Акунин Борис

Уроки Тамбы. Из дневника Эраста Фандорина за 1878 год

Уроки Тамбы

Из дневника Эраста Фандорина за 1878 год

24 июля

Решил записывать содержание ежедневных уроков с Т., ибо если физическую часть сей школьной программы хоть и с трудом, но все же осваивает мое злосчастное тело, то теоретическую часть бедный ум ухватывает с трудом. Тем более, что умом мне велено не пользоваться. Он, по мнению сенсея, «leads astray» — сбивает с Пути. Хорошо, попробую обойтись без ума. Но записать запишу, для памяти.

Итак.

УРОК ПЕРВЫЙ. Или, наверное, лучше назвать «ЛЕГЕНДА ПЕРВАЯ».

Сегодня после обычного мордобоя (чьей морде доставалось, понятно) сенсей вдруг сказал: «Всё, разминать твоё карада мы закончили. Считай, что западное обучение, которые вы называете training, завершено. Начну учить тебя по-настоящему — тренировать твой сэйсин». (С каждым днем Т. использует всё больше японских слов, и это несомненно тоже часть обучения).

«Первая ступень самая легкая. Я буду рассказывать тебе легенды про нашего родоначальника, дзёнина Тамбу Великого. Все истории правдивые, «легендами» они называются, потому что они легендарные».

«Я должен слушать, и всё?» — спросил я.

«Не совсем. Каждая легенда — про то, как Тамбе Первому пришлось делать трудный выбор. Карма отвела великому мастеру трудное время для жизни — «Эпоху Воюющих княжеств», а трудное время постоянно ставит человека перед трудным выбором.

Я буду описывать ситуацию, в которую попал великий ниндзя, а ты ответишь, как бы ты на его месте поступил. Сильно ломать голову тебе не придется, выбирать надо будет одно из двух. Впрочем (и это подсказка) голову лучше вообще не использовать.

Если ответишь неверно, я тебя ударю — будь к этому готов. И если сумеешь отразить удар, считай, что испытание ты все равно прошел. Можно переходить на следующую ступень.

Слушай же. Первая легенда совсем короткая.

В третье лето эры Гэнки (по-вашему это 1572 год) Тамбу Великого вызвал постоянный заказчик господин Асада, владетель земли Отомо, решивший множество сложных проблем с помощью «крадущихся». Господин Асада сказал: «Избавь меня от монаха Тандзина. Он смущает умы моих подданных». Тандзин был святой человек, про которого говорили, что он стал бодхисатвой при жизни. Люди толпами ходили внимать речам праведника и возвращались просветленными.

Господин Асада сказал: «Я не могу приказать моим самураям убить чертова ханжу, это вызовет восстание. Тандзин должен умереть такой смертью, чтобы никто ничего не заподозрил. И смерть должна быть постыдной, иначе учение Тандзина будет жить и после него. Ты мастер подобных операций, ты что-нибудь придумаешь».

Тамба Первый оказался в трудном положении. Дело в том, что он и сам нередко наведывался к святому отшельнику, они беседовали вдвоем о самом важном. Эти разговоры были одной из немногих радостей жизни великого ниндзя, потому что великие очень одиноки.

«Плата тройная против обычной, — сказал господин Асада, видя колебание мастера. — Берешь ты заказ или нет?».

Представь, что ты — дзёнин. Что ты ответишь? Помни, что отказать постоянному заказчику — тяжкое нарушение кодекса «крадущихся». Ты или убьешь бодхисатву, или изменишь своему закону».

«Конечно же я откажусь убивать Тандзина! — воскликнул я. — Мало того, что он бодхисатва, он еще и мой друг!».

И получил удар в живот, от которого согнулся пополам. У меня до сих пор ноет под ложечкой.

— Ответ неправильный, — сказал Т. — Вторая попытка завтра»

25 июля

ЛЕГЕНДА ВТОРАЯ

Сегодня Т. рассказал такую историю.

«Когда великий объединитель Японии князь Ода Нобунага решил, что двух великих в одной стране быть не должно и приказал уничтожить великого ниндзя со всеми его учениками, для клана «крадущихся» настали тяжкие времена. Мой предок потерял родовое гнездо, лишился почти всех своих людей. На него шла охота по всему острову Хондо.

И вот однажды в горах Тюгоку враги загнали великого дзёнина на узкую тропу, с обеих сторон стиснутую скалами. Тропа вела к пропасти, через которую был перекинут узкий мостик, и на той стороне поджидали в засаде самураи. Казалось, спасения нет.

Мастера сопровождал его любимый ученик Гэн, которого Тамба Первый прочил в преемники — думал сделать Тамбой Вторым.

Они бежали вверх по каменистой дорожке, уворачиваясь от стрел.

«Нам не уйти, Учитель! — крикнул Гэн. — Смотри, на той стороне сверкнула искра на клинке. Там тоже враги! Лучше погибнуть здесь, в бою, чем быть истыканным стрелами на мостике!».

«Тетиве ли бояться стрел?» — ответил мастер и засмеялся, довольный шуткой. («Гэн» означает «тетива»).

И объяснил, что привел Гэна на эту тропу неслучайно. Там, на краю пропасти какуси-содэ, «потайной рукав» (это такой тайник, которые у ниндзя приготовлены во многих местах), а в тайнике две пары васи-цубаса — крыльев, позволяющих парить над пустотой. Ты ведь видел, как на них летают?».

— Видел и никогда не забуду, — сказал я. — Но что произошло дальше? И что за выбор я должен сделать?

«Они домчались до тайника, смеясь теперь уже оба, достали цубаса и смеяться перестали. Оказалось, что одна пара крыльев изгрызена полевыми мышами. На таких цубаса не полетишь. Спастись cможет только кто-то один.

Теперь представь, что ты — великий Тамба. Как ты поступишь? Улетишь, оставив ученика на верную гибель? Или погибнешь сам, чтобы после Тамбы Первого остался Тамба Второй?».

Я думал недолго. Во-первых, я догадывался, как поступил исторический дзёнин. Он не погиб в горах Тюгоку, это известно. Во-вторых, я усвоил вчерашний урок, у меня еще не прошел кровоподтек от удара в живот. Тот, кто следует канону «Алмазной Колесницы», презирает законы обычной порядочности.

— Я улетел бы сам, — ответил я.

И получил такой удар в переносицу, что потемнело в глазах, а голос Т. раздался словно издалека:

— Ответ неправильный. Завтра будет третья попытка.

26 июля

ЛЕГЕНДА ТРЕТЬЯ

Вот какую легенду поведал мне Т. сегодня.

«Эта история относится ко времени, когда дзёнин клана выполнял заказы последнего сёгуна династии Асикага господина Ëсиаки.

Однажды люди великого Тамбы совершили невозможное: выкрали священный свиток с собственноручными письменами Будды из неприступного хранилища монастыря Энряку и подменили искусно изготовленной копией, так что монахи ни о чем не догадались. Его высочество господин Ëсиаки был очень набожен и всегда мечтал завладеть драгоценной реликвией. Он верил, что это спасет обреченный сёгунат от гибели. Как мы знаем, не спасло, но моя история не о том, а о награде, предложенной великому Тамбе.

— Я так тобою доволен, — молвил господин Ëсиаки, — что вдобавок к назначенной плате хочу одарить тебя. К тому же в древнем трактате «Лепесток лотоса» написано: «Получив от кармы бесценный дар, непременно отдарись чем-то столь же или почти столь же ценным, иначе карма обидится». Вот два самых дорогих сокровища нашего рода: веер святого Сайтё, обмахиваясь которым сдуваешь с души все накопившиеся грехи, и кисточка из шерстинок хвоста кицунэ — каждое написанное ею желание сбывается. Выбери сам, какое из этих двух сокровищ тебе любо.

— То, что люди, да и сам святой Сайтё почитают грехом, для нас, следующих Путем Алмазной Колесницы, не грех. Мне незачем обмахиваться этим веером, — почтительно ответствовал дзёнин. — Что же до волшебной кисточки, то, коли она исполняет любое желание, господин, отчего же ваши враги до сих пор живы и могущественны?

— Веер очищает душу от того, что грехом считает она сама, а не святой Сайтё. Неужто на твоей душе нет никаких пятен?

— Как не быть, — вздохнул мастер. — Да, я очень хочу этот веер!

— А кисточка исполняет только счастливые желания, от которых никому не будет зла. Поэтому сёгуну от нее мало проку. Но для того, кто может себе позволить радости жизни, этот магический предмет бесценен. Есть ли в твоей жизни место радостям, Момоти Тамба?

— Есть, но эти места почти всегда пустуют! — взволнованно молвил дзёнин. — Я хочу волшебную кисточку!

Выбор предстоит сделать тебе, мой ученик. Что ты предпочтешь? Веер, один взмах которого очищает душу — или то, что вы, западные люди, называете «совестью», и ты начинаешь жить будто заново. Или кисточку, которая может сделать человека счастливым. Только не относись к этому, как к сказке. Представь, что то или другое действительно возможно. Итак: чистая совесть или счастье?»

Я представил себе, что одним движением веера смахиваю с души груз горькой вины за все свои потери и тяжкие вины. За то, что не сумел уберечь тех, кого любил. Представил и желания, которые написал бы кисточкой из лисьих шерстинок.

Потом сказал себе: да кто такой этот Ëсиаки, чтобы ставить перед выбором меня, великого Тамбу?

— Я бы забрал себе и веер, и кисточку, — заявил я. — И пусть бы сёгун попробовал мне помешать.

Удар ногой в грудь сшиб меня наземь.

— Ответ неправильный. Алчность — удел сяожэней, — укоризненно сказал Т.»

27 июля

ЛЕГЕНДА ЧЕТВЕРТАЯ

«Вчера ты так плохо ответил на вопрос, что я задам его тебе снова. Тот же самый, — сказал нынче Т. — Справедливости ради замечу, что вопрос трудный, и великий дзёнин Тамба тоже ответил на него не сразу. Даже самые великие из людей боятся сожалений. Когда нужно выбрать из двух сокровищ только одно, потом человек не столько радуется тому, что обрел, сколько печалится о том, что ему не досталось.

А его высочество еще и продемонстрировал мастеру могущество двух волшебных предметов.

— Вчера, будучи во хмелю и в гневе, я совершил злодеяние, — сказал господин Ëсиаки. — Я осердился на старого, верного слугу-конюшего за то, что захромала моя любимая вороная, и приказал ему сделать сэппуку. Эта глупая жестокость легла камнем мне на душу и ухудшила мою карму. Но вот смотри, я беру веер Сайтё, обмахиваюсь им…

Сёгун благоговейно развернул древний веер, качнул им восемь раз, и его лицо просветлело.

— …И душа моя сделалась легка, а моя карма очистилась. Вот какой это веер! Теперь же я напишу волшебной кисточкой благое пожелание.

Он придвинул бумагу, с поклоном взял кисточку из шерстинок хвоста кицунэ, вывел некие письмена, а потом свернул листок трубочкой и спрятал в рукав.

Некоторое время сёгун и его гость молча пили чай, наслаждаясь стрекотом цикад. Господин Ëсиаки любил этот звук, и в его покоях стояли лаковые клеточки, где цикады стрекотали днем и ночью.

Полчаса спустя со срочным сообщением прибыла старшая фрейлина, ведавшая наложницами его высочества, и сообщила радостное известие: прекрасная О-Бара, любимица сёгуна, беременна.

Тогда господин Ëсиаки развернул листок, на котором запечатлел желание, и показал мастеру Тамбе. Там элегантным почерком было написано: «У моей О-Бара сегодня день, когда проверяют чрево. Хочу, чтоб оно оказалось непраздным».

Великий Тамба склонился перед столь несомненным проявлением Чудесного. И дал свой ответ».

— Какой? — спросил я. Но Т. только улыбнулся и выжидательно посмотрел на меня. Я понял, что ответ должен дать я.

Что сказать, я уже знал. Меня осенило.

Этот выбор — не более чем ловушка, подумал я. Буддизм считает корнем всех бед желания и соблазны. Это раз. Наихудшим пороком он почитает алчность — и сенсей вчера укорил меня ею. Это два. Очищение совести, то бишь души, с точки зрения Алмазной Колесницы, проповедующей Путь Зла, — нонсенс. Это три. Как и любые «благие желания».

— Так веер или кисточка? — спросил Т.

— Ни то, ни другое, — твердо ответил я.

И получил удар открытой ладонью по носу, так что захлебнулся кровью.

— Ответ неправильный».

28 июля

ЛЕГЕНДА ПЯТАЯ

Сегодня я пришел с распухшим после вчерашнего урока носом и изрядным запасом злобы. Я догадался, что Т. объявит любой мой ответ неправильным — в этом, очевидно, и заключается смысл «ступени». Фокус не в том, чтобы угадать верный ответ — его не существует. Фокус в том, чтобы отразить нападение, которому я подвергнусь после этого. Должно быть, наука состоит в том, что никакое слово не сравнится с делом. «Всё возьму, сказал булат», но только с каким-нибудь восточным колоритом.

Поэтому, сев на татами, я не расслабился, а внутренне подобрался, готовый увернуться и дать отпор.

«Расскажу тебе о вопросе, который задал Тамбе Великому старец Ракуэн», — начал Учитель, безмятежно прикрыв веки. Но я-то знаю, что «крадущиеся» умеют смотреть через узенькую щелку сквозь ресницы, и напряжение не ослабил.

«После того, как Тамбе Первому пришлось умертвить святого Тандзина, дзёнин долгое время не имел равных собеседников и был вынужден разговаривать об интересном с самим собой. Но годы спустя он свел знакомство с другим отшельником, мудрым Ракуэном и в часы досуга навещал его. Мудрецы умеют задавать правильные вопросы, а дзёнин Тамба умел находить ответы, поэтому им было отрадно друг с другом.

Однажды они сидели вдвоем подле пещеры, любовались горным закатом, и Ракуэн сказал:

— Прошлой ночью, когда я медитировал на лугу, с неба опустился круг яркого света, и предо мной предстал некто в сияющих доспехах. Я решил, что настало мое время, за мной явился посланец Всевышнего. Но я ошибся. Некто посмотрел мне в глаза, и у меня в голове зазвучал голос. Он сказал: «Я прислан за тобой из иного мира».

— Загробного? — спросил я.

— Нет, звездного. Мы наблюдаем за тем, что происходит на Земле, ни во что не вмешиваемся, но у нас есть прибор, улавливающий эманацию душ. У всех людей излучение дикое и грязное, но иногда, очень редко, бывает чистое — как у тебя. Такие особи слишком хороши, чтобы оставаться на этой варварской планете. Мы забираем их к себе. Но только по желанию. Хочешь ты улететь в иной мир, где в тысячу раз лучше, чем здесь?

— Это мир Будды? — спросил я.

— Кого? — не понял он. — Подумай, я спущусь за ответом следующей ночью.

И исчез.

Вот и скажи мне, Момоти Тамба, знающий ответы на все вопросы: улететь мне в иной мир или остаться? Там в тысячу раз лучше, чем здесь (что и нетрудно), но там нет Будды. И я не увижу завтрашнего восхода.

Что бы ты ответил старцу Ракуэну на месте дзёнина Тамбы? И как поступил бы на месте Ракуэна сам?».

— Не знаю, — буркнул я, не задумываясь, поскольку слушал вполуха, и тут же вскочил, приняв защитную стойку.

— Эхе-хе, — вздохнул Т. — Ответ неправильный.

И тоже поднялся.

Я довольно долго продержался, примерно полминуты. Отбил не меньше дюжины ударов, но в конце концов попался на подлую уловку, которая по понятиям «крадущихся» подлостью не считается.

— Молодец, — объявил Т. — Кое-чему ты все же научился.

И слегка наклонил голову. Обрадовавшись, я тоже поклонился — низко, как ученик должен кланяться учителю. После чего получил удар ногой в висок и на время лишился чувств.

Что-то будет завтра?

29 июля

ЛЕГЕНДА ШЕСТАЯ

«Сегодня я расскажу тебе, как Тамба Первый испытывал своего любимого ученика Гэна, чтобы понять, может ли тот стать Тамбой Вторым.

Почувствовав, что пришло время уходить, дзёнин призвал к себе Гэна и сказал…»

— Так Гэн не погиб там, в горах Тюгоку? — непочтительно перебил учителя я. — Он и стал вторым Тамбой?

— Нет, не погиб. Стал ли он вторым Тамбой, мы сейчас посмотрим. А если ты еще раз прервешь меня, я подвешу тебя вверх ногами, чтобы научить смирению.

Я извинился, и Т. продолжил.

«Гэн был лучший из лучших. На все руки и на все ноги мастер, бесконечно изобретателен в коварствах и уловках, по-жабьи терпелив и по-черепашьи упорен, умел внушать когда надо страх, а когда надо любовь — одним словом, он обладал всеми качествами выдающегося дзёнина. Но у Гэна была одна слабость. Даже две. Мне она, увы, тоже знакома. Он очень любил своих детей. — Т. вздохнул, а у меня защемило сердце. — У Гэна был сын и была дочь, пятнадцати и шестнадцати лет, но уже очень хорошие ниндзя.

Великий Тамба сказал ученику: «Завтра я намерен уйти из этого мира. Оставлю дело тебе. Но с одним условием. Сегодня, прямо сейчас, ты должен убить одного из своих детей — или Дзюхэя, или Юрико. Тогда я буду знать, что ты тверд в законе Алмазной Колесницы и не опозоришь имя Тамба. И знай, что уйти из клана, сохранив им жизнь, ты не сможешь. Я велю убить их обоих.

Как ты уже догадался, сегодня ты не Тамба Первый, а его ученик и может быть и преемник Гэн. И чтобы Дзюхэй и Юрико не были для тебя пустыми именами, расскажу про них следующее. Дзюхэй родился на свет глухим. Ты терпеливо, год за годом учил его читать по губам и владеть голосом. А Юрико в перерывах между уроками ниндзюцу сплетает из растений такие венки, что трудно отвести взгляд — настолько они прекрасны.

Итак, что ты выбираешь? Убьешь сына? Убьешь дочь? Или опять, как вчера, скажешь «не знаю» и погубишь их обоих?».

— Пошел ты к чертовой бабушке со своим легендами! — крикнул я и кинулся на мастера сам, не дожидаясь нападения.

Мне, конечно, не удалось застать его врасплох. Он легко уклонился и парализовал меня ударом в нервный узел под ключицей.

Но когда я лежал, не в силах пошевелиться, Т. сказал:

— Ответ правильный, ибо ответил не твой ум, а сэйсин. Никогда не участвуй в выборах, которые тебе навязывает кто-то другой. Посылай такие выборы и тех, кто тебе их предлагает, к Devil’s Granny (очень хорошее выражение). Человек должен сам решать, на каком перекрестке он оказывается и какой дорогой пойдет. В этом и состоит наука Первой Ступени, название которой — «Обрести свободу». Ты на нее в конце концов вскарабкался.

Завтра начнутся уроки Второй Ступени. Она труднее.

30 июля

КОАН ПЕРВЫЙ

— Чем мы будем заниматься на второй ступени? — спросил я сегодня. — И как она называется?

Учитель ответил:

— Вторая ступень называется «Разбить стекло». Ты будешь пробивать кулаком соломенные циновки и представлять, что это стекло. Ведь вы, западные люди, обожаете стекла. Вам привычнее смотреть на мир через них. И не только, когда вы сидите в своих каменных домах. Вы замыкаете свое «я» в прозрачную оболочку ума, причем у многих это стекло пыльное или окрашенное в какой-нибудь цвет, так что человек видит мир розовым, или черным, или каким-нибудь еще. Вторая ступень научит тебя жить без стеклянной стены. Ты будешь не понимать сущее, а вдыхать его кожей. И помогут тебе коаны Тамбы Четвертого, дзёнина «крадущихся», жившего двести с лишним лет назад. Тогда наступили мирные, скучные времена, и четвертый мастер имел досуг для философствования. Конечно, не на ваш рационалистический лад, а по-истинному — через поиск просветления. Дзёнин составлял коаны.

— Это такие буддийские притчи, смысл которых нужно разгадывать, да? — вспомнил я.

— Не разгадывать, а вдыхать кожей. Идем.

Т. вывел меня на задний двор и поставил перед соломенной перегородкой.

— Урок будет такой. Я рассказываю коан Тамбы Четвертого. Ты говоришь, в чем суть притчи, и сразу после этого бьешь по циновке ударом маэути, которому я тебя уже научил. Если ответ верный, кулак прошибет татами насквозь.

— Пробить циновку — и всё? — удивился я. — Во время учения я прошибал сосновую доску.

— Циновки не в один слой.

— А сколько их?

— Узнаешь, когда пробьешь. Если пробьешь. А теперь умолкни и слушай коан.

«Однажды священномудрый Оосин, умевший врачевать не только души, но и тела, спешил к тяжко заболевшему настоятелю Храма Чистой Воды, который был его близким другом. Вдоль дороги тянулась канава, прорытая для дождевой воды. И вот оттуда донесся визг. Внизу, в жидкой грязи, барахталась бродячая собака. Повозка переехала ей лапу колесом, а потом рикша ударом ноги отшвырнул пса в яму. Со сломанной лапой собака не могла выбраться обратно и теперь должна была издохнуть от голода.

Оосин спрыгнул вниз, осмотрел пса и велел ученику подать луб. Он собрался наложить на перелом шину.

— Учитель, что вы делаете? Нельзя терять время! — воскликнул ученик. — Пока вы будете врачевать эту никчемную тварь, преподобный может умереть! Неужто паршивая собака вам дороже друга?

Священномудрый снял грязную сандалию и ударил ученика по лбу.

Почему?».

Я попытался взглянуть на ситуацию по-японски. Этот Оосин был врач. Японцы относятся ко всякому ремеслу не как к способу заработать на жизнь, а как к Пути.

— Путь Врача — врачевать всех, кто нуждается во врачевании, — сказал я. — Это долг, который выше личных привязанностей. Вот в чем смысле коана.

— Поглядим, так ли это. Бей, — велел учитель.

Я нанес маэути по всей науке. Кулак пробил солому на вершок и застрял. Это было чертовски больно.

— Путь Оосина — не врачевать, а постигать Учение Будды, — сказал Т. — Искать и находить частицу Будды во всяком живом существе. Чем существо несчастней и заброшенней, тем больше его жалеет Будда. Оосин ударил ученика за то, что тот не усвоил этой простой истины. На ночь оберни кисть листьями желтого лотоса — быстрее заживет. И завтра бей по «стеклу» сильней.

31 июля

КОАН ВТОРОЙ

— Еще одна притча про Учителя Оосина, рассказанная четвертым Тамбой, — сказал сегодня Т. — Слушай и примеривайся, как будешь бить по татами. Вчера ты пробил только один слой. Видишь, я заменил циновку на новую?

Я сжал забинтованный кулак.

«Однажды к целителю явился Набэсима-но Кацумаса, правитель южного княжества Сага.

— Я к вам и за лечением, и за наставлением, сенсей, — сказал даймё, прищурясь единственным оком — второе было закрыто повязкой.

Смотреть с прищуром на священномудрого невежливо, и Оосин, не любивший плохих манер, нахмурился. Однако, выслушав князя, сердиться перестал.

Его светлость поведал, что недавно, во время штурма Симабарского замка, был ранен. Обернулся подбодрить воинов, и мушкетная пуля вошла ему в висок, а вышла из глазницы.

— Я окривел, — сказал господин Набэсима, — и хуже всего то, что я потерял левый глаз, который лучше видел. Правый мой глаз сильно близорук. Искусство правления, которому в свое время научил меня отец, основывается на умении разбираться в людях, а для этого нужно читать их лица. Я освоил эту науку, я мог видеть суть человека и понимал, что ему можно поручить, а что нельзя. Теперь же вместо лиц я вижу расплывчатые пятна. Я и ваш лик едва различаю — видите, как я щурюсь? Я явился к вас с двумя надеждами. Первая — что вы вернете мне остроту зрения. Вторая — что, если исцеление невозможно, вы научите меня править людьми, не видя их сути.

— Отправляйтесь в Сацуму, к голландским варварам, — сказал Оосин. — Варвары они во всем, что касается сэйсина, но они искусны в технических ухищрениях. Они сделают вашей светлости стеклянный кружок «мэганэ», и через него ваш глаз будет видеть ясно.

— Я обучался сокровенной науке, я «разбил стекло» еще в восемнадцатилетнем возрасте, — покачал головой князь. — Зачем же теперь, в пятьдесят лет, я снова буду смотреть на мир через очки? Какая же это ясность?

— Ну а если ты знаешь сокровенную науку, зачем ты ко мне пришел? — рассердился Оосин. Осердясь, он не соблюдал правила вежливости. — Выколи глаз».

С тех пор совет Оосина, выражение «выколи глаз», вошло во все наши трактаты. Что оно, по-твоему, означает? Отвечай — и бей по татами».

Ворочать мозгами и одновременно готовить удар трудно — одно мешает другому.

— Наверное, это значит «Отрешись от внешнего мира, если уж ты все равно плохо его видишь, и сосредоточься на внутреннем».

Мне показалось, что моя версия неплоха. И удар получился недурен — кулак ушел в солому до половины. Но пробить ее не пробил.

— Ты истолковал коан неверно, — сказал Т. — Правитель не может отрешиться от внешнего мира — тем самым он предал бы своих подданных. Оосин посоветовал гостю выколоть плохо видящий глаз, ибо чем видеть плохо, лучше никак не видеть. Лучше передоверить восприятие иным органам чувств — развить в себе слух, запах, осязание. История знает великих незрячих правителей, но не знает великих плоховидящих.

Приходи завтра.

1 августа

КОАН ТРЕТИЙ

— Коан, который тебе нужно разгадать сегодня, считается трудным, — предупредил меня Т. — Он называется «Сон Тамбы Четвертого». Это действительно видение, приснившееся дзёнину однажды ночью. Оно записано в нашем трактате и в течение ста лет толковалось по-разному, пока Тамба Седьмой не предложил версию, считающуюся канонической. Слушай, что рассказал ученикам дзёнин.

«Мне приснился град, обнесенный высокой стеной, из-за которой лучилось блаженное сияние. Мне очень захотелось туда проникнуть.

Я обошел вокруг стены. Там было четыре башни с воротами, и у каждого входа стоял страж, а над головой у него надпись.

Над первым стражем было начертано: «Подкупи меня, и я тебя впущу».

Над вторым: «Напугай меня, и я тебя впущу».

Над третьим: «Скажи заветное слово, и я тебя впущу».

Над четвертым: «Я впускаю всех».

Я сделал выбор и вошел.

— Какие же ворота вы выбрали? — спросили ученики.

— Третьи, — ответил дзёнин».

— А теперь скажи мне, что это был за град и почему Тамба выбрал третьи ворота. Потом бей.

— Сияющий град — это счастье, блаженство, что-нибудь в этом роде. Подобная аллегория существует и на Западе, — осторожно предположил я.

— Да, это счастливое блаженство души. Ученики, как и ты, сразу это поняли, — подтвердил Т., и я, ободренный, продолжил:

— Ну а ворота, открываемые заветным словом, Тамба Четвертый выбрал, потому что у вас всё не просто так, а непременно с таинственностью. В этом и сила «крадущихся» — они знают то, чего никто больше не знает.

И стукнул по треклятому татами не правой рукой, которая еще не зажила, а левой. Получилось так себе.

— Слабый удар и глупый ответ, — заявил Т. — Путь к счастью зависит от нравственности. Она или дает душе мир, и человек счастлив — или не дает, и человек несчастен. Эта притча о том, что существует четыре вида морали.

Самый низший сорт людей в своих поступках руководствуется принципом «что мне выгодно, то и нравственно». Получив выгоду лично для себя, такой человек уже счастлив. Купить его легко, и продаст себя он тоже задешево. Эта врата подлости.

Большинство живущих, однако, пользуется вторыми воротами: эти люди нравственны до тех пор, пока страх не заставляет их пренебречь моралью. Это врата слабости.

Третьи ворота, избранные Тамбой, — для людей, которые тверды в морали, но она распространяется только на своих. Как у нас, «крадущихся». На этом мы и стоим. Долг перед своими — самоотверженность, верность и благородство. Чужим же мы не должны ничего. Наши врата — врата силы.

Четвертые ворота открыты для всех, но мало кто решится в них войти. Они для бодхисатв, которые нравственны со всеми, не делая различия между своими и чужими. Это святые люди, но нам с ними не по Пути. Их врата — врата Доброты. Как ты знаешь, по нашему убеждению, они слишком узкие».

— Ничего себе, — уныло пробормотал я. — Вам понадобилось сто лет, чтобы разгадать эту шараду, а я должен был расщелкать ее за одну минуту?

Боюсь, мне никогда не подняться на вторую ступеньку.

2 августа

КОАН ЧЕТВЕРТЫЙ

— Поскольку ты никак не научишься дышать кожей, буду давать коаны с подсказкой, — объявил сегодня Т., и я обрадовался. Неудобно жить с двумя забинтованными руками. Тем более — лупить ими по жесткому татами.

«Когда Тамба Четвертый вошел в возраст почтенной старости (а времена делались всё спокойней, и до старости теперь стали доживать многие), вошел в большую моду кукольный театр Бунраку. В богатом городе Осака, где у «крадущихся» тогда находился главный су, «гнездо», было две труппы, соперничавшие между собой. Одной — она называлась Кику-дза, Театр Хризантем — руководил почтенный и добрый мастер Тораэмон, ставивший красивые пьесы про героев и влюбленных. Другой труппой — Театром Плакучих Ив — владел бесчестный и алчный Гондзаэмон, предпочитавший спектакли про ужасных злодеев и ужасные преступления. Горожане охотно ходили и туда, и сюда, ибо люди любят как умиляться, так и ужасаться.

Особенной популярностью у публики пользовались представления о нас, ниндзя, а поскольку Тамба Четвертый стяжал большую славу, пьесы про него шли в обоих театрах. У доброго Тораэмона — восхваляющие, у подлого Гондзаэмона — очерняющие. Дело в том, что у Тамбы был многолетний враг и конкурент, дзёнин соперничающего клана Кога. Он-то и заказывал пасквили. Говорили даже, что сам их и писал — очень уж ненавидел Тамбу.

Еженедельно, каждое нитиёби, Тамба Четвертый ходил смотреть кукольный спектакль про себя, иные по многу раз. Все знали имя таинственного дзёнина «крадущихся», но никто никогда не видел его лица, поэтому опасаться Тамбе было нечего.

Однажды ученики спросили:

— Господин, почему вы ходите только в Театр Плакучих Ив? Ведь пьесы, которые там идут, исполнены к вам ненависти?

— Потому что нитиёби — день отдыха, когда нужно делать себе приятное, — ответил Тамба.

— Но почему вам приятно смотреть про себя гадости? Мы все время говорим об этом между собой и не понимаем.

Дзёнин сказал:

— Старый Младенец.

— В смысле? — не понял я. — Какой еще младенец? При чем здесь младенец?

— Это и есть обещанная подсказка. Ну-ка, что означает сей коан?

— Старый младенец… — пробормотал я, совершенно обескураженный.

— Не головой, не головой. Кожей!

Тут я вспомнил, как мне удалось подняться на вторую ступень — отказавшись участвовать в навязанной игре.

— Катись к чертовой бабушке со своими загадками! — рявкнул я и в ярости ударил по циновке. Пробил перегородку по запястье, и все равно не насквозь.

— Бабушка черта тебе тут не поможет, — спокойно молвил сенсей. — А ярость мешает концентрации удара. Смысл же коана вот в чем. Если бы ты читал не только ваших Шекспира и Пушкина (да-да, я читал и того, и другого), а был по-настоящему образованным человеком, ты знал бы, что «Старым Младенцем» прозвали великого Лаоцзы. Одно из самых известных его изречений гласит: «Хвала из уст человека достойного и хула из уст негодяя одинаково приятны. И то, и другое подтверждают, что ты на правильном пути». Ученики Тамбы сразу поняли подсказку и спросили лишь:

— Если одинаковы приятны, почему же вы ходите только слушать хулу?

— Потому что Старый Младенец не совсем прав. Хула врага еще приятней. Добрый человек может похвалить тебя просто потому что он добрый, а если бесится враг — значит, ты сделал ему больно. Это очень, очень приятно. Я знаю, что живу на свете не зря».

Т. ведет себя со мной нечестно! Так я ему и сказал. Он лишь рассмеялся.

3 августа

КОАН ПЯТЫЙ

«Настало время Тамбе Четвертому назначить преемника. У нас всегда делают это заранее, чтобы смерть дзёнина не повредила Делу. Наши клиенты обычно даже не сразу узнают, что у «крадущихся» сменился предводитель.

Тамба вызвал к себе трех старших учеников, каждый из которых обладал опытом и знаниями, достаточными для исполнения высокого долга дзёнина.

— Я научил вас всему, что знал, — сказал Тамба Четвертый. — Вы внимательно меня слушали и усердно усваивали науку. Теперь говорите вы, а я послушаю. Хочу выяснить, кто из вас уловил в учении самое главное — то, что не было сказано. Кто даст правильный ответ, тот и станет моим преемником, а остальные будут во всем ему повиноваться.

Ученики молча поклонились.

— «Ради чего ты живешь?» — вот о чем я хочу спросить. Кто первый? Ты, Хэби? — спросил он сначала старшего по возрасту, как предписывает учтивость.

— Чтобы служить Клану, — не задумываясь ответил Хэби.

— Ступай, — сказал Тамба. — Тот, кто служит, не может быть дзёнином. Теперь ты, Самэ. Ради чего ты живешь?

Второй по старшинству ученик без колебаний молвил:

— Чтобы после вас во всем следовать вашим заветам и не опорочить вашу память.

— Зачем нужен дзёнин, который будет копировать своего предшественника? Ступай и ты.

Теперь остался только младший, тридцатилетний Унаги.

— Я хочу всегда быть самим собой — человеком по имени Унаги, — твердо сказал он. — Жизнь каждый день гнет меня и толкает, побуждает стать кем-то другим, но я не согнусь и не стану играть чужую роль. Даже вашу, учитель.

— Эх, — вздохнул Тамба. — Я так надеялся, что хоть ты ответишь правильно. Однако твой ответ не вполне безнадежен, поэтому я дам тебе подсказку.

И он показал третьему ученику желудь.

Тогда Унаги дал правильный ответ и по истечении времени стал Тамбой Пятым».

— Какого ответа ждал Тамба Четвертый и что означал желудь?

— Что человек должен быть крепок, как дуб, иначе жизнь сломает его, — предположил я.

— Это ты туп, как дуб! — рассердился сенсей. — Не бей сегодня по татами, все равно не пробьешь! Я тебе дал даже двойную подсказку. «Ответ не вполне безнадежен» — раз. Желудь — два. Что такое желудь?

— Ну как… Будущий дуб.

— Вот именно. Во-первых, будущий — то есть, может, еще и не станет — сгниет или будет сожран кабаном. А во-вторых, дуб. Не сосна, не осина, не клен. Желудь должен прожить свою жизнь так, чтобы стать собой — могучим пятисотлетним деревом. Унаги должен был сказать «Я хочу стать собой», а не «Я хочу быть собой». Что за заслуга, что за цель «быть собой»? Вот если ты поставил задачу стать тем, что в тебя заложено, осуществиться сполна — тогда ты живешь правильно. Понял, тупица? Приходи завтра.

Я не очень-то и расстроился. Пусть кулак немного подзаживет.

4 августа

КОАН ШЕСТОЙ

Сегодня было очень жарко. Перед уроком, как обычно, мы сидели полчаса неподвижно в позе дзадзэн, чтобы «открыть третий глаз», но надо мной вилась назойливая маленькая муха и не давала отключиться от земной суеты. Сенсею-то хоть бы что. Он не раскрыл век, даже когда настырная тварь пристроилась у него на лбу. Я думал, что он ее и не замечает. Но ошибся.

— Какой коан рассказать бы тебе сегодня? — сказал Т., когда мы встали перед чертовым соломенным щитом. — Да вот хоть бы про муху, которая выказывает к тебе такой интерес.

Это было правдой. Маленькая дрянь оставила дзёнина в покое и теперь жужжала исключительно надо мной. Я попробовал ее схватить, но мелкие мухи, как известно, очень проворны.

«Последние дни своей жизни Тамба Четвертый пробыл в параличе. Великого мастера, прошедшего через тысячу опасностей, свалил удар. Он лежал недвижно, не чувствуя тела, и мог только говорить — тихим голосом и еле ворочая языком.

— Как щедра ко мне карма, — сказал он ученикам в первый день недуга. — После долгой счастливой жизни она подарила мне изысканный конец. Я могу завершить свой путь в полном покое. Сегодня я буду вспоминать всё важное, приятное и интересное, случившееся со мной, завтра буду готовиться к переходу на следующий виток Риннэ, а послезавтра на рассвете, дождавшись, когда выглянет солнце, остановлю свое сердце. (Как ты знаешь, мы это умеем).

И вот провел он в блаженных размышлениях два дня. Наступила последняя ночь. Мастер собирался перейти в состояние светлой отрешенности, но над ним вилась муха, и светлая отрешенность никак не приходила.

Подле ложа дежурил монах из милосердного братства Дайгодзи, пользующего больных. Святой отец сначала напевал сутры, потом задремал.

В конце концов дзёнин позвал его.

— Эй, почтенный отче, проснись! Убей муху. Она мешает мне обрести просветление.

Монах пришел в ужас.

— Убить живое существо!? Если хочешь, я могу махать рукой, чтобы отгонять от тебя насекомое.

— Не будь болваном, — прохрипел Тамба Четвертый. — Как я достигну