегал с ним на плечах. И стал победителем Олимпиады.

Шутки шутками, но я не оставляла надежды хоть чем-то помочь сыну, как-то облегчить его жизнь. Наши с мужем прежние сбережения таяли на глазах, мы жили теперь на одну мою инвалидную пенсию. Обращаться в собес за помощью я боялась просто панически, настолько, что даже не рискнула оформить на сына пособие по потере кормильца. Боялась растревожить улей: узнают, в каких условиях приходится жить ребенку, налетят и моментально отнимут у меня сына, чтобы пристроить под государственную „защиту“.

Так что помощи я решила попросить у Андрея, школьного друга Игоря, он иногда звонил и справлялся, как у нас дела. Я предложила заняться продажей нашего гаража, и он быстро решил эту задачу. А еще я отдала ему украшения, которые в свое время подарил мне муж, на нашу годовщину и на рождение сына. Расставаться с подарками мужа было безумно жаль, но я твердо решила, что память все равно ведь никуда не денется, останется со мной, а так я смогу что-то сделать для Никиты. По моей же просьбе Андрей на эти деньги купил ноутбук и недорогой домашний подъемник – это такая штука для перемещения инвалида с кровати на кресло и так далее, чтобы Никите не приходилось постоянно таскать меня на руках.

Сын сначала меня отругал: зачем, мол, такие расходы, это лишнее, я уже приспособился. Но потом признал, что с подъемником действительно сподручнее, а главное – быстрее. „Эх, не видать мне олимпийской медали!“ – улыбнулся он. Ну а ноутбук, конечно, он быстро освоил и искренне обрадовался – теперь он мог и с друзьями спокойно общаться, не выходя из дома, и музыку слушать, и нужные программы в интернете находить. Помню, в тот вечер, радуясь новым приобретениям, мы с сыном долго сидели и мечтали, что бы мы с ним еще купили, если бы выиграли миллион. Никита признался, что хотел бы купить мне новую коляску, с электроприводом и сенсорным управлением, видел в рекламе. Государство такими не обеспечивает, но можно купить за свои деньги, и часть из них собес потом компенсирует.

Через некоторое время Никита же, покопавшись в интернете, подкинул мне идею: попросить Андрея оформить опекунство над нами. Так мы и сделали, и Андрей согласился. Наконец-то мы с сыном могли больше не бояться, что нас разлучат. К тому же Андрей оформил все положенные пособия и опекунские выплаты, и все до копейки переводил на мой счет. Конечно, деньги там были не такие уж большие, но позволяли чуть легче вздохнуть, по крайней мере, мы могли теперь купить Никите что-то из одежды, парень ведь растет.

И парень мой вырос, не успела я оглянуться. Прошло почти десять лет, как я стала инвалидом, и сейчас Никита совсем взрослый. Медаль он все-таки получил – за отличную учебу в школе, которую окончил в 16 лет (прошел экстерном 10-й и 11-й классы). Еще с седьмого класса сын серьезно занялся программированием и вскоре начал сам зарабатывать, занимался веб-дизайном. Потом, уже в институте, увлекся созданием персонажей для компьютерных игр, и его работы даже заинтересовали серьезную фирму, которая хорошо за них заплатила. Так что Никита смог реализовать все то, о чем мы с ним тогда мечтали, и даже больше.

Я понемногу смирилась со своей инвалидностью, со своей ограниченностью, научилась ценить то, что у меня есть, ценить и любить жизнь. „Мы есть друг у друга“, – кажется, целую вечность назад сказал мне сын, и я всегда помню его слова. Благодаря Никите я не закисла в своих страхах и комплексах, стала находить смысл во всем, что мне доступно. Освоила компьютер, много читаю, в основном стихи, иногда и сама что-то пытаюсь сочинять, у меня даже есть своя страница стихов в Сети.

А еще Никита соорудил для меня специальную приставку к креслу, чтобы я могла рисовать, ведь в прежней жизни я была профессиональным художником. Сейчас я пишу небольшие картины, просто для настроения и украшения интерьера, многим они нравятся. Пишу я в основном левой рукой, протезом получается как-то не так. Никита потом отдает их на благотворительные аукционы в разные фонды поддержки инвалидов или отвозит в интернат для детей, которым они с бывшими одноклассниками иногда помогают. Пока была жива бабушка, он к ней в деревню часто наведывался, так вот там неподалеку, в райцентре, и есть этот интернат для детишек с особыми потребностями. Это одно из направлений, которое он мечтает развивать в своей компании параллельно с играми, – программы для таких детей, чтобы им было легче общаться, учиться и заниматься творчеством. Вот такой у меня парень вырос, горжусь им и благодарна, что он стал таким.

Говорят, самые тяжелые испытания Господь посылает тем, кого больше любит. Нам, с нашей человеческой логикой, это кажется жестоким и несправедливым, недоступным для понимания. Но разве дано нам постичь Его план в отношении каждого человека? Мы можем только любить и поддерживать друг друга. И верить в Его любовь».

Cerebrum

Для любого человека, чьи возможности вести полноценную жизнь ограничивают болезни, не важно, из-за врожденных нарушений, последствий травм или иных причин, самым сложным чаще всего бывает принять новые условия своего существования, смириться с ними, заново найти себя и свое место в мире. Но на ребенка, как мне думается, эти ограничения накладывают особый отпечаток.

Одной из наиболее распространенных причин инвалидности среди детей считается детский церебральный паралич (ДЦП). Чтобы понять самую суть церебрального паралича, даже не будучи медиком, достаточно воспользоваться любым онлайн-переводчиком. Слово cerebrum на латыни (впрочем, как и в английском языке) означает «головной мозг». То есть за это заболевание напрямую отвечают нарушения в головном мозге человека.

Причин его возникновения довольно много, но все они так или иначе связаны с внутриутробным развитием или с моментом рождения. Это могут быть инфекционные заболевания матери во время беременности, глубокая недоношенность ребенка, тяжелые роды, родовые травмы и прочие осложнения. Подобные факторы могут приводить к необратимым изменениям в головном мозге. Степень этих нарушений также может быть различной, и именно она во многом определит всю дальнейшую жизнь ребенка, его возможности и невозможности.

Церебральный паралич неизлечим, поскольку изменения в головном мозге необратимы. Но это отнюдь не означает, что ребенок обречен на жизнь «овоща».

Да, вылечить его нельзя, но помочь можно и нужно.

Ребенок может учиться и развиваться, может вырабатывать механизмы замещения. Что это значит? Если повреждения в мозге не позволяют ему, например, нормально ходить и координировать движения, это значит, что мозг не посылает нужные импульсы телу. Так вот, тренировки и специальные техники дают возможность развить и закрепить обходные пути – возникают новые нейронные связи благодаря обратным импульсам от тела в мозг, и функции поврежденного участка мозга берут на себя другие, здоровые. Почти как в мире людей: кто может, помогает.

Обжалованию не подлежит. Лариса

«Диагноз ДЦП Женьке поставили около восьми месяцев от роду, – рассказывает Лариса, мама Евгения. – Сначала мы с мужем заметили некоторое отставание в физическом развитии сына: он с большим трудом переворачивался, а ползать даже и не пробовал. Некоторое время, наблюдая за его движениями, я интуитивно понимала, что ему это просто больно. Когда же он начал понемногу пытаться вставать в кроватке, тогда стало заметно и неестественное положение его ножек: правая ступня была сильно развернута внутрь и коленки словно приклеены друг к другу скотчем. Педиатр заподозрила церебральный паралич и направила нас к неврологу, а та – на МРТ. Все исследования подтвердили первоначальное предположение.

Я, конечно, впала в жуткую панику… Как, что, почему, откуда, что теперь делать? – все эти вопросы не переставая роились в моей голове, жужжа и сводя с ума своим неумолкающим гулом. Почему это произошло именно со мной? – от этого вопроса избавиться было труднее всего. Потом, некоторое время спустя, уже спокойно и взвешенно перебирая все возможные причины, с моим врачом мы пришли к выводу, что причиной ДЦП у Жени стала краснуха, которую я перенесла перед самым декретом. Тогда у одной сотрудницы в нашей компании дочь подцепила эту заразу в садике, и та, несмотря на тяжелое состояние ребенка, все же вышла на работу – то ли ей нужно было срочно сдавать квартальный отчет, то ли боялась потерять в зарплате – сейчас уже не вспомнить точно. Сказать по правде, не знаю даже, была ли у меня самой краснуха в детстве, никаких записей не сохранилось, однако прошла она довольно быстро, пару дней всего-то и была повышенная температура, хотя говорят, что во взрослом возрасте эти детские болезни проходят гораздо тяжелее, чем у деток. Как бы то ни было, но этих двух-трех „краснушных“ дней оказалось достаточно, чтобы формирующийся организм моего сыночка дал такой жуткий сбой.

Сколько слез было пролито, просто не описать… Я винила коллегу, которая вышла на работу с такой жуткой инфекцией, не подумав о других, казнила себя за беспечность (нужно было сразу взять выходной за свой счет и просто уйти в тот день с работы), словом, накручивала и накручивала себя. И главное – было совершенно непонятно, что делать дальше, к чему готовиться? Почему-то я была абсолютно уверена, что такое заболевание непременно приводит к умственной неполноценности ребенка… Диагноз врачей означал для меня тогда только одно: это был незаслуженный и несправедливый приговор. Я уже знала, что эта болезнь неизлечимая, как сказали медики, это „необратимые изменения мозга“. Как примириться с этим и как жить дальше, было для меня абсолютно непостижимым.

Из этой эмоциональной комы меня некоторое время спустя все же смог вывести мой дорогой муженек. Он перечитал весь интернет, нашел нужную информацию по нашим симптомам и объяснил, что, по статистике, нарушения умственного развития обнаруживаются лишь в половине случаев ДЦП, многое зависит от того, насколько тяжелая форма у ребенка. К тому же и степень этих нарушений может быть очень и очень разная. „Посмотри на Женьку, – сказал он мне как-то. – Разве тебя что-то смущает в его поведении? По-моему, он ведет себя вполне адекватно, смотри, как внимательно следит за тобой глазами, изучает свои игрушки, улыбается в ответ на улыбку. Я уверен, что в этом плане с ним все будет в порядке“.

Уверенность мужа, да и собственные наблюдения за малышом убедили меня в том, что у него все-таки есть шансы в этой жизни. Я поняла, что должна просто принять это. То, что случилось, – уже случилось. Сколько ни жалей себя и ни казни жестокую судьбу, приговор обжалованию не подлежит. Но если реально что-то сделать – помочь малышу развиться, использовать все отпущенные ему возможности, – нужно это делать.

Я поняла, что нам в первую очередь нужно сосредоточиться на восстановлении его двигательных возможностей и исправлении координации. Вот этим мы последовательно и методично и занимались все первые годы жизни сына. Мне пришлось уйти с любимой работы, хотя руководство и предлагало мне работать в режиме домашнего офиса. Но, увы, из этого ничего не получилось: времени ни на что больше не хватало, кроме разъездов с Женькой по врачам, на массажи, процедуры, физиотерапию и различные курсы абилитации.

За четыре года мы перепробовали все, что только могли предложить нам медики, включая гипсование и хирургические операции. Однако самыми мучительными для сына были даже не гипс и операции, а ежедневные упражнения по коррекции мышечного тонуса и развитию двигательных возможностей. Некоторые упражнения нужно было выполнять чуть ли не по сотне раз, и многие оказались довольно болезненными. Женька быстро утомлялся, часто плакал, но при этом, что меня всегда поражало, беззвучно. И он никогда не капризничал. Будто бы все ясно понимал и, как взрослый боец, поставил себе четко осознанную цель – чего он должен добиться. Это было очень удивительным в таком малыше, но именно так и было, и мы с мужем, и даже некоторые врачи на курсах абилитации замечали это в нем.

Результатом множества использованных нами методик, в том числе ряда операций на сухожилиях, стало то, что к своему четвертому дню рождения Женя начал ходить. Сначала с помощью специальных ходунков, а примерно через полгода – уже и без поддержки, самостоятельно. Он уверенно ставил ножки целиком на стопу, а не на мысочки или на бок, как раньше. С ручками тоже благодаря хирургии частично удалось решить проблему: сжатые в каменные кулачки кисти рук теперь у него получалось расслабить, и он мог довольно цепко хватать игрушки, ложку и другие мелкие предметы и удерживать их в руках.

Впереди у Жени, конечно, было еще по горло работы, нужно было сохранять и развивать все то, чего ему удалось добиться, и мы ни на день не оставляли упражнений. Но теперь нашим приоритетом стала речь. К четырем годам он еще не мог говорить, хотя был очень живым и общительным мальчиком. На тот момент он прекрасно понимал все слова, все, что ему говорили или читали, но сам не мог сколь-нибудь внятно произнести хоть что-то.

Так что наше общение с сыном было больше интуитивным или даже чисто телепатическим, чем словесным.

С ним начала очень плотно заниматься логопед и не только произнесением, но прежде всего правильной постановкой дыхания.

От этих занятий Женька никогда не уставал и всегда с большой неохотой расставался с доктором. А дома иной раз заглянешь к нему в комнату – что он там делает? во что играет? – а он сидит себе на полу и сам с собой занимается. Упражнениями, что давала доктор и что он запомнил: то губы в трубочку скручивает, то языком во рту ворочает, то бровями шевелит и так далее. Или просто сам подходит ко мне иногда и просит сделать ему лицевой массаж: возьмет мои руки и жестами показывает, как надо. Я понаблюдала внимательнее за логопедом на занятиях и потом стала дома их тоже проводить. Сколько же радости и гордости было на его лице, когда он впервые смог произнести собственное имя – Евгений!»

На скрюченной дорожке. Женька

Жил на свете человек,

Скрюченные ножки,

И гулял он целый век

По скрюченной дорожке.

Эти строки из стихотворения Корнея Чуковского Женя не случайно поставил эпиграфом к своей странице в соцсети, а затем и к видеоблогу. Именно так его довольно долгое время дразнили одноклассники – Скрюченные Ножки. Ведь у Жени спастическая диплегия[32], иначе ее еще называют болезнью Литтла. Это наиболее распространенный вариант детского церебрального паралича (ДЦП), она диагностируется примерно в половине случаев этой патологии.

Сейчас Евгению 19 лет. Он прекрасно знает, что до конца своих дней ему предстоит жить с ДЦП, это врожденная болезнь и она не лечится. Знает он также и то, что благодаря самоотверженным усилиям родителей сегодня он может ходить, пусть даже его походка, мягко говоря, далека от идеала. Но о карьере модели или актера он никогда не мечтал и давно уже привык ловить на себе любопытные или сочувствующие взгляды, но с этим как раз было легче всего смириться. Он может общаться с другими людьми: пусть даже с некоторым затруднением, но говорит он вполне внятно и разборчиво, и его речь понимают не только родители и близкие друзья.

А еще он просто очень любит жизнь.

…В раннем детстве, помню, у меня иногда возникало ощущение, что я сломанный робот, – смеется Женя. – И я очень сильно боялся, что меня отправят на переплавку. И когда этот кошмар меня преследовал, я даже не мог объяснить маме, отчего плачу. Но мама всегда была терпелива со мной, она всегда могла успокоить меня, говорила, что я самый лучший, самый красивый и самый умный мальчик и что мои руки и ноги скоро начнут меня слушаться, нужно только набраться сил и не сдаваться.

Помню, мы постоянно с ней ездили на какие-то тренировки. Мне они не нравились, на них мне всегда было неудобно, и я лишь еще сильнее чувствовал скованность, меня злило, что у меня ничего не получается. Но однажды мама приболела и не могла меня отвезти на занятия – боялась кого-нибудь заразить из детей или родителей. Пропускать занятия было нельзя, как сказала мама, каждый день пропуска – это шаг назад. Тогда папа отпросился с работы и сам повез меня. Для него это было впервые, раньше он представлял все только по маминым рассказам. А тут вдруг увидел специальные костюмы, в которых занимались и я, и другие ребята в нашей группе, и говорит мне: «Женька, да у вас тут, оказывается настоящий Звездный Городок! И вы все – космонавты!»

На обратном пути он мне долго рассказывал, кто такие космонавты, а дома показал кучу фильмов о летчиках, как они готовятся к полетам в космос, как работают на станции, и даже какой-то фильм фантастический мы с ним посмотрели. Все это, конечно, я знаю по маминым рассказам, а сам помню лишь, что обожал свой «скафандр» и поездки в «Звездный городок». С тех пор это была моя самая любимая игра – в космонавтов, все теперь сводилось к ней. И взрослые часто старались мне подыгрывать, особенно врач-логопед, с которой мы готовились к общению с инопланетянами, так у нас это называлось. С ней было весело.

Начальные классы в школе мне мало чем запомнились, помню только, что там было ужасно скучно. Мама позже объясняла это тем, что сначала меня отдали в спецшколу для детей с такой же инвалидностью, как и у меня, но, к счастью, учителя скоро заметили, что я намного опережаю своих одноклассников, на уроках, выполнив все задания, начинаю глазеть в окно и баловаться, отвлекать других учеников. Так что родителям посоветовали перевести меня в массовую школу. Первое время мне было интересно с обычными ребятами: они были не такими неуклюжими и медлительными, как мои прежние одноклассники, и разговаривали они непривычно для меня – быстро и громко, не мямлили, как я сам. И я невольно старался им подражать. Получалось, правда, не очень. Конечно, я и сам это понимал, но все равно изо всех сил стремился быть таким, как все.

Но я не был таким, как все. И вскоре, где-то класса с четвертого, наверно, я сполна ощутил все прелести своей «нетаковости». Надо мной стали в открытую смеяться, передразнивать мою походку и манеру говорить и обращаться со мной, как с последним недоумком. Даже несмотря на то, что учился я на одни пятерки. Говорили, мол, тебя все училки просто жалеют, ты же у нас такой бедненький-несчастненький. Тогда же и прицепилось ко мне это дурацкое прозвище – Скрюченные Ножки. Ребятам нравилось доводить меня этой кричалкой, кидая мне ее хоть в спину, хоть в лицо. Иногда, особо раздухарившись, брались гурьбой провожать меня чуть ли не до самого дома под этот стишок. Потом нашли себе новое развлечение: на большой перемене, пока я ковылял до столовки, успеть раздербанить мой завтрак. Особым шиком в этом соревновании у них считалось доедать его так, чтобы я видел, буквально перед моим носом запихивать себе в рот последний кусок.

Я долго терпел все эти издевательства, никому, само собой, не жаловался, ни родителям, ни тем более учителям. Надеялся, что ребятам самим надоест или просто станет стыдно. Ну да, я был настолько смешным и наивным, что верил в это. Вот только моим обидчикам все никак не надоедало: они видели, что меня это по-настоящему задевает, и продолжали свои игрища в том же духе. Я почитал разные публикации на тему травли в школе, но то, что там предлагалось, мне не подходило – к родителям или психологу я твердо решил не обращаться за помощью, я должен был сам решить эту проблему, научиться давать отпор «угнетателям». «Люди с тобой будут обращаться так, как ты позволишь с собой обращаться» – вспоминались отцовские наставления, когда меня переводили в обычную школу.

Огрызаться или драться с кем-то я не хотел. Да и не мог, и вовсе не потому, что был физически слаб, просто я считал это недостойным. Игнорировать дразнилки и обзывалки не получалось, хотя я и пытался изо всех сил, но оставаться невозмутимым и скрывать свои истинные эмоции я тогда еще не умел. Дома после школы по свежим следам я искал и легко находил остроумные и колкие ответы на их «шуточки», а иногда и на месте сразу приходили в голову правильные реплики, но я тут же представлял, как буду их мямлить со своей артикуляцией и какой хохот это у всех вызовет. И я молчал. Но я должен был что-то сделать, как-то остановить травлю.

И не только ради себя, но и ради них самих. Теперь я это тоже знал.

Случай представился сам собой. В конце года в пятом классе учитель литературы задала нам на уроке сочинение на вольную тему. Как она поясняла, написать можно о чем угодно – о своих мечтах или увлечениях, о планах на жизнь, о любимых книгах и героях и т. п. Ну я и написал. Следующий урок литературы стал, можно сказать, переломным для меня и моей дальнейшей жизни. Ольга Николаевна без всяких предисловий назвала по журналу все оценки за сочинение, а потом прочитала вслух мое. Называлось оно «Спасите наши души».

«Жил за свете человек, скрюченные ножки…» – начала читать Ольга Николаевна.

«И ходил он целый век по скрюченной дорожке», – весело подхватил кто-то из ребят, но тут же осекся под строгим взглядом учительницы. Та продолжила читать.

Короче говоря, я написал большое стихотворение в манере Чуковского – о своих чувствах, понятное дело. Там была целая эпопея путешествия героя на корабле, где над ним каждый день смеялись и издевались матросы, не замечая, как сами постепенно превращаются в монстров, пожирающих себя самих и друг друга. Тогда они взмолились небу и океану о спасении.

«Но никто им не помог – Бог уже не слушал,

Как рыдают над бедой скрюченные души»,

– дочитала Ольга Николаевна.

Никто в классе уже не смеялся. Урок закончился, учительница задала домашку, а потом попросила меня задержаться. Она к тому же была нашей классной, и теперь вдруг поняла, что все зашло слишком далеко и нужно принимать меры. Ольга Николаевна попыталась вызвать меня на откровенность, просила рассказать, что происходит в классе. Но я только отнекивался. Оставив безуспешные попытки вытянуть из меня правду, она сменила тему и сказала, что мне обязательно нужно писать, что у меня хороший слог и язык. «Поедешь на районную олимпиаду по литературе? Будешь представлять нашу школу. Это хороший опыт для тебя». Я, не раздумывая, тут же согласился. Это было интересно. Потом я часто участвовал в школьных олимпиадах, и в районных, и в городских, практически каждый год, иногда даже занимал призовые места. Но к истории моих отношений с одноклассниками это уже не имеет отношения.

А история кардинальным образом переломилась буквально на следующий день. На первом же уроке – как сейчас помню, это была математика – ко мне подошла Юля, девочка, с которой, собственно говоря, и начались все эти смешочки и дразнилки, и громко спросила: «Можно я за твою парту сяду?» Я был настолько ошарашен, что тут же молча убрал свой рюкзак со стула и передвинул учебники. Она уселась рядом, а я принялся усиленно шевелить мозгами – с какой стороны ожидать подвоха. Но ничего такого вроде бы не происходило. Прошел один урок, другой и вот звонок, на завтрак для нашей смены. Я по привычке остаюсь в классе, достаю прихваченный из дома бутер, и тут Юля вдруг говорит: «Приходи в столовку, я тебе займу место». Думаю себе: «Ну, вот теперь точно что-то будет. Ладно, даже интересно». Доковылял как обычно, смотрю – сидит Юлька, машет мне рукой, мол, иди сюда. Подхожу. «Садись сюда, – говорит, – это я тебе заняла». – Показывает на тарелку. Сел, поковырял ложкой кашу – ничего не нашел. Не удержался, спрашиваю: «Что, тараканы в столовке закончились? В чем подвох-то?» Смеется: «Да ты не бойся, никто туда не плевал и ничего не подсыпал, ешь спокойно». Для убедительности зачерпнула своей ложкой, съела. Ни на кого не оглядывается, смотрит прямо в глаза мне и говорит: «Никто тебя больше задирать не будет. Ты не думай, мы не монстры, мы просто дураки. Да-да, меня очень впечатлила твоя поэма. Ты молоток. Давай ешь и пойдем, сейчас уже звонок будет».

Вот так внезапно, словно по мановению чьей-то руки, рассеялись все мои школьные проблемы. Юлька всегда была самой яркой звездой в нашем классе, мальчишки все поголовно были в нее влюблены, а девчонки тянулись за ней, подражали во всем, ну и, конечно, завидовали. И вдруг она решила со мной дружить. Что это было, я не сразу понял, может, она искренне устыдилась, что спровоцировала такую жесткую травлю, а может, просто решила выпендриться, показать характер, пойти против всех. Не знаю, с девчонками вообще все так сложно и путано, мне всегда было трудно их понять. Но тогда я особо не заморачивался этим вопросом, просто ловил кайф от внезапно обретенной свободы, от того, что над моей головой перестал постоянно болтаться злосчастный дамоклов меч, и я с открытым сердцем окунулся в это теплое и ласковое море – дружбу.

Юлька в тот же день позвонила мне домой, якобы забыла записать уроки. Потом спросила, есть ли у меня дома комп и стоит ли на нем аська[33]. Компьютер был у мамы, и она разрешала мне пользоваться им, пока ее нет дома. Я тут же установил ICQ, и мы с Юлей стали подолгу общаться. Говорил я тогда еще не очень четко, хотя и продолжал заниматься с логопедом, к тому же увлекся плаванием, в первую очередь, чтобы дыхалку разрабатывать. Но мысли по-прежнему стремительно обгоняли речь, и я часто спотыкался на словах. Так что барабанить по клавишам получалось гораздо быстрее. У Юльки еще была и страница во «ВКонтакте». Понятно, что и я себе такую завел – чтобы ставить лайки на ее фотки и писать сообщения. На своей странице я поначалу разместил лишь то стихотворение, что ей понравилось, про скрюченные души. Но потом стал выкладывать и новые, которые теперь приходили все чаще.

Над нашей дружбой девчонки хихикали за спиной, а однажды даже попытались съязвить, но Юля так умела ответить, что никто больше не рисковал нарываться. Наша дружба продолжалась почти до летних каникул, а потом умерла. Так же внезапно, как и родилась. Просто, выходя однажды из школы, я случайно услышал обрывок разговора. Один из Юлькиных воздыхателей упрекал ее, что она совсем перестала обращать на него внимание, не звонит и не выходит гулять. Что, мол, и впрямь втюрилась в этого кривоножку? «Ты что, Валер, совсем тупой? – Это Юлька отвечает. – Я ж тебе сто раз уже объясняла, мне срочно нужно математику вытягивать, иначе за тройку в году родители меня просто уроют! А Женька мне со всеми контрошами помогает». – «И что, это все только ради матики?» – «Для чего же еще?» Да, я действительно помогал ей с контрольными, фактически решал за нее полностью. И все же, и все же… Даже не знаю, кого она тогда больше обманывала – Валерку, меня или саму себя. По некоторым оговоркам я давно догадывался, что ее родители очень не одобряют дружбу своей дочери с ДЦПшником.

Ну и правильно, чего с нами церемониться, с инвалидами…

Конечно, я ни словом не показал, что знаю, для чего ей была нужна моя привязанность, наше общение просто потихоньку сошло на нет. Да и год скоро закончился, все разъехались. Было больно, да. Но отец и раньше мне говорил: «Люди всегда будут пытаться так или иначе тебя использовать – либо твою силу, либо твои слабости». Так что ничего нового под солнцем. Я и это принял.

А потом стало как-то совсем не до переживаний из-за девчачьих заморочек. По холодной мостовой, истекая кровью и слезами, в мое сердце вползло крохотное и беззащитное, но пока еще живое существо. Моя Лапочка.

В ответе за тех, кто… Евгений

День был противный, по-осеннему холодный, хотя лето только начиналось. Она лежала у края шоссе, не в силах переползти через бордюр; от середины шоссе за ней тянулся едва различимый мокрый след. Я совершенно случайно ее заметил, выходя из магазина, сначала принял за кучку мусора. Но она чуть шевельнулась, и я увидел кровь. Котейка была совсем крохотной, и она ничего не видела – из одного глаза вытекал гной, другой залеплен засохшей кровью, задние лапы болтались как тряпочки, а передними она пыталась цепляться за асфальт.

Я подобрал ее и побежал домой. Дома постарался аккуратно смыть кровь и грязь, и только тут заметил на ее голове страшную рану, из которой и шла кровь. Перевязал, как мог, голову, она не шелохнулась, только ухватилась за мою руку и больше не отпускала. Я боялся, что у малыхи сломан позвоночник, и понял, что без помощи не обойтись. Бросился искать по справочникам ближайшую ветеринарку, позвонил отцу: «Пап, приезжай скорей! Это очень-очень срочно! Объяснять некогда, просто бросай все и приезжай!»

Минут через сорок отец был дома. Он быстро сориентировался в ситуации, спросил адрес, позвонил в клинику, и мы погнали туда. Врач осмотрел бедняжку и сказал:

– Самое лучшее, что мы можем для нее сделать – избавить от мучений, усыпить. Скорее всего, мы имеем дело с черепно-мозговой травмой, позвоночник, похоже, тоже поврежден. Шансы на успех операций очень невелики, а их потребуется немало.

Отец был готов согласиться, но только не я:

– Нет! Она хочет жить, смотрите, как цепляется! – Я чуть коснулся ее мордахи, и она тут же обвила мою руку передними лапами.

– Если вы хотите попробовать вылечить кошечку, – продолжил врач, – нам придется удалить правый глаз, и правую лапку тоже. Насчет остальных травм поймем после рентгена.

– Сколько на все это потребуется денег? – сразу уточнил отец.

– На самые экстренные операции – около 50 тысяч, дальше будет зависеть от того, что покажут снимки. Давайте так: пока мы сделаем рентген, вы все обсудите, а потом примите решение.

Разговор с отцом был непростым. Таких денег у нас не было, их предстояло где-то еще раздобыть. Я сказал, что насчет денег сам найду выход, просто договорись с врачом об отсрочке. Отец убеждал меня, что все это бесполезно, котенок безнадежен. Как бы ни было печально, но нам следует отказаться от этой затеи. Не знаю, что тут на меня нашло, но я выпалил:

– Вам ведь тоже говорили, что я безнадежен! Что я никогда не смогу ходить и вообще вырасту дурачком. Что же вы от меня не отказались?! Может, меня тоже нужно было просто усыпить, избавить от мучений и меня, и себя?!

Если честно, меня до сих пор кидает в краску, когда вспоминаю эти свои слова. Знаю, что папа давно мне их простил и даже не рассказал тогда маме. Конечно, я был еще ребенком, категоричным, эгоистичным и порой озлобленным – на себя, на судьбу, на свою проклятую болезнь. Но это я понимаю сейчас…

А тогда отец весь сжался, обнял меня и сказал:

– Это ведь не одно и то же, сын…

– Для меня – одно и то же! Она тоже живая душа, и она цепляется за жизнь.

– Хорошо. Дождемся, что скажет врач.

Рентген показал трещину в черепе и два раздробленных позвонка, но врач сказал, что повреждения не смертельные, спинной мозг не задет, и он готов оперировать. Гарантий нет, но попытаться можно. Отец переговорил с врачом наедине, и тот согласился на рассрочку оплаты.

В тот же день котейке поставили скобы на черепушку и почти полностью ампутировали раздробленную лапку. Доктор выписал нам кучу лекарств: обезболивающие, антибиотики, что-то еще. Показал, как ставить уколы и что вообще делать.

– Если переживет эту ночь, значит, вытащим, – напоследок сказал доктор. Предложил оставить на ночь в клинике, но я как-то понял, что рядом со мной ей легче. И мы забрали бедолажку домой.

Ночь мы с ней почти не спали, малышка стала отходить от наркоза. Я промывал ей глазки, ставил уколы, она немного успокаивалась, только молча плакала и пряталась в мои руки. Я утешал ее как мог, все время тихонько разговаривал с ней. Откуда-то само собой пришло имя для моей девочки – Лапочка. До утра она дожила. И даже смогла выпить несколько капель молока из шприца. Только тогда я уснул.

Лечение котейки заняло почти три месяца. Как изначально и предполагал врач Виталий Валерьевич правый глазик из-за глубокой инфекции пришлось удалить, но второй сохранить удалось. Операции на позвоночнике малышка тоже выдержала, дальше пошли уколы, капельницы, таблетки.

Она стоически переносила все процедуры и всем своим видом показывала, как благодарна за все, что для нее делается, моя умница.

Все наши заначки и копилки ушли на погашение долгов клинике, и я, как и обещал, стал искать возможность помочь родителям с деньгами на лечение. Оформить кредит они не могли, поскольку уже выплачивали прежний, на квартиру. Я разместил на своей странице в соцсети просьбу о помощи, каждый день делал новые фото Лапки и вывешивал их там, писал посты в разные группы о домашних питомцах, искал благотворительные фонды, которые могли бы взять на себя оплату лечения.

За первую неделю таким способом мне удалось собрать около 11 тысяч рублей. Но потом какой-то хмырь написал в комментариях к моим постам, что-то типа «Не ведитесь на эти сопли, это же явный развод, малец просто хочет прикупить себе новый айфон». На своей странице я, конечно же, его сразу забанил[34], но в других пабликах[35] он так и остался. Денег сразу стало поступать меньше, и я почти потерял надежду.

Но тут меня поддержала мама, говорит:

– В Сети действительно сейчас много мошенников развелось, вот люди и опасаются. Попробуй вместо фотографий размещать видеосюжеты, там будет понятно, что ты живой человек, которому нечего скрывать, потому что он никого не обманывает. И телефон можно указать. Кто не верит, пусть приедет и сам все увидит.

Я так и сделал, снял несколько сюжетов о Лапочке; Виталий Валерьевич и в этом тоже помог, рассказал, какие операции проведены и что еще предстоит сделать для ее выздоровления. Так я стал видеоблогером J.

Один в поле. Тихон

Мой канал набирал просмотры, снова стали поступать переводы на счет, а однажды вдруг пришел платеж аж на 50 тысяч рублей. Я попросил отправителя связаться со мной или прислать свои контакты, хотел лично поблагодарить за столь щедрую помощь. Через некоторое время он написал мне ответ. С этого письма и началась наша долгая дружба с Тихоном.

Мы стали переписываться, поделились своими историями. Мой новый друг оказался намного старше меня, на целых четыре года, и у него тоже ДЦП, только в очень тяжелой форме. На языке медиков она называется «спастическая тетраплегия»[36]. Тихон совсем не может ходить, руки тоже не двигаются, единственное, что он может делать одной рукой – нажимать кнопки управления инвалидной коляской.

Как я потом узнал, говорить Тихоня тоже почти не мог. То есть он пытался произносить какие-то слова, но его мычание понимала одна лишь мама, и то не всегда. И никакие занятия с дефектологом развитию речи не помогли. Не исключено, что к этим занятиям приступили слишком поздно, примерно с шести лет. Драгоценное время, когда мозг ребенка активно развивается, в том числе речевые функции, было упущено. Тихоня никогда не винил в этом маму, она делала для сына что могла, хотя врачи и говорили, что мальчик, скорее всего, умственно неполноценный. К такому выводу приводили масштабы и характер нарушений в мозге, которые показывали исследования, и само поведение ребенка.

Собственно говоря, из-за этого семью в конце концов оставил отец мальчика. Он долгое время пытался убедить Наталью (мать Тишки) отдать сына в специальный интернат вместо того, чтобы гробить свою жизнь на бесполезные телодвижения, но та непреклонно отвечала категорическим «нет». Отец уехал куда-то на Север, и больше они ничего о нем не слышали, только алименты регулярно приходили.

Толк от занятий с логопедом все же проявился: по карточкам маленький Тишка быстро выучил все буквы и научился складывать из них слова. Это помогало «разговаривать» с мамой, когда она не могла разобрать его мычание. До восьми лет для него это был единственный способ общения с миром. А потом мама, накопив нужную сумму с алиментов, купила сыну ноутбук. На форуме родителей ДЦПшников она прочитала, что есть такая специальная программа для детишек, которые не могут говорить, – Linka. По подсказкам форумчан нашла и поставила ее на комп. Как я потом узнал, ее написал питерский школьник, сам тоже ДЦПшник. Тихоня легко научился пользоваться этой программой, она сделана так, что для набора текста можно нажимать всего лишь одну кнопку. А потом этот текст озвучивает синтезатор голоса.

Поначалу он тыркал по кнопкам карандашом, зажатым в зубах. Челюстные мышцы крепко его держали, поскольку тоже были в гипертонусе. Так крепко, что даже кушать Тишка мог только лежа, лишь в этом положении получалось разжимать челюсти. Но если он долго держал в зубах карандаш, слюни изо рта начинали течь сплошным потоком, сильнее, чем обычно. Понятно, что его это жутко бесило, ведь сам он не мог их вытирать. Тогда мама, подсмотрев в интернете, смастерила для него эксклюзивный девайс: присобачила на обод от строительной каски сварочный электрод с резиновым наконечником. Получился этакий «клюв», которым Тихоня, по его собственному определению, щелкал по клавиатуре.

Когда я в первый раз напросился к нему в гости, он показал мне, как это выглядит, как он печатает и «говорит». Я тут же списал себе эту программу, немного в другой версии – для тех, кто может печатать двумя руками. Зачем мне? Ну, говорить-то я могу, только довольно медленно и все же не очень внятно, а иногда хочется сказать много и быстро. Так что я тоже стал иногда пользоваться синтезатором речи.

Для Тихони, а особенно для его мамы, это был настоящий прорыв. У Натальи словно открылись глаза: она воочию увидела, какой умный и сообразительный у нее сын, как грамотно он строит фразы, как быстро все запоминает, как хорошо умеет считать.

И как ошиблись насчет его умственных способностей и врачи, и муж, и она сама.

Но сейчас все это было уже в далеком-далеком прошлом. Четыре года спустя мама Тишки умерла от инфаркта.

Жизнь утратила остатки всяческого смысла, он потерял единственного человека, который любил его таким, какой он есть, и который давал силы жить. Все остальное не имело никакого значения: ни определение в интернат, куда его должны были отправить в ближайшие дни, ни появление каких-то мутных личностей, претендовавших на квартиру. Все это ему было уже глубоко безразлично.

Однако судьба выкинула неожиданный фортель – на похороны жены приехал отец Тишки. Это был чужой для него человек, он не знал и не помнил его. Отец не видел его десять лет и не хотел ничего знать о сыне, так что теперь могло изменить его появление? Да ничего. Но изменилось многое. Григорий нанял опытного юриста, который быстро пресек действия мошенников в отношении квартиры, и подал документы для оформления опеки. На короткое время остановился у сына, пока занимался обустройством квартиры и поиском хорошей сиделки с проживанием, потом снял для себя отдельное жилье.

Мой новый друг не любил рассказывать об отце и своих отношениях с ним, поэтому я узнавал какие-то детали лишь из случайно оброненных слов или коротких реплик его сиделки Милены. Как я понял, Григорий неплохо заработал там у себя на Севере, переехал в Питер, организовал свой бизнес, что-то связанное с финансами. Короче, товарищ был вполне себе обеспеченным. Я не большой знаток человеческих душ, так что и сейчас не возьмусь судить, что заставило его так резко изменить свое отношение к сыну.

Но это уже другая песня, и речь не о нем. Главное, что для Тихона он сделал и делает многое: оборудовал квартиру, набил ее бытовой техникой и всевозможными прибамбасами для удобства и ухода, душевую и туалет перестроил, купил функциональную кровать, коляску активного типа и еще одну для душа, и даже лестницеход, хотя у них в доме есть грузовой лифт и съезды нормальные.

В общем, на момент, когда мы с Тихоней познакомились, у него имелось все необходимое для комфортной (в его состоянии, понятно) жизни. Вот только самой жизни не было. Он не выезжал на улицу, не гулял даже при самой шикарной погоде, не общался ни с кем, кроме сиделки, словом, запер себя в четырех стенах. «Чего ради куда-то выезжать? – говорил он мне. – Чтобы на меня таращились, как на пришельца? И кому я нужен, чтобы со мной разговаривать? Да и о чем?» Он рассказал мне о своем печальном опыте общения с «нормальными» людьми, и мне стали понятны причины его замкнутости.

Некоторое время назад, до нашей встречи, он надолго залипал в интернете, заходил на форумы, читал истории других ДЦПшников, писал о собственных мыслях и чувствах. Пока не наткнулся на одного придурка, который на его странице развел бодягу типа того, что зачем вообще жить инвалидам, тем более мечтать о любви и сексе. Государство, мол, столько денег выкидывает на ваши пенсии, а тебя заботит, как бы еще уродов наплодить. Откровенный фашист, словом. И, главное, на этом не остановился, пошел на всех постах гадить. Тихона эта история конкретно подрубила, и он закрыл свою страницу.

Ничего больше нигде не писал, только по привычке изредка заглядывал посмотреть красивые фотки природы или найти рецепты, которые просила Милена. И вот случайно ему на глаза попались мои фотографии Лапочки, по ссылкам вышел и на видео. Недолго думая, перевел все, что на тот момент было, на наш счет. Говорит: «Впервые за столько лет захотелось что-то сделать». Этой суммы нам как раз хватило, чтобы погасить долги перед клиникой.

«Буду считать тебя крестным нашей малышки», – сразу при встрече с Тихоном выпалил я. Он согласился: «Только ты обязательно должен нас представить друг другу». И вот, когда Лапка немного окрепла и с нее сняли лангетки, состоялся наш первый визит. Лапка быстро освоилась в комнате Тихони, исследовала все уголки и, спросив «можно ли?», запрыгнула к нему на колени и улеглась там. Я тысячу раз пожалел, что не захватил с собой камеру, – нужно было видеть эти две сияющие морды! Милена тут же подорвалась в магазин за вкусняшками для малышки, но той, казалось, уже ничего не было нужно для счастья.

У Тихона на смартфоне была хорошая камера, но он отказался сниматься под тем предлогом, что сначала надо привести себя в подобающий вид. Дня через три пишет: «Я готов к фотосесии, приезжайте». Приехали мы с Лапочкой, и я даже немного опешил – моего друга подменили. Модная стрижка андеркат[37] и стильный костюм превратили его в настоящего денди. «Да ты у нас просто красавчик!» – не удержался я. Но суть даже не в том, как он выглядел, его лицо было совсем другим – живым. Хорошо, что это была суббота, весь день мы посвятили съемке, а назавтра я засел за монтаж, из лучших кадров сделал короткий таймлапс[38]. Тихону все понравилось, и он разрешил выложить его на страницу.

Я записал минутное вступление, в котором представил Тихона и еще раз поблагодарил всех, кто помог оплатить лечение Лапочки. Выложил на своем канале и покидал ссылки в те паблики, которые размещали мои SOS-посты. Ролик быстро набрал популярность и неожиданно на мой счет стали поступать переводы, часто с пометкой «для Тихона». Мы с Тихоней посовещались, и записали новое видео, сказали, что все средства отправим в фонд помощи детям с ДЦП и еще на лечение животных, попавших в беду. От себя я в другом ролике пояснил, что деньги уже не нужны, и единственное, в чем нуждается Тихон, это сердечное общение и моральная поддержка. А потом мы с ним создали закрытую группу, где можно было не опасаться неадекватных троллей. Назвали ее «Звездный городок».

Сказать по правде, мое увлечение съемками не очень хорошо сказалось на учебе в школе. Я допоздна засиживался за обработкой и монтажом фото и видео и начал откровенно халтурить с уроками. Теперь нужно было исправляться и нагонять упущенное. Мои визиты к Тихоне пришлось на время сократить. Он не обижался, писал: «Ничего, на каникулах наверстаем». Только просил по возможности присылать свежие фото Лапочки для новых таймлапсов, очень скучал по ней. В «Звездный городок» я тоже заглядывал редко, но Тихон и сам отлично справлялся с ведением группы.

Выбраться к Тихоне мне удалось только на зимних каникулах. И это был самый грустный для меня Новый год – я понял, что должен расстаться с моей любимицей.

Сердце разрывалось, но иного пути я не видел.

Лапочка стала для него лучиком света в темном царстве, да и сама она успела привязаться к новому другу. Это было правильно, и я это сделал, оставил малышку Тихону.

Мы с Тихоней все так же переписывались, общались в группе, обменивались фотками, но примерно около года я не решался съездить к нему, боялся собственных эмоций. Он не настаивал, все понимал. А потом я приехал, и мы с ним вместе посмеялись над иронией судьбы: «между нами словно кошка пробежала». Сейчас, немного повзрослев, я знаю, что план был именно таким, для этого она и пришла ко мне.

Я по-прежнему в курсе всех событий в жизни Тихони. Знаю, что он решил продолжить учебу, которую забросил после смерти матери. Отец его поддержал и всячески помогал, нанимал репетиторов, договаривался с учителями. За год Тихон сдал школьную программу до девятого класса, за два следующих прошел 10-11-й классы и получил аттестат. Теперь собрался поступать на юрфак, хочет стать адвокатом, чтобы защищать права и интересы инвалидов. И Милену за собой тянет в институт, говорит «Не все же ей сиделкой быть, да и легче нам вместе учиться». Есть у меня такая надежда, что их дружба переросла в нечто большее. Хотя наш любимый с Тихоном персонаж Рори О’Ши[39] и предупреждал: «Суслики не женятся на броненосцах».

Но жизнь сложнее и парадоксальнее, чем цитаты из самых любимых фильмов. Это я вам ответственно, как будущий писатель, заявляю. Да, сам я поступил в Литинститут, по совету моей учительницы. История отца Тишки долгое время не выходила у меня из головы, я часто о нем вспоминал, пытаясь понять, найти смыслы. Так родилась моя первая повесть «Робот, который сломался». Когда пришло время решать, что отправить на творческий конкурс, выбор для меня был очевиден.

Да, самое интересное забыл рассказать. На ноутбуке Тихон теперь печатает правой рукой, а не «клювом». Врачи приписывают это небольшое улучшение действию новых ноотропов и нейропротекторов[40], которые он принимает. Но я-то знаю, как зовут этого рыжего пушистого «ноотропа»)).

Мы есть друг у друга

Когда речь заходит о помощи инвалидам, как правило, под этой помощью понимаются меры государственной поддержки, организация социальной защиты – выплаты, пособия, льготы, а теперь еще и программа «Доступная среда». Мы знаем также, что существуют благотворительные фонды, которые занимаются проблемами инвалидов и их финансированием. Но многие ли из нас задаются вопросами, чем ты сам можешь помочь человеку, чья жизнь ограничена, кто заперт в четырех стенах из-за болезни или законов той самой (недоступной многим) среды? Ну деньгами, да, у кого они есть, конечно. А у кого их нет от слова «совсем»?

И все-таки не деньги правят миром, я в это верю. И тот, кто захочет помочь ближнему своему, найдет возможности, а не 100 причин не делать ничего. Нужно лишь научиться видеть – красоту сквозь уродство, истину под покрывалом лжи. Не отворачиваться и не закрывать глаза на чужую боль, действуя по детскому принципу «я в домике». Ведь мы все в ответе за тех, кто попал в беду, кому нужна поддержка.

И для этого совсем не обязательно вырывать из груди свое горящее сердце. Иногда, чтобы помочь человеку, а порой и спасти его жизнь, бывает достаточно одного доброго слова, но сказанного искренне, от души, идущего от чистого сердца. Как однажды сказал Ник Вуйчич[41], известный австралийский писатель и спикер, «самая главная инвалидность – это инвалидность сердец».

Несладкая жизнь

Знание есть сила

На страницах этой книги мы нередко заостряем внимание на том, что подавляющее большинство людей крайне мало осведомлены о болезнях, представляющих серьезную опасность для миллионов жителей нашей страны и мира в целом. Растущее год от года число заболевших многими из них зачастую позволяет говорить о ситуации как об эпидемии. В бумажных или электронных СМИ порой мелькают броские заголовки, объявляющие ту или иную болезнь чумой XXI века, будь то атеросклероз, ишемическая болезнь сердца или диабет. «Ожирение приобрело характер эпидемии» – в эту формулу столь же легко можно вписать целый ряд диагнозов, от депрессии до кори. Понятно, что таким образом журналисты пытаются привлечь максимум внимания к проблемам, требующим, по их мнению, принятия неотложных мер.

Да, организм человека – очень тонкая и хрупкая биологическая система, мы все болеем понемногу, когда-нибудь и чем-нибудь. У каждого из нас складываются порой очень непростые отношения со своим драгоценным здоровьем, у кого-то болезни носят кратковременный и локальный характер, у кого-то – более затяжной и масштабный, а другие борются с чем-то фатальным и неизлечимым.

Да, на глобальном фронте борьбы за здоровье человека проблем предостаточно на любом уровне – и на уровне ВОЗ, и на уровне отдельно взятой России. Несть им числа, и все они вопиют о своей неотложности. Но здесь и сейчас мы говорим немного не об этом. Описывая самые разные проблемы здравоохранения, мы неизбежно скатываемся к одному простому факту: неосведомленности общества, необразованности населения в плане отсутствия каких-то элементарных, базовых знаний о тяжелых, неизлечимых болезнях, да и о человеке вообще.

Доходит до того, что на заседании Госдумы депутат (народный избранник!) в ходе обсуждения законопроекта вместо реальной помощи и обеспечения необходимыми лекарствами больных сахарным диабетом предлагает им просто похудеть, тогда, мол, и лекарства будут не нужны. Было бы смешно, когда бы не было так абсурдно, ведь диабет не лечится одними диетами, особенно 1-го типа, инсулинозависимый.

Подобное невежество не удивляет, если принять во внимание результаты опроса фонда «Общественное мнение», которые показали отсутствие у 75 % жителей России представления о симптомах диабета и его последствиях. При том, что треть респондентов с самим заболеванием оказалась знакома, поскольку у них самих либо у родственников диагностирован диабет.

Между тем число больных сахарным диабетом в нашей стране стремительно приближается к отметке 10 млн человек, и такое неведение для кого-то может оказаться роковым.

Что же касается планеты в целом, то всеведущая статистика утверждает: почти 20 % населения находится в зоне риска заболевания диабетом. То есть каждый пятый человек – потенциальный диабетик. Понятно, что не каждый обязательно заболеет – как говорит та же статистика, диабет проявляется только у трех человек из сотни. Но каждый может последить за собой, за своим питанием, проверять хотя бы изредка уровень глюкозы в крови и поинтересоваться своей наследственностью – выяснить, был ли диабет у кого-то из родственников. Оценить свои риски и при необходимости принять меры.

Вовремя, а не тогда, когда уже подступит слепота или разовьется гангрена. А это наиболее страшные последствия диабета, который годами может ничем себя не выдавать. Постоянная усталость, головные боли, высокое давление, сухость во рту, частое мочеиспускание – любой человек время от времени замечает за собой подобные симптомы, не придавая им значения и не считая признаками болезни. Однако трагизм ситуации в том, что именно за такими, казалось бы, незначительными недомоганиями может скрываться смертельный враг.

Знание – это, конечно, сила, но, с другой стороны, неведение – это свобода. В том смысле, что меньше знаешь – крепче спишь. Не представляешь, к каким последствиям и почему именно приводит диабет, вот и не боишься – ни слепоты, ни гангрены, ни инсульта, ни инфаркта. Опять же, психосоматику никто не отменял, и чем больше вникаешь в симптомы (диабета особенно), тем вернее обнаруживаешь все их у себя. Так, может, лучше и не знать? Но по здравому разумению в итоге все же прихожу к мнению, что лучше знать, ведь предупрежден – значит вооружен. Тем более что проверить уровень сахара в крови проще простого, в любой поликлинике. Память же со временем излечит внезапный приступ ипохондрии, отфильтрует килобайты информации и отсеет все малозначимое, оставив жизненно важное. Ну а свобода неведения – вещь вполне себе иллюзорная, впрочем, как и многое другое в этом мире.

На игле. Лена

Случай, который заставил меня повернуться лицом к проблемам диабета и диабетиков, произошел во время похорон моего старого университетского преподавателя, вернее, сразу после них. С похорон мы возвращались вместе с бывшей однокурсницей, у которой, как и у меня, профессор был научным руководителем. Сев ко мне в машину, Лена прежде всего спросила, умею ли я хранить секреты. Я слегка опешил, но ответил положительно. Она достала из сумочки шприц и сделала себе укол. Для меня, человека, в то время абсолютно несведущего в медицине, это было довольно неожиданным, и первая мысль, которая, естественно, сразу же возникла в голове, была про наркотики. С Леной мы раньше близко общались, и я никогда не замечал у нее каких-либо признаков зависимости. Но мало ли что, стресс, нервное перенапряжение и все такое… Словом, чужая душа – потемки. Момент для душеспасительных бесед и вопросов был неподходящим, но я твердо решил прояснить ситуацию немного позже. Однако Лена, уловив мой обеспокоенный взгляд, тут же расставила все точки:

– Не грузись, это не наркотики, всего лишь инсулин. У меня диабет, с детства.

– И к чему тогда вся эта таинственность, какие-то секреты?

– Ну, видишь ли, я стараюсь этого не афишировать.

Ответ Лены меня успокоил насчет наркотиков, но подобная секретность мне была совсем непонятна. К чему такие сложности, если это просто диабет? Это ведь никак тебя не компрометирует, поскольку не зависит от твоих личных качеств, морального облика, так сказать. Все равно как цвет кожи – он или такой, или иной. Я решил, что Лена просто сама себя накручивает на ровном месте, раздувает из мухи слона.

Когда я довез девушку до ее дома, мы немного еще посидели в машине, и я попытался выяснить, в чем все-таки причина столь странного отношения к болезни. – Нет, ну я бы еще понял, если бы это было что-то очень интимное, типа венерического заболевания, которого можно стыдиться и вполне логично скрывать. Но диабет – это же просто повышенный сахар в крови, и уколы ты делаешь для поддержания нормального обмена. Или я чего-то не догоняю?

– Ты все правильно говоришь, но, видишь ли, в большинстве своем люди мало что знают о диабете, некоторые вообще считают, что это заразно. Представляешь? Не иначе, с ВИЧ путают. А уж уколы ставить на виду у всех – это все равно что расписаться в наркомании. Настолько в головах глубоко сидит эта ассоциативная связка «шприц – укол – наркотик». Раз ты колешься, значит, подсел. И для многих уже в принципе не важно, что в шприце не героин, а просто-напросто инсулин. Ты на игле, и этим все сказано.

– Но это же просто какая-то пещерная дикость! Ведь XXI век на дворе…

– Так-то оно так, и тем не менее. Вот я и стараюсь не афишировать. И я не то чтобы стесняюсь, нет, но просто не хочу косых взглядов за спиной и лишних вопросов на работе. Если ты диабетик, ты не такой, как все, априори. Ты в каких-то мелочах ведешь себя не так, как остальные, а потому нездорового любопытства никак не избежать. Ты делаешь то, чего другие не делают. В течение дня тебе нужно периодически проверять уровень сахара глюкометром[42], по часам следить за питанием, вовремя перекусить, опять же шприц, который моментально настораживает. Чего это ты? Ты что, больная (читай – неполноценная)? Вот мне оно надо, скажи?

– И что, ты все время так шифруешься? Чтобы никто вообще не знал, ни на работе, ни среди друзей? Обалдеть! А ведь тебе это хорошо удается, за все время учебы ни разу не прокололась, никто на курсе даже понятия не имел, что у тебя диабет.

– Ну так! А куда деваться! В юности, конечно, гораздо больше комплексовала по этому поводу. Сейчас уже не до такой степени, но шифруюсь, да. Хотя некоторые знают, даже начальница моя, она же по совместительству и подруга, так совпало. Ближний круг, безусловно, должен быть в курсе, мало ли что со мной может случиться, так хотя бы кто-то сможет сориентироваться в ситуации и реально помочь.

Разговор с Леной все же оставил меня в легком недоумении, но позже я поискал в интернете, почитал форумы и убедился, что проблемы, о которых она говорила, совсем не надуманные, а для многих диабетиков даже гораздо более глобальные, нередко коверкающие всю жизнь, и не только личную. Кто-то не может устроиться на работу, о которой мечтал и к которой годами готовился, кто-то тонет в неурядицах личных отношений, приводящих порой к тяжелым душевным травмам, а кто-то оказывается просто неспособным принять болезнь и изменить привычный уклад жизни, приспособиться к режиму и порядку вещей, необходимым для элементарного выживания.

Начитавшись всякого, изучив основную информацию о диабете и усвоив азы неотложной помощи в экстренных случаях, я успокоился, принял ситуацию, как она есть, и через какое-то время напрочь забыл о ней. Файлы с новой информацией благополучно отправились пылиться на чердаке памяти. К тому же с Леной в университете мы потом достаточно долго не пересекались, и мне не представлялось повода вспомнить что-либо в этой связи или задуматься.

Но, как говорится, это гора с горой не сходятся, а человек с человеком рано или поздно сойдутся.

С бывшей однокурсницей в следующий раз мы столкнулись у дверей кафедры, куда я заскочил согласовать с руководителем сроки моей очередной аттестации. Завкафедрой не было на месте, а Лена как раз собиралась пойти в буфет перекусить, так что, недолго думая, я решил составить ей компанию. За кофе мы поговорили о том о сем, вспомнили невеселые обстоятельства нашей последней встречи и разговор, который за ней последовал. И тут Лена выдала невероятную, на мой взгляд, историю, которая произошла с ее мамой буквально на днях. Она спасла человека.

Кофе катастрофически остывал в моей чашке, а аппетитные пирожки вдруг потеряли свою былую привлекательность: забыв обо всем на свете, я жадно внимал рассказу Лены.

– Неужели так действительно бывает? – поражался я.

– Не веришь? Зайди к нам как-нибудь, мама охотно тебе сама все расскажет.

На том и порешили. С Ниной Валентиновной я был хорошо знаком еще с наших студенческих времен, не раз бывал в ее доме, так что мой визит не стал для нее полной неожиданностью. Она подтвердила рассказ дочери и поделилась всеми подробностями, так что я просто воспроизведу здесь записанное с ее слов.

Между Сциллой и Харибдой. Оля

«Обычно я по магазинам хожу гораздо раньше, а тут чуток подзадержалась с обедом и вышла за покупками где-то в третьем часу. Впрочем, народу не сказать, чтобы много было, но на кассе человек пять уже набралось, да все, как назло, с полными тележками всякой снеди. Ну, деваться некуда, стою, жду. Сверяюсь со списком – не забыла ли чего. Тут слышу – на кассе что-то разговор вдруг на повышенных тонах пошел. Вернее, и не разговор даже, а возмущенный монолог кассирши. Кто уж до этого ей хвост прищемил, чтобы до такой кондиции довести, – врать не буду, не видела, но она явно решила отыграться на юной девчушке, чья очередь подошла.

– Нет, ну вы только гляньте, люди добрые! – верещала кассирша. – Что ж это за молодежь-то пошла! Такая молодая, совсем зеленая, а уже еле на ногах стоит. И это средь бела дня!

Я высунула нос из-за спины мужчины, стоявшего в очереди передо мной. Девушка была не то чтобы зеленая (в прямом смысле слова), но очень бледная. Ее действительно сильно пошатывало, такое бывает при головокружении или сильной головной боли. Когда она полезла за деньгами в сумочку, стало заметно, как трясутся ее руки.

– 259 рублей, – подвела итог кассирша, буравя покупательницу своими поросячьими глазками.

– Сейчас… Минуту… – с трудом произнесла девушка, язык у нее заплетался.

– Вот-вот, я об этом и говорю, – продолжала во всеуслышание злорадствовать тетка. – Три часа дня, а она уже лыка не вяжет.

Девушка поторопилась достать деньги из кошелька, но с координацией у нее были явные проблемы, и сумка выпала из рук. Быстро наклонившись, чтобы подобрать высыпавшиеся из сумки вещи и деньги, бедняжка не смогла удержаться на ногах и упала. До боли знакомая ситуация…

– Коля! – заголосила кассирша, – убери уже эту пьянь от моей кассы, пока она тут все не заблевала. И позови Галю чек отменить.

Тут я наконец вышла из внезапно напавшего на меня столбняка, оставила свою тележку и бросилась к девочке, которую ретивый охранник уже оттащил от кассы, так и оставив на полу.

– Несите сюда вон то кресло, – решительно скомандовала я охраннику, кивнув на пустую кассу. – Соберите, пожалуйста, ее вещи, – попросила дядьку передо мной. Оба кинулись выполнять порученное.

Мы с охранником подняли бедняжку и усадили в кресло. Я попробовала нащупать пульс и поразилась, насколько холодной была рука девушки. Дышала она тяжело, взгляд был рассеянный. Казалось, она вот-вот отключится. Мужчина из очереди принес сумочку пострадавшей, среди вповалку сваленных туда вещей я заметила глюкометр.

– Немедленно вызывайте скорую! – велела я охраннику. – Скажите: у девочки инсулиновый шок.

– Как тебя зовут, милая? – попыталась достучаться до девушки. – Оля, – с трудом ответила та. – Глюкоза у тебя есть? – Нет, все закончилось…

– Я могу чем-то помочь? – встрепенулся мужчина рядом. – Сгонять в аптеку?

– Ей нужно быстро съесть что-то сладкое, фруктовый сок или печенье, конфетку какую-нибудь.

– Понял, сейчас.

Он ринулся было в торговый зал, но, проходя мимо кассы, заметил корзинку с покупками девушки, отодвинутую кассиршей в сторону в ожидании менеджера. Там было как раз все что нужно – два сока, йогурт, печенье и конфеты. Схватил пакетик сока и подал мне.

– Эээ! А кто платить будет?! – Поросячьи глазки повылезали из орбит.

Мужчина молча достал кредитку и оплатил чек. Запищала касса, и очередь пошла дальше своей проторенной дорожкой к сытому счастью.

После сока в глазах Оли появились проблески мысли. Я протянула ей печеньку и кулек с конфетами, а сама полезла копаться в своей сумке. Там могла заваляться пачка глюкозы, вроде бы я недавно покупала. Не нашла. Пока ждали скорую, замерили Ольге сахар. Глюкометр показал 2,7 миллимоля на литр.

– Ну ты даешь! – поразилась я. – Как же так, Оль? Даже для здорового человека это критический показатель, уж ты-то должна знать…

– Так получилось, – понемногу приходя в себя, отвечала девушка. – Перекусить толком не успела, а тут еще на занятия опаздывала, пришлось за автобусом пробежаться. Как почувствовала, что накатывает, рванула в аптеку, там обед, я – в магаз, а тут такая очередина. Вот, не успела. Спасибо, что вы рядом оказались, Вы же врач?

– Нет, милая, просто у моей дочери тоже диабет 1-го типа, с 11 лет. Мы с ней через такие ситуации не раз проходили…

Оля выпила йогурт, съела еще пару конфет и к приезду скорой была уже почти в адеквате. Фельдшер измерила сахар, показатель был на уровне пятерки. Они уехали, я вернулась к своей „потребительской корзине“, расплатилась и пошла домой, все еще переживая случившееся.

Классика жанра, что называется: девочка вовремя не поела после инъекции, с собой ничего сладкого или глюкозы не оказалось. Плюс физическая нагрузка некстати, она тоже сказалась, ведь мышцы в этот момент активно потребляют сахар. Вот он и упал ниже плинтуса.

Меня тогда поразило, что девочку с приступом гипогликемии приняли за пьяную. Но это только поначалу, потом я перестала удивляться, ведь у нас вообще мало кто знает что-то конкретное про диабет, какие, например, у него симптомы, а тем более какие могут быть осложнения и критические состояния. И такие слова, как „инсулиновый шок“[43] или „диабетическая кома“[44] для публики – лишь абстрактные термины, как правило. А ведь девушка реально могла умереть на глазах у этих „добрых людей“. Или до приезда скорой впасть в кому.

А там уже неизвестно, как быстро ее выведут и чем все это обернется, – последствия для мозга могут быть необратимыми.

Повезло, что я вовремя подвернулась и быстро сориентировалась. Все-таки у меня за плечами опыт, сын ошибок трудных. Ленка моя за свою историю болезни трижды побывала на пороге гипогликемической комы, так что я теперь могу достаточно четко распознавать симптомы приближения приступа, хотя я никакой не врач, конечно.

Все три случая произошли в нашу первую пятилетку диабета. Первый раз – в 13 лет. Прибегает моя красотка из школы: „Скорей, скорей, мы с классом в театр едем, вон автобус уже стоит“. „Ты пообедала в школе?“ – „Да“. – „Сахар померила?“ – „Да, все, как всегда. Давай быстрей!“ Поддавшись дочкиной суматохе и поверив на слово, я поставила ей обычную дозу инсулина, дала с собой кое-чего перекусить, и она ускакала. По привычке я выглянула в окно на кухне, помахала дочке, она в ответ. Привычное смутное беспокойство, которое мне редко когда удавалось побороть, заставило подольше понаблюдать, как ребята собираются за воротами школы, галдят и толпятся у автобуса. Обычная детская колготня. Кто-то ненароком толкнул Ленку, она оступилась и упала. И тут до меня доходит, что никто ее не толкал… В чем была, выскочила, схватив „неотложку“, как мы ее называем – мини-аптечку с самым необходимым.

Ленку в полуобморочном состоянии ребята подняли, усадили на подножку автобуса – до кресла довести не получалось, на ногах она никак не могла устоять, тем более идти. Достали из ее рюкзачка компот и пирожок с повидлом, она потихоньку его уминала. Я первым делом замерила сахар, было меньше четверки (для нее это очень низкий). „Лен, ну что же ты? Сказала, что поела в школе…“ Ей, видите ли, суп не понравился и котлета тоже, так что она перебилась одной пюрешкой. И дома ничего не поела. Ну, это, конечно, моя вина, не проконтролировала. Результат, как говорится, на лице: девчонка бледная как смерть, руки как лягушки, холодные и мокрые. Ничего, оклемалась, даже сознание не потеряла.

В другой раз сахар у Ленки резко упал тоже из-за спешки: некогда было копаться в аптечке, поэтому схватила обычный шприц вместо инсулинового, в итоге укол поставила в мышцу, а не подкожно, как положено, игла-то длиннее. Вот и получился сбой, инсулин быстрее сработал, чем рассчитывала. Третий случай – банальная ошибка в расчете дозы.

Сейчас-то, конечно, намного проще стало, таких промашек Ленка уже давно не допускает. И с подсчетом не ошибается, одного взгляда на тарелку с едой ей достаточно, чтобы моментально определить гликемическую нагрузку и нужную дозу инсулина. Без глюкометра и „неотложки“ из дома никогда не выйдет, и там всегда полный порядок – шприц-ручки с быстрым инсулином и продленного действия, упаковка глюкозы, на крайний случай – глюкагон[45]. Так что все под контролем, да и предвестники криза она научилась сразу замечать, со временем все это приходит. А как иначе, если от этого зависит твоя жизнь?

Тут ведь вот какая еще засада: резкое падение сахара – отнюдь не единственный убийца, который подстерегает диабетика за каждым углом. Чрезмерно высокий сахар (гипергликемия) тоже может привести к диабетической коме. И хотя ее приближение не так ощутимо и стремительно, последствия ничуть не легче, а осложнения могут быть самыми катастрофичными. А подскочить сахар может по многим причинам, из-за того же стресса, к примеру.

Словом, очень непростая жизнь у диабетиков, прямо-таки плавание Одиссея через узкий пролив между двумя чудовищами. Хочешь выжить – привязывайся к мачте да следи во все глаза за водоворотом. Ну а затянет в воронку – не теряй надежды на удачу, может, и тебе подвернется спасительный обломок корабля. Ленка вот гордится мной, говорит: „Ты спасла человека“. А я в шутку отвечаю: „Плюс один к карме. Благодаря тебе, кстати. Может, к тебе же однажды и вернется бумерангом“. Отчасти в шутку, да. Отчасти».

Принять себя. Катя и Витя

…С Катюхой мы познакомились в больнице, – рассказывает студент-дипломник Виктор, диабетик с семилетним стажем. – Мне тогда шестнадцать стукнуло, а примерно за год до этого у меня определили сахарный диабет. Раньше ничего такого вроде не находили, да я и в поликлинике-то районной почти не бывал, все болезни сами собой проходили. А тут вдруг как-то сразу резко сдал, стал себя чувствовать ужасно: постоянно болела голова, я сильно уставал от малейших телодвижений, и все время жутко хотелось жрать. Вплоть до того, что в школьной столовке подбирал хлеб, оставшийся после завтрака, и грыз на переменах. Мать не воспринимала всерьез мое нытье и жалобы на головную боль, списывая все на нервотрепку и мои ночные бдения, и отделывалась таблеткой анальгина.

Настоящей семьей, по сути дела, мы никогда не были, из детства мне вспоминаются только вечные скандалы и пьяные дебоши отца, которые прекратить удавалось, лишь вызвав наряд полиции. Когда же мать его окончательно выгнала, казалось, что и смысл из ее жизни исчез вместе с ним. Время от времени в нашем доме стали появляться другие мужчины, но хрен редьки не слаще, и все возвращалось в прежнее русло – пьянки, ругань и бардак в доме. Готовить мать никогда не любила, а после жесткого развода с отцом и вовсе забросила это дело. Считала, что я в школе ем, и этого должно хватать. Ну разве что пельмени на ужин сварит или макароны с сосисками. И то под настроение да на праздники. Вот в один из таких «праздников» и проявилась вся эта бодяга, которая потом обрела и свое имя-отчество, – сахарный диабет.

Матери захотелось отметить годовщину совместной жизни с новым мужем, вот она и накрыла «поляну»: нажарила картошки, накупила каких-то готовых салатов, курицу-гриль, ну и, разумеется, бухло с тортиком. Не сказать, чтобы я тогда прям обожрался от пуза, но в кои-то веки почувствовал себя сытым, это факт. Правда, счастье оказалось недолгим – живот вдруг резко скрутило, накатила тошнота, и меня вырвало. Мамин «муж объелся груш» в очередной раз решил поучить меня хорошим манерам единственным известным ему способом – оплеухами и тумаками. Ты, мол, мать не уважаешь, когда она так старается для тебя, а ты – неблагодарная скотина. Ну и все в том же духе, как будто я нарочно все это устроил. Вдоволь почесав руки о мою морду лица и вызвав лишь новый приступ рвоты, он вдруг захотел проявить заботу и налил мне водки, чтобы «продезинфицировать желудок», заставил выпить. После этого «лечения» стало еще хуже. В общем, всю ночь меня выворачивало наизнанку, и утром, когда наконец наш «Доктор Никто» отправился на боковую, мать вызвала скорую.

В больнице я провалялся около месяца, делали анализы, УЗИ, подбирали терапию. Если честно я был рад отлежаться, отдохнуть от школы и домашних проблем. Ну и еще подумывал (глупость, конечно, и наивность детская), может, мать хоть немного изменится ко мне и станет на мою сторону, защитит от этого тупого «мужского воспитания». Не, не сработало, материнский инстинкт явно давал сбой.

Потом по бесплатному рецепту мать получила все лекарства и шприцы, но делать мне уколы никак не решалась. «Давай ты сам как-то будешь все это контролировать», – отнекивалась она. Ну, я неделю-другую поколол, потом надоело, да и чувствовал себя нормально, зачем тогда? Мать тоже вскоре успокоилась, и все вернулось на круги своя. Только на новом витке у маминого мужа добавилось поводов докапываться до меня: «Мать тебе суп целый час варила, а ты опять чипсами аппетит перебиваешь»; «Тебе сказали больше двигаться, так нефиг дома сидеть, иди с пацанами мяч погоняй, дай спокойно телек посмотреть»; «Сахар? Да мне твой сахар до фонаря, меньше сладкого жри», и все такое прочее.

Нервы он мне так делал постоянно, не забывая периодически поколачивать. Ну я и впал опять в депрессняк, забил на уколы и всю эту тягомотину, стал ненавидеть и себя, и диабет, и всех вокруг.

Потом решил: да пошло оно все, сдохну так сдохну, все равно нормальной жизни мне не видать.

А нет – если до восемнадцати дотяну, сразу свалю куда-нибудь. Еще при отце, когда он с нами жил, я все мечтал поступить в мореходку или Суворовское училище, узнавал, как и что. Оказалось, принимают только с согласия родителей. Мать тогда отказала категорически, стоило мне лишь заикнуться. Так что оставалось дожидаться восемнадцати.

Пока дожидался, еще четыре раза в больничку попадал: то опять с тошнотиками, то сознание терял на уроках, кидало меня так из стороны в сторону, то от переизбытка сахара, то от упадка. Училка наша классная потом, когда добилась от матери информации о том, что со мной происходит, все время в сумке с собой таскала конфетки. Благодаря им пару раз меня вовремя вытаскивала из шока. Но это позже. А в последний такой попадос я и встретился с Катей. Собственно, именно о ней я и хотел рассказать, а начал о себе.

Катя первый раз попала в больницу примерно в такой же ситуации, как и я, – внезапно и сильно заболел живот, ее рвало. Врач скорой заподозрил аппендицит, и сначала ее положили в хирургию, стали готовить к срочной операции. По УЗИ, правда, ничего похожего на аппендицит не увидели, зато, когда пришли анализы, стало понятно, что воспаления нет (лейкоциты были в норме), а проблема в другом: сахар в крови зашкаливал. Насколько Катя помнила, показатель был около двадцатки[46]. Поставили укол, ей сразу стало лучше, а вскоре и боль в животе прошла. Думаю, скорее всего, инсулин сделали. После полного обследования ей и записали диагноз «диабет 1-го типа». Кате тогда было 12 лет, это случилось за два года до нашей встречи.

А в эндокринологию, где я валялся, ее привезли с тяжелой гипергликемией. Но это отдельная история, а рассказывать, наверно, лучше с самого начала. В больничке, кроме врачих и сестер, пообщаться было не с кем, мать один раз только приезжала, вещи привезти. Так что я уже одуревал от тоски и пустоты в голове, а тут Катька. Она хоть и младше меня на два года, но бойкая, вот мы и стали вместе тусоваться. Да и поболтать нам всегда было о чем – оба по уши погрязли в своих терках с родаками, а эта тема неисчерпаема.

«Поначалу я даже обрадовалась, когда узнала, что у меня диабет», – говорила Катя. – «Как это? Чему тут радоваться?» – недоумевал я. – «Для меня он означал конец мучениям», – еще больше озадачила меня новая знакомка.

Короче, дело было так: с восьми лет она училась в балетной школе, и поначалу ей это безумно нравилось, она с радостью бегала на занятия, с нетерпением ждала каждый новый урок в студии. Но Катины родители слишком всерьез относились к ее успехам и похвалам педагогов, наверно, спали и видели свою дочку на подмостках Большого. Ну, это я так предполагаю, конечно. Хотя иначе трудно объяснить, зачем так жестко держать ребенка в ежовых рукавицах. Мама Кати фанатично следила за ее весом: не дай бог, дочка наберет лишние 200 граммов, это же крест на будущей карьере! В общем, строгий контроль за тем, что дочка ест и сколько весит, стал для ее родителей чуть ли не главной задачей воспитания и смыслом жизни семьи. Ничего сладкого, никакого мороженого или шоколадок, печенья, конфет – никаких вкусняшек. Даже фрукты многие оказались под запретом. Любая еда – только по расписанию и строго в объеме, рассчитанном мамой по таблицам калоража, никаких перекусов, даже глотка сока.

Три года Катя держалась как стойкий марксист, без звука перенося все лишения и ограничения. Она убедила себя, что родители действительно правы, и если хочешь чего-то добиться, нужно вырабатывать характер, что ради высокой цели чем-то приходится и пожертвовать. Но бунт на корабле все-таки произошел. Внезапно и неожиданно для родителей будущей примы. Поводом стало то, что Катю не пустили на день рождения самой близкой подружки. Тупо и банально.

Никакие аргументы мамой в расчет не принимались: ни то, что подружка сама из той же студии и тоже на строжайшей диете, ни то, что Катя спецом ничего не ела в школе, чтобы не перебрать калорий в гостях. Ничего. Никакие клятвенные обещания дочки тоже не подействовали. Ночь в слезах, обида, гнев. Ситуация, понятная лично для меня. И я не удивился, когда Катя призналась, что после той ссоры с матерью она резко охладела к балету. Запал пропал, она стала халтурить на занятиях, а порой конкретно симулировать головную боль, насморк или температуру, чтобы профилонить два-три дня. Как говорится, от любви до ненависти один шаг, и она его сделала.

Кто-то скажет: девчонке просто не хватило характера, это не для слабаков и т. п. А я считаю, что как раз характер тогда у Кати и проявился впервые. В том, чтобы слушать прежде всего себя, верить себе, а не идти безропотно на поводу к чьим-то чужим целям. Но это уже мои тараканы.

Каждый волен воспринимать этот мир по своему (недо)разумению и понимать других людей в меру своих диагнозов.

Так вот, про Катю. Откуда ни возьмись – вдруг находят у нее диабет 1-го типа, как и у меня. Это когда поджелудочная не вырабатывает инсулин, а без этого гормона глюкоза не поступает в клетки, и они голодают, а излишек глюкозы накапливается в крови и, по сути дела, отравляет организм. Врачи говорят, неизвестно, отчего это происходит, такое вот аутоиммунное заболевание, то есть система вырабатывает антитела против собственных органов[47]. И единственное лечение в нашем случае – постоянно снабжать организм этим самым инсулином, делать уколы.

Катя говорит, она сразу поняла, что балет на этом для нее закончился. Но родителям, конечно, было тяжело смириться с потерей заветной мечты. Мать некоторое время еще тешила себя надеждой, что сможет все просчитать (питание дочери плюс физические нагрузки), подбирала дозировки и график, пробовала разные типы инсулина. Но отец в конце концов сказал: «Хватит ставить эксперименты на ребенке!» – и забрал дочку из балетной студии.

Для Кати, однако, это вовсе не означало свободу, как она надеялась, напротив. Мама ничуть не сбавила обороты, а лишь переключила свою энергию в другое русло. На смену постоянному контролю веса пришли замеры глюкозы, про еду даже и говорить не приходится, все строго по часам и по граммам. Но это цветочки. Кате было несложно приспособиться к новому графику, а к дисциплине питания она уже давно привыкла. Хуже всего было недоверие родителей. Ей не разрешалось не только зайти домой к кому-то из друзей, поиграть в компьютерные игры («Они же там непременно будут жевать чипсы»), но даже погулять во дворе без сопровождения матери («Не дай бог, кто-то из друзей угостит конфетой или шоколадкой, у них же всегда полные карманы сладостей»).

Но самым большим унижением, по словам Кати, стала проверка после школы ее портфеля и всех карманов. Стоило матери обнаружить там крошки или всего лишь одно семечко от яблока – день превращался в кошмар. Тем более ужасный, если на этом фоне сахар оказывался чуть выше ожидаемого. Полная жесть! Катя призналась мне, что, устав от бесконечных упреков и ругани, она нашла способ избегать разборок: стала разбавлять кровь, чтобы глюкометр не показывал высоких цифирей.

Поразительно, как мать не разоблачила ее фокусы, ведь слишком низкий сахар должен был тут же насторожить. Но факты таковы. И результаты не заставили себя долго ждать: Катю стало постоянно тошнить, она резко похудела, тело часто чесалось и даже начали выпадать волосы. В один прекрасный день, когда ее много рвало и она совсем обессилела, родители вызвали скорую. Те намерили низкое давление и высоченный сахар и сразу повезли в нашу больничку.

Неделю спустя она более-менее оклемалась и в конце концов призналась лечащему врачу в своих махинациях с глюкометром, только просила не спалить ее перед родителями. Наш врач оказалась на редкость проницательной женщиной (или просто классным спецом), каким-то образом она смогла вызвать Катю на эту откровенность. Они много общались, и Ирина Леонидовна убедила ее в том, что при диабете можно питаться свободно, что это позволяют современные инсулины и средства контроля глюкозы. Она научила (и меня, кстати, тоже) вести пищевой дневник, подсчитывать хлебные единицы (это такой показатель количества углеводов во всяких продуктах), определять дозировки инсулина. Короче, провела для нас с Катькой подробный курс молодого бойца с диабетом. А самое главное – внушила, что диабет – это не наказание, а всего лишь повод к самодисциплине и к достижению целей, соответственно.

Что мы можем жить долго и счастливо полноценной жизнью, нужно только принять себя и взять власть над диабетом в свои руки.

Родителям Кати Ирина Леонидовна, конечно же, ее не сдала, но с мамой тоже конкретно пообщалась, привела в чувство. Видимо, объяснила, что девчонке всю жизнь с диабетом жить, и она должна уметь управляться с ним самостоятельно, к тому же такой пресс – это стресс, а стресс – это скачки сахара. Ну или как-то так, я думаю.

После выписки из больницы мы продолжали общаться через соцсети, Катя рассказывала, как идет ее борьба за независимость. Мы смеялись, как хорошо было бы взять пофигизм моей матушки и сложить с гиперопекой ее, да и разделить сумму поровну между ними, вот был бы класс. Но что есть, то и есть, родителей не выбирают. Со временем это у нас вошло в привычку, говорить о диабете, делиться своими победами, советоваться насчет каких-то продуктов и обмениваться новыми рецептами. Так что Катя завела даже личный блог на тему диабета.

Знаю, что многие стесняются признаться в своем диагнозе, скрывают наличие болезни. Тем более что сделать это легко, ты выглядишь нормальным и здоровым, как все. Я могу это понять – желание быть как все, хотя мне чаще всего это кажется глупостью – делать тайну из диабета. Что может быть постыдного в том, что твой организм не вырабатывает инсулин? Ты, что ли, в этом виноват? Поэтому я, например, вполне себе спокойно могу об этом говорить. А уж если в какой-нибудь компании (особенно женской) заходит разговор о правильном питании, о диетах, полезных и вредных продуктах, их калорийности и гликемическом индексе, я сто очков вперед могу дать любому диетологу, потому что я в теме как никто другой. Со мной и девчонки на курсе всегда советуются насчет всяческих диет и похудения.

Но с теми же девчонками не так все просто, когда речь об отношениях. С одной вот встречался… Чуть меньше года. Ровно до тех пор, пока она не решила меня со своими родителями познакомить. Я, как всегда, в своем репертуаре: ничего не скрываю, все о себе выкладываю. Не в моем характере изображать из себя кого-то, кем не являешься. Хочу, чтобы люди меня принимали таким как есть. Так мамашу моей избранницы чуть инфаркт не хватил, когда она услышала про диабет, – так перепугалась за дочку. Говорит ей: «Ты сдурела?! Просто представь свое будущее – с больными детьми и безногим мужем!» Запретила, короче, со мной встречаться. Ну и пусть. Может, оно и к лучшему, значит, не мой это человек.

Вот у Катюшки в этом плане полный порядок: она уже полтора года как замужем, родила сына, все здоровы и счастливы. И с родителями отношения нормальные. А в своем отношении к болезни Катя для меня – всем ребятам пример. В своем блоге она рассказывает не только о личной жизни и поездках, но и вообще обо всем. О питании подробно, что ест и как готовит, какой у нее сахар, какие вкусности можно сделать из «правильных» продуктов. Словом, показывает, как человек с диабетом может вести нормальную и активную жизнь.

У нее тысячи подписчиков, и таких, как мы, с 1-м типом диабета, и старшие, со 2-м, да и вообще без него. А уж когда Катька беременная ходила, тут вообще целая туча девчонок налетела, многих эта тема волнует, как при нашей сегодняшней жизни нормально выносить и родить ребенка. Не только при диабете. А еще у Катюхи явный талант писательский прорезался, классно пишет, я просто зачитываюсь ее жизненными историями, постоянно залипаю на странице. К тому же она очень прямая и открытая девчонка, палец в рот не клади, никогда не постесняется рассказать о каких-то неприятных ситуациях или о собственных ошибках.

Честно сказать, я даже завидую такой свободе в человеке, внутренней свободе. Казалось бы, ты кругом ограничен: шаг вправо – шаг влево – и все, сахар полетел, и ты за ним в тартарары. Ан нет, не диабет тобой управляет, а ты – им. За это Катьке отдельный респект, мне ее позитив тоже здорово помогает. И еще. У нас сейчас много говорят о непонимании в обществе проблем диабетиков, как и вообще больных людей, инвалидов тоже. Но ведь общество начинается с родителей. Так что, думаю, это очень правильно, то, что Катя делает, люди должны все это знать. Близкие люди, в первую очередь, и самые близкие – родители.

Отцы и дети. Иван

«С диабетом я живу вот уже четыре года, – рассказывает Иван Алексеевич, инженер метрополитена. – То есть, как сказать, я знаю, что у меня диабет 2-го типа четыре года, а сколько на самом деле он у меня, могу только догадываться. Никаких причин для беспокойства не было, разве что давление часто подскакивало, да, пожалуй, лишний вес имеет место. Я, конечно, все это на возраст списывал, не мальчик же, 52 года на тот момент было.

А вплотную заняться своим здоровьем меня заставила смерть отца. Умер он в 76 лет от ишемического инсульта, а за 10 лет до этого ему ампутировали ногу до колена. Как и почему дошло до ампутации, я толком не знал; отец всегда это объяснял тем, что в саду он как-то раз сильно порезался, и в рану попала грязь. Нога долго не заживала, вскоре началось нагноение, в результате – гангрена. После операции со временем он как-то приспособился, работал и по дому, и в саду, справлялся. И вот, лишь когда его не стало, я узнал, что у отца был диабет, лет 20, по словам матери. Почему они никогда об этом не говорили, мне было не понять, а вспоминая потом последние годы жизни отца (мол, как я мог не заметить, что у него такая серьезная болезнь), я не находил никаких видимых признаков болезни. Ну да, на давление он иногда сетовал, так у кого в его годы оно нормальное? Таблеточку выпил – вроде как получше себя чувствует. Постоянная усталость тоже не удивляла, поди покопайся весь день в огороде – потом с кровати не захочешь вставать. Как он сам говорил, состояние штатное согласно возрасту.

И вот как обухом по голове – диабет. Так от него и та самая гангрена, и инсульт, скорее всего. Это я уже потом в энциклопедии медицинской покопался, выяснял, что же это за зверь такой, диабет. Перепугался, если честно. Случись что – без работы в такое тяжелое время остаться не хотелось бы, семью надо кормить, на инвалидности сидеть я никак не смог бы. А пуще того не за себя даже испугался, а за детей. Их у меня двое, мальчик и тоже мальчик, одному 20, другому 24. Почему испугался?

Потому что наследственность – штука коварная, и диабет может сыграть в свою рулетку на уровне генов.

Пишут, что от отца в два раза чаще расположенность к диабету передается, чем от матери. Не факт, конечно, что может проявиться у детей, но в группе риска они безусловно. Вот и пошел я по врачам. И ребят своих потом отправил кровь на сахар сдать, у них все в норме оказалось.

Мои же опасения подтвердились: анализы показали у меня сахар в крови натощак 18 единиц. Участковый врач сразу предложила лечь в больницу, обследоваться и назначить лечение, но я не мог тогда, поэтому обошелся визитами к эндокринологу. Раз в две недели к ней ходил, она смотрела динамику, какие таблетки как работают. По питанию она мне дала подробный план и велела все записывать, что ем, во сколько. Да и занятия в школе диабетиков помогли сориентироваться по продуктам и диете. Перво-наперво исключил все сладости, тортики и плюшки, жирное, колбаску копченую и еще многое, к чему привык. Трудно было, не скрою. В моем возрасте менять привычный образ жизни не так-то легко. Но что поделать, хочешь жить – умей вертеться. Алкоголь тоже вычеркнул из списка дозволенного (нам, диабетикам, он особенно вреден), хотя и не злоупотреблял никогда.

Мой доктор много говорила о пищевом поведении, как она это называет. „Посмотрите сами и посчитайте, сколько калорий вы получаете с пищей и сколько расходуете“. И правда, получается, что весы сильно перевешивают в сторону потребления калорий. Стал прокручивать в голове, откуда какие пищевые привычки складываются. Взять хотя бы родителей моих. Понятно, что в детстве, в войну и первые послевоенные годы они на всю жизнь наголодались, да и потом не барствовали, жили более чем скромно. И главная забота – чтобы дети были сыты, да и самим не голодать. Поэтому „ешь с хлебом, а то не наешься“. Я так вот и привык, все с хлебом есть, даже макароны. Жена смеялась: „Ты хлеб с хлебом ешь“, а мне иначе не сытно.

Теперь вот приучаю себя анализировать все – что ем, сколько. Не как обычно – что есть, то и ешь. И больше шевелиться. В молодости всегда следил за собой, после армии постоянно спортом занимался. Потом забросил, и зарядку, и бег, и лыжи. Не до того как-то стало – семья, работа, дети. Теперь стараюсь и сам восстановиться, и ребят своих приучить, купил обоим абонементы в тренажерный зал. Ходят с удовольствием, тем более сейчас это даже модно. Заинтересовались и здоровым питанием, из интернета много нового набираются и мне рассказывают, чтобы я был, как они называют, „в тренде“.

Жена и дети мной гордятся: за два месяца я сбросил почти 20 килограммов за счет диеты и физических упражнений, стал отжиматься по два раза в день, много ходить. А до этого было, страшно сказать, за 100 кг веса. Доктор тоже хвалит, говорит, мало кому удается так перестроить свою жизнь, скорректировать питание на том уровне, который реально необходим. Прежде всего чисто психологически. Ведь диабет 2-го типа проявляется уже в зрелом возрасте, после сорока, когда человек уже сложился, и чаще всего у людей с лишним весом, им преодолеть эти барьеры психологические и комплексы по поводу веса очень сложно. Мне, наверное, проще, я же все это делаю не только ради себя, у меня дети, а это самый лучший мотиватор. Так что сдаваться я не собираюсь».

Зловещая долина

В университетском буфете мы пили с коллегой кофе, и она рассказывала об инсулиновом шоке, тот случай, свидетелем которого (а вернее – непосредственным участником событий) оказалась ее мама. Она искренне негодовала по поводу холодной реакции окружающих на происходившее. Потом речь зашла о вещах, казалось бы, не относящихся к теме диабета, но вскоре я понял, почему Лена об этом заговорила.

– Мы с другом на днях смотрели сериальчик, про людей и андроидов что-то там было. Мне почему-то не понравилось лицо актрисы, которая андроида как раз изображала. И тут друг рассказал любопытную вещь. Один японский робототехник в начале 1980-х годов проводил исследование на подобную тему, отношения человека к роботам, изучал эмоциональные реакции людей. Оказалось, что их симпатии возрастали по мере того, как внешность роботов приближалась к человеческой. Это было ожидаемо и вполне предсказуемо, но так было лишь до определенного момента. Те роботы, которые были наиболее подобными человеку и внешне, и по движениям, вызывали у участников опроса неприязнь и даже отвращение, чувство дискомфорта и страх. Кривая графика эмоций вдруг резко провалилась в минус, ниже точки равнодушия. Потом, правда, снова стала подниматься. И вот этот необъяснимый провал графика ученый назвал «зловещей долиной».

Этот психологический феномен многие потом пытались объяснить, возникли разные версии. Кто-то говорил, что человек подсознательно воспринимает мельчайшие отклонения от того, что считается нормальным. Это может быть слишком правильное, симметричное лицо робота или его заторможенная мимика, автоматизм движений. То есть на определенном этапе достижения реалистичности мозг человека сбоит, теряется в определении, кто перед ним – человек или машина. Робот перестает восприниматься как машина и кажется либо ненормальным человеком, либо вообще монстром Франкенштейна. И человек видит в нем угрозу.

– Что-то похожее я читал про боязнь клоунов, коулпрофобию. Некоторые люди боятся клоунов, знала об этом? Из-за чего? Из-за их похожести на обычного человека и при этом явной неестественности внешности, ведь костюм клоуна намеренно ее искажает – преувеличивает и черты лица, и какие-то части тела.

Эти отклонения в облике человека могут настолько напугать ребенка, что зафиксируются на всю его дальнейшую взрослую жизнь.

Такое неприятие в обоих случаях (и с теми же андроидами, и с клоунами), думаю, можно объяснить страхами, заложенными в нас еще с детства человечества, на генетическом уровне. Встречая подобного себе, пещерный человек оценивал, можно ли с ним взаимодействовать. И если замечал, что он чем-то отличается, видел в этом опасность для себя и своего племени. Он не такой, значит, больной, не нужно с ним контактировать, а то мы тоже все заболеем и наш род вымрет. И такой генетический страх у нас ко всем болезням, мало ли что там за зараза.

– Как и ненависть к крысам, – поддакнула Лена. – Она тоже на уровне рефлексов, не иначе как после жутких эпидемий чумы.

– Возможно, – согласился я. – И сколько на самом деле таких страхов у нас в головах, трудно представить. Не исключаю, что неприятие обществом людей, больных сахарным диабетом, которые себе укол делают, да и не только диабетиков, но и людей с избыточным весом, кроется не столько в необразованности, неосведомленности населения, сколько в подобном бессознательном страхе. Вообще, я думаю, что фобии человека управляют всей его деятельностью. На самом деле. Как минимум программируют его реакции. Огромное количество страхов, и генетический – один из них.

– По диабетикам, наверно, это не так заметно – если ты не ставишь уколы у всех на виду, ты особо не выделяешься из общей массы. Можешь прикинуться нормальным, внешне ты такой же, как все. Но люди с другими, явными проблемами здоровья, в инвалидном кресле или с какими-то внешними дефектами – да, будут привлекать внимание, это неизбежно. Помнишь Маугли? «Он такой же, как и мы, только без хвоста». И это не только у мультяшных бандерлогов, это глубоко сидит в нас, в людях.

– Да, ты права. Наше отношение к инвалидам, наше неумение контактировать с ними, да и просто правильно реагировать на них, и их собственное отношение к обычным людям – для меня это как два отталкивающих друг друга заряда. Они чаще всего прячутся, замыкаются в своих четырех стенах, боятся показаться на людях, а порой случайный взгляд воспринимают как то, что на них пялятся. И еще знаю, что мамы детей с особенностями тоже могут весьма агрессивно к этому относиться, не хотят, чтобы с их ребенком контактировали, многие против любой инклюзии[48], в образовании особенно. Все это настолько глобально и настолько заскорузло в нашем менталитете, что мне трудно даже представить, как разрубить этот гордиев узел и с чего начать.

– Может, просто перестать быть бандерлогами? – усмехнулась Ленка.

Впоследствии я не раз вспоминал этот наш разговор и феномен «зловещей долины» Масахиро Мори, того самого японца. Мне представлялось, что нечто подобное происходит с нашими эмоциями и с нашим отношением к инвалидам, да и вообще к тем людям, которые по воле и замыслу Господа отличаются от пресловутой «нормы». Поначалу мы искренне сочувствуем им, и чем глубже вникаем и эмпатически воспринимаем их ситуации и проблемы, тем больше сострадания это вызывает. Но в какой-то момент вдруг замечаешь в себе невольное раздражение, моральную усталость и желание дистанцироваться от чужих несчастий. А то и вовсе закрыться от них, в целях самозащиты наглухо замуровать все лишние выходы собственной энергии. И ты проваливаешься в огромную ледяную долину безразличия, лежащую между пиком сочувствия и вершинами деятельного участия. Как из нее выбираться каждому человеку в отдельности и всему сообществу человеков, я не знаю, я только учусь.

В поисках гармонии

Печальные рекорды

Сколько может весить человек, как вы думаете? Самый тяжелый человек в мире. Двести килограммов? Триста? По последним записям Книги рекордов Гиннесса, в 2016 году обладателем титула «самый толстый человек в мире» стал 33-летний мексиканец Хуан Педро Франко, чей вес на тот момент составлял 595 килограммов. Но абсолютный рекорд веса среди ныне живущих, зафиксированный в 2013 году, – 610 килограммов – принадлежит жителю Саудовской Аравии Халиду ибн Мухсен Шаари. Трудно себе представить жизнь людей с таким весом, как правило, они годами не выходят из дому, поскольку ходить просто физически уже не могут, мышцы и кости не выдерживают подобную нагрузку. Помимо ожирения, как правило, они обладают целым букетом тяжелых болезней, начиная с сахарного диабета и заканчивая сердечной, дыхательной и почечной недостаточностью, гипертонией. За редким исключением срок жизни несчастных «рекордсменов» ограничивается 42–47 годами, хотя были единичные случаи, когда некоторые из них доживали и до 60–63 лет.

Отдельно стоит упомянуть беспрецедентные меры, которые приходится принимать медикам, полицейским и даже военным для того, чтобы доставить пациента с таким весом в клинику на лечение. В истории Шаари, например, рабочим пришлось разобрать часть стены в его квартире, чтобы при помощи мощного подъемного крана опустить его на специально сконструированной кровати со второго этажа и отправить в аэропорт. Понятно, что без сторонней поддержки осуществить такую транспортировку было бы нереально. Все расходы на лечение Шаари взял на себя король Абдалла, который, собственно, и приказал 22-летнему парню похудеть. В общей сложности благодаря операциям и лечению Халиду удалось сбросить порядка 320 килограммов, и к 2016 году он снова смог ходить.

Для перевозки Хуана Педро Франко в больницу также потребовалось специальное оборудование и модифицированный фургон скорой помощи. Однако еще до операции по желудочному шунтированию мексиканцу пришлось сбросить 170 килограммов, иначе она была бы небезопасна из-за множества нарушений в работе органов, в частности печени. В итоге Хуан перенес ряд операций, его желудок сократился на 75 % и за три года мужчина потерял более половины своего рекордного веса. Сейчас он весит около 250 килограммов. Впереди у него новые операции, в том числе по удалению около 90 килограммов лишней кожи.

Причиной столь чудовищного ожирения отнюдь не всегда становится пристрастие к жирной и калорийной пище, иногда это бывает связано с нарушениями обмена веществ и работы пищеварения, а также других внутренних органов или с обстоятельствами жизни, способствующими перееданию. Хуан Педро, например, рассказывал, что ожирением он страдал с детства, уже в шесть лет он весил 60 килограммов, а в 17 лет – почти 200, но до своего рекордного веса он дошел из-за автомобильной аварии, после которой много месяцев был прикован к постели. Понятно, что единственной радостью в этой ситуации для него была вкусная еда. В конце концов ожирение стало серьезной угрозой для жизни, и Хуан попросил о помощи.

В истории американки Кэрол Ягер, самой тяжелой женщины в мире, спусковым механизмом для запуска ожирения, к которому она была предрасположена с детства, стало испытанное девушкой сексуальное насилие. Здесь мы явно имеем дело с тем, что обычно называется заеданием стресса. Девушка с переменным успехом боролась с чудовищным весом, и порой ей удавалось сбросить почти 200 килограммов, но потом она снова стремительно набирала килограммы. Кэрол ушла из жизни в 34 года в результате почечной недостаточности. В Книге рекордов зафиксирован ее вес 545 килограммов, а по неофициальным данным максимально он составлял 727 килограммов.

Глядя на фотографии несчастных «рекордсменов» и читая рассказы об их жизни (точнее, о том, во что она превращается), испытываешь одновременно и сочувствие, и негодование, и даже злость. Как так получается, что тело, которое есть храм Души, оказывается в таком плачевном состоянии? Конечно, у каждого из больных ожирением есть свои объяснения, своя легенда, свои оправдания.

Но в основном все они в итоге сводятся к нежеланию что-то сделать, что-то изменить в себе, в своем образе жизни.

Понятно, что здесь мы приводим самые крайние случаи глубоко запущенного, многолетнего ожирения, но вполне очевидно, что корни всех проблем, связанных с избыточным весом, имеют одну природу.

Корни и побеги

Описывая такую патологию, как ожирение, специалисты сходятся во мнении, что основными причинами ее возникновения и повсеместного охвата населения являются нарушение баланса между поглощаемым человеком количеством калорий и реально ему необходимым, равновесия между потреблением и расходом энергии, отсутствие самоконтроля в вопросах питания и малоподвижный образ жизни. Однако не в этом главный корень проблемы, это лишь многочисленные ее побеги, выходящие на поверхность.

Истинная причина беды, на которую мы уже привыкли закрывать глаза, – нарушение экологии. Не той «экологии», которой у нас принято называть охрану окружающей среды и которой часто прикрывают свои шкурные интересы деятели разных мастей, нет. Речь также не о защите животных, контроле выбросов СО_2 или переработке мусора. Не только об этом, все это лишь малая часть проблем экологии. Здесь нужно представлять глубинное наполнение этого термина. Под экологией мы понимаем не только взаимоотношения человека и природы, живой и неживой, органики и неорганики, но всю глобальную систему взаимодействий и взаимосвязей в природе. И это не только биология и другие естественно-научные области знания, но и гуманитарные. Экология окружающей среды, внутренняя экология человека, экология человеческих отношений, экология социума – вот о чем нам следовало бы задуматься. Крепко задуматься.

Строго говоря, от термина «окружающая среда» нам давно пора отказаться: только подумайте, природу, малой частью которой является человек, мы называем и (считаем) окружающей нас средой! Все равно что мать, которая выносила тебя и в муках своих дала жизнь, считать не более чем обслуживающим персоналом. И, может быть, именно это нужно изменить в своем сознании – в первую очередь. Может быть, тогда мы начнем думать не головой, а сердцем, прежде чем присваивать себе прерогативы Бога и лезть руками в святая святых – экспериментировать с генетикой или физикой элементарных частиц. Но это уже немного другая история.

Оставим же в стороне высокие материи философской мысли и вернемся к «способу существования белковых тел», то бишь к жизни человека на земле. Нетрудно заметить, что вмешательство в экологию (понимаемую в полноценном, объемном значении слова) и нарушение гармонии природы – и есть корень многих катастрофических изменений в организме самого человека, одним из которых, заметным даже невооруженным взглядом, и является ожирение. Выражаясь через такое искажение формы тела, наш организм будто отчаянно взывает о помощи: «Посмотри, со мной что-то не так!» А что, собственно, не так? О чем сигнализирует избыточный вес тела? Только ли о переедании?

Очевидная уже для многих поросль проблем, тянущаяся от главного корня разрушений, буйно колосится на поле производства продуктов питания – тех самых источников потребляемой человеческими организмами энергии. За небольшими исключениями основу рациона современного человека составляют продукты, произведенные массово, промышленным образом. Нужно ли уточнять, что ключевой целью любого производства является получение высокой прибыли? Желательно сверхвысокой.

Ради нее в ход идут любые способы, все средства и технологии тут хороши – будь то использование «пальмового» масла, не имеющего ни малейшего отношения к пальмам, а лишь к переработке нефтепродуктов, будь то производство генетически модифицированных продуктов, не говоря уже о привычных усилителях вкуса, ароматизаторах-стабилизаторах-консервантах, Е-добавках и прочей химии, именуемой «пищевой».

Того, кто начинает глубже погружаться в вопросы экологии питания, ожидает множество открытий, раскрывающих, в том числе, и суть трансформации наших пищевых привычек. Если хлеб, то непременно белый, пшеничный, из муки высшего сорта, то есть тонкого помола (самой выхолощенной), и, конечно же, дрожжевой. Если сахар, то белый, вернее, отбеленный (известью и серой). Растительное масло – рафинированное, а значит, лишенное всех полезных веществ и витаминов.

Годами нас приучали рекламой к потреблению попкорна, снеков и чипсов. Приучили, спасибо. Как теперь отучать детей от поглощения этих источников трансжиров, неизвестно. Можно продолжать и продолжать.

Про пшеницу особенно интересно. То, что сегодня выращивается на полях, – результат многовековой селекции и гибридизации, вытеснивший из рациона человека гораздо более питательные и полезные сорта и культуры, например полбу, спельту, амарант, о которых многие, скорее всего, даже и не слышали. Урожайность (читай – прибыль) превыше всего.

Не будем сейчас вдаваться в тонкости конспирологии – кто и какими методами решает задачи по сокращению народонаселения планеты, в чьих интересах и так далее. Материалов на эту тему в интернете достаточно.

Здесь хотелось дать лишь пару штрихов для иллюстрации проблем экологии питания, которые самым непосредственным образом воздействуют на здоровье человека. Как на нем скажутся, например, плоды генной инженерии – науке пока неизвестно, только время покажет. Но это уже нашим внукам разбираться (и расплачиваться). А после нас – хоть потоп, хоть адские кущи борщевика.

Пищевой разврат

Агрессивной рекламой нас приучили не только к чипсам под пиво, кока-коле и прочему джанкфуду (мусорной еде с высокими калориями и низкой пищевой ценностью). Это еще не самое ужасное. Намного страшнее то, что десятилетиями из нас растили общество потребления, воспитывали стремление к достатку и благополучию как наивысшей цели каждого индивида, оценивая успешность человека размером его банковского счета. Это к вопросу экологии общества и ее деформации.

Потребление же для большинства людей сводится, в основном, к питанию. Для тех, понятно, кто озабочен не приобретением новой яхты или виллы в Ницце. В массовом сознании оно соотносится именно с употреблением, поглощением пищи. Количество и качество еды на столе давно уже приобрели роль показателя уровня жизни – «Я могу себе это позволить, значит, я успешен».

Мы привыкаем получать удовольствие в первую очередь от еды. Возможность вкусно поесть, до отвала, выбирать изысканные блюда в ресторанном меню и покупать деликатесы для домашнего стола становится главным маркером праздника, одой животной радости. Легкодоступной и безотказной радости. И к чему нам тут самоконтроль, расчет калорий и критическое мышление? «Скрипач не нужен»[49]. Жуйте и радуйтесь!

Помимо праздника желудка и желания просто побаловать себя и близких, нельзя обойти вниманием и тот аспект переедания, который коротко уже упоминался и который напрямую связан с ростом невротизации общества в целом. Когда мы говорим о преодолении неврозов путем пресловутого «заедания» стресса, нужно отдавать себе отчет, что в его основе лежит не просто блажь или психологическая установка, а реальная биохимия. Еда, особенно вкусно приготовленная, – это самый простой способ обеспечить своему организму мощный выброс эндорфинов, не случайно ведь их называют гормонами счастья.

Фактически это естественный наркотик, вырабатываемый нашим собственным организмом, который помогает на короткое время почувствовать улучшение, снять боль, не только душевную, кстати.

Медики утверждают, что в 90 случаях из 100 переедание и, как следствие, ожирение носят психогенный характер, то есть они обусловлены психическим и эмоциональным состоянием пациента. И лишь 5 % зависят от генов и изначальных нарушений метаболизма. Так что поглощение пищи в нашей жизни выступает в качестве простейшего компенсаторного механизма при отсутствии или недостатке других источников получения удовольствия – в карьере, путешествиях, общении, личной жизни и так далее.

Привитые постсоветским поколениям перекосы в общественном сознании, в расстановке приоритетов и ценностей, определяющие, в том числе, и традиции питания, провоцируют помимо прочего и ту самую «разруху в головах», которая становится сигнальной ракетой к старту искажений внутренней экологии человека.

Рано или поздно тем не менее наступает отрезвление. Человек видит, во что превращается его тело в погоне за сытой и вкусной жизнью, которая «удалась», за «эндорфинным» счастьем, как все это корежит саму жизнь. Или не видит (точнее, не хочет видеть), или смиряется как с неизбежным злом. В любом случае, перестроить свои приоритеты, критерии оценки и привычки в отношении продуктов питания гораздо сложнее, чем бежать по привычному кругу.

Многие люди, твердо решившие сбросить с себя бремя лишнего веса, который мешает полноценной жизни, нормальному самочувствию, адекватному отношению к себе (как со стороны окружающих, так и собственному), испробовав множество диет и прочих способов похудения, разочаровываются в них и опускают руки, находя для себя разные защитные лазейки. Самая примитивная – «Я не толстый, у меня просто кость широкая». Это, конечно, чистой воды отмазка на «отвяжись». Однако не все так однозначно.

В отличие от алкоголизма, когда человек даже самому себе не готов признаться, что он тяжело болен, люди, страдающие избыточным весом, внутри себя всегда знают о нем, как бы ни хорохорились перед окружающими. Отчаявшись справиться с самой проблемой, они вырабатывают для себя эффективную (как им кажется) стратегию поведения в социуме, нередко даже откровенно кичатся своими габаритами, выходящими за рамки нормы. «Хорошего человека должно быть много», «Не всем же быть умными, кто-то должен быть и красивым» – как часто мы слышим подобные сентенции! Трудно поверить, что человеку на самом деле нравится быть не в меру толстым, непривлекательным, вызывать насмешки, стеб и издевки, попадать в комичные ситуации из-за веса. Подобная бравада лишь маскирует крайне низкую самооценку личности и пытается выстроить барьер для ее защиты.

К слову, о норме и мере. Глубоко укоренившееся в народе заблуждение говорит, что для оценки «нормальности» веса нужно из своего роста вычесть 100 либо 110 килограммов. Забудьте об этом. Адекватную (хотя отчасти и косвенную) оценку может дать только расчет индекса массы тела (ИМТ). Формула проста: массу тела в килограммах нужно разделить на квадрат роста в метрах.

Пример для наглядности: для человека с массой 100 килограммов при росте 1,65 м расчет будет таков:

ИМТ = 100/1,65×1,65 = 100/2,7225 = 36,73 кг/м².

По рекомендациям ВОЗ, показатель ИМТ в диапазоне 20–25 соответствует нормальному весу, 25–30 указывает на избыточный вес, а свыше 30 говорит об ожирении.

Почему же сейчас органы здравоохранения и государства так много внимания уделяют ожирению? Разве внешний вид человека, его социальные контакты и прочее – это не его личные проблемы? Какое дело обществу, как человек выглядит, чем и как питается, насколько физически активен? Увы, это отнюдь не личное дело человека, поскольку ожирение – весьма значимый фактор для развития целого списка серьезных заболеваний, в том числе приводящих к потере трудоспособности, к инвалидности.

В этом перечне инфаркт миокарда, ишемическая болезнь сердца, гипертония, атеросклероз, сахарный диабет 2-го типа, панкреатит, желчнокаменная болезнь, почечная недостаточность и т. д., и т. п. вплоть до онкологии. Так что нет, это не только личные проблемы индивидуума, это вопросы здоровья всего общества, государственного уровня, ибо связаны они с экономикой и бюджетом.

Но есть и хорошая новость: ожирение – процесс обратимый, это лечится. Тому, кто не справляется с лишним весом самостоятельно, на помощь всегда готова прийти целая армия специально обученных врачей – диетологов, эндокринологов, хирургов, психологов. Главное – не прятаться от проблемы, не загонять ее вглубь. И не сдаваться. А начинать все же стоит с «разрухи в головах». Но об этом позже.

Рядом с тобой. Данила

«Долгие годы я никому не рассказывал эту историю. Никому и никогда. Мне кажется, у каждого человека есть в глубине души такая маленькая шкатулка с секретами, где-то в самых потаенных уголках. Может быть, он ее схоронил так глубоко, что уже и сам не вспомнит, где именно, и даже не хочет вспоминать. Моя же всегда при мне, брелок для ключей в форме якоря, подарок одноклассниц на 23 февраля. Той трагедии, которая выросла из школьных лет и которой я сам был свидетелем, я не забывал никогда, и она многое изменила во мне. Но даже с самым родным и близким человеком, с моей женой, я ни разу не поделился своими терзаниями и угрызениями совести. Хотя у нас очень светлые и искренние отношения. Не хотел, чтобы она видела меня слабым, неуверенным, виноватым.

Однако день признаний и откровений однажды все-таки наступил. Поводом и причиной, от которой отмахнуться было никак не допустимо, стал наш сын Ромка. У него астигматизм[50], и с раннего детства для выправления зрения нам приходилось заклеивать ему один глаз. Когда сын пошел в школу, мы с женой сильно переживали, что дети начнут его из-за этого дразнить, будут смеяться. Жена изучила уйму психологических пособий на тему социальной адаптации ребенка в школе, в частности на тему школьного буллинга[51], но по счастью они не пригодились. Ромка благодаря своим ярко выраженным лидерским качествам и мощной харизме ни разу не подвергался каким-либо нападкам в школе, одноклассники его уважали.

И вот, когда мы уже забыли беспокоиться о том, как у сына складываются социальные связи, взаимоотношения с одноклассниками, он приходит домой мрачнее тучи, при этом молчит, как рыба об лед. Жена сразу насторожилась, мягко попыталась выяснить, в чем дело, но Ромка ушел в себя, сказав только: „Сначала я сам должен разобраться“. Ну сам – так сам. С неделю примерно стояло это напряжение в доме, потом я не выдержал, говорю: „Расскажи, что происходит. И мать перестанет с ума сходить, и тебе самому будет легче разобраться, когда словами сформулируешь проблему“. Убедил.

Если вкратце – это было именно то, чего мы с женой опасались, только травили в классе не нашего сына, а новенькую, не знакомую нам девчонку. В Ромкину школу ее перевели посреди учебного года. Училась она кое-как, с двойки на тройку, была неказиста и нелюдима, мягко говоря, полновата, к тому же сильно шепелявила. Понятно, что над ней потешались и часто дразнили. Тогда мало кого из одноклассников интересовало, что девочка попала в тяжелую автомобильную аварию, в которой погибла ее мать, а сама она еле выжила после черепно-мозговой травмы. Отец, чтобы хоть как-то порадовать дочку, всячески баловал ее разными вкусностями, не замечая, что девочка день ото дня пухнет, как тесто на дрожжах. Словом, повод для насмешек нашелся быстро.

Одноклассницы втихомолку завидовали ее стильным шмоткам, которыми по простоте душевной задаривал девочку отец, а в открытую издевались, мол, зачем тебе такой моднючий куртец, ты же через неделю в него уже не влезешь. Будь проще и не выпендривайся. Наконец, дошло до того, что тройка самых неуемных девиц, взбаламутив за компанию и ребят, решила устроить Наташке „темную“, поставить на место (которое они считали для нее подобающим). Ромка по случаю тоже оказался втянут в эти разборки. Поначалу как-то пытался разрулить ситуацию мирно, но потом плюнул: „Хрен поймешь, что у этих девчонок в головах, по ходу, одни опилки. Ну их на фиг, пусть сами разбираются, я пас“.

Тогда я понял, что отмолчаться или отделаться советами психологов не получится. И я рассказал. Мне было что рассказать.

С Тонькой мы не то чтобы дружили, но знали друг друга еще с детского сада, в прямом смысле. Жили мы в одном доме, больше того – в одном подъезде, она на восьмом этаже, я на первом. Разница у нас была ровно месяц, и наши мамы ходили на молочную кухню по очереди, так и подружились. Потом записывали нас в один садик, в один класс школы – так всегда можно было подстраховаться насчет отвести-забрать. Тонька часто оставалась у нас, если ее мама задерживалась с работы. В таких ситуациях мне обычно было не очень комфортно из-за Тонькиной гиперактивности. Я бы уже десять раз все уроки сделал, а ей лишь бы побеситься. Впрочем, в классе ее проделки пользовались неизменным успехом – кому интересно корпеть над заданиями, когда можно поноситься по классам и рекреациям, прятаться от „зеленых человечков“ или „людей в черном“, это же весело. Так что наша толстушка-веселушка Тонька долго была заводилой всяческих школьных проказ. Но потом все круто перевернулось.

Наступил тот возраст, когда девчонки начинают концентрироваться на своей и чужой внешности, пытаются приспособиться к изменениям в своем организме. И это вовсе не „опилки в головах“, как назвал Ромка, а просто гормоны, пубертат.

Не скажу, когда и как все это началось (в классе шестом или седьмом), но из Тоньки-Огонька моя соседка постепенно превратилась в Тонну Пирожков (да-да, фамилия ее была Пирогова). Трудно представить (но при желании все-таки можно), что творилось тогда в ее душе, когда помимо собственных комплексов приходится сталкиваться с отторжением бывшими подружками, с насмешками и откровенными издевательствами. И, конечно, „тема сисек“ априори была в приоритете в этом ряду. Тонька всегда была готова отвесить пару тумаков пацанам, пытавшимся прижать ее к стенке, чтобы потискать (а рука у нее была тяжелая, соответственно 100 кг живого веса), но вот с бывшими подругами в такой ситуации она часто терялась. „У тебя такие аппетитные пирожки!“ – сладко запевала Юлька. – Можно мне потрогать?» Другая вторила: «Твои сиськи меня с ума сведут! Из-за тебя я, наверно, стану лесбиянкой!» И хотя дома мама успокаивала, что девочки со своими прыщиками вместо бюста просто ей завидуют, надолго этой поддержки не хватало.

В окно кухни я часто видел, как Тонька бегает по утрам, с красной мордой возвращаясь домой. От тети Кати, ее мамы, слышал, как дочка изнуряет себя голодовками и разными диетами, но килограммы не уходили, а только прибавлялись после каждой голодовки. Изменения в ней я стал замечать только классе в девятом. Тонька и сама стала спокойнее и увереннее в себе, да и одноклассники от нее отстали. И да, она сильно похудела, на взгляд, килограммов на 20–30. Я относил все это на счет ее нового друга, шалопая из соседней школы, которого многие наши побаивались, «Любовь воистину творит чудеса», – сделал я для себя вывод, впрочем, не особо вникая.

Пару лет после окончания школы я не видел Антонину, а когда встретил с коляской у подъезда, даже не узнал. Стройная молодая мама, она заметно похорошела, узнать в ней прежнюю Тонну Пирожкову было абсолютно невозможно. Я не стал тогда вникать, как ей удалось сбросить лишние 50 килограммов и не располнеть после родов, мы обменялись лишь парой реплик о житье-бытье. С ребенком и мужем (тем самым грозой района) они переехали обратно к маме, здесь Тоне было удобнее. Я от души порадовался, что все в результате у нее сложилось удачно. Но радоваться было нечему, как оказалось.

Как-то зимой около полудня я готовил себе поздний завтрак – сессия прошла как нельзя лучше, ни одной тройки, можно наконец расслабиться. Вдруг за окном что-то шмякнулось, боковым зрением я успел заметить летящий сверху кулек, как поначалу подумалось. «Видимо, безумные соседи сверху снова затеяли ремонт, вот и кидают в окно старые обои и прочий мусор, чтобы не таскаться сто раз на помойку», – решил я. Но, выглянув в окно, увидел на земле только женскую шубу, и лишь потом разглядел растекавшуюся по снегу кровь… Это была она, Тоня. Вскоре приехала и скорая, но сделать они ничего не могли, даже переложить на носилки – не решались убить ее сразу, на месте, вкололи какие-то уколы. Так, лежа под нашими окнами, Тоня протянула еще около часа, потом ее увезли.

Следователь не смог установить, что произошло, экспертиза позже показала только наличие амфетамина в крови. Была ли это случайность или намеренное действие, мы так и не узнали. Тетя Катя позже, рыдая у нас на кухне, рассказывала моей маме, что Тонька, устав от постоянных насмешек и издевательств в школе, решила похудеть таким вот кардинальным способом, с помощью спидов, амфетаминов[52]. Поначалу это помогло, но потом она плотно подсела на наркотики, которыми ее и обеспечивал будущий муж. Вскоре она забеременела, они расписались. Тонька пыталась отказаться от употребления, потому и переехала обратно, чтобы вырваться из ставшего привычным мира. Муж тоже употреблял, но ничего менять не хотел, даже ради дочки. Они постоянно ссорились на этой почве.

Что именно произошло в тот день, тетя Катя не могла сказать, знала только, что Тоня часто курила, встав на подоконник (чтобы меньше дыма шло в комнату). Это многое объясняло, ту же шубу, но была ли это трагическая неосторожность Тони или ее спонтанное решение – навсегда осталось для нас тайной.

Я написал некоторым одноклассникам, чьи контакты у меня сохранились, но на похороны пришла одна Юлька. Она тупо молчала все время, даже не плакала, а потом подошла ко мне: «Это мы во всем виноваты… Я виновата…» То же самое я мог сказать и о себе, я чувствовал кровь на своей совести: почему не пресек те пытки, не поддержал Тоньку, ничем не помог? Сможем ли мы когда-нибудь забыть свою вину, сможем ли простить себя?

«Никакая вина не может быть предана забвению, пока о ней помнит совесть» – прочитал я много позже у Цвейга. Я помнил.

«Почему ты никогда не рассказывал об этом? – спросила жена, когда я умолк. – Боялся, что ты меня разлюбишь». – «Глупый», – ответила она, погладила по голове и поцеловала в макушку. Ромка не сказал ни слова, только помрачнел и ушел в свою комнату.

С неделю примерно мы не возвращались к этой теме, а потом сын привел Наташу к нам в гости. Оказалось, он пересел к ней за парту, предложил подтянуть по математике, словом, взял под свое крыло. Девчонки сначала подсмеивались, мол: «Наш Ромка дорос до Ромео», а потом отстали. Наташа стала часто бывать у нас. Ромка специально подгадывал к обеду, чтобы ненавязчиво отвадить подругу от «Макдоналдса» и не слишком полезных перекусов. Надо сказать, наша мама давно повернута на здоровом питании, даже хлеб сама печет, бездрожжевой. Наташка тоже прониклась, списала у нее кучу рецептов и сама стала готовить дома, строго-настрого запретив отцу покупать всякие плюшки и сладости. А на день рождения подарила Ромке абонемент в тренажерку, и они стали туда ходить вместе. Не знаю, что из всего этого вырастет, но в этой ситуации я вдруг разглядел в сыне лучшую версию себя. И мне не выразить словами, как же хочется, чтобы так было всегда.

Изменяя себя, меняешь мир. Борис

«Свою первую и единственную любовь я встретил в ночном поезде из Рязани в Москву спустя 30 лет после нашего внезапного и необъяснимого разрыва.

Каждый год лет с десяти Иришка, как и многие москвичи, приезжала к бабушке в деревню на летние каникулы. Но подружились мы, когда нам было по „пятнарику“, во время очередной стычки наших с москвичами. Высокая стройная красавица, боевая, да еще на „ты“ с гитарой, – конечно, она стала центром притяжения местной вселенной. Ну а я, как говорится, первый парень на деревне. Мы просто не могли не встретиться. Так и случилось, а вскоре мы стали по-настоящему близки.

Каждое лето мы проводили вместе, гоняли на мотоциклах, пели у костра до рассвета. Ну, вы наверно, знаете все прелести лета в деревне. А если нет – представить несложно. К 1 сентября она возвращалась в Москву, иногда мы созванивались (по межгороду, мобильников тогда не было), часто писали друг другу письма. Да-да, те самые бумажные. И ждали нового лета.

Мы мечтали о будущем, о том, что всегда-всегда будем вместе. Иначе ведь и быть не могло, мы оба не представляли себе жизни друг без друга. Спорили порой лишь о том, когда нам лучше расписаться, – до армии или после (мне на тот момент уже пришла повестка, и в сентябре ждала медкомиссия). Но ни с того ни с сего, не сказав ни слова, ни полслова, задолго до сентября Ирка вдруг уехала. Я пытался дозвониться ей в Москву, обивал порог бабкиного дома – ноль. Через неделю так надоел бабе Клаве, что она мне прямо сказала: „Не ходи сюда больше, увижу – спущу собак. И не звони в Москву, она не ответит“. – „Что? Почему?!!“ – „Уйди с глаз моих, ирод!“

Лето было убито. Как и вся моя жизнь, как мне тогда казалось. Потом была армия, Рязанское воздушно-десантное училище, горячие точки, Чечня. После четвертого ранения меня окончательно комиссовали, и я вернулся домой, в Рязань. О моей любви так ничего и не было известно, в бабкином доме жили чужие люди. На всякий случай оставил для нее письмо, вдруг появится. Из армии писал и прежде, на московский адрес, безрезультатно.

И вот еду в плацкарте в Москву, бывший одноклассник звал в столицу начальником службы безопасности в солидный банк. Дома меня уже ничего не держало. Родителей похоронил, они ушли в течение года, один за другим. Вдруг слышу через купе: „Сядь на место! Я кому сказала! Дима!“ Толстая бабища с бесцветными волосами и красным лицом пытается уложить пацана лет десяти: „Быстро раздевайся и в койку!“ – Нет, это никак не может быть она! Ты спятил!» – уговариваю себя. Но голос!.. Разве я мог ошибиться? В голове никак не укладывалось, что моя девочка могла превратиться вот в это жирное нечто. Само собой, лет прошло немерено, но нет, невозможно! Надо подойти. Обознался – так и слава богу. Взял сигарету, направился в тамбур – проходя мимо, рассмотреть внимательнее, собраться с мыслями. Когда возвращался, тетка с сыном уже улеглись, обратиться показалось неудобным. Ладно, доедем до Москвы, на перроне подойду.

Утром в поезде их уже не было. Спросил проводницу, говорит, сошли раньше. Вот ведь невезуха! Давно бы успокоился и как страшный сон забыл это зрелище. Нет, это точно не Ирка! Когда вернулся обратно домой, сходил к дому бабки Клавы, да не с пустыми руками, поговорить с жильцами, по-людски, так, мол, и так, скажите, что знаете. Глава семейства (он оказался троюродным братом Ирины) после второй бутыли смилостивился и дал мне ее новый телефон.

Я позвонил. Разговор не складывался. «Ты на днях ехала с сыном из Рязани на поезде?» – «И что?» – «Надо встретиться, поговорить». – «Зачем?» – «Расставить точки над ё». – «Мне не надо». И все в том же духе. Потом я снова звонил, она не брала трубку. Через пару недель вдруг перезвонила сама: «Я на майские поеду к своим, в Рязань. Звони, если надумаешь увидеться».

Не буду ходить вокруг да около – да, мы встретились. На контакт Ирина шла с огромным трудом, но, видимо, расставить точки нужно было и ей самой, выговориться. Каждый вечер мы встречались и шли к реке, на наше место. Ирка рассказывала, а я слушал и охреневал – что за дебил писал сценарий этого бездарного сериала?! Прости меня, Господи… История и впрямь оказалась самая что ни на есть сериальная.

Неделя тогда выдалась дождливая, днями мы почти не виделись. И тут вдруг вечером к Ирке завалилась моя соседка Ленка. С места в карьер она набросилась на мою девочку, не давая ей опомниться: «Отвяжись, наконец, от моего парня. Мы с Борисом уже два года живем как муж и жена, а с тобой он только летом развлекался. Но ничего, теперь этим гулянкам я положу конец – через месяц мы женимся, я на третьем месяце. Так что вали в свою Москву, да побыстрее, не мути мне тут воду».

Конечно, все это было враньем. Ленка давно подбивала ко мне клинья, и когда узнала, что меня ждет армия, решила, наверно, что надо срочно хватать быка за рога и вести в стойло. Не гнушаясь ничем. Когда я сказал об этом Ире, она сразу и безоговорочно поверила. А в тот момент, понятное дело, была в шоке. Пока пыталась переварить услышанное и прийти в себя, на дворе уже стояла глубокая ночь. Заснуть так и не смогла. «Неужели правда?! Как это может быть правдой?!»

Утром, как только деревня начала просыпаться, побежала к моему дому. Как назло, я в тот день спозаранку укатил в город – друг моего отца, он же отец Ленки, попросил отвезти их в Рязань. Открыла мать. «Боря дома?» – «Нет, он повез Леночку в больницу». – «Лену?» – «Да, а тебе чего нужно?» – «Это правда? Скажите, это правда?» – «Ты о чем?» – «Правда, что они женятся?!»

Ох, мама, мама… Я знал, что она недолюбливала мою подругу, частенько говаривала: «Москвичка твоя тебя бросит, вот увидишь. Наиграется и бросит». За все годы она никогда мне не призналась в том, что солгала тогда Ирине, чтобы уберечь меня от разочарования и страданий, как она искренне считала. Только теперь мне стали понятны мамины слова перед уходом: «Исправь все, если сможешь». Исправлю, мама.

Ирка в тот же день сорвалась и уехала домой. Она поняла, что не сможет выслушать такую «правду» от меня, глядя в глаза, просто не выдержит. Да и зачем?

Все предельно ясно. Самый близкий человек ее предал.

Не одну ночь мы с Ириной провели за воспоминаниями, расставляя все точки… Нет смысла все пересказывать, да и сил таких мне не найти.

– Тебе сейчас и смотреть на меня, наверное, противно, – сказала она однажды, – жирная как свинья стала.

– Ну что ты… – опустил глаза. – Но почему ты так сильно растолстела. После родов?

– Нет, тогда же все и началось.

Картина вырисовывалась банальная и жуткая в этой своей банальности. Сердце разбито в клочья, боль нестерпима, а истерики, накрывающие постоянными волнами, усмирять получается только едой. Она ничего не могла и не хотела делать. Она даже не хотела хотеть что-то делать. Просто ела и ела.

– Мать часами стояла у плиты, все готовила что-нибудь вкусненькое, пекла всякое, чтобы как-то отвлечь меня от мыслей, приземлить, как она говорила. И это действительно помогало. На время. Вот только засыпать у меня получалось лишь после куска торта, пироженок или маминых пирожков. Я быстро стала расплываться, но мне на это было уже фиолетово.

Спустя годы, когда я и замуж сходила, и Димку родила, мать рассказала, как они с отцом находили меня утром спящую на коврике в ванной, обсыпанную всякими сладостями, печеньями, фантиками от шоколадок. Как они тогда терзались – не положить ли меня в больницу. Но отец психушки боялся как огня, сказал: «Нет. Там ее совсем искалечат. Пусть лучше жрет, чем вешается. Ничего, что толстая, главное – живая. Потом придет в чувство, все лишнее сбросит».

Но по-настоящему в чувство она так и не пришла. Жила, как говорит, в каком-то полусонном отупении, словно перешла в другой мир через зеркало. Временами накатывала ненависть к себе, к своей внешности, и она с остервенением кидалась в голодовки и диеты. Иногда получалось скинуть с десяток килограммов, но потом приходили усталость, жалость к себе и чувство вины, и килограммы с энтузиазмом возвращались. «Ну что ж мне теперь, застрелиться? – снова психовала она. – Ну и пусть! Я такая, какая есть. Все равно никому не нужна, кроме сына. Не нравится – не смотрите».

Я не знал, чем помочь. Мы разобрались с прошлым, это было хорошо, мы выбросили камни, которые годами носили в сердцах. Но что делать с настоящим – было совсем непонятно. Исправлять тут нечего, что разбито вдребезги – уже не склеить. Прежних чувств давно нет, остались только шрамы на сердце, горечь и сожаление.

Позже, в Москве, мне пришла в голову идея познакомить Ирину с Екатериной Алексеевной, моим психотерапевтом. Тогда, после возвращения из горячих точек, она мне здорово помогла, можно сказать, вытащила из пропасти, вернула мне самого себя, дала шанс найти свое место в нормальной, мирной жизни. Не раздумывая долго, я ей позвонил, и вскоре уже вез Иру на консультацию.

Честно говоря, я не силен в психологии и не очень представляю, как она это сделала, каким способом, но Екатерина Алексеевна реально помогла Ирке. Уже через четыре сеанса я увидел перед собой совсем другого человека, внутренне другого. А спустя года два – и внешне, она вернулась к своим обычным 60 килограммам, и я снова увидел в ней прежнюю Ирку.

Ира пыталась мне объяснить, в чем суть этой когнитивно-поведенческой терапии, но, признаться, я не особо въехал. Раньше, когда Екатерина Алексеевна работала со мной, мне уж тем более было не до понимания техник, просто хотелось нормально жить. В интернете почитал немного, пишут, что психолог как-то там прорабатывает негативные эмоции и мысли, которые выстраивают типичные (для конкретного человека) неправильные модели поведения.

Ну вроде того, что наши негативные переживания возникают не из-за самой ситуации, а из наших мыслей о ней, нашей оценки произошедшего. Вот эти мысли они и корректируют, замещают на правильные, конструктивные.

По словам Ирины, психолог помогла ей многое пересмотреть – и сами события прошлого, и свои реакции на них, свои мысли, изменить восприятие всего этого. Пересмотреть и исправить и свою самооценку. И главное – принять себя и полюбить. Признать, что прошлое осталось в прошлом, и это не конец. Ну как-то так я все это понял.

Вы, наверно, ждете хеппи-энда – потом они жили долго и счастливо? Но нет, мы не вместе. У каждого своя жизнь. Иногда мы видимся в Москве, иногда я отвожу их с Димкой к родне в Рязань на машине. Само собой, мы простили друг другу все, что не сложилось, пусть и не по нашей вине. Что было, то быльем поросло. Но мы оба освободились от груза обид и боли. И мир изменился для нас обоих. У Ирины (как мне по секрету шепнул Димка) появился близкий друг. Ничего удивительного – у такой-то красавицы! Ну и я тоже стал отчасти другим человеком.

Забота садовника

С моей хорошей знакомой, врачом-диетологом Алевтиной Сергеевной, мы говорили о сахарном диабете, инсулине, ожирении и еще много-много о чем. Эндокринолог в недалеком прошлом, она как никто другой понимает существо проблемы избыточного веса и пути избавления от него.

Речь, конечно, не могла не зайти и о детском ожирении, которое сегодня растет не по дням, а по часам. Экстраполировать сложившуюся ситуацию на ближайшее будущее не представляет сложности, зная привычки и предпочтения детей в еде и модели их физической активности, а правильнее сказать – пассивности. Как считает Алевтина (и с ней солидарны коллеги), избыточный вес тела у детей чаще всего возникает из-за частых перекусов вместо полноценного питания, пристрастия к фастфуду, ну и, конечно, длительного сидения на месте (со смартфонами, планшетами, компьютерами). Все это вполне очевидно. Но разве только в этом дело?

Мне вдруг вспомнился рассказ Бориса, история его подруги Ирины, и картина открылась с другой стороны. Когда сердце девушки было разбито и жизнь казалась разодранной в клочья, она нашла смысл и причину жить дальше – ребенок. Ирина целиком посвятила себя заботам о сыне, его здоровью и воспитанию. И вот я задумался: а сможет ли она избежать ошибок своей матери, не станет ли точно так же «приземлять» и закармливать своего малыша, чтобы успокоить его или стимулировать послушание?

Вопросы формирования у детей базовых поведенческих навыков в отношении питания привели меня к размышлениям о том, насколько кардинально за последние десятилетия у нас в России изменился традиционный институт семьи. Очевидно, что сейчас роль женщины в обществе изменилась, ее роль как мамы уже не стоит на первом месте. Женщина сегодня больше не хочет заниматься только ведением хозяйства и воспитанием детей, главными задачами для себя она все чаще признает реализацию в профессии, развитие карьеры, финансовый статус и т. д. Такая тенденция изменения общества – это его эволюция или деградация?

Не возьмусь навешивать ярлычки, но на деформации психики ребенка, отношений в семье, росте невротизации, а соответственно, и пищевом поведении все это сказывается, и весьма наглядно.

Современный мир, обрастая технологиями, убивает в нас самое главное – ценность простого человеческого общения и взаимопонимания, любовь к ближнему, сочувствие и соучастие, любовь к детям и к себе самим. В безумной гонке за материальным благополучием по трассе «Жизнь – Смерть» на все эти мелочи у нас элементарно не остается времени. Любовь мы заменяем «техническим» сексом для здоровья, и теперь не покоряем сердец, а ставим лайки.

Это и есть прогресс? Это то, ради чего шла вся эволюция человека, развитие науки и технологий? Видимо, так. Что ж, тогда надо признать и оборотную сторону медали этой «эволюции» – эпидемию детского ожирения. Безусловно, фастфуд тут очень даже при чем, но и он не ключевая проблема. Главное – то, что мы разрушаем экологию любви, мы разучились любить, любить даже своих детей. И как говорят многие психологи, детское ожирение – зачастую лишь ответ на недолюбленность и заброшенность ребенка.

Ну, и раз уж на то пошло, фастфуд – это ведь что? Это банальная замена полноценной еды эрзацем. Мы не готовим ужин дома, не собираемся семьей за круглым столом; мы ведем ребенка в «Макдоналдс», где кормим его до отвала химическим дерьмом. Он будет счастлив, а мы и рады – накормили «вкусняшками» и родительский долг выполнили, потратили время и деньги, уделили внимание. Вот почему у нас, например, осуждается проституция, но к фастфуду нормальное отношение? Ведь по сути это одно и то же, подмена настоящего эрзацем, только последствий намного больше. И жертв, одной из которых становится наш собственный ребенок, его здоровье, самооценка, личная жизнь.

Сам себе Мюнхгаузен

Наблюдая «весь этот горький катаклизм»[53], понимая скрытые и явные причины его и неумолимые последствия, невозможно абстрагироваться от происходящего вокруг и жить только заботами сегодняшнего дня. Человек с живой душой всегда будет пытаться найти как приемлемые решения для себя лично, так и компромиссные варианты для общества в целом.

Признаюсь, иногда меня с головой накрывает волна беспомощности и отчаяния от осознания того, что земная цивилизация движется к абсурду и очередному саморазрушению. Жутко, больно, обидно. Как волшебно прекрасна Земля, можно задохнуться от восторга, созерцая ее красоту, можно бесконечно растворяться в ее гармонии и совершенстве, до слез, до полного блаженства единения!

Как богата и безмерно щедра природа – не только нефтью и прочими полезными ресурсами, но возможностями для развития, для прогресса человечества, для расцвета его культуры, его роста на духовных планах! И как потрясающе бездарно распоряжаемся мы всеми этими возможностями и богатствами, доверенными нам!

Глядя на все то, что человечество делает с планетой и с самим собой, трудно бывает удержаться от страшной мысли, «что, может быть, вся жизнь человеческая – просто злая ошибка, выкидыш праматери, дикий, ужасающе неудачный эксперимент природы[54]».

И вот, погружаясь в глубины ледяной депрессии, ищешь, за что бы зацепиться. Действительно, за что можем мы зацепиться, чтобы выбраться из этого болота, чтобы выжить? Мы – каждый по отдельности и все вместе. Ожидать, что спасение придет откуда-то извне, смешно и глупо. Никто не даст нам избавленья – ни добрые инопланетяне, ни гости из будущего, ни новый Мессия. Это наша планета, наше время, наша цивилизация. И наша ответственность.

Многие возлагают надежды на грядущие поколения, сегодняшних детей, но кто знает, какие вызовы будут стоять завтра перед обществом, какие токсичные заросли нерешенных проблем, посеянных нами, предстоит вырубать им.

Даром ясновидения я, увы, не обладаю, так что пророчить не берусь. Знаю одно: мы должны пробудиться. Для начала – каждый человек сам. Ухватить крепко-крепко себя самого за волосы и вытащить из трясины, избавиться от разрухи в голове и снова стать самим собой – человеком, а не «животным с известным разумом». Может, кому-то это покажется наивной утопией, пустой декларацией, чисто умозрительной философской конструкцией. Может быть. Что ж, тогда нам остается только сидеть на попе ровно, растаскивать по кубышкам богатства природы, набивая брюхо плотью других землян, которые не человеки, и ждать пришельцев. Ну или неизбежного апокалипсиса.

Люди как дети

В сумрачном лесу

«Земную жизнь пройдя до половины»[55], человек обычно начинает более серьезно и вдумчиво относиться к своему здоровью и возможным проблемам с ним. Это понятно и логично, возраст имеет свойство обострять хронические заболевания и преподносить новые «букеты». Одно лишь осознание своего биологического возраста способно заставить человека искать (и находить) причины плохого самочувствия, хвататься за таблетки и ходить по врачам. С одной стороны, это правильно, ведь любую болезнь проще вылечить или хотя бы купировать на ранней стадии, хотя и не всегда можно ее распознать. Но, с другой стороны, как я часто повторяю, психосоматику никто не отменял, и чем больше думаешь о болезни, тем скорее находишь в себе кучу подозрительных симптомов, как бы притягиваешь ее на свою голову. Ведь мысли материальны.

Опять же, смотря что считать «половиной». Мы привыкли продолжительность жизни человека принимать за 70-100 лет, а перешедших столетний рубеж называем долгожителями. Но кто сказал, что это действительно так? Всеведущая статистика? Средняя продолжительность жизни – все равно что средняя температура по больнице. Однако мы продолжаем считать ее непреложным фактом, подсознательно закладываем эти цифири в свои ожидания и планы на будущее, во многом именно этим и программируя собственную судьбу.

Среди причин ухудшения общего физического состояния людей в преклонном возрасте специалисты чаще всего называют биологический износ организма на уровне клеток, накопление ошибок при их самообновлении, нарушение обменных процессов, гормональные изменения и, безусловно, экологию как внешний фактор. На изучение механизма старения человека, его предотвращение и замедление, на продление жизни направлены основные усилия геронтологов[56]. Они исследуют процессы старения на молекулярном уровне, выводят закономерности, связанные с генами, образом жизни и питанием, вырабатывают рекомендации по диетам и улучшению качества жизни. Это, безусловно, важно, и это действительно работает.

Однако многие люди, и ученые в том числе, давно уже пришли к пониманию, что жизнь человека – это не только «способ существования белковых тел», опирающийся на биохимические и физические реакции обмена веществ как внутри организма, так и во взаимодействии с внешней средой. В ее основе прежде всего энергоинформационный обмен с полем планеты, с ноосферой.

Сейчас существует множество теорий сна, одна из которых, в частности, говорит о том, что сон необходим не только и не столько для мышечного отдыха и восстановления сил, потраченных за время бодрствования. Во время сна мозг человека продолжает свою работу по обработке информации, но поступающей уже не снаружи, не из внешнего мира через органы чувств, а от внутренних органов и жизненных систем. То есть для нашего мозга это отнюдь не состояние полного покоя и бездействия, а лишь переключение в другой режим восприятия и обработки данных.

Отчасти это верно, но на деле все гораздо сложнее. Подобно медузе, выброшенной океанскими волнами на берег под палящее солнце и иссыхающей без живительной влаги, организм человека нуждается в постоянном контакте со своим первородным океаном – энергоинформационным полем Земли. Именно это и происходит во время сна: подключение нашего биологического организма к ноосфере планеты через энергетические оболочки (тонкие тела), прием и передача информации, освобождение от переработанной энергии и подпитка новой, чистой. В режиме бодрствования такой обмен невозможен, поскольку тонкие тела человека экранирует броня его плотного физического тела.

Эффективность и результаты этого контакта зависят от функционирования обеих сторон – грубо говоря, «телефона» и «сети». Нетрудно догадаться, что и качество самой связи и качество информации и энергии, принимаемых организмом человека от ноосферы, сегодня на несколько порядков грязнее, чем века назад. И тут мы снова упираемся в проблемы экологии: ведь ровно так же, как и Мировой океан, человечество загадило ноосферу – энергиями разрушения, ментальными шлаками и токсичными эмоциями.

И теперь (в строгом соответствии с законом бумеранга) мы сами задыхаемся в куче всего этого информационного мусора, как та медуза в пластиковом пакете да под нефтяной пленкой.

Искажение информации и энергетики и есть главная причина накопления тех самых критических ошибок в клетках и нарушения метаболизма, которые, собственно говоря, и запускают механизм постепенного старения и умирания человеческого организма.

Множество болезней начинает проявляться именно в преклонном возрасте, и они могут быть связаны с нарушениями работы абсолютно любых органов и жизненных систем – сердце, сосуды, суставы, костная ткань, пищеварение – словом, все функционирование организма начинает давать сбои, приобретая со временем хронический характер. У каждого пожилого человека возникают свои проблемы, но, на мой взгляд, тяжелее всего переносятся те, с которыми он порой не в состоянии справляться самостоятельно и нуждается в посторонней помощи и постоянном уходе. Это самое печальное, особенно если такой помощи найти ему негде.

По грибы. Андрей

Начиная с пяти лет каждое лето родители отвозили меня к бабушке Вере на дачу, и это было для меня самое золотое время, время открытий и знакомства с окружающим миром. Бабушка моя всегда была большой выдумщицей и отменным рассказчиком, с ней никогда не было скучно, а главное – она стала для меня лучшим другом, самым близким. Специально для меня она придумала сказку про три дубочка, которые росли недалеко, и я каждый вечер бегал к ним со своими наивными подарками и детскими секретами. Это была только наша с ней тайна, и она долгие годы связывала нас крепче прочих уз.

А еще бабушка у меня большая любительница грибной охоты, сколько ее помню, она всегда обожала ходить по грибы. Она как-то по-особенному их собирала, как будто знала какие-то самые главные правила и сокровенные тайны леса. И лес явно благоволил ей: никогда она не возвращались домой с пустой корзиной. Так что, когда только позволяла погода, мы непременно ходили с ней за грибами. У меня вообще любой лес с тех пор ассоциируется только с бабушкой и с нашими походами по грибы.

Прошло много лет, я все реже навещал ее, жил своей взрослой жизнью, бабушка Вера – своей. Но случай, произошедший с ней два года назад, заставил меня чаще вспоминать наши лесные прогулки в детстве. И я засомневался в расположении к ней лесных духов. Так вот, пошла она в лес и заблудилась. Что удивительно само по себе, ведь она за многие годы исходила там все тропинки вдоль и поперек, знала чуть ли не каждое деревце. Скорее всего, свою роковую роль в этой истории сыграл недавно пронесшийся над лесом сильный ураган: многие деревья тогда были повалены и знакомые тропки скрыты под ними. Бабушке приходилось обходить буреломы, вот, наверное, где-то и потеряла она правильное направление. Словом, вышла она из дома рано утром и блуждала до самой темноты.

Забегая вперед, скажу, что нашли бабушку за 25 километров от дома. Ей 87 лет было тогда, и пройти такое расстояние, согласитесь, не каждый выдержит, что уж говорить о пожилой женщине. Была уже осень, и лес стоял сырой. То ли бабушка споткнулась о какую-то корягу, то ли нога поехала на осенней слякоти, то ли просто сказалась усталость (целый день же на ногах), то ли все вместе сыграло – в общем, она упала и скатилась в какое-то болото. Рядом никого. Мобильник с собой в лес она никогда не брала, «Я же его обязательно выроню и потеряю», – говорила. Короче, пролежала там всю ночь. В холоде и воде. Как у нее не случилось тогда воспаления легких – загадка века. Собственно, с жизнью она уже попрощалась.

Утром какая-то женщина из ближайшей деревни пошла гулять с собакой. Они и нашли мою бабушку, лежащую в болоте. Это еще одна загадка века – я потом с этой женщиной общался, она говорила, что вообще впервые в жизни пошла по этому маршруту, обычно ходит совсем в другую сторону. Позвала рабочих с какой-то стройки, те взяли одеяло, положили на него бабушку и волоком дотащили ее до той деревни. Вызвали скорую помощь.

Скорая отвезла бабушку в ближайший большой город, в районную больницу. Ну а там началась какая-то бюрократическая хрень типа: «Мы ее лечить не имеем права, так как она из Москвы». Не знаю, как это соотносится с законами, но тогда мне было совершенно не до консультации с юристами, хотелось просто набить кому-нибудь морду за такой идиотизм. Помню, как приехал я в эту больничку, а там… Там полный трэш. Именно трэш, абсолютный бардак. Иначе не скажешь. По своей наивности я даже представить себе тогда не мог, что в XXI веке региональная больница может являть собой такое жуткое и жалкое зрелище. Какая там медицина?! Там идешь по коридору, а на тебя штукатурка сыплется с потолка. Какая гигиена?! Там полная антисанитария. Видел бы все это доктор Чехов…

Поскольку местные врачи лечить отказывались (а кроме прочего, там быстрее сдохнуть можно от упавшего на тебя куска стены, чем вылечиться), мы с мамой решили перевозить бабушку в московскую больницу. Скорая из Москвы не едет, тоже отмазываются, типа «не имеют права». Что за бред сивой кобылы?! Выяснил, что есть платная перевозка; 20 тысяч рублей, по-моему, отдали за эту доставку человека.

В московской больнице дело пошло намного лучше и быстрее. Правда, там тоже не обошлось без абсурда: вместо того чтобы срочно оперировать (у человека таз раздроблен, шевелиться не может, в туалет сходить не может самостоятельно), так там стали проверять, не сумасшедшая ли она. Ну да, ну да – бабке под 90 лет, а она в лес по грибы, да еще и одна, ну очевидный же неадекват… Обматерил бы всех, вот только делу это вряд ли помогло бы. Где-то день заняла эта психиатрическая экспертиза. Стали дальше обследовать, можно ли делать операцию. Рентген еще до этого показал перелом шейки бедра, хорошо хоть без смещения. Кальций в костях оказался в норме (что, скорее, исключение из правил), сердце в порядке, так что операцию делать можно. Мне сказали, где купить эндопротез сустава. Стоил он 90 тысяч рублей. Съездил, купил. Дня через 2–3 после того как бабушку перевезли в Москву, наконец-то сделали операцию.

Я навещал ее каждый день, сидел по 2–3 часа. Жутко было, если честно. Там везде по палатам лежали вот такие же бабушки. У одной – тоже перелом шейки бедра, но со смещением, хотя, как она говорила, упала дома, совершенно на ровном месте подвернулась нога; через два месяца после операции вернулась с вывихом эндопротеза, который вправить почему-то не удавалось. Так и выписалась потом – хромать дома.

Не представляю даже, как она теперь справляется, ведь каждый шаг – это боль.

Другая бабуся лежала некоторое время после неудачи с протезированием: ей 90 лет, вроде бы все обследования прошла, но когда стали оперировать, начало отказывать сердце, вот врачам и пришлось остановиться, ну а повторно рисковать не решились, да и родные, конечно, были уже против. Внучка вскоре забрала ее домой так, лежачей, на инвалидном кресле. Это все моя бабушка потом рассказывала, по сетованиям соседок.

Говорят, старый что малый. Нет, мне кажется, они еще более беспомощны, чем маленькие дети. Помню, как сидел я в палате и держал бабушкину руку, гладил, смотрел на ее ладони. Смотрел, как с них стекает линия жизни… Думалось всякое… Помню, вышел так однажды от нее, а в голове только одно крутится: «Как же тебе, Господи, не стыдно?! Как тебе спится с этим, Господи?!» Хотя я вроде как неверующий…

И вот наконец сделали бабушке операцию. А дальше началось самое страшное. То есть все, что я рассказал до этого, – даже не половина, может быть, четверть пути. Остальные три четверти начались после операции. И этот этап я бы назвал борьбой за жизнь, за право быть человеком, за свое достоинство, чтобы, простите, не ходить под себя, а быть полноценным.

Мы с ней заново учились ходить, двигаться, перемещаться в пространстве (даже в пространстве кровати). Я знаю массу историй, когда люди не справляются с этим и остаются лежать. Дальнейшая судьба примерно у всех одинакова: через месяц-другой застоя крови на лежачего больного набрасываются инфекции, в первую очередь воспаление легких, и он умирает. Это не говоря уже о пролежнях, тромбах и почечной недостаточности.

И бабушка тоже это знала. И отчаянно пыталась выбить у жизни… право на жизнь, как бы парадоксально это ни звучало. Она прилагала неимоверные усилия, чтобы начать двигаться. Мне кажется, ни секунды не тратила впустую, постоянно делала какие-то упражнения. Однажды мы с ней шли до туалета час. Расстояние от палаты там было 15–20 метров. По шажку, по полшажка, по секунде. Отдохнем, подышим – опять шажок, опять, опять, опять. Потом обратно два часа шли. Но это было для нее тогда самым важным – сходить в туалет самой, а не в памперс, почувствовать себя человеком, а не вареным овощем.

Могу еще долго расписывать каждый такой подвиг, но имеет ли смысл? Тот, кто не пережил этого или хотя бы не был свидетелем, никогда не поймет, о чем я.

Это ужасно тяжело – видеть, как человек борется за жизнь, и ты ничем не можешь ему помочь.

Ты можешь только быть рядом и молиться каким угодно богам, чтобы хоть немного помогли. После всего этого, если честно, мне смешно слышать от какого-нибудь здорового мужика: «Голова болит», «У меня температура». Нет, я не умаляю ничьей боли, но я видел, как борются за жизнь. И знаю цену этой победы.

Так продолжалось полтора года. Сначала ходунки. Вроде бы человек начинает передвигаться самостоятельно. Но потом к ним настолько привыкает, что отказаться уже не может. И опять все снова-здорово. Я отнял их у бабушки. Знал, на что обрекаю ее, но отнял. Знал, что, если не отниму, она никогда не вернется к нормальной жизни. Бабушка тогда со мной разругалась вдрызг, и до сих пор, мне кажется, обида в ней не прошла еще до конца. В свой адрес я тогда услышал много, конечно, интересных вещей, ну да и ладно, переживу, главное – другое…

Сейчас бабуля ходит сама, может пойти в магазин, поехать на рынок за продуктами. Да, возможность нормально ходить окончательно так и не вернулась, она с палочкой ходит. Да, для нее выйти из дома – это всегда опасность, риск, страх. Но она это делает. И она счастлива. И это величайшая победа, величайший триумф человека, который я когда-либо видел в своей жизни. Для меня это так.

Пусть наши с ней отношения сегодня довольно далеки от идеала (да и вообще от того, что можно назвать отношениями), и бабушка меня порой просто изводит – постоянно звонит, ругается, чего-то требует, кричит, одно я знаю твердо: самое лучшее мое воспоминание об этой жизни – как она меня водила в дубовый лесок, я кормил дубочки мармеладом и верил в чудо. Это самое теплое и светлое, что у меня есть, и пока бабушка жива, я знаю, что нас двое, кто помнит об этих наших прогулках. И я очень ее люблю за то, что она давным-давно посеяла в моей душе те зерна добра, которые сделали меня таким, каков я есть.

В домике. Ульяна

Приближение Нового года каждый раз ощущается по-разному: чаще всего это радостное предвкушение праздника, встреч с близкими, друзьями, которых давно не видел, приятные подарочные хлопоты; порой – безразличие, переходящее в раздражение от царящей вокруг суеты сует; неотвязное впечатление фальши и надуманности происходящего, а иногда и пронизывающий холод одиночества и бесполезности всего. Каждый раз – по-разному. Неизменно одно – теплое дуновение памяти детства. Неважно, хочешь ты этого или нет, в каком ты настроении, в каких проблемах, – она оживает где-то глубоко-глубоко, может, на самом дне души. Или на небесах.

Вот меня, например, новогодняя кутерьма всегда заставляет брать в руки бумагу, клей, ножницы и вырезать снежинки или разноцветные гирлянды. Это неисправимое желание смастерить для елки какое-то новое украшение привила мне бабушка Ульяна, мамина мама. Помню, подготовка к празднику у нас всегда начиналась с ревизии елочных сокровищ, половина из которых были воистину реликтовыми, а остальные – рукодельными. И каждая игрушка имела свою историю.

Однажды (мне было, наверное, лет пять или шесть) с нашим богатством случилась настоящая трагедия – на целлулоидного Деда Мороза свалилась горящая лампочная гирлянда, и его история на этом была окончена. «Не реви, – сказала баба Уля. – Мы что-нибудь придумаем». И она придумала. Из белой картонной коробки от туфель соорудила сказочный домик. Крышу мы покрыли снегом из ваты, я нарисовала три окошка и дверь, бабушка вырезала их маникюрными ножничками, а стекла изображали наклеенные изнутри прозрачные фантики от карамелек. А потом дедушка, мастер золотые руки, собрал из старых радиодеталек электронный таймер-переключатель для лампочек и поместил его в этот домик. Получилось просто волшебно! В домике под елкой загорались огоньки в окошках, и смотреть на них можно было бесконечно, представляя, что там сейчас поделывает Снегурочка.

Сказочный домик выстоял под целой дюжиной елок, но потом и его время закончилось. На новую поделку сил у бабушки уже не хватало, и его место на таймере заняла картонная маска филина. Мне не нравилось смотреть, как вспыхивают красные огоньки в его глазах, было в них что-то жутковатое, и я потихоньку отворачивала его в сторону или ставила поглубже в елочные заросли, чтобы было не так заметно.

Сенильную (старческую) деменцию у бабушки невропатолог заподозрила десять лет назад, после перенесенного ею ишемического инсульта, который случился за два года до этого. Инсульт тогда, слава богу, удалось вовремя распознать и оказать помощь, как говорят врачи, в течение «золотого часа», поэтому обошлось без паралича, бабуля отделалась некоторым нарушением речи и координации. Ей тогда исполнилось 76 лет. Реабилитация проходила вполне успешно, и нашей задачей было не допустить повторной атаки. А потом мы с мамой начали замечать, как стало меняться поведение бабули.

Она все чаще забывала разные бытовые мелочи, например где стоит посуда, а где крупы, иногда самые простые слова вылетали у нее из головы, и она застывала на половине фразы, пытаясь что-то сказать. Но хуже всего были изменения эмоциональные: бабушка стала очень раздражительной, что никогда ей не было свойственно раньше, она всегда была на редкость спокойной и терпеливой. Теперь же любое недовольство чем-либо вызвало у нее вспышку ярости и агрессии, будь то слишком горячий суп или выпавшая из рук чашка. Это нас с мамой и насторожило. Мы отвели ее к неврологу, у которого наблюдались после инсульта.

Врач назначила кучу анализов и обследований, в том числе направила на МРТ. Результаты повергли нас с мамой в шок: диагноз «деменция по смешанному типу». То есть нарушения в головном мозге имелись и сосудистого типа, и атрофического (по типу Альцгеймера). К чему нам готовиться, мы тогда еще не представляли, понятно было только одно – процесс этот необратимый. А вот как быстро болезнь будет прогрессировать и сколько может продлиться, никто сказать не сможет. Единственное, что в наших силах, – несколько замедлить деградацию мозга и поддерживать функционирование жизненных систем. Именно функционирование, так как нормальным словом «жизнь» вскоре это уже стало невозможно называть.

В течение первого года после постановки диагноза (а начались разрушения, думаю, сразу после инсульта) мы перестали доверять бабушке какую-либо готовку на кухне, это все чаще заканчивалось дымовой завесой в квартире и сгоревшими кастрюлями. Стали даже снимать краны с плиты, если нужно было отлучиться, а готовую еду оставляли в микроволновке, с яркими стикерами-указателями. Со временем пришлось отказаться и от микроволновки, и от того, чтобы куда-то отлучаться. Кому-то из нас теперь обязательно нужно было быть с бабушкой. Выкручивались как могли.

Потом из ее памяти информация начала пропадать целыми блоками, она стала забывать наши имена, и кто мы вообще такие; и кто она такая, и свое имя. Словно кто-то стирает невидимым ластиком всю прожитую человеком жизнь. И самого человека. Поначалу это меня больше всего угнетало – то, что она не узнает меня. Не сказать, чтобы я ожидала какой-то благодарности в ответ на заботу (а это ведь немалый труд и часто отказ от собственной жизни), но иногда бывает просто невмоготу принять все это.

Принять, что рядом с тобой уже не тот родной человек, не та бабушка Уля, которой можно было положить голову на колени, уткнуться в полинявший байковый халат, закопаться в теплые мягкие руки и сказать всем напастям: «Я в домике».

Теперь это даже не то чтобы чужой человек, а какой-то капризный и злобный подменыш, жуткий филин с красными глазами вместо доброй и ласковой Снегурочки…

Знаю, что мама тоже очень болезненно все это переживает, мы с ней постоянно друг друга оберегаем от срывов и вытаскиваем из неизбежного сползания в депрессию. А тут она вдруг очень некстати вспомнила рассказы своего дядьки о последних годах жизни их с бабой Улей матери, которую чуть не каждую неделю приходилось искать с милицией, когда она выходила из дому и где-то терялась. Кусочки пазла неожиданно сложились в единую картинку. И теперь я часто вижу, как мама смотрит на бабушку и видит на ее месте себя. «Удуши меня подушкой», – сказала она мне однажды, и я сразу поняла, о чем это она. А еще мама перестала называть меня полным именем, Ульяной (да, меня в честь бабушки окрестили), зовет как раньше, в детстве – Яня, Яничка.

Конечно, как и моя мама, я не могу не задумываться о будущем, о перспективах собственной старости, хотя это кому-то может показаться странным для моего возраста. В молодости редко кто об этом думает, старость обычно кажется чем-то таким далеким-далеким и несбыточным, почти как космос. Но мне просто очень не хочется под конец жизни превратиться в кактус, которому нужен лишь постоянный уход и полив, не хочется стать бессмысленной ношей для близких. Вот иногда подумываю, когда будет время, сходить проконсультироваться у невролога, может, какие-то ноотропы пропить для профилактики. Хотя это чушь, наверное. А если объективно, это ведь еще не самое страшное. Сам дементик не страдает от болезни, через какое-то время он вообще перестает осознавать свое состояние. И никаких проблем у него, все на плечах родных.

Раньше, где-то года полтора назад, бабушка очень беспокойно спала, могла подскочить посреди ночи и начать куда-то собираться. То ребенка забрать из садика, то молока купить для кошки, которой нет. Глючило, словом, не по-детски. Ключи от входной двери мы давно от нее попрятали, чтобы не искать потом нашу гулену по всему городу, но на нее это плохо подействовало – она могла закатить целый концерт по этому поводу. Лекарства тоже не всегда работали, а иногда приходилось их отменять или снижать дозировку из-за побочки. Поэтому я взяла за правило почаще с ней гулять перед сном, пока еще не стемнело, – темнота ее пугала.

Мы с ней ходили по бульвару, как в детстве, когда она забирала меня после садика, а потом и после школы. Я старалась поводить ее подольше, чтобы она хорошенько устала, потом мы садились на лавочку, и я читала ей детские книжки – те самые, что она когда-то читала мне, «Незнайку в Солнечном городе» и «Алису в Зазеркалье». Бабуля слушала, но, скорее всего, просто звук моего голоса ее успокаивал, не уверена, что она тогда еще была способна улавливать смысл слов. На соседних лавочках иногда рассаживались мамаши с детками, и я представляла себя со стороны – такая же клуша со своим дитенком. Если малыши оказывались слишком шебутными и горластыми – мы уходили, у бабули это вызывало тревожность, хотя в основном интереса к происходящему вокруг она не проявляла. Но как-то раз, когда мы шли домой дворами, через детскую площадку, она увидала качели. Подошла, потрогала руками и вдруг уселась на них. Я сперва опешила, но потом легонько покачала – надо было видеть, как засветилось ее личико. Чисто ребенок! Всю ночь она спала спокойно и (как мне показалось) даже улыбалась во сне.

Знакомые иногда спрашивают, почему мы не пристроим бабулю в какую-нибудь подходящую по диагнозу клинику, где ей был бы обеспечен нужный уход, – мама могла бы спокойно работать, а я учиться. Ответов, на самом деле, у нас с мамой обычно два: во-первых, все упирается в финансы, а во-вторых… Нам однажды все же пришлось на время отправить бабулю в психоневрологическую больницу – маме предстояла длительная командировка, а мне – сдача экзаменов. Но когда мне пару раз удавалось ее навестить, бабушка постоянно спала, причем в совершенно непривычное для нее время, а на запястьях обнаружились гематомы. Мы с мамой предположили, что ее просто накачивали снотворными и привязывали к кровати. Решили, что такой «уход» нам не нужен, и больше ни в какие клиники не обращались. В самом крайнем случае нанимаем сиделку на 2–3 часа; сейчас бабушка намного легче воспринимает присутствие чужого человека в доме, ей вообще все это уже глубоко безразлично, а раньше редко когда обходилось без концертов.

Теперь у нас начались проблемы уже совсем другого порядка. Не знаю даже, стоит ли об этом рассказывать… Ну да ладно, как говорится, что естественно, то не позорно. Я в жизни никогда не слышала, чтобы моя мама ругалась матом. Ни в какой ситуации, ни одного матерного слова. Недели три назад сижу я за компьютером, курсовую пишу и вдруг слышу из бабушкиной комнаты классическую матерную формулу маминым голосом. Ну, вы поняли, какую. Спокойным, но громким и отчетливым – маминым – голосом! Я подорвалась, прибегаю – мама сидит и плачет. «Что случилось?!» – не сразу поняла я. Мама улыбнулась сквозь слезы, говорит: «Муська вернулась» и показывает на кучку какашек на полу. Фекальная стадия это называется. А Муськой звали нашу кошку, у которой на старости лет тоже было недержание, и она гадила по всему дому, где прихватит. Потом она убежала умирать на воле, и мы ее так и не нашли. Тоже всегда закапывала свои кучки и лужицы какими-нибудь одежками. Как с этим справляться, мы пока не нашли вариантов, – в памперсы бабушка по-большому никак не ходит, только писает, и только ночью, во сне. Стараемся высаживать, но не всякий раз удается подловить вовремя, чуть зазевалась – «Муська вернулась». Вот такие дела.

Все чаще я теперь сплю в комнате бабы Ули, она спит глубоко, ей это не мешает.

Иногда сажусь рядышком, глажу по заснеженным волосам, по голове и просто не могу себе представить, что ее – там – уже давно нет.

Я знаю, что она не ушла, она просто спряталась от нас, от всего мира в своем сказочном новогоднем домике.

Говорят, когда психически больной человек или тот же дементик умирает, иногда бывает такое, что в момент агонии его сознание вдруг на какое-то время проясняется, он осознает себя и всех узнает, все понимает… Нет, я не жду ее смерти как избавления, освобождения от ноши, пусть бы она еще пожила… Но как же мне хочется хоть раз еще увидеть чистые, незамутненные глаза моей роднули, увидеть в них самую светлую любовь и успеть ответить. Только бы не пропустить, боюсь этого больше всего.

Потоки и стремнины

В своей повседневности мы часто забываем о том, как хрупка наша жизнь и от каких, казалось бы, мелочей и случайностей она порой зависит. Легкомысленно не придавая значения тем сигналам, которые нам посылает наш собственный организм, продолжаем накапливать ошибки до тех пор, пока они не достигнут своей критической массы и не приведут в конце концов к серьезному заболеванию. Ошибки – как в питании и поведении, так и в ментальном и эмоциональном состоянии, в отношениях с миром внешним. Который, к слову сказать, в значительной степени мы же сами и формируем.

Основной причиной смерти во всем мире и в России являются сердечно-сосудистые заболевания, лидирующие позиции в этой печальной статистике многие годы занимают инфаркт миокарда и инсульт (инфаркт головного мозга). И в их основе – нарушение кровообращения и притока кислорода к клеткам сердца и мозга, причиной которого становится прежде всего плачевное состояние сосудов.

Подобно тому, как маленький камешек, из шалости брошенный в проезжающий мимо поезд, может разбить окно вагона и привести к жертвам, незначительный стресс или скачок артериального давления способен стать причиной катастрофы всей жизни человека. Наши кровеносные сосуды с возрастом становятся все более хрупкими и ломкими, они засоряются разного рода склеротическими бляшками и тромбами, и просвет, по которому к органам поступает кровь (то есть кислород и питательные вещества), все больше сужается. Начинают страдать органы, которые не получают достаточного питания. Прежде всего это сердце и головной мозг.

О проблемах лечения и восстановления пожилых пациентов с инсультом мы беседуем с неврологом реабилитационного центра Ларисой Анатольевной. «Когда мы говорим об инсультах, нужно понимать, что он бывает двух видов – ишемический, когда перекрыт сосуд, и кровь не питает те или иные отделы мозга, и геморрагический, когда сосуд просто рвется и происходит кровоизлияние. В обоих случаях начинается некротизация (омертвение) тканей и нарушаются функции мозга. Геморрагический инсульт всегда начинается и протекает тяжелее, состояние больного тяжелое. Ишемический протекает легче. Однако, по последним данным, как бы инсульт ни начинался, он всегда заканчивается смешанным типом. Но все, конечно же, зависит от зоны и объема поражения, от того, какие центры охвачены. Порой последствия могут быть летальные, например если задет центр дыхания и кровообращения.

Функции головного мозга многогранны, и возможности для их восстановления имеются: когда поражается какой-либо отдел, его задачи берут на себя соседние. Тут многое зависит от желания и готовности родственников пациента вплотную заниматься его реабилитацией или от финансовых ресурсов, поскольку качественное лечение, как вы понимаете, весьма дорогое.

Если говорить о функциях мозга и их восстановлении, то можно разделить их на двигательные, интеллектуальные (то, что называется когнитив) и вегетативные, чувствительные, функции навыков. Какой дефицит сохранился у пациента после выхода из инсульта, ту реабилитацию и проводят. Если, например, произошел инфаркт головного мозга в левой лобной доле доли, в центре Брока[57], то у пациента будет только расстройство речи. У него не будет двигательных нарушений. Впоследствии могут заметно страдать когнитивные функции: быстрота мышления и запоминания, формулировка фраз, письма. С центром речи и письма они тоже рядом. Здесь реабилитация будет, в первую очередь, связана с работой логопеда.

Когда на первый план выступают чисто двигательные нарушения, то имеет место даже современная механотерапия. Пациента фиксируют в лежачем положении, поворачивают платформу вертикально и заставляют мозг вспомнить, как ножки-ручки ходят синхронно. Такая механотерапия развита в современных реабилитационных центрах. На момент возобновления когнитива в некоторых реабилитационных центрах предусмотрена игра с компьютером по типу обратной связи, сейчас это тоже очень развито. Здесь развиваются другие функции.

И, безусловно, если страдают жизненно важные функции, то следят за тем, как человек дышит, как происходит опорожнение прямой кишки и мочевого пузыря, нужна ли катетеризация, как происходит глотание и т. д. Это ближе к задачам в остром периоде в условиях реанимации либо палаты интенсивной терапии.

А так, конечно, развивают, кто как старается. Если говорить про когнитив, страдает еще и психоэмоциональный фактор. Зачастую все больные с выходом из инсульта приобретают депрессию – депрессию болезни, депрессию отторжения себя больного.

Поэтому для того, чтобы у человека были силы восстанавливаться, была мотивация, нужно корректировать и лечить депрессию. Это все взаимосвязано.

Период восстановления после катастрофы, называемой инфарктом головного мозга, длится год. Есть ранние восстановительные периоды – до полугода, есть поздние – до года. Считается, что временем, за которое все могло восстановиться, является год. То, что за это время не восстановилось, например когда нарушена двигательная активность, не поднимается рука или нога, – это уже неизлечимо и за этим остается только как-то ухаживать.

Но что очень важно в остром периоде и в раннем восстановительном периоде – профилактика повторного инсульта, это главное. И основные показатели, за которыми следят врачи, – реология крови (ее вязкость), артериальное давление, показатели сахара и холестерина и прочие жизненно важные параметры, а также развитие декомпенсации основных хронических заболеваний. Все должно быть компенсировано, для того чтобы не спровоцировать повторный инсульт, потому что он чаще всего оканчивается смертью пациента.

Сейчас инсульты значительно помолодели, катастрофа может человека настичь как в пятьдесят, так и в тридцать лет. Но в пожилом возрасте инсульт особенно опасен, так как его последствия предугадать практически невозможно. Связано это и с возрастными изменениями, и с наличием заболеваний хронического характера. Инсульты у пациентов старше 80 лет редко имеют благоприятный прогноз, чаще всего поражения мозга довольно обширные и восстановления функций достичь, как правило, не удается. Самым тяжелым последствием становится коматозное состояние. Если катастрофа развивается так, что задевается ствол головного мозга, то человек может перестать дышать и глотать. Поэтому обязательно должна быть проведена интубация[58] больного, необходимо освободить дыхательные пути, нагнетать кислород, следить за глотанием, за тем, чтобы ротовая полость была чистой, свободной. Это все предусмотрено в условиях оказания неотложной помощи и реанимации.

Вы просили рассказать о пациентах в коме после инсульта. Для меня это крайне сложная тема, уж очень много вопросов за ней стоит. Хотя одну историю все-таки расскажу. Была у меня пациентка, с которой инсульт случился на фоне мальформации[59], это такая врожденная патология сосудов. То есть и инфаркт головного мозга у нее был весьма специфический – когда она буквально почувствовала горячую струйку в носу. Имея когда-то больного мужа, соответственно, и некую настороженность, она сразу же поехала на КТ. Исследование показало большое межполушарное кровоизлияние. Явно начиналось с ишемии, потом все вылилось в кровоизлияние.

Она долго у меня наблюдалась, очень хорошо восстанавливалась. Единственное, у нее появилось осложнение после инсульта – легкий эписиндром[60], что бывает в 4–5 % случаев. Мы с ней общались года три-четыре. Потом с ней случился повторный инсульт, очень тяжелый.

Сейчас она – лет пять, наверное, уже – находится в состоянии глубокой комы. Родственники – достаточно обеспеченные люди и смогли организовать уход и наблюдение за ней в хорошей нейрохирургической клинике. Но подумайте сами, ведь получается совершенно жуткая ситуация: это огромнейшие деньги – на содержание тела. Вообще, это все сложно осознать и трудно принять. Когда есть хотя бы какая-то надежда, что состояние человека облегчится, – это одно. Когда ни малейшего шанса, и живое только тело – мозга нет, личности нет, ничего нет, этого многие не понимают, – зачем. Чтобы было к кому подойти, за ручку подержать?

Я потому и не хотела рассуждать об эвтаназии, на этот вопрос у меня нет однозначного ответа. С одной стороны, да, я считаю, что муки человека надо облегчать, но в такой ситуации это уже не удел врачей. И это действительно должно быть только с разрешением и согласно политике социума. В нашей стране такой закон не принят, юридически на это не имеет права ни один врач. Здесь момент очень эмоционально-этичный. Хотя, если смотреть с позиции холодного разума, это не человек, не та личность. И уход, в общем-то, осуществляется за телом. Но ответа на вопрос, что же такое эвтаназия – убийство или акт милосердия – у меня и по сей день нет».

Пограничье

Вопрос об эвтаназии я не случайно поднял в разговоре с Ларисой Анатольевной, с этой темой я знаком не понаслышке, и время от времени она снова всплывает в разговорах среди моих близких и родственников. Вот и хотелось мне услышать, что об этом думают сами врачи. Предысторию в общих чертах приведу здесь со слов Игоря, хорошего друга нашей семьи. «Мой отец ушел из жизни рано, в 43 года он умер от инфаркта. Мама осталась совсем одна с двумя маленькими детьми – со мной и сестрицей Ольгой. Вот и вышла она замуж через пару лет за давнего своего воздыхателя, еще со студенческих лет. Но первого мужа, нашего отца, она никогда не забывала, всю жизнь любила его. Перед самой своей смертью, как рассказывала мама, отец попросил ее позаботиться о его родителях, ведь кроме него у них никого больше не было. И она, конечно же, пообещала, даже не представляя тогда, во что все это потом выльется.

С бабушкой они всегда были близки, мама часто ее навещала, помогала и деньгами, и по хозяйству. Особых хлопот это для нее не составляло. Но сына бабушка пережила ненадолго, и через четыре года умерла. С папиным отцом, вернее, отчимом, все было куда сложнее. Человек он был тяжелый, и мама не случайно его недолюбливала. Всякий раз, когда он приезжал к ним с папой в гости (еще при его жизни), эти посиделки обычно затягивались допоздна, плавно перетекая в неслабую выпивку. В другое время папа практически не употреблял спиртное, но дяде Яше отказать в компании никогда не мог: тот очень многое для него сделал, был ему настоящим отцом, поставил на ноги в тяжелые годы. Сам я мало его помнил тогдашним, но мама хранила в памяти рассказы отца о молодых годах. Я же помнил только тяжелый запах „Беломора“, когда ему вдруг приспичивало нас, детей, потискать, и как мы с сестренкой прятались потом под столом от не в меру буйного и шумного отца, когда приезжал дедушка Яков.

После смерти жены он стал выпивать чаще и больше, невзирая ни на возраст, ни на высокое давление. И, само собой, регулярно звонил маме, просил денег, когда пенсия благополучно утекала вслед за водкой. Мама ездила к нему все реже, но однажды дед Яков позвонил ей среди ночи: „Приезжай, мне плохо“. Мама сорвалась, поехала. У него сильно болела голова, так, что он даже не смог сам вызвать скорую. Когда врачи приехали, намеряли давление 200 с гаком, поставили ему укол магнезии и велели собираться в больницу. Дед наотрез отказался. „Для меня это рабочее давление“, – говорит. Рабочее – не рабочее, только после этого криза у него практически отнялась правая рука. Подозреваю, что был микроинсульт.

Но даже это не заставило его что-то изменить в жизни, вплотную заняться своим здоровьем. „Я как приду в поликлинику, врачиха посмотрит давление – 200 – и сразу на госпитализацию направляет. Видно, самой возиться неохота. А у меня оно всегда высокое“, – артачился дед. Просто детский сад какой-то. А примерно через полгода где-то маме позвонили из горбольницы: „У Якова Семеновича случился обширный инсульт“.

Откачать-то откачали, но нарушения были серьезные – вся правая сторона тела была парализована, хорошо хоть дышать мог сам. Весь следующий год мама пыталась помочь ему восстановиться, но ни речь, ни движения к деду уже не вернулись. При этом его невозможно было заставить заниматься, делать какие-либо, хотя бы даже простейшие упражнения, он не хотел, словно давно уже поставил крест на своей жизни. А по сути, он тем самым поставил крест не на своей, а на маминой жизни. Она, конечно, ездит, ухаживает. Еще через год паралич у него стал уже полным – как объясняли врачи, даже если произошел инсульт в левой половине головного мозга, за счет отека может быть смещение и сдавливание и правого полушария. Сейчас деду 82, он абсолютно неподвижен, говорить не может, даже если бы захотел, питание – только через зонд через нос. И так лежит он уже шестой год. И я, честно скажу, не понимаю, зачем.

Нет, конечно, любой человек в таком состоянии невольно вызывает сострадание, но когда твердо знаешь, что он, по сути, сам к этому шел долгие годы, сочувствие мало-помалу рассеивается.

Наверное, я так категоричен оттого, что никогда не испытывал к деду каких-либо теплых, родственных чувств. Но для меня хуже всего видеть, как мама изводит себя абсолютно бесполезными хлопотами, ухаживая за фактически чужим человеком. Сейчас, по крайней мере, она уже не сидит там неделями и месяцами, боясь отойти от больного: „А вдруг ему станет плохо или что-то понадобится“. Да ничего ему не понадобится! Обследования уже давно показали, что клетки мозга практически разрушены и никаких когнитивных способностей не сохранилось, человек полностью в вегетативном состоянии.

Хорошо хоть нашлась соседка, которая за небольшую денежку помогает маме с уходом: заглядывает к деду Якову пару раз в день переодеть памперсы, покормить и прочее. Я тоже иногда езжу, чтобы разгрузить маму. Мне это не трудно, я не брезгую ни памперсы поменять, ни пролежни обработать, но просто не вижу во всем этом смысла. Маму я отчасти понимаю: как бы ни было тяжело, она не может нарушить обещание, данное любимому человеку. Отчим тоже уважает ее решение и ни разу ни в чем не упрекнул, хотя семейной жизни вся эта ее благотворительность и поездки никак не на пользу. Мы с ним солидарны в том, что лучше всего было бы пристроить деда в какой-нибудь хоспис или клинику, обсуждаем возможности, втихаря от мамы подыскиваем варианты. Хотя уговорить ее на это будет крайне непросто. Я это точно знаю и представляю себе ее реакцию.

Однажды она случайно услышала наш разговор об эвтаназии, мы говорили о том, что, мол, как жаль, что у нас это законодательно не допускается, и все такое. Мама тогда сильно возмутилась, даже скорее расстроилась. Я надолго запомнил ее слова: „Жизнь человека никому не принадлежит, кроме Бога. Только он вправе решать, когда ее забирать. И не нам судить, как человек распорядился этим даром и достоин ли он жить“.

Может, я действительно стал неисправимым циником, раз сужу о чьей-то жизни лишь по своим отрывочным детским впечатлениям? После того случая мама стала чаще повторять рассказы отца о своей юности и те, что она запомнила из их полуночных бесед с дедушкой Яковом, когда они взахлеб делились воспоминаниями, и я подумал, что, в общем-то, совсем ничего не знаю о том человеке, которому она отдает столько сил и души. А ведь человек жил, боролся, любил, страдал. И в том ли на самом деле заключается милосердие, чтобы избавить его от страданий? Теперь я уже не уверен».

Нараяма

Размышляя о старости и смерти, о проблемах, с которыми приходится бороться больным людям преклонного возраста, об отношении к ним общества, невозможно не вспомнить фильм начала 1980-х годов японского режиссера Сёхэя Имамуры, в свое время весьма шумно прошедший в нашем прокате. «Легенда о Нараяме» вызвала тогда противоречивые чувства у советских зрителей – кто-то, разочаровавшись в своих ожиданиях, уходил с половины фильма, а кому-то он надолго запал в сердце и запомнился. Вкратце история, рассказанная Имамурой, касается обычая, возникшего в голодные годы в горной бедной деревеньке (который, как пишут многие специалисты, существовал только в легендах): избавляться от своих престарелых родителей как от «лишних едоков» в семье. После достижения ими 70 лет сыновья относят своих стариков на гору Нараяму, где те и умирают от холода и голода. Таковы были условия выживания семьи и рода.

Сегодня, оглядевшись вокруг и посмотрев, как живут многие наши старики, отдавшие своей стране все силы и здоровье, – да не то чтобы живут, а влачат нищенское существование – трудно представить, что систему социального и пенсионного обеспечения создавали нормальные люди, а не чиновники, озадаченные быстрейшим сокращением «лишних ртов», слоя неработоспособных членов общества. Видимо, многим из них пришлась по душе идея горы Нараямы. Еще больше настораживает в этой связи недавняя и еще не законченная эпопея с коронавирусом, который, по словам «ученых», наиболее жесток и опасен в отношении именно пожилых людей. И как тут, скажите на милость, не уверовать в конспирологию и теорию о необходимости сокращения человечества до «золотого миллиарда»?

Но сейчас разговор не столько об этом, не о гнусных происках всяких там соросов, билдербергцев и иже с ними. Речь о нас самих. Неужели так легко деформируется система нравственных ценностей и вымываются из нее принципы гуманизма, что всего за одно-два поколения мы привыкаем воспринимать своих самых беспомощных собратьев – детей, стариков и инвалидов – лишь вечно голодными нахлебниками и капризными иждивенцами? И неужели настолько сегодня податлив человек влиянию проплаченных блогеров и СМИ, настолько легковерен и далек от критического мышления, что принимает подобное отношение за норму?

Главный герой «Легенды о Нараяме» в конце концов относит свою мать умирать в одиночестве на священную гору, сплошь усыпанную белыми костями, как это сотни лет делали его предки. И он знает, что через 25 лет его самого сын отнесет на гору, а потом настанет черед и сына, ибо таков закон. Хотим ли мы подобного будущего для себя самих и следующих поколений – наших детей и внуков? А ведь так оно в итоге и случится, если не препятствовать сугубо утилитарному отношению к человеческой жизни, не ставить ему плотные заслоны – прежде всего в своей голове и в сознании собственных детей.

И помнить, что все мы – дети Божьи, а гуманизм означает человечность.

Если мы хотим по праву считать человеческое общество цивилизацией, мы должны быть и оставаться людьми.

Родом из детства

Причины и последствия

«Все мы родом из детства» – эти слова Сент-Экзюпери[61] любят повторять психологи и психотерапевты, заводя разговор о проблемах человека, корни которых были заложены в ранние детские годы. Не буду оригинальным и повторю эту очень верную формулу, но зайду немного с другой стороны. Во мне давно живет уверенность, что не только мы сами, но и многие наши болезни тоже родом из детства. Понимаем ли мы до конца смысл этой фразы? Она ведь не только про телесные заболевания, но и про психологию. И именно психологические травмы, полученные в детстве, являются основной причиной всей декомпенсации, которая идет с нами рука об руку по жизни. Однако закладываются и начинаются многие сбои компенсаторных механизмов и нарушения в работе организма гораздо раньше психологических проблем.

Что же происходит с нашим обществом, с человеческой цивилизацией в целом? Почему врачи разводят руками, наблюдая у детей развитие болезней, которые раньше с детским возрастом никак не ассоциировались? Педиатры все чаще сталкиваются с тем, что лечат у детей взрослые болячки, например такие, как желчнокаменная болезнь? Поразительно, но дети могут уже рождаться с камнями в желчном пузыре. Или сахарный диабет 2-го типа, «взрослый», который сейчас нередко встречается и у детей. То же и с заболеваниями ЖКТ, которые резко помолодели в последнее время. Проблему стремительного роста ожирения и избыточной массы тела мы уже рассматривали, хочу лишь напомнить, что сегодня многие врачи обеспокоены тем, что эта проблема становится все более актуальной и для детей. Почему во всем мире растет количество детей с излишней массой тела, которая, как и у взрослых, является маркером и причиной многих заболеваний?

Одна ли причина у всех этих проблем или у каждой своя? Родом ли и она тоже из детства? Попробуем разобраться.

Я в этот мир пришел

Обстоятельства рождения ребенка – едва ли не самое главное, что будет определять всю его дальнейшую жизнь и судьбу. Человек приходит не просто в вещественный мир, он словно ныряет в огромный океан – океан энергий и информации, в котором ему предстоит научиться плавать. Это, безусловно, и самые близкие энергии, окружающие его: эмоции и физический, а после и ментальный контакт с родителями, и энергии воздействия экологического состояния среды обитания. Но не стоит сбрасывать со счетов и более отдаленные, но оттого не менее значимые влияния.

Люди давно заметили, что на развитие и, собственно, всю последующую жизнь человека существенное воздействие оказывает расположение звезд и планет в момент его рождения, и не в последнюю очередь оно влияет на его физическое здоровье. Эти знания взяты не с неба и не высосаны из пальца, хотя многие «знатоки» астрологии успешно пользуются ими лишь для собственной прибыли за счет легковерных, а не для реальной помощи людям. Но оставим их сейчас в стороне. Важно понимать, что энергии звезд и планет различаются между собой, и каждая из них по-своему влияет не только на формирование в дальнейшем личности новорожденного, но прежде всего его физического тела, с первых же дней жизни. От этого влияния во многом будет зависеть развитие и функционирование тех или иных органов и жизненных систем, в том числе и возможные патологии. Безусловно, эти воздействия накладываются на генетическую базу и внешние условия рождения и внутриутробного развития организма ребенка. Я намеренно оставляю сейчас за скобками вопросы кармического влияния, это тема отдельного разговора.

Сейчас основное, что я хочу подчеркнуть, – это то, насколько новый человечек, приходящий в реальный мир, наполненный многочисленными энергиями (и не всегда, замечу, благоприятными), нуждается в нашей помощи и защите, помощи – в адаптации, в том числе на энергетическом уровне. И главный защитник и помощник в этом – это, конечно же, мать. Для любого новорожденного мама – это не просто источник пищи и комфорта, это самое близкое и родное энергетическое поле, на которое ребенок настраивается, будучи еще плодом в утробе, и в контакте с которым нуждается с первых минут жизни. Благодаря тактильным, эмоциональным ощущениям ребенка, звукам, запахам и всем прочим воздействиям происходит тот самый энергоинформационный обмен с внешним миром. Через самый надежный буфер и фильтр – через мать.

Раньше мы уже отчасти затрагивали вопрос об изменении социального статуса женщины в современном обществе, говорили о том, что женщина все больше стремится к финансовой самостоятельности, к реализации себя в профессиональном плане, к карьерному росту. По сути, так она пытается добиться своей социальной значимости и утвердить ее, идя вровень с мужчинами. Все это, конечно, хорошо и, может быть, правильно, но при этом главное, чего ни в коем случае нельзя упускать из виду – как все это отражается на природной миссии женщины, на материнстве. Когда женщина становится матерью, по собственному горячему желанию или по воле неотвратимой судьбы, она должна понимать, что ребенок некоторое время будет ее главным приоритетом, по крайней мере первые года три. Это нужно просто принять, иначе проблем впоследствии будет возникать значительно больше, и с телесным здоровьем в том числе.

Молодые мамы нередко жалуются на то, что первый год жизни ребенка был/становится для них самым тяжелым как в физическом отношении, так и в моральном. От своей бывшей сокурсницы я как-то раз случайно услышал подобные сетования в разговоре с подругой: «Ты представляешь, я себя чувствую не человеком, а просто дойной коровой, и все. Наверно, буду завязывать с кормлением, как только поменьше молока станет приходить». А ведь на тот момент ребенку шел лишь третий месяц. Конечно же, я не мог не вмешаться: «Люда, извини, что встреваю со своими мужскими советами, но ведь кормление – это процесс, лишь наполовину состоящий из передачи малышу питательных веществ. Ты не просто наполняешь его желудок молоком, ты питаешь его своими энергиями, выравниваешь его астральное тело. Впрочем, ты и сама лучше меня все это знаешь, просто когда накапливается усталость, некоторые важные вещи ускользают из поля зрения, я понимаю». – «Да, я совершенно вымоталась за это время, но ты прав. Я прекрасно помню, как чувствовала нашу с ним связь, когда еще только носила, но сейчас ведь она, по идее, должна быть гораздо сильнее». – «И не знаю даже, когда важнее».

Не стоит, пожалуй, дальше развивать эту тему, необходимость грудного вскармливания для детей и их иммунитета в дальнейшем и так достаточно широко пропагандируют врачи, мне же хочется еще раз обратить внимание на глубинные и в некотором смысле мистические отношения младенца с матерью. Стоит укреплять эту связь, а не игнорировать и не превращать кормление лишь в физиологический акт, грубо говоря, покормила – и опять бегом к станку.

Это ведь противоречит природе, самому нашему естеству.

Моя знакомая в итоге кормила своего малыша вплоть до 10 месяцев, пока он сам не бросил грудь, нашла способ распределять свои силы в течение дня так, чтобы не выматываться вдрызг между кормлениями и сосредоточиться на действительно важном.

Стресс как норма

Самый важный период в жизни ребенка – это первый год. За это время он утраивает вес и вырастает в полтора раза. Никогда более человек не растет и не развивается так стремительно, как в первый год жизни. Сначала он только лежит, потом садится, потом встает, начинает говорить, ходить. Крайне важно, чтобы малышу в этот трудный период его бурного роста уделялось постоянное внимание, не только родителями, но и врачом-педиатром. Врач подскажет маме, на что сделать акцент, даст рекомендации, как правильно развивать ребенка, вплоть до того, когда и какую игрушку ему предложить, посоветует, как разговаривать с ребенком, как реагировать на его поведение. Пока малыш не научился говорить, он не может объяснить словами, что у него болит, но он всегда показывает, что с ним не так. Новорожденный криком сообщает, что голоден или что его что-то беспокоит. Нужно правильно относиться даже к этим минимальным проявлениям дискомфорта, матери обычно помогает в таких случаях интуиция. Но и роль педиатра нельзя недооценивать. Ведь педиатр – не только врач, который лечит, это специалист, который помогает ребенку правильно расти и развиваться, помогает родителям корректно оценить какие-то функциональные отклонения и не позволить развиться болезни.

Все болезни имеют под собой какую-то основу, несколько компонентов воздействия. Один из компонентов – микробный, или вирусный. Микробов вокруг нас всегда много, и полностью изолировать дитя от них, как ни старайся, невозможно. Да и нужно ли? Ведь ребенку необходимо адаптироваться к внешней среде, в которой ему предстоит жить, выработать иммунитет, отрегулировать восприимчивость своего организма.

Следующий болезнетворный компонент – это стресс. Есть доказанные научные данные, согласно которым существенной, если не главной причиной ослабления иммунной защиты ребенка становится стресс. У взрослого стресс на биохимическом уровне приводит к ослаблению иммунной защиты, и у детей все точно так же.

Мы все хорошо знаем, что, когда ребенок идет в детское дошкольное учреждение, для него это сильнейший стресс. Он разлучен с мамой на целый день, не знает, заберет его мама или не заберет. Мама ушла, и в его представлении она может никогда не прийти. Только с опытом и со временем, пройдя этот путь неоднократно, малыш усвоит, что мама за ним придет непременно. Новые люди в садике, новое место, новые требования – все это становится для ребенка стрессом. И эта цепочка стрессов часто приводит к тому, что 90 % детей в первый месяц посещения детского сада заболевает. Причем некоторые дети болеют настолько часто, что вынуждают родителей отказаться от садика. Частые болезни явным образом демонстрируют, что ребенок не хочет посещать детский сад.

На предстоящий отъезд родителей дети тоже могут среагировать болезнью, даже если взрослым кажется, что они и не подозревают об отъезде. Каждая болезнь ребенка – это сочетание ряда факторов, но в первую очередь это влияние стресса. Мы думаем, что дети не понимают многого, но они понимают, может быть, значительно больше, чем нужно. И поэтому, конечно, неблагополучная обстановка в семье, выяснение отношений при ребенке – все это отражается на нем.

Любой педиатр может привести множество историй из своей практики, когда стартером для запуска болезни ребенка становился конфликт родителей, их бурные ссоры. Да что там педиатр, за примером далеко ходить не надо. Вот, например, среди моих знакомых есть одна семья – Ирина и Геннадий и их пятилетняя дочка Света. Семья довольно обеспеченная, родители – известные люди, успешные и крутые. Конечно же, вечно занятые и часто раздраженные дневными хлопотами. Они постоянно ругались по малейшему поводу, а то и без него. Ссорились часами, уже не обращая внимания на присутствие дочери. Поначалу, было дело, закрывали дверь на кухню, чтобы дочка не слышала и не видела нездоровых эмоций на лицах родителей. Но какой ребенок, пусть не слыша и не видя разгара ссоры между родителями, не почувствует то, что грозит для него катастрофой? Ведь начинается все на его глазах, а уже потом следует: «Иди в свою комнату, малыш, ложись спать, маме с папой просто нужно поговорить о серьезных вещах». Заснешь тут, пожалуй.

И вот однажды дочка во время очередной бурной ссоры родителей просто упала на пол и начала задыхаться. Те, конечно же, сразу бросились к ней, стали успокаивать, пытались сделать хоть что-то. В конце концов пришлось вызывать скорую помощь. Приступ сняли, но припадки у девочки продолжились. Скорее всего, на уровне подсознания девочка поняла, что только так она может прекратить тот апокалипсис, который видит перед собой вечерами буквально ежедневно – когда два самых родных и дорогих человека орут друг на друга благим матом; когда весь ее мир на глазах рушится и летит в тартарары. Ни для кого не секрет, что детям часто свойственно принимать вину за конфликты родителей на себя: «Вы из-за меня ругаетесь? Я плохо себя веду? Я плохая? Вы поэтому меня не любите?»

Как я уже говорил, такие приступы у Светланы продолжились и участились, можно сказать, стали регулярными. И ни чай с ромашкой, никакие другие успокоительные не помогали ни предотвратить припадок, ни тем более снять его. Походы по врачам тоже мало что дали для установления диагноза. Единственный плюс – один из докторов, предположив у девочки аллергию, настоятельно советовал Геннадию не курить при ребенке, а в идеале – вообще бросить. Ну а поскольку дымил он как паровоз, особенно во время разборок с женой, и приступы у дочки случались именно в такие моменты, он счел эту причину логичной и убедительной и теперь старался дома курить как можно реже. Разумеется, сор из избы респектабельные родители предпочитали никогда не выносить и при врачах всячески изображали семейную идиллию. Так что истинная причина и повод Светланкиных приступов для врачей долгое время оставались загадкой. Однако, когда девочка проходила медицинское обследование перед школой, в ее карте появился диагноз «бронхиальная астма», с которым ребенку теперь жить и бороться долгие годы. И вот, спрашивается, кого тут надо лечить? Ребенка? Или, может быть, семью?

Эрзац-жизнь

Врачи часто обращают внимание на то, что ребенок сам по себе, отдельно от семьи, не существует, и если говорить, например, об истинном ожирении или избыточной массе тела, в очень большом числе случаев его причиной является нездоровый образ жизни. А откуда он берется? Если в семье нарушено пищевое поведение, принято вести малоподвижный образ жизни, у родителей есть вредные привычки, то ребенок все это копирует, ведет себя аналогично. Поэтому работа врачам тут предстоит прежде всего с родителями. И вопрос диеты в такой ситуации некорректен, речь идет о налаживании полноценного правильного питания.

Как известно, вопрос переедания – это ведь не столько желудок, сколько голова: заедание проблем, тревог. И для оздоровления ребенка, для борьбы с лишним весом часто не обойтись без помощи психологов, неврологов, ведь психосоматический компонент присутствует везде. И если взрослый человек может пожаловаться, проговорить проблему, то ребенку здесь намного сложнее. Он сам не может не только справиться с ситуацией, но и осознать, что именно его тревожит. Нужно понимать, что внешние факторы тоже оказывают свое влияние, потому что ребенок может быть вовлечен в какие-то конфликты в своей среде, у него свои трудности, переживания, о которых родители даже не подозревают, если нет доверительных отношений с ребенком, нет контакта. При этом заедание нередко формируется наряду с тиками или функциональным нарушением работы мочевого пузыря, к примеру.

Самая неполезная вещь для маленького человечка – это отсутствие родительской любви и внимания. Если ребенок не имеет тесного контакта с родителями, не чувствует их интереса к себе, к своей внутренней жизни и переживаниям, не может поговорить по душам ни с мамой, ни с папой, он будет искать и находить способы компенсировать отсутствие родительского внимания. Замещаться родительская любовь может телевизором, компьютером, смартфонами, какими-то другими электронными гаджетами и игрушками. Современная цивилизация предоставляет для этого массу возможностей: занятные и увлекательные компьютерные игры, очки виртуальной реальности, целый набор мессенджеров для общения, социальные сети, etc.[62] Все это, конечно, здорово, тем более если в играх присутствуют какие-то познавательные и развивающие моменты, а на видеохостинге – не только крутой экшен и забавные котики.

Но во всем нужно знать меру и соблюдать баланс, чтобы ребенок вырос здоровым и в физическом плане, и психически.

Для нормального развития ему необходимо часто бывать на свежем воздухе, заниматься физкультурой и спортом, общаться вживую со сверстниками. Ребенок не должен вставать утром и сразу залипать у компьютера или включать мультики, хвататься за смартфон. Так он не научится нормально разговаривать, выстраивать свои отношения и со взрослыми, и со сверстниками. Всему этому его нужно учить, точно так же, как учить пользоваться вилкой с ножом и другим правилам поведения и этикета. Понятно, что это азы нормального воспитания, но многие ли родители сегодня их придерживаются? Занимаются ли они с ребенком, читают ли с ним вслух книжки, разучивают ли стишки и песенки? С ребенком предстоит пройти весь путь его становления – не только физического, нужно следить и за тем, как развивается его память, как формируется личность. Умеем ли мы вообще видеть в нем самостоятельную личность? И развиваются ли при этом сами родители?

Для наглядности проиллюстрирую свое долгое теоретизирование коротким рассказом о жизни матери четверых детей из близкого круга моих знакомых. Алине 33 года, у нее четыре сына – старшему десять, младшему полгода. Характер у нее, мягко говоря, сложный, отношения с мужем – из крайности в крайность, то развелись, то снова вместе. Словом, жизнь, как перманентный стресс, сама – клубок нервов. Собственные родители давно в разводе и фактически не помогают с внуками. Крутится сама, как может, единственный помощник, который всегда рядом, – старший сын. И вот пример: «Последи за Вовкой, включи ему мультики». – «Мам, я убрал игрушки, поможешь с английским?» – «Давай, чуть позже, видишь, я занята».

«Занята» – в большинстве случаев означает «разговариваю по телефону». Телефон обычно из рук не выпускается: она то переписывается с мужем, то болтает с подругой. В этом Алина – копия собственной матери, какой я ее помню: дети носятся сломя голову с чудовищным ором по коридору, а та часами зависает на телефоне. По сути, для Алины телефон стал единственным каналом информации, ниточкой связи с большим миром. Это можно отчасти понять, нужно же кому-то поведать о своих бедах, поплакаться, посоветоваться. Этакий способ дистанционной психотерапии.

Но вот что он значит для детей? «Дай Сашке свой смартфон, пока его планшет зарядится». «Я сейчас занята, поиграй в свою „ферму“». И дети вроде при деле, под ногами не болтаются, не пристают со всякой ерундой. А потом попробуй отобрать, когда пора укладываться спать. Типичная картинка, не раз наблюдал, и не только в этой семье.

В чем большой плюс, надо отдать ей должное, – так это в том, что за питанием детей Алина следит очень тщательно, никаких чипсов и батончиков, конфеты строго по счету, шоколад под запретом. А куда деваться: старший – аллергик, у второго сына – хронический гастрит. Хочешь не хочешь, будешь тут внимательной, обострения и очередные походы по поликлиникам никому не нужны, и без того хватает соплей из садика и двух школ.

Мальчишек своих Алинка обожает, и я знаю, как она гордится ими, их успехами в школе или на футболе (второй занимается), частенько выкладывает их фотографии на своей странице. Это факт. Но послушать, как она разговаривает с ребятами, особенно со старшими, – просто уши вянут. Просто-таки «я ему не мать, а ехидна». Нет, мата, конечно, она не допускает, ни в коем случае, но – только окрик и только приказной тон. Не знаю, откуда это пошло. Может, она почему-то решила, что лишь строгостью от детей можно добиться послушания. А скорее всего, именно такой стиль общения с детьми она сама слышала ребенком и переняла его от матери. Или все вместе. Трудно ответить однозначно. Я думаю, ей не помешало бы пообщаться с профессиональным психологом, но на это нужно и время, и деньги. А где же их взять, и прежде всего время. Как ни позвонишь или напишешь в соцсети – «Я в больнице». То с одним пацаном с бронхитом, то с другим с гастритом, то сама с каким-нибудь гайморитом. Иммунитет нулевой, и все на нервах.

Не берусь судить, хорошая ли мать Алинка, не повторяет ли она слишком много ошибок собственной матери, не мое, конечно, это дело, судить да рядить. Что меня действительно волнует, так это будет ли ей когда-то легче справляться с мальчишками и найдется ли у нее время любить их так, как они того заслуживают, как заслуживает любой ребенок. И так, как ей самой хотелось бы. Дай-то бог.

История, как мне кажется, довольно показательная и типичная для нынешнего времени и для поколения сегодняшних родителей. Я не Глоба[63], но просто вижу, как многие из них ходят по лезвию, по грани, разрываясь в поисках альтернативы – между своими желаниями и потребностями, своим комфортом и своими возможностями, с одной стороны, и потребностями ребенка в родительской любви и действенной помощи и заботе – с другой.

Мы часто не отдаем себе отчета и даже не замечаем, как многие блага современной цивилизации, созданные ради нашего удобства, оборачиваются некоторым образом против нас самих. Взять те же памперсы. Раньше у родителей был стимул как можно раньше приучить ребенка к горшку, а сейчас мы сталкиваемся с тем, что в два, три, а то и в четыре года ребенок все еще ходит в памперсах. А в этом возрасте привычки формируются уже по-другому, и с ребенком приходится работать психологу, психиатру. Аналогичная ситуация и в том, что мы идем на поводу у производителей продуктов питания – да, баночки с протертой смесью очень удобны и сокращают время на готовку, но в результате ребенка так долго не учат есть взрослую пищу, что потом приучить его к ней тоже становится проблемой.

Родителям на самом деле очень удобно, когда ребенок сидит за планшетом, компьютером. Он не делает тебе мозги, и ты спокойно можешь заниматься своими делами.

Но никакая компьютерная игрушка не заменит сборку самолета из конструктора вместе с отцом, и никакой ватсап не заменит живой материнский голос.

Да, родительство – это нелегкий и кропотливый труд, требующий немалого терпения, но по-другому нельзя. И то, как ты относишься к своему ребенку, как ты любишь его, видишь ли его индивидуальность, стараешься ли формировать личность, не пуская все на самотек, – и определит во многом его судьбу. Когда ты правильно все делаешь, получаешь удовольствие от общения со своим малышом, видишь плоды своих трудов и его любовь – не в ответ на твою, а просто потому, что ты есть, тогда ты с уверенностью можешь сказать, что живешь настоящей жизнью, а не суррогатной.

Старый доктор

Он погиб 6 августа 1942 года в фашистском концлагере Треблинка. Эта смерть была закономерным продолжением всей его жизни. Рука не поднимается употреблять в рассказе об этом человеке столь пафосные слова, как подвиг, самопожертвование, мужество, героизм, хотя они, наверное, были бы здесь более чем уместны. Но нет. Единственное слово, которое лично для меня определяет и объясняет эту неординарную, уникальную личность, Человека с большой буквы, путь его жизни и дорогу к смерти, – это слово Любовь.

Родился Эрш Хенрик Гольдшмидт 22 июля 1878 года в Варшаве, в зажиточной ассимилированной еврейской семье. Близкие звали его на польский манер Генриком. Первое образование мальчик получил в русской гимназии в Варшаве, педагогические приемы в которой не отличались гуманизмом, обучение строилось на строжайшей дисциплине, а любое ее нарушение сурово каралось, в ходу были розги и телесные наказания.

Генрику исполнилось 11 лет, когда у его отца Юзефа стало проявляться расстройство психики. Лечение в клиниках, куда его время от времени приходилось помещать, стоило дорого и постепенно опустошало семейный бюджет, хотя особой пользы не приносило. Чтобы помочь матери содержать семью, Генрик с 15 лет нашел для себя подработку в качестве репетитора, поскольку учеба давалось ему хорошо. Наверное, именно тогда начал впервые проявляться педагогический талант юноши, ведь к каждому ученику он старался найти свой подход. А позже, с 18 лет, начал писать статьи для еженедельника по проблемам педагогики. Тогда-то и появился псевдоним Януш Корчак.

Еще одно публичное имя Корчака было Старый доктор, именно под этим именем он выступал на радио. Это были беседы чаще всего на темы, связанные с воспитанием детей, радиослушатели с нетерпением ждали его передач. А он просто рассказывал сказки, говорил о жизни, давал советы. Такая форма радиопередач была довольно необычной в то время, и это привлекало. Работа на радио продолжалась 18 лет, с 1918 по 1936 год, с перерывом на войны. Но во время военных действий в 1939 году голос Старого доктора снова прозвучал в эфире. Он пытался воодушевить жителей своего города, поднять их дух, объяснял, как вести себя в военное время. Его голос смогли заглушить только звуки канонады.

В качестве военного врача Корчак принимал участие в трех войнах тех лет – Русско-японской, Первой мировой и Советско-польской, служил в полевых госпиталях. Но это было уже после окончания медицинского факультета Варшавского университета. Тогда молодой человек решил, что медицина позволит ему обеспечивать семью, мать и младшую сестру. Однако, получив диплом врача, Корчак побывал в Берлине, где проходил практику в детских клиниках, познакомился с различными воспитательными учреждениями. Он стажировался также во Франции, изучал работу детского приюта в Англии.

В 1911 году Корчак принимает решение оставить профессию врача и заняться тем, в чем он теперь видел свою главную задачу, свое признание. Он организует Дом сирот для еврейских детей, которым и руководил до конца жизни. Корчаку удалось добиться от своих спонсоров полной самостоятельности и независимости, и его приют кардинально отличался от других подобных заведений, покидая которые многие дети возвращались на улицу и становились преступниками. Здесь же беспризорники получали возможность не просто выживать, но жить. Расти и развиваться. Именно на это были направлены усилия директора и его сотрудников – на развитие личности детей.

Окунувшись в педагогику, Корчак стал новатором во всех ее сферах. Его Дом сирот был настоящей детской республикой, основанной на самовоспитании детей. В этом месте у него появились авангардные идеи по поводу товарищеского суда, детского самоуправления, выпуска школьной газеты и организации специальных дежурств. Корчак также являлся редактором еженедельника «Малое обозрение», приложения для детей к газете «Наше обозрение», материалы к которому готовили сами дети: писали статьи, письма, вели колонки.

Не оставил в стороне он и собственное писательство, его таланты и здесь развернулись в полную силу – многие книги для детей под именем Януша Корчака приобрели впоследствии мировую известность, были переведены на разные языки. Это «Король Матиуш Первый», «Кайтусь-чародей» и другие. Автор стремился в них подготовить своих маленьких читателей к взрослой жизни, и для многих из них они становились путеводной звездой.

Корчак написал два десятка книг по теории и практике педагогической науки, основанные на собственных наблюдениях и выводах. Один из самых известных его трудов – «Как любить ребенка», которую Януш начал писать еще в военные годы и где изложена суть его педагогической концепции, по сути, его педагогическая концепция.

Ежедневно, из года в год, Корчак наблюдал психическое и физическое развитие своих воспитанников, постоянно изучал мир детей. Он стал первым, кто заговорил о защите прав ребенка – праве на смерть, праве на жизнь, на уважение, на собственное мнение, возможность оставаться самим собой. Впоследствии Корчак постоянно отстаивал права детей, это стало частью его жизни и профессии. Он выступал в качестве адвоката и представителя тех детей, которые нуждались в его помощи и защите.

Вернувшись в Варшаву после окончания Первой мировой войны, он сразу же возобновил свою работу в Доме сирот. Здесь он руководит детскими приютами, преподает, сотрудничает с журналами, читает лекции. Принимает участие и в работе интерната «Наш дом» для польских детей (в 1919–1936 годах), где также применяет свои новаторские педагогические методики. В этих детских учреждениях придерживались трех концепций Корчака: заботились о детях, воспитывали в них самостоятельность, отстаивали их права.

Януш Корчак был уверен, что ребенок должен воспитываться в семье, а в случае ее отсутствия – в обществе своих ровесников. Говорил, что те, у кого не было безмятежного, настоящего детства, страдают от этого всю жизнь. Он стремился сделать так, чтобы дети потом свободно вливались в социум, учил их реалиям жизни, говорил, что не всем удастся прожить всю жизнь в тихом семейном уголке или в полной идиллии.

Он относился к каждому ребенку, как к взрослому, разговаривал со своими воспитанникам на равных, вступал в открытые дискуссии. А педагогику считал наукой не о ребенке, а о человеке.

Потом были война и оккупация Польши фашистами, Варшавское гетто, поиски пропитания и медикаментов для выживания сирот. Корчаку друзья и почитатели неоднократно предлагали покинуть гетто, сбежать в арийскую зону Варшавы или вообще покинуть страну. Но он не мог оставить своих воспитанников. Даже когда фашистами было принято окончательное «решение еврейского вопроса», то есть решение об отправке в лагерь смерти и полном их уничтожении, Старый доктор не бросил своих детей. Говорят, даже сами немцы предлагали всемирно известному ученому и писателю остаться, но он отправился со своим приютом в Треблинку. Построившись в колонну по четверо, дети организованно шли на погрузку в вагоны, никто не кричал и не пытался сбежать. А впереди, держа за руки двоих малышей, шел Корчак. Очевидцы назвали это маршем смерти, немым протестом против бандитизма фашистов. Януш Корчак оставался со своими воспитанниками до самой последней минуты, вместе с ними вошел и в газовую камеру Треблинки.

История Януша Корчака – это не история смерти. Это история жизни и беззаветной Любви. Любви к детям, в которых он умел видеть личность, человека. И учил нас, как нужно любить каждого ребенка.

Дети Земли

С Нателлой Юрьевной мы встретились в ее кабинете детского психолога в клинике, предварительно договорившись обсудить некоторые проблемы педиатрии и истории реальных пациентов. Но разговор изначально пошел иным курсом. Нателла – весьма эмоциональный человек и тоже принимает близко к сердцу многие тенденции развития современного общества. Ее мнение и выводы сначала показались мне слишком уж глобальными, категоричными и достаточно далекими от нашей темы, но, перечитав расшифровку диктофонной записи нашей беседы, я понял, что это не так. Поэтому привожу здесь ее рассказ целиком, а вы уже сами решайте, далеки они или нет.

«Мне нередко приходилось слышать от знакомых, даже от достаточно близких людей, когда я рассказываю о своей работе, что все это отдает банальностью. Дескать, они подобное уже не раз слышали: что дети – это цветы жизни, что в детстве закладывается вся будущая жизнь человека и что все мы родом из детства. Может, они в чем-то и правы. Просто складывается впечатление, что в последние годы намеренно дискредитируются, замыливаются, подменяются очень важные и, я бы даже сказала, жизненно необходимые для существования общества понятия. И да, когда 285 раз повторят на каком-нибудь бездарном, полном откровенной чернухи телевизионном шоу даже самую правильную и важную мысль, она непременно станет восприниматься как банальность. По крайней мере, большинством. Так вот и пытаются управлять нашим обществом, да и нами самими, незаметно подменяя слова и стоящую за ними суть и вытравляя что-то из людского сознания. А там, глядишь, и само это общество рассыплется. Возможно, кого-то такой вариант устраивает, но не меня. Мне еще и собственных внуков хочется воспитать, и не на какой-нибудь там помойке, а в стране, которой я могла бы гордиться.

А пока что, отдав детской психиатрии более 20 лет своей жизни, мне порой приходится ломиться в закрытые двери и умы глухих чиновников, которые говорят с тобой на разных языках, если что-то и услышат, словно живут в другой стране, в другом мире. Вот разваливать поликлиники, да и всю систему здравоохранения они неплохо научились; навязывать ущербные западные методы работы – это доступно их пониманию, создавать полный хаос в медучреждениях в связи с модным вирусом им тоже вполне по силам. А, скажем, выделить финансирование на экстренно необходимое оборудование для детской клиники – они сразу же русский разговорный забывают и с трудом пытаются объясняться с тобой на языке жестов, разводя руками. Такая вот себе страна глухих получается. И здесь пока гордиться, безусловно, нечем.

Но попробуем посмотреть на все это с другой стороны, охватить, так сказать, более широким взглядом. Планета, на которой мы все живем, – это ведь не просто шарик, абы как слепленный из камней и глины. Земля – самый настоящий живой организм. Об этом с древних времен говорили многие философы и ученые. В том числе наш великий мыслитель, академик Владимир Иванович Вернадский, создавший концепцию ноосферы. По сути дела, человеческие существа для организма планеты аналогичны тому, чем для нашего собственного тела являются клеточки центральной нервной системы, нейроны. В силу этого развитие человеческого общества равносильно высшему развитию самой планеты.

Согласитесь, подобная доктрина несколько отличается от известного порождения либероидных умов, в которой человеческое сообщество представляется не иначе, как разросшейся колонией паразитов, либо и вовсе огромной раковой опухолью, пожирающей тело планеты. Понятно, что с их идеей фикс о необходимости масштабного сокращения рода человеческого такая страшилка соотносится как нельзя лучше.

Вот какие удивительные персонажи, находясь, как правило, при власти и при больших деньгах, пытаются активно направлять развитие человеческой цивилизации. А также решают, кому жить в этой самой новой цивилизации, а кто для нее лишний. Но самое печальное – что они уже сейчас тужатся проектировать следующее поколение людей, каким оно должно быть по их понятиям. А ведь это же как раз наши дети и внуки, пускай для кого-то еще только будущие. Иногда мне кажется, что подобные либеральные деятели составляют не просто некую отдельную от всех людей нацию, а скорее даже совершенно иной вид, внешне напоминающий Homo sapiens, но при этом априори враждебный ему.

Я бы не стала столь подробно останавливаться на данной теме, когда бы она напрямую не касалась того, чем я как специалист занимаюсь ежедневно – полноценным психологическим здоровьем детей. Их способностью в перспективе стать развитыми во всех отношениях людьми, полноправными членами общества, завести когда-нибудь свою семью и собственных детей.

Именно семья как самая меньшая, но при этом чрезвычайно важная структура общества и находится сейчас на прицеле у строителей нового мирового порядка, именно по семье и наносятся регулярные и весьма ощутимые удары. Все очень просто: не будет традиционной семьи – не будет и гармоничного развития ребенка. Элементарно, Ватсон. Именно к этому, к уничтожению семейного уклада с заложенными в нем моральными ценностями и принципами как раз и ведут процессы разрушения института семьи и института материнства. Однополые браки, идеология чайлдфри – все это лишь бэк-вокал из той же оперы.

Без нормальной семьи, без матери ребенок и оказывается беззащитным для телесных болезней и будет не способен выстроить собственную психологическую капсулу, в которую закладываются представления о добре и зле, естественный набор эмоций и целая библиотека тонкой подсознательной информации, передаваемой родителями от плеяды предыдущих поколений. Не говоря уже о том, что малыш совершенно лишается постоянной энергетической подпитки, которую в самые первые годы его жизни способна дать только мать. Ребенок станет отставать в развитии. Его психологическая матрица будет искажена, можно даже сказать, искорежена, а это сулит значительные проблемы во взрослой жизни. В том числе со здоровьем, когда психосоматические напряжения в конце концов приведут к вполне конкретным серьезным заболеваниям.

Малыш, лишенный собственных корней, окажется значительно более управляемым. Об этом и грезят либеральные идеологи, стараясь все шире внедрять в нашу жизнь методы ювенальной юстиции, разрушая семьи и калеча детские души. На мой взгляд, это и есть подлинное проявление того самого настоящего Зла с большой буквы, которое многие считают существующим лишь на страницах книг.

Если вернуться к аллегории с клетками высшей нервной системы планеты, то несчастные дети, оторванные от нормальной семьи, – это слабые и не полностью сформировавшиеся клеточки, не обладающие всей полнотой значимой информации. Такие клетки представляют собой легкую добычу для вирусов, способных переписывать целые разделы их генома. Вот такие клеточки с ДНК, искаженной вирусом, действительно способны привести к тяжелому заболеванию всего организма Земли.

Поэтому с полным основанием можно говорить, что дети на самом деле – наше будущее, будущее всей планеты. Несмотря на избитость этого изречения, оно не перестает быть верным. Заботясь о детях, об их здоровье, как физическом, так и психическом; о семьях, в которых они растут; о качестве образования, которое получают, – мы самым естественным образом прокладываем путь в грядущее.

Очень хочется верить, что пока еще не упущен тот самый момент, после которого общее будущее вдруг в одночасье, как по волшебству, превратится в общий кошмар.

Отвлекусь от рассуждений о глобальных процессах и расскажу наконец-то случай из своей практики. Дина попала в детский дом, когда ей едва исполнилось четыре года. Возраст, в котором ребенок просто непременно должен быть рядом со своей биологической матерью, для того чтобы правильно развиваться и получать нужное количество индивидуальной энергии. Когда во время родов отрезают пуповину, это вовсе не прекращает его подпитки от матери. Кроме питания материнским молоком существует еще своеобразная энергетическая пуповина, которая снабжает малыша требующимися ему силами вплоть до шести-семи лет. Но работает такая связь лишь на близком расстоянии.

Так вот, возвращаясь к истории Дины. Девочке еще повезло, если позволительно так сказать: ее удочерили в шесть лет, в том возрасте, когда сознательные воспоминания пока не столь крепки, и можно постараться выстроить новую семью, новые связи. Приемные родители были хорошими, добрыми людьми, а самое главное, что называется, души в ней не чаяли. Да и сама Дина, милая ласковая девочка, достаточно легко приняла новую семью. И все бы хорошо, если бы примерно через полтора года новые родители не стали замечать за ней некоторую странность. Дело в том, что Дина иногда просто наотрез отказывалась покидать дом. Вначале родители восприняли это как обычные детские страхи и не придали особого значения – ну нафантазировала, мол, девочка себе чего-то, пройдет. Тем более что случалось это не так часто.

Но однажды приступ оказался настолько сильным, что, когда Дину попытались уговорить выйти на улицу, с ней просто случилась истерика. Вот тогда родители и решили обратиться за помощью ко мне. И, надо сказать, совершенно правильно сделали, потому что чем раньше врач осмотрит ребенка, тем больше надежды на то, что с недугом удастся справиться и он не оставит ни следа в хрупкой психике ребенка.

Сама Дина объясняла свое состояние внезапным страхом перед улицей, перед всем окружающим миром. Лишь квартира, где она сейчас жила, казалась ей безопасной. При малейшей попытке покинуть свой дом ужас буквально переполнял ее, не давая и шага ступить. Весь мир в этот момент становился для нее враждебным и таил невиданную жуткую опасность.

Занимались мы с Диной не один месяц, я провела за это время несколько сессий. Родителей я, конечно, тоже консультировала. Никаких триггеров, приводящих к данному неврозу, выявить у девочки так и не удалось. Это часто бывает в таком возрасте. К счастью, нам все же удалось справиться с ее фобией. Сейчас Дина прекрасно себя чувствует, как и все дети, ходит в школу, записалась на гимнастику. У нее много друзей. О своих приступах страха она уже стала забывать. И это, безусловно, замечательно. Остается лишь надеяться, что в будущем какой-либо сильный стресс или психологическая травма не пробудит в ней зачатки этой детской фобии, и она не разовьется впоследствии в какую-либо клиническую патологию, в ту же агорафобию[64], например. В конце концов все мы действительно родом из детства, несмотря на то, что некоторым сейчас это утверждение и кажется банальным клише. То, что происходило в детстве – и хорошее, и дурное, – всегда дает о себе знать во взрослой жизни. И те бомбы замедленного действия или же, напротив, банки с клубничным вареньем – кому как повезет, – запрятанные с той самой поры в тайниках нашего подсознания, так или иначе всегда себя проявляют.

По большому счету, любой человек, будь то высокий начальник или простой работяга, несмотря на внушительный внешний вид или три высших образования за спиной, глубоко внутри себя навсегда остается ребенком.

А все эти, как сейчас принято говорить, понты – лишь один из способов психологической самозащиты, маска успешного и сильного человека, за которой можно скрыть свои боль, страх и неуверенность, отгородиться от собственных слабостей. Об этом вам любой психолог скажет. Я сама в общепринятом смысле человек не верующий – как-то не сложилось. Но та удивительная стройность и соразмерность окружающей нас природы, микромира и космоса просто не могут, на мой взгляд, существовать без единой организующей силы. Одни называют эту силу Богом, другие – вселенским сознанием, но название здесь, пожалуй, совсем не важно. Важно лишь то, что это сознание пронизывает и питает весь наш мир. А кто мы, по сути дела, перед этим огромным, светлым и прекрасным миром? Просто дети».

Почему мир без нежности?

«Почему мир без нежности?» – эти слова девочки Лены из первого класса я прочитал несколько лет назад в пронзительной и щемящей книге Михаила Дымова «Дети пишут Богу», и с тех пор вопрос этот звучит в моей голове постоянно. Что случилось с человечеством, почему в мире все меньше тепла и любви?

Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце

И синий кругозор

– написал Константин Бальмонт на рубеже XIX–XX веков. Мы приходим в этот мир учиться. Прежде всего учиться любить и видеть любовь. Любить самих себя, других людей, свою мать – природу, планету, весь мир. Солнце же и есть живое воплощение любви. Теплое и ласковое, несущее свет и радость, а порой неприветливое и хмурое, как, впрочем, и сама любовь, сама жизнь. Но мы должны научиться видеть любовь.

Почему же в последнее время мы все реже замечаем любовь, нежность и красоту мира? Быть может, наша жизнь так непоправимо изменилась, что любви и красоты вокруг уже совсем не осталось? Нет, мир все тот же. Значит, дело в нас самих. Мы глубоко затянуты водоворотом повседневных дел, заняты достижением успеха и внешнего комфорта. На красоту у нас не хватает времени, да и нет потребности в ней.

И тут возникает простой вопрос. Когда эти самые атрибуты комфорта – машина, квартира, модные тряпки наряду с широким ассортиментом деликатесов и дорогого вина – будут приобретены, обнюханы, попробованы на вкус, принесет ли это настоящую радость, удовлетворение, счастье? Столько ждали, мечтали, трудились, и вот оно – бери. Казалось, весь мир перевернется! А тут как-то буднично все… Ну есть и есть, хорошо. И сразу же хочется чего-то следующего – вот с этим-то ярким и блестящим я точно буду счастлив… В итоге мы лишь бегаем по кругу за новыми игрушками, убеждая себя, что это важно и что мы безумно заняты. Мы выстроили для себя иллюзорный мир вещей и барахтаемся в нем. И жизнь так и проходит год за годом, в пустой суете. А красота как была рядом, так и осталась. Вот только зачем она нам?

Мы привыкли к своему беличьему колесу и незаметно для самих себя приучаем к нему детей, а те потом – собственных. Воспитываем детей такими, какими хотим видеть, так как понимаем, как считаем правильным. Пытаемся сделать их подобием самих себя, искренне желая своим отпрыскам успеха и благополучия в жизни. По сути, мы превращаем ребенка в удобную для себя куклу. Но почему мы считаем, что он должен делать то, что нам хочется? Ребенок – это ведь маленький взрослый, самостоятельная личность. Зачем же мы отрицаем в нем мыслительные процессы, процессы чувствования? И что такое, по большому счету, воспитание? Воспитывать – это значит пытаться изменить.

Но детей не нужно стремиться изменить, исправить. Их нужно просто любить. Любить такими, как есть. Не исправлять их, а увидеть и помочь развиться заложенному природой. Мы же не умеем любить своих детей, нас никто этому не научил. Как же сможем мы научить любви следующих за нами?

Человек – существо сложное. Кроме органов чувств, эмоций, способности мыслить, есть ли еще что-то, то, что, собственно, и делает нас людьми. В религии и в целом ряде философских учений часто говорят о душе, только никто толком не объясняет, что же это такое. Но за этими представлениями есть нечто реальное, и душа, как и разум, – это еще один способ постижения окружающего мира. О разуме-то мы кое-что знаем, для него характерны мысли и построение этих мыслей в особые структуры и конструкты. С этим мы сталкиваемся каждый день.

Какие же свойства характерны для души? Способность чувствовать и видеть красоту – это один из ее признаков. А еще есть такое понятие – совесть, иногда ее называют голосом души. Когда мы совершаем нечто не соотносящееся с ее внутренней природой, именно голос совести оповещает о том, что мы входим в диссонанс со своей душой. Есть еще интуиция, которая часто подсказывает правильные решения, не основываясь лишь на знании и работе разума. Внезапные озарения, блистательные идеи, которые иногда приходят к нам словно из ниоткуда – сразу, целиком, минуя линейное время. Все это и есть малая толика свойств души – огромный мир, никак не меньший, чем мир привычного для нас разума. Если совсем коротко, душа – это, собственно, и есть красота! А мы готовы променять эту красоту на унылый бег по пластмассовым рельсам собственной глупости. Пора уже остановиться. Прекратить этот бег по кругу пустых желаний, который делает из нас роботов для потребления эрзац-удовольствий. А роботам душа не свойственна.

Способность к любви – главное свойство души. Истинная любовь – не только физическое влечение между мужчиной и женщиной, это любовь ко всему окружающему миру. Готовность понимать его и стремление видеть красоту. Можно восторгаться и благоговеть перед красотой бездонного неба, сияющего светила, перед прекрасной музыкой, собственным ребенком. Говорят, кто хоть раз испытал в сердце восторг и трепет любви, тот не напрасно прожил жизнь. Когда мы научимся передавать эту способность детям, тогда лишь сможем остановить эту цепную реакцию разрушения духовности, идущую через поколения к поколению. Нужно лишь проснуться, увидеть красоту и открыть в себе любовь. Поверить в нее и принять. И тогда, может быть, мир вернется к своему светлому и чистому источнику, к началу всех начал – к любви.

Ехал грека через реку

Ниоткуда и ни за что

Писатель или сценарист, которому, по логике сюжета, необходим неизлечимо больной персонаж, непременно выберет в качестве его диагноза рак. И вовсе необязательно это бывает связано с какими-то личными переживаниями автора или фактами его биографии. Чаще всего такой выбор обусловлен ставшим для многих людей уже шаблонным представлением о раке как о крайне тяжелой и смертельной болезни. Мучительно тяжелой. Да, она такая и есть. И мы боимся подобной напасти, как одной из самых страшных кар Господних, тем более если каким-либо образом уже сталкивались с этим коварным заболеванием и видели наяву, что оно делает с человеком.

Но что мы на самом деле знаем о нем, о причинах и механизме возникновения рака, его развитии и способах лечения? Не слишком много, откровенно говоря. Знаем, что он берется вдруг из ниоткуда, лечится в основном хирургически – удаляется полностью или частично орган, в котором образовалась опухоль, с дополнением в виде лучевой или химиотерапии. И что такое лечение бывает эффективным, как правило, если рак удалось диагностировать на ранней стадии. В запущенной же форме это страшный приговор, который обжалованию не подлежит. Предугадать или же предупредить его возникновение практически невозможно, разве что учитывать вероятность генетической предрасположенности, и то не факт.

Откуда берется рак, медики до сих пор не знают. Общепринятое в классической медицине понимание механизма возникновения опухолей, а соответственно, и методика их лечения на сегодняшний день выглядят примерно следующим образом. В каждом органе нашего тела имеется система иммунитета. Это специализированные клетки иммунной системы, которые в основном вырабатываются в костном мозге. В крови и лимфе тоже есть такие клетки. Все чужеродное, а значит, и потенциально опасное, что попадает в организм человека извне, должно сначала распознаваться, а потом и обезвреживаться нашей иммунной системой.

Иммунитет бывает клеточный и гуморальный[65]. Клеточный иммунитет включает в себя многочисленные охранные клетки – макрофаги, натуральные киллеры (NK-клетки), Т-лимфоциты. Они распознают и нейтрализуют различные патогены, захватывают и пожирают все опасные частицы – болезнетворные микроорганизмы, бактерии, погибшие клетки, токсины и прочие.

Гуморальный иммунитет работает через кровь и лимфу, проводя борьбу с вредоносными агентами на уровне всего организма. Защиту от патогенов в этом случае берут на себя молекулы, находящиеся в плазме крови. В русле сосудов («гумор» на латыни означает «русло») циркулируют В-лимфоциты, способные вырабатывать особые белковые антитела практически для каждого заболевания, блокируя носителей самых различных инфекций.

В каждой клетке есть онкогены. Находятся они в ДНК в ядре клетки и отвечают за процесс ее деления. Они уравновешиваются наличием там же антионкогенов, которые подавляют рост клеточной массы. В нормальном состоянии количество клеток в организме человека регулируется балансировкой этих двух противоположных процессов – клеточного деления и клеточной гибели. Под влиянием различных мутагенов[66] (ультрафиолетового или рентгеновского излучения, высокой температуры, некоторых химических веществ и прочего) при сниженном иммунитете этот жизненно важный баланс нарушается, онкогены активизируются, а раковые клетки приобретают способность к неконтролируемому размножению. В свою очередь, работа антионкогенов блокируется, что провоцирует образование и рост опухоли, приводя к тяжелым заболеваниям. Говоря проще, в штатном режиме онкогены не оказывают влияния на процессы деления и гибели клеток, а в опухоли активизируются.

Соответственно, все, что не распознано собственным иммунитетом, все, что запускает в клетке онкогены, приводит к опухоли.

Опухоль – это всегда безудержный рост клеток, как местный, так и системный. Одним из примеров служат онкологические заболевания крови. В различных клетках крови – в эритроцитах, лейкоцитах или, скажем, в клетках тромбоцитарного ростка могут возникать мутации генов. Если иммунная система вовремя не распознала такую клетку, то она может спонтанно начать неуправляемое деление – так возникает заболевание крови, именуемое лейкозом.

Если появляется опухоль (даже если это доброкачественная опухоль), она может расти в просвет (сосудов, органов, любых полостей тела) и провоцировать какую-либо непроходимость. Она активно кровоснабжается и может вызывать опасные для жизни кровотечения. Это главные осложнения любой онкологии – кровотечения и непроходимость. Но это не острое воспалительное заболевание, это заболевание хроническое.

Основной метод лечения рака – оперативный, хирургический. Что касается ряда злокачественных опухолей, то борьба с ними становится эффективной лишь в случае комбинированного лечения. Оказалось, что только в совокупности лекарственных средств, химиопрепаратов и лучевой терапии подобное лечение дает положительные результаты. И тем не менее хирургический способ остается основным.

Каждый год онкологические заболевания в России диагностируются ориентировочно у полумиллиона человек. Из них примерно у 3000 детей. Около 300 тысяч человек от общего числа больных ежегодно умирают. Но самое печальное в том, что примерно 100 000 человек умирают в течение первого года после выявления болезни. Это означает, что люди начинают лечение лишь на поздней стадии заболевания. Показатель запущенности весьма и весьма тревожный. Поэтому совершенно неудивительно, что во многих странах основной акцент в борьбе с онкологическими заболеваниями сейчас делается на раннее выявление этой тяжелой болезни.

Под ударами судьбы

Ежегодно от рака во всем мире умирают 8 миллионов человек, ожидаемый к 2030 году рост смертности – 12 миллионов. И перед любым человеком, по воле судьбы представшим перед лицом скорой неотвратимой смерти, вновь и вновь возникает гамлетовский вопрос: «Достойно ль смиряться под ударами судьбы иль надо оказать сопротивленье»[67]. Что делать со своей жизнью, с тем временем, которое осталось, – бороться изо всех сил или смириться и безропотно принять предначертанное. Каждый решает для себя сам.

Онкологи часто говорят, что для эффективности лечения крайне необходим позитивный настрой пациента, его желание и готовность бороться с раком. Я лично знаю два типа людей, кому такой диагноз ставили. У одних какая-то цель появлялась, можно даже сказать, агрессивная – побороть этот рак. А кто-то, наоборот, опускал руки, и его раздавливало еще больше. Хотя в эту схему не укладываются два случая, рассказанные знакомым врачом, онкологом-хирургом Владимиром. «Из моих пациентов помню достаточно известного педагога, профессора А. Некоторое время назад ему диагностировали рак желудка, кардиального отдела, с метастазами. Потом уточнили: рак дистальной трети пищевода. Метастазы как были, так и остались. Он ездил в Германию, ездил в Израиль, где ему тоже сказали, что тут нечего делать, у вас полно метастазов, и все, ждите, постучатся к вам в дверь. В московской больнице вскоре его прооперировали, убрали пищевод, желудок, убрали все, что только можно было убрать, и провели очень хорошую химиотерапию. Спустя пять лет после операции он до сих пор живет и здравствует, работает. Вроде бы очень запущенный рак, метастазы, опухоль, которая не всегда хорошо поддается химиотерапии, но он эмоционально положительный человек.

А другой случай – наоборот, хотя там тоже пациент очень эмоционально позитивно настроенный. Его прооперировали, там рак сигмовидной кишки был всего второй стадии. И несмотря на это, пошло прогрессирование. Несмотря на лечение в Финляндии, в Германии и так далее, к сожалению, он погиб. Хотя там был не очень-то и запущенный случай».

Впрочем, эту зависимость – положительного результата лечения от эмоционального отношения пациента, конечно же, никто никогда досконально не исследовал, да и как это вообще возможно, когда в каждом случае сходятся сотни нюансов. Так что подобный тезис я лично склонен считать, скорее, элементом психотерапии, которая, однозначно, необходима всем пациентам с онкологией. Может быть, лишь более тонкой и выверенной, настроенной на конкретного человека.

Приступая к главе об онкологии, первой мыслью, возникшей в голове, было рассказать о том, как тяжело приходится людям, на чью судьбу выпала эта суровая доля; как они страдают от невыносимой мучительной боли; как сложно порой бывает достать качественные обезболивающие, попасть в хорошую клинику, к хорошему доктору, который не откажется от запущенного случая, а попытается сделать все возможное и невозможное, чтобы облегчить жизнь пациента.

И какова она, эта жизнь, вернее, то, что от нее остается.

Но все-таки в этой книге я ставлю перед собой иные цели, нежели благотворительность и сбор пожертвований, поэтому мой рассказ будет несколько о другом. Не о боли, прежде всего – о человеке.

Ответ на тот самый гамлетовский вопрос для каждого будет своим, сугубо индивидуальным. Так же, как и сам рак со всеми своими нюансами, реакциями на лечение и прогнозами. Для каждого больного диагноз «рак» будет означать что-то свое, глубоко личное. Для кого-то – настойчивую потребность пересмотреть всю прожитую жизнь и переоценить ее и, может быть, переставить приоритеты; для кого-то – повод исправить ошибки, простить себя и других. Для иных онкология становится мощным стимулом использовать все отпущенное время до последней секунды, чтобы делать то, что считаешь для себя истинно важным, гореть в полный накал, ничего не оставляя на потом, которого попросту может не случиться. Некоторые принимают ниспосланные страдания как школу смирения и форму искупления грехов. Возможность обрести веру, ибо, как говорится, в окопах не бывает атеистов. У каждого свой путь и своя боль. Обо всем этом можно долго теоретизировать и желательно – отстраненно, абстрагируясь. Я же предпочитаю слушать. Иногда получается услышать.

Вино вины. Николай

С Марией меня познакомил тот самый хирург Владимир, с которым я консультировался по онкологии в целом и в частности, пытаясь понять, что же это за напасть такая на род людской и есть ли шансы когда-нибудь от нее избавиться. Ведь смогло же человечество справиться с гораздо более агрессивными эпидемиями – чумой, холерой, тифом. Опять же, наука идет вперед, да и люди меняются. Так что надежда есть, будем бороться за это.

Тихая, скромная, миловидная блондинка с широко посаженными голубыми глазами – вот Мария. От нее исходит такое ощущение покоя и домашнего уюта, что кажется, вот-вот она достанет из духовки полный противень пышных пирожков и подаст на стол с ароматным чаем. Ни одна морщинка на ее лице не расскажет о тех испытаниях, которые выпали на ее долю, разве что мягкая тень иногда мелькнет в глазах.

«С Николаем мы встретились, когда каждому из нас было уже под тридцать. Оба уже побывали в браке, у обоих были сыновья. Колин брак распался через полтора года совместной жизни: его первая жена Инга просто забрала сына и уехала к родителям в Вильнюс, не оставив ни адреса, ни телефона. Мой брак продержался дольше – семь лет, но финал был тот же: мы с мужем развелись и расстались навсегда, без права переписки, что называется. А с Колей у нас все сложилось как будто само собой, мы где-то с полгода просто встречались, а потом стали жить вместе. Расписываться не спешили, да и зачем. Николай всегда был веселым и жизнерадостным человеком, неизменно становился душой любой компании. Собирались с друзьями мы часто, по поводу и без. Он легко сошелся и с моим сыном Сашкой, которому на тот момент было 9, они часто вместе что-то мастерили. Для Сашки он стал образцом для подражания, я видела, как он уважает Николая и стремится во всем походить на приемного отца. Так мы прожили вместе почти двадцать лет.

Однако не все в нашей совместной жизни было светлым и радостным. Со временем я все чаще стала замечать ложь. В конце концов поняла, что Николай мне изменяет. Не буду говорить, чего мне стоило это открытие, но скандалов я никогда не закатывала. Этот человек был мне очень дорог, и я не представляла своей жизни без него. О том, чтобы расстаться, я никогда даже не думала и ни разу не заикалась. Хуже всего дело обстояло с сыном. Сашка тоже начал догадываться об изменах Николая и резко охладел к отчиму, их отношения окончательно испортились. Но сын тогда уже не жил с нами – у него была своя семья, дочка. Лишь однажды он позволил себе высказаться: „Ты отдала ему всю свою жизнь, а он так поступает с тобой“. И больше ни слова.

Закончилась эта история весьма прозаично: Николай ушел из семьи. Ушел к своей молодой возлюбленной. Седина в бороду, бес в ребро, и ничего с этим не поделаешь. Я все надеялась, что он перебесится и вернется домой. Но время шло, а ничего не менялось. Он не звонил, никаких контактов, как отрезал. Лишь через три года я узнала, что у Николая рак легких. Позвонила его сестре поздравить с юбилеем. Мы никогда не были с ней особенно близки, даже в лучшие времена, но связь не теряли, она всегда старалась меня поддержать, тем более после ухода Николая. От Вики я и узнала о его болезни. Она не рассказывала никаких подробностей, сказала просто: „У тебя еще есть время проститься. Сделай это, пока возможно“. И я позвонила.

Мы встретились на следующий день, Коля сразу прислал свой новый адрес. „Извини, ехать придется далеко, но Серега тебя отвезет, у него машина на ходу“. Сергей, Колин брат, заехал за мной наутро и повез куда-то за город. По дороге в общих чертах обрисовал ситуацию. Со своей молодой подругой Николай расстался, как только подтвердился диагноз. Недолго думая, продал свою долю в бизнесе, который они вместе с Сергеем замутили еще на заре Перестройки и который даже сейчас был достаточно успешным. Достаточно – чтобы не протянуть ноги и вполне сносно существовать. На часть денег с продажи он купил участок земли в Подмосковье с небольшим коттеджем и переехал туда жить.

И вот мы наконец-то добрались до места. Я не очень-то представляла себе, как встретимся с Николаем, как будем говорить и о чем. Но все вышло легко и просто. Проще, чем я себе накручивала всю дорогу. Пока Сергей разгружал сумки с продуктами и собирал на стол, Коля с гордостью показывал мне дом и хозяйство. Сам он заметно изменился, но вовсе не выглядел умирающим, красовался, как обычно, смотрел бодрячком. Я даже подумала, что Викины страхи серьезно преувеличены и ситуация на самом деле не столь угрожающая. Хотя Николая было действительно трудно узнать: он заметно похудел, прежде длинные курчавые темные локоны стали совсем седыми, и теперь он носил очень короткую стрижку, под расческу.

– Только недавно начали отрастать после химиотерапии, – пояснил он и провел рукой по волосам, заметив мой взгляд. – Как писал Шарик из Простоквашино, „Старая шерсть с меня сыплется – хоть в дом не заходи. Зато новая растет – чистая, шелковистая! Просто каракуль“. Примерно так и было поначалу.

Онкологию Николаю поставили спустя примерно год после того, как он ушел из семьи. Обнаружили опухоль в бронхах по обычной флюорографии – он то ли простыл, то ли обострилась его обычная весенняя аллергия, но кашель не проходил две недели, часто поднималась температура. Испугавшись пневмонии, Николай побежал к врачу. Участковому терапевту сразу не понравились снимки, и она направила его к пульмонологу. Сделали еще ряд снимков в разных проекциях, и тогда уже он попал к онкологу. Обследования в онкоцентре, КТ, биопсия, кровь и прочие анализы – и все они лишь подтвердили наличие злокачественной опухоли. „Аденокарцинома во второй стадии“ – так звучал диагноз Коли.

Немного придя в себя от шока и обдумав ситуацию, Николай принял решение расстаться с новой женой, при этом он ничего так и не сказал ей о болезни.

– Да зачем ей знать? – так вот просто и прямо сказал мне Коля. – Семьи у нас все равно не получалось, детей она не хотела, боялась испортить фигуру. „Я еще слишком молода, чтобы похоронить себя в пеленках и соплях“, – это тоже были ее слова. А я представил, каково ей будет „с больным сидеть и день, и ночь, не отходя ни шагу прочь“[68]. Такая жизнь для нас обоих стала бы мученьем. Вот и не стал я ей ни о чем говорить, просто предложил тихо-мирно разбежаться. Меньше всего тогда хотелось, чтобы меня жалели. А она наверняка бы осталась, узнав о болезни, из чувства долга или из каких других принципов, сама вряд ли бы ушла. А так все проще. И лучше для всех.

„Тебе просто нравится так думать, ну и ладно“, – решила про себя я.

– А может, мне просто нравилось так думать, так легче, – вслух произнес мои мысли Коля, и меня по сердцу резануло это забытое ощущение, когда один подумал, а другой повторяет вслух.

– Но почему ты ничего не сказал мне? – главный вопрос наконец-то слетел с моих губ. – Почему не вернулся ко мне? Ты ведь знаешь, что я ждала…

– Знаю.

Третий час уже мы сидели на маленькой веранде, поужинали, потом гоняли чаи, и только сейчас разговор зашел не о болезни и смерти, а о жизни.

– Знаю, – повторил он. – Я знал, что ты меня простишь и примешь, несмотря ни на что. Все это время я мечтал лишь о том, чтобы приехать и упасть перед тобой на колени. Но теперь, с таким грузом, мне это казалось совершенно недопустимым. Нечестным. Бессовестным.

– Но откуда взялась эта опухоль? Что врачи говорят? – Я попыталась уйти от темы. – Ты ведь даже не курил никогда.

И это действительно было так. Курить Николай бросил давным-давно, еще до нашего знакомства. В студенческие каникулы с друзьями они поехали на юга, поселились в поселке недалеко от моря, у родных кого-то из ребят. И чуть ли не на следующий день по приезде у Коли случился жуткий приступ аллергии, его на скорой увезли в больницу. Как оказалось, рядом с этим поселком находился табачный завод, там все жители как раз и работали. Ни у кого такой реакции на запах табака, как правило, не было, а вот Коля с тех пор ни одной сигареты не выкурил и сторонился дымящих напропалую компаний.

– Трудно сказать, что причиной, кто виной. Британские ученые пока не в курсе дела. – Николай ответил в своей обычной игривой манере, и я наконец-то узнала его настоящего. – Какая-то мутация генов, говорят.

Сергей, как оказалось, давно уже уехал, оставив нас вдвоем разбираться с нашим прошлым и настоящим. С прошлым мы управились быстро, там все было понятно и давно решено. О настоящем Николай тоже все рассказал: ему сделали операцию, полностью удалили правое легкое, где была опухоль; прошел несколько курсов химиотерапии (в том числе перед операцией) и облучение. Впереди была еще одна химия и очередное обследование. Пока все анализы показывали хорошую реакцию на препараты и эффективность назначенного лечения.

Невыносимых болей у Николая не было – как говорят врачи, в самих легких нет болевых рецепторов, – но ему было тяжело дышать, тем более после удаления легкого, больше всего он страдал от одышки. Потому, собственно, и переехал жить в Подмосковье.

По мере сил занимался садом, выращивал черную смородину, даже вывел новый сорт, как он мне позже хвастался. Ягода и правда меня удивила, когда пошла летом, – крупнее вишни и очень урожайная. Ну и яблоням уделял много времени: прививал, подрезал и прочее. Яблок каждый год было завались, самим все не съесть, так что Коля разбирал урожай по пакетам и развешивал по всему забору снаружи – берите кто хотите. А вот саженцы смородины продавал, новый сорт все же. Ну и всех родных и знакомых задаривал, понятно. Я в садоводстве не особо разбираюсь, человек сугубо городской, но к ягоде Коля со временем пристрастил, научил и обрезать правильно, и даже вино домашнее ставить. Думаю, вы уже поняли, что с того вечера, когда мы с Николаем расставили все точки, я постепенно переехала жить к нему за город, выбираясь в Москву лишь проведать сына и помочь с внучкой.

Сын поначалу довольно резко отреагировал на мое решение вернуться к Николаю, говорил: „Он не заслуживает твоего прощения. И твоей любви. Он тебя предал, и Бог его наказал. Вот и все“.

Я понимала, что в нем говорит обида не только за меня – себя он тоже считал преданным.

Не знаю, смог ли он в конце концов простить Николая, но постарался понять меня и принял мое решение. Их отношения с Николаем теперь стали ровными, Сашка никогда не дерзил и не обвинял его ни в чем. Лишь однажды я случайно услышала их мужской разговор по душам, обрывок Колиной фразы: „Маша – это самое дорогое и самое важное, что случилось в моей жизни. И я хотел бы умереть у нее на руках, это единственное прощение для меня“.

Когда Николай сносно себя чувствовал, Саша позволял мне надолго оставлять у себя внучку Ирочку, с пяти лет она часто гостила у нас на даче. Больше всего малышка полюбила встречать здесь свой день рождения, 15 мая, в первую очередь – из-за подарков деда. Каждый год Николай специально для нее высаживал перед домом новый сорт ирисов, тщательно следил, чтобы цветы, названные в честь древнегреческой богини радуги, распустились вовремя. Счастью Ирочки, когда ее знакомили с новым другом, не было границ, солнечные лучики ее радости согревали нас потом все лето. Ни одного цветка при этом она не срывала, после чая с тортом и смородиновым вареньем тащила к клумбе свою маленькую табуретку, большой альбом и рисовала, рисовала, рисовала. Новый удивительный цветок, радугу или саму богиню Ириду[69]. „Пошла на пленэр“ – так это у нас называлось.

Спустя три года после операции и всех курсов химии и облучения анализы Николая были чистыми, онкомаркеры не обнаруживались, как будто рака не было и в помине. Николай неожиданно забросил свою любимую смородину и загорелся разведением роз. А когда кусты заалели пышным цветением, подвел меня к ним и сделал предложение руки и сердца.

– Ты – это все, что мне нужно в жизни, – сказал он. – И на самом деле так было всегда. Спасибо, что я успел это понять.

Мы были счастливы. Еще целых семь лет на внучкиной клумбе расцветали в мае новые ирисы – желтые, голубые, белые, фиолетовые. Разрастались розовые кусты. Зрели на веранде смородиновое вино и яблочный сидр. А потом рак вернулся. И уже не выпускал из своих клешней. Теперь он был не в пример более агрессивным, метастазы появились прежде всего в почках и печени, потом и в мозге. Ответа на химию организм практически не давал. Быстро прогрессировала боль, становясь нестерпимой, дальше пошли наркотики, без которых прежде вполне обходились…

Надежды больше не оставалось никакой. Когда к горлу подступало отчаяние, я отвозила Колю в местную деревенскую церковь, он долго молился там и ставил свечку Николаю Чудотворцу. Мне молитвы не помогали, может, из-за того, что с детства никогда не умела этого делать. А вот к Коле, как мне казалось, приходило какое-то облегчение. Но чуда, увы, не случилось. Он сгорел за какие-то три месяца и умер, как мечтал – на моих руках.

Я вернулась в московскую квартиру, подумывала даже, не продать ли участок – слишком уж больно было там находиться, – но сын строго-настрого запретил. „Ты что, мам, там же Иркины клумбы и смородиновый сад, такая память“. И то верно. Впрочем, садом я теперь практически не занималась, кусты стали чахнуть и урожая давали мало. Хотя на даче я бывала регулярно – вывозила внучку летом из города, на чистый воздух. А вот Колин племянник Лешка увлекся виноделием и за пять лет восстановил на маминых сотках смородину, подаренную ей в свое время Николаем. Я раз пробовала его вино, у него очень вкусное получилось, легкое и в меру сладкое. Но мне почему-то больше нравилось то, которое Коля ставил. Густое и терпкое».

Как в сказке. Иван

Никогда в жизни – ни прежде, ни потом – я не испытывал такой неудержимой паники и такого всепоглощающего ужаса, как в тот день, когда у меня выявили злокачественную опухоль желудка. Наследственность у меня, прямо сказать, хреновая – и дед, и отец умерли от рака, поэтому и моя судьба, казалось, была предопределена с самого рождения. Теоретически я всегда ожидал чего-то подобного. Теоретически. Но даже представить себе не мог, что это известие меня так ошарашит, полностью парализует мозги.

Когда-то давно, еще в школьные годы, на Домбае нас с отцом чуть было не накрыло лавиной. А вот наши друзья, тоже родители с пацаном, погибли в тот день. И это был мой самый частый и самый жуткий детский кошмар, повторявшийся через годы: я был тем мальчиком, я задыхался в ледяном крошеве, волочившем комок из моих рук, ног и лыж в пропасть. Это же самое ощущение не покидало в те дни, когда меня наяву с головой накрыла колючая лавина паники. Никакие техники медитации и пранаямы[70] не помогали успокоиться и начать мыслить здраво. Я вообще не понимал, что мне теперь делать и куда кидаться.

Единственным человеком, которому удалось буквально за уши вытащить меня из глубин этой прострации и вернуть к реальности, оказалась Анька, моя бывшая жена. Мы развелись уже два года как, но оставались настоящими друзьями, без затаенных обид и прочих камней за пазухой. Да, такое тоже бывает. Так вот, Аня мне тогда сказала: «Мишка тебя никогда не простит, если ты сейчас сдашься и тупо сдохнешь. Если ты его бросишь. Вытри уже сопли и ищи, какие еще есть варианты». Мишка – это наш сын, на тот момент ему исполнилось девять. И я действительно был ему нужен. Ну там своя история, но сейчас не об этом.

«Тебе легко говорить», – чуть было не брякнул я сдуру. Говорю же – мозги совсем не работали. Анькина родная бабка несколько лет назад умерла от рака молочной железы, так что она вполне себе представляла, о чем говорила. Мысль о сыне меня тогда сильно зацепила, я словно вынырнул из этого серийного кошмара. Решил – буду делать все, что только возможно. Понемногу начал собирать деньги, наверняка же понадобятся, а куда деваться. Распростился со своим новеньким «Бентли», взял бюджетный вариант – «Рено» с небольшим пробегом.

Стал готовиться к операции: собрал все анализы, прошел необходимые обследования. В направлении на госпитализацию значилось «кардиоэзофагеальный[71] рак желудка». В особенности этого вида рака я стал вникать подробно позже, тогда же мне было достаточно понимать суть операции и перспективы на будущее. А перспективы были не ахти: как говорили врачи и писали в интернете, такому виду опухоли присущи агрессивный рост и склонность к метастазированию. Я сразу понял, что одной операцией не отделаться. К слову сказать, операция прошла без осложнений: хирург удалил часть желудка и пищевода, ближайшие лимфоузлы в брюшной полости, которые могли нахвататься раковых клеток. Составили план химиотерапии и облучения.

Пока отходил от операции и первой химии, начитался всяких отзывов на форумах и медицинских статей, и снова неуклонно начал впадать в депрессуху. У меня, откровенно говоря, все это лечение с самого начала вызывало сомнения и казалось недостаточным. Пятилетние проценты выживаемости при моем диагнозе тоже не радовали. Так что будущее виделось исключительно в мрачных тонах.

Доживать остаток дней под дамокловым мечом рецидивов и метастаз как-то совсем не хотелось.

Не хотелось стонать от боли, лишь на время отключаясь от нее под наркотиками. Да и вообще не хотелось доживать. Хотелось жить. Думаю, для моего возраста (тридцатник) это вполне понятное желание. Конечно, жить хочется в любом возрасте – и в 50, и в 80 лет. Но все же есть разница, согласись.

Короче, погрузился я по уши в интернет, стал искать инфу про альтернативные методы лечения. Шаманские танцы с бубнами и заговоренные настойки мухоморов отмел сразу, у меня все-таки не терминальная стадия, чтоб за такие соломинки хвататься. Много чего любопытного нагуглил, начитался и про вихревую медицину, и про биорезонанс и многое другое. Интернет, конечно, мощный источник информации, но также и гигантская свалка мусора, и надо обладать хорошим фильтром интуиции для его отсева. Опираясь на свое шестое чувство, как на шестое доказательство Канта[72], среди прочих теорий больше всего я заинтересовался гипертермией.

Суть метода в том, что у человека вызывают сильный перегрев организма до критической температуры, 42–43,5 градуса, вплоть до порога сворачивания белка, а потом обратно приводят к норме, к родным 36,6. Здоровые клетки и ткани при охлаждении «приходят в себя», восстанавливаются, а вот вирусы, вредные микроорганизмы и раковые клетки-мутанты разрушаются безвозвратно. Помните, как там у Ершова в «Коньке-Горбунке» было: «Бух в котел – и там сварился»? Ну, это про вредного царька было, а вот Иван вышел таким хорошим да пригожим, что ни в сказке сказать. Вот и после процедуры гипертермии пациенты выздоравливают, поскольку многие вирусы погибают.

Так что, хоть и не было у меня Горбунка, который бы мордой макнул в те котлы с кипящим молоком, но я все же решился испытать удачу. Насколько смог разобрался: в России такую процедуру применяют в Новгороде и Новосибирске, с той разницей, что в Нижнем для перегрева организма используют электромагнитные волны (как в микроволновке), а в Новосибирске – именно ванну с горячей водой. Ну прямо как в сказке. В общем, я созрел.

С микроволновками у меня «сложные отношения» – с одной стороны, оно, конечно, удобно, но с другой – матушка моя их недолюбливает и не доверяет, вот и мне с детства, наверное, свои страхи привила, на уровне подсознания, записала где-то на подкорку. Можешь смеяться, ага. Но до шапочек из фольги, по крайней мере, дело не дошло. Так что все норм.

Созвонился с московским офисом Новосибирского института, чтобы поставили меня в очередь, потом связался с профессором в самом институте, тот сказал, какие обследования нужно дополнительно пройти. Сердце, мозг – в первую очередь, и прочее – печень, почки, легкие. Все это нужно было проверить, чтобы исключить лишние риски. Мои все меня поддержали – и матушка, и бывшая. Анька смеется: «Не боись, не сваришься. Иван ты или не царевич вовсе?»

Почему еще я решился? Потому что гипертермия не конфликтует ни с химией, ни с лучевой терапией, их можно применять параллельно, а то и вместе. Наоборот, она лишь усиливает действие традиционной терапии. И не нужно стоять буридановым ослом[73] перед выбором и чесать репу – танцы с бубнами или все же мухоморы? Это меня тоже устраивало. Отправил я пакет со всеми своими документами, выписками, результатами, анализами. Наконец пришел вызов. Поехал. Денег, по всем расчетам, должно было хватить, и мама еще подкинула со своих «похоронных», говорит: «Мне все равно, в каком гробу лежать, а сын пусть по земле подольше походит». Вот такая у меня мама. Деньги я взял, чтобы мать почем зря не обижать, но до поры заныкал, пусть полежат.

О самой гипертермии еще могу добавить, что проводится она под общим наркозом, чтобы избавить больного от теплового шока, а весь процесс был более управляемым. Плюс заранее вводят специальные препараты, которые позволяют предупредить возможные разрушения белка и повреждения органов. Используют эту технологию, кстати, не только в случае онкологии: гепатит С, ВИЧ, туберкулез, бронхиальная астма, нейродермит – вот малая доля того, что я запомнил.

В течение двух недель я прошел три процедуры по 20 минут. Впечатления исключительно положительные, чувствую себя классным, тюнингованным красавцем «Порше», которому любые ухабы теперь нипочем. А главное – у меня появилась твердая уверенность в победе. Так что будем жить! Другой альтернативы нет. Для меня – нет.

Конец всем болезням

20 ноября 1934 года в городе Сан-Диего (Калифорния) состоялся банкет в честь гениального изобретателя Рояла Реймонда Райфа, на котором присутствовали представители 44 наиболее авторитетных медицинских учреждений Америки из разных городов страны. Банкет проходил под громким девизом «Конец всем болезням» и имел все основания для подобного утверждения. Он был знаком уважения и признания выдающихся успехов Рояла Райфа в его исследованиях микроорганизмов и борьбе против множества болезней, прежде всего против рака.

Инструментальной базой для исследований Райфа стал сконструированный им же в начале 1930-х годов и усовершенствованный в течение 14 лет уникальный оптический микроскоп. Он позволял добиться небывалого (и не только по тем временам) увеличения в 60 000 раз от истинного размера препарата и разрешения в 30 000 раз, но самое главное – давал возможность видеть и изучать болезнетворные микробы, вирусы, бактерии и грибы живыми. В отличие от имевшихся в то время и существующих современных электронных аппаратов, которые убивают вирусы и бактерии и позволяют рассматривать лишь их мертвые останки, благодаря своему Универсальному микроскопу Райф мог наблюдать жизнедеятельность вирусов – трансформацию их форм, возможностей приспособления к изменениям среды, реакцию на различные вещества и т. д. По сей день Универсальный микроскоп Райфа остается единственным инструментом, с помощью которого можно было наблюдать живые вирусы. Впервые в мире Райфу удалось увидеть отдельный вирусный организм и идентифицировать невидимые ранее бациллы, вызывающие порядка 50 опасных для человека болезней. В том числе им были идентифицированы четыре формы «вируса рака». Райф своими опытами подтвердил теорию плеоморфизма[74] микроорганизмов. Он показал, как «вирус рака» меняет свои формы в зависимости от окружающей среды внутри организма.

После 20 000 экспериментов по преобразованию здоровых клеток в клетки опухоли он достиг успеха, когда выделил «вирус рака», пропустив его через сверхтонкий фильтр, и ввел в лабораторных животных. А для того чтобы доказать, что этот вирус вызывает рак, Райф создал 400 опухолей по очереди из той же самой культуры. Все результаты исследований он подробно фиксировал в письменных отчетах с фотографиями и киносъемкой.

Следующим этапом для ученого, конечно же, не могла не стать разработка технологии уничтожения патогенных микроорганизмов. Не вдаваясь в детали устройства приборов Райфа – Универсального микроскопа и разработанного им же частотного электромагнитного генератора, – стоит упомянуть, что его технология основана на открытии исследователем собственной резонансной частоты колебаний любого живого организма. Говоря коротко, в борьбе с вирусами и болезнетворными микроорганизмами Райф применял метод управляемого резонанса, для чего составил таблицы резонансных частот микробов и вирусов. Увеличивая интенсивность электромагнитного излучения генератора на частоте, резонирующей с собственной частотой исследуемых микробов (в диапазоне от сотен килогерц до мегагерц), Райф усиливал их естественные колебания до тех пор, пока они не разрушались. Многие годы проводил он в исследованиях, идентифицируя микроорганизмы и устанавливая их резонансные частоты (смертельную частоту вибраций).

«При высокочастотном лечении, – как писал сам Райф, – ткань не уничтожается, никакой боли не чувствуется, никакого шума не слышно, и никакой сенсации в этом нет. Трубка загорается, и через три минуты курс лечения завершен. Вирус или бактерия разрушается, а организм затем восстанавливает себя естественным путем от токсического воздействия вируса или бактерии». Таким образом Райфу удавалось уничтожать вирусы герпеса, полиомиелита, брюшного тифа, менингита, столбняка, гриппа и многие другие. Данный метод позволял полностью излечивать пациентов от вызываемых этими микроорганизмами заболеваний.

Летом 1934 года после множества предварительных опытов и исследований Роял Райф приступил к клиническим испытаниям своего прибора и метода в Институте Скриппса в Южной Калифорнии Из 16 пациентов, находившихся на последней стадии рака, 14 человек полностью выздоровели через три месяца, а двое остальных – через полгода. Райф доказал, что рак вызывают эндогенные внутриклеточные микроорганизмы, которые довольно простым и неопасным для человека способом легко могут быть устранены, доказал, что рак излечим.

Вдохновленные примером Райфа многие доктора взяли на вооружение его теорию и также приступили к клиническим испытаниям, полностью подтверждавшим эффективность этого метода. Конец всех болезней казался близким как никогда. Однако река судьбы совершила неожиданный поворот и потекла совсем в другом направлении. Имена чиновников, создававших препоны на пути Райфа и его сторонников, доподлинно известны, но упоминать их рядом с именем такого подвижника, как Роял Райф, было бы несправедливо. История запретов самой теории Райфа и гонений на его последователей напоминает какой-нибудь голливудский блокбастер, там было все[75]: периодические хищения деталей приборов и материалов исследований, письменных отчетов об экспериментах; судебные иски, аресты и методичное разорение компании, производившей генераторы Райфа; шантаж и подкупы врачей, успешно применявших его метод и открыто сообщавших об этом, – под угрозой отзыва лицензии на медицинскую практику их заставляли отказываться от продолжения работы и использования генераторов Райфа. Апофеозом же этого безумного шабаша стали поджог лаборатории и незаконная конфискация полицией материалов, оставшихся от 50 лет исследований.

Что удивительнее всего, изъятые тогда чертежи и подробные описания приборов Райфа – и Универсального микроскопа, и частотного генератора – где-то ведь до сих пор хранятся. В каких безымянных бумажных братских могилах погребены они – в медицинских ли архивах американских ассоциаций – гонителей Райфа, в материалах ли судебных разбирательств, в полицейских ли вещдоках? Тайна сия велика есть.

И сегодня, спустя более чем полвека запретов и замалчивания успехов Райфа, нет никаких сведений о том, что кто-либо попытался воссоздать его уникальные приборы. Как нет информации ни о тестировании, ни о клинических испытаниях метода Райфа какими-либо учреждениями ортодоксальной (официальной) медицины.

Ни один минздрав, ни одно правительство ни одной страны, а уж тем паче ВОЗ, не потратили ни одного из миллиардов долларов, выделяемых на исследования рака, на то, чтобы изучить материалы Райфа, добросовестно проверить результаты экспериментов и продолжить его борьбу с раком.

Но все же больно и обидно осознавать, что столь неординарный ученый и изобретатель, предлагавший действительно работающий и эффективный метод победы над «неизлечимой» болезнью, был вынужден бороться, по сути дела, не с раком, а с корыстными и недобросовестными функционерами от медицины. Впрочем, этим паразитам и сегодня несть числа на теле медицины, а иммунитет общества к ним, увы, серьезно снижен.

Говорят, история не терпит слова «если», но мне порой бывает трудно удержаться от построения в уме альтернативных линий времени, где, например, открытия Райфа – приборы и метод лечения – получили широкое распространение в мире и конец всех болезней, действительно, наступил. Мечтать не возбраняется.

Сui prodest

Признаюсь, когда я говорил о том, что никто, по сути дела, не знает, что такое рак и как его искоренить, я отчасти слукавил. Не знать и не хотеть знать – это две большие разницы, согласитесь. Честнее сказать – не хотят знать. Зачем?

Как писал в свое время Владимир Ильич Ленин: «Есть такое латинское изречение cui prodest – „кому выгодно?“ Когда не сразу видно, какие политические или социальные группы, силы, величины отстаивают известные предложения, меры и т. п., следует всегда ставить вопрос: „Кому выгодно?“… Мы живем в торговое время, когда буржуазия не стесняется торговать и честью, и совестью… Нет, в политике не так важно, кто отстаивает непосредственно известные взгляды. Важно то, кому выгодны эти взгляды, эти предложения, эти меры». И с Ильичем тут не поспоришь, что ни говори, а башковитый был мужик.

Задумайтесь на минуту: кому выгодно, чтобы люди долго и мучительно болели, постепенно теряя тонкую ниточку надежды на спасение?

Так мучительно, чтобы были готовы отдавать с трудом накопленные в течение всей жизни или собранные благотворительные средства на дорогостоящие препараты и лечение, желательно за границей? Ведь ни для кого не секрет, что в разделе онкохирургии мы, можно сказать, лидируем. По крайней мере, российская онкохирургия не уступает точно никому. Но в терапии мы, конечно, заметно отстаем: промышленности нет, науки нет, качественных препаратов нет, техники нет. Поэтому выбор онкологических больных в пользу зарубежных клиник, безусловно, понятен. Особенно в тяжелых безнадежных случаях.

Так действительно, cui prodest? Кому выгодно, чтобы люди болели, страдали и умирали? Кому выгодно, чтобы они боялись смертельной, неизлечимой болезни, от которой никто не сможет их защитить? Ответ прост. Кому выгодны наши страхи, кроме тех, кто ими кормится, кто живет за их счет? Вопрос риторический. Очевидно, что те, кто благоденствует и процветает за счет чужой боли и несчастий, не заинтересованы в том, чтобы излечивать больных, им гораздо важнее сам процесс – лечить. И получать за это деньги, независимо от результата. Заплати – и лети. Хоть на небо, хоть в беспросветную бездну отчаяния. Если повезет – может, даже на волю. Главное – заплати. Ничего личного, просто бизнес.

Да, наше время – это время коммерции, где бал правит золотой телец. Время мутаций гена совести и расползания по организму общества метастаз бездуховности. Чем это лечится? Не знаю, но, полагаю, только изнутри. Я часто думаю о том, что должно произойти для того чтобы люди вновь стали такими, какими были изначально созданы, – по образу и подобию Бога. Какой спаситель должен прийти в мир или какая новая религия родиться? Какой астероид должен упасть на Землю или какой Чернобыль взорваться? Чтобы мы вспомнили. Чтобы люди вспомнили, что каждый из нас – клеточка одного организма, все мы – единое Человечество.

Примечания

1

Эгрегор – в эзотеризме и оккультизме этот термин означает совокупность однотипных мыслей или эмоций группы людей, которые «материализовались» и начали существовать самостоятельно. – Прим. науч. ред.

2

А. П. Чехов. «Крыжовник», 1898 г.

3

Квазар – самый яркий астрономический объект во Вселенной. – Прим. науч. ред.

4

Нормотипичный, или нейротипичный, ребенок – тот, чье психическое развитие соответствует статистической психической норме, то есть без психических расстройств и нарушений развития интеллекта. – Прим. науч. ред.

5

Мышечная гипотония – снижение тонуса мышц. – Прим. науч. ред.

6

Речь идет об амниоцентезе, пункции водной оболочки плода и забора околоплодных вод для генетического исследования. – Прим. науч. ред.

7

Занятия, нацеленные на развитие речи и памяти, устранение логопедических проблем. Сочетают в себе двигательные, ритмические и артикуляционные упражнения. – Прим. науч. ред.

8

Эта фраза встречается в книге Антуана де Сент-Экзюпери «Планета людей» и означает человека, чьи жизненные условия не дали пробудиться его предназначению и дару. – Прим. науч. ред.

9

Дж. Г. Байрон. «Паломничество Чайльд-Гарольда».

10

Устойчивое выражение, означающее сомнение в существовании предмета разговора. Восходит к цитате из романа Максима Горького «Жизнь Клима Самгина», где герой сомневается в воспоминании о том, что мальчик утонул, катаясь на коньках, и спрашивает у другого персонажа: «Да – был ли мальчик-то, может, мальчика-то и не было?» – Прим. науч. ред.

11

Так называют крупных производителей лекарственных препаратов, зарабатывающих миллиарды на продаже своих товаров людям по всему миру. – Прим. науч. ред.

12

Герой повести Н. В. Гоголя «Вий» Хома Брут спасался от нечистой силы в начерченном мелом на полу церкви обережном круге. – Прим. науч. ред.

13

Ветхий Завет, Книга Иова, 5:7. – Прим. науч. ред.

14

Ноосфера – новая стадия эволюции биосферы, сфера взаимодействия общества и природы, где общество оказывает огромное влияние на природные процессы. – Прим. науч. ред.

15

Акела – персонаж сказочной повести «Маугли» Р. Киплинга, волк, вожак стаи, который промахнулся, не смог убить зверя и, по законам стаи, должен теперь отдать свое место вожака более молодому волку. – Прим. науч. ред.

16

Мое скромное мнение (англ.). Часть устойчивого выражения in my humble opinion (англ. «по моему скромному мнению»), ставшего популярным акронимом IMHO (а затем и по-русски: имхо). – Прим. науч. ред.

17

Рост толерантности – увеличение дозы, необходимой для опьянения. – Прим. науч. ред.

18

Абстиненция – комплекс неблагоприятных симптомов, возникающих на фоне отмены употребления вещества, вызывающего зависимость (например, алкоголя): потливость, сердцебиение, дрожание рук, расстройства сна и настроения. – Прим. науч. ред.

19

Герман Гессе, «Череда снов», 1916 г.

20

«Каждому свое» (нем.), надпись на воротах концлагеря Бухенвальд.

21

Миопия – близорукость. – Прим. науч. ред.

22

Хирургическая операция, заключающаяся в нанесении неглубоких разрезов вокруг центра роговицы с целью коррекции близорукости. – Прим. науч. ред.

23

Рельефно-точечный тактильный шрифт, предназначенный для чтения и письма слабовидящими людьми. – Прим. науч. ред.

24

Так определял понятие материи В. И. Ленин. – Прим. науч. ред.

25

Абилитация – лечебные, педагогические, психологические или социальные мероприятия по отношению к инвалидам или морально подорванным людям (например, осужденным), направленные на приспосабливание их к жизни в обществе, на приобретение возможности учиться и работать. – Прим. науч. ред.

26

Кровоизлияние в сетчатку глаз. – Прим. науч. ред.

27

Лечение холодом. – Прим. науч. ред.

28

Педагог, обучающий детей с нарушениями зрения. – Прим. науч. ред.

29

Тифлокомментирование, или аудиодескрипция, – это лаконичное описание предмета, пространства или действия для замещения или дополнения визуальной информации, которая недоступна слабовидящим или незрячим людям. – Прим. науч. ред.

30

Генетическое заболевание, приводящее к врожденной тугоухости и прогрессирующей потере зрения. – Прим. науч. ред.

31

Перечислены симптомы синдрома длительного сдавления, когда после освобождения сдавленного участка в кровь попадают продукты распада раздавленных мышц. При неблагоприятном развитии проводят ампутацию поврежденной конечности. – Прим. науч. ред.

32

Спастическая диплегия – поражение двух конечностей (чаще ног), характеризующееся спастичностью мышц, невозможностью совершать точные движения. – Прим. науч. ред.

33

Просторечное название ICQ, одного из первых мессенджеров. – Прим. науч. ред.

34

Заблокировал.

35

Тематические группы в соцсетях.

36

Поражение всех четырех конечностей, характеризующееся сильной спастичностью мышц, невозможностью координировать движения. – Прим. науч. ред.

37

Андеркат – тип стрижки, в которой короткие стороны и более длинные волосы на макушке, а также волосы по бокам одной длины. – Прим. науч. ред.

38

Таймлапс – видео, созданное из серии фотографий, снятых неподвижной или плавно движущейся камерой в течение длительного промежутка времени. В результате получается «ускоренная съемка» – Прим. науч. ред.

39

Прикованный к инвалидной коляске персонаж фильма «А в душе я танцую». – Прим. науч. ред.

40

Группы лекарственных препаратов. – Прим. науч. ред.

41

Ник Вуйчич родился с редким генетическим заболеванием – синдромом тетраамелии: у него нет ни рук, ни ног. – Прим. науч. ред.

42

Прибор для измерения уровня сахара в крови. – Прим. науч. ред.

43

Инсулиновый шок, или гипогликемия, – опасное для жизни состояние, когда уровень глюкозы в крови опускается ниже нормы. Возникает у больных диабетом 1-го типа из-за дисбаланса введенного инсулина и потребляемой глюкозы (слишком большая доза инсулина, пропуск приема пищи, стресс, большая физическая нагрузка). Симптомы: головокружение, бледность, повышенное потоотделение, тошнота, дрожь в руках, повышение частоты пульса, возможна потеря сознания. При усилении симптомов в быстрые сроки может развиться угрожающее жизни состояние – гипогликемическая кома с поражением головного мозга и других жизненно важных органов. – Прим. науч. ред.

44

К понятию «диабетическая кома» относится гипогликемическая кома (см. выше) и, наоборот, гипергликемическая кома, когда уровень сахара в крови поднимается до очень высоких цифр. Отличительные признаки гипергликемии: развивается в течение 1–2 суток, запах ацетона изо рта. – Прим. науч. ред.

45

Препарат-антагонист инсулина, синтетический аналог гормона глюкагона. – Прим. науч. ред.

46

Норма сахара в крови – 3,3–5,5 ммоль/л. – Прим. науч. ред.

47

В случае диабета 1-го типа вырабатываются антитела против клеток поджелудочной железы, производящих инсулин. Постепенно эти клетки перестают выполнять свою функцию. – Прим. науч. ред.

48

Инклюзия (от англ. inclusion – «включение») – процесс реального включения людей с инвалидностью в активную общественную жизнь, создание равных условий для всех категорий людей. – Прим. науч. ред.

49

Скрипач – персонаж фильма «Кин-дза-дза», человек поверхностный, ни в чем глубоко не разбирающийся, но имеющий непомерный амбиции. – Прим. науч. ред.

50

Астигматизм – патология зрения, возникающая в результате деформации формы хрусталика, заключающаяся в расфокусировании оптических лучей, проходящих через среды глаза. В результате изображение не точно падает на сетчатку и дает искажения. – Прим. науч. ред.

51

Буллинг – травля. – Прим. науч. ред.

52

Наркотики класса стимуляторов. – Прим. науч. ред.

53

Цитата из фильма «Кин-дза-дза», 1986 г.

54

Герман Гессе. «Степной волк», 1927 г.

55

Данте Алигьери. «Божественная комедия», 1310-1320-е гг.

56

Геронтолог – медицинский специалист, занимающийся здоровьем людей старшего возраста. – Прим. науч. ред.

57

Центр Брока – участок коры головного мозга, расположенный в левой лобной доле. Отвечает за моторную организацию речи (объединение отдельных речевых движений в единый речевой акт). – Прим. науч. ред.

58

Интубация – введение дыхательной трубки (ЭТТ) в трахею с целью обеспечения проходимости дыхательных путей. – Прим. науч. ред.

59

Мальформация сосудов головного мозга – врожденная аномалия системы мозгового кровообращения. Представляет собой клубок артерио-венозных соединений, в которых высок риск разрыва сосудов. – Прим. науч. ред.

60

Эписиндром – симптоматическая эпилепсия, приступы которой возникают на фоне других заболеваний. – Прим. науч. ред.

61

Антуан де Сент-Экзюпери – французский писатель, автор книги «Маленький принц». – Прим. науч. ред.

62

И так далее (англ.) – Прим. науч. ред.

63

Павел Глоба – известный российский астролог. – Прим. науч. ред.

64

Агорафобия – боязнь открытого пространства. – Прим. науч. ред.

65

Гуморальный – относящийся к жидким внутренним средам организма.

66

Мутагены – физические и химические факторы, вызывающие мутации. – Прим. науч. ред.

67

У. Шекспир. «Гамлет», 1623 г.

68

А. С. Пушкин., «Евгений Онегин», 1833 г.

69

Ирида – богиня радуги в древнегреческой мифологии. – Прим. науч. ред.

70

Пранаяма – дыхательные упражнения в йоге. – Прим. науч. ред.

71

Рак кардиального (расположенного на входе в желудок, после пищевода) отдела желудка. – Прим. науч. ред.

72

Философ Иммануил Кант отверг пять доказательств существования Бога, а затем создал свое, шестое. – Прим. науч. ред.

73

Буриданов осел (по имени Жана Буридана) – философский парадокс, в котором был поставлен вопрос: как осел, которому предоставлены два одинаково соблазнительных угощения, может все-таки рационально сделать выбор? – Прим. науч. ред.

74

Теория плеоморфизма Антуана Бишама, в противоположность теории Луи Пастера о враждебных микроорганизмах из окружающей среды, утверждает, что внутри клеток организма есть эндогенные симбиотические (дружественные) микробы – соматиды. Они выходят из клеток и в зависимости от условий внутренней среды принимают форму патогенных бактерий, вирусов, паразитов или других микроорганизмов, которых традиционно считают возбудителями заболеваний, проникших в организм извне. Процесс выхода соматид и их преображения – очищение организма и приведение его в состояние баланса. Соответственно, лечение должно заключаться не в борьбе с микробами, а в изменении внутренней среды с помощью питания, образа жизни и других воздействий. – Прим. науч. ред.

75

Атаки на предложенный Райфом метод лечения объясняются тем, что при успехе такого лечения крупные фармкомпании остались бы без многомиллионных заработков, который приносит им продажа препаратов для классического лечения рака. – Прим. науч. ред.

Content

Ярослав Андреевич Соколов
Жил на свете человек. Как мы стали теми, с кем родители говорили не общаться

Час до полуночи

Бой с тенью. Анна

Слышать сердце. Михаил

Куда кривая вывезет. Антон

Из жизни черных дыр. Олеся

Спаси себя сам. Антон

Зависимые друг от друга

Лишние люди

Invalidus

Наказание без преступления

Другая жизнь. Светлана

На изломе судьбы. Артур

Общество с ограниченными возможностями

Горе от ума

Модный сплин

Эпидемия XXI века

Хард и софт. Андрей

Нет выхода. Мила

Искры устремляются вверх. Людмила

Разруха в головах. Владимир

Выбраться из западни. Наталия

Другой мир

Зрячие слепцы

В подземелье

Другой мир

Сказки и шоколад

Чем лучше узнаю людей…

Изолятор

Каждому свое

Взаперти

Красота и уродство

Мир, придуманный не нами

Непосильная ноша. Карина

Cerebrum

Обжалованию не подлежит. Лариса

На скрюченной дорожке. Женька

В ответе за тех, кто… Евгений

Один в поле. Тихон

Мы есть друг у друга

Несладкая жизнь

Знание есть сила

На игле. Лена

Между Сциллой и Харибдой. Оля

Принять себя. Катя и Витя

Отцы и дети. Иван

Зловещая долина

В поисках гармонии

Печальные рекорды

Корни и побеги

Пищевой разврат

Рядом с тобой. Данила

Изменяя себя, меняешь мир. Борис

Забота садовника

Сам себе Мюнхгаузен

Люди как дети

В сумрачном лесу

По грибы. Андрей

В домике. Ульяна

Потоки и стремнины

Пограничье

Нараяма

Родом из детства

Причины и последствия

Я в этот мир пришел

Стресс как норма

Эрзац-жизнь

Старый доктор

Дети Земли

Почему мир без нежности?

Ехал грека через реку

Ниоткуда и ни за что

Под ударами судьбы

Вино вины. Николай

Как в сказке. Иван

Конец всем болезням

Сui prodest

Примечания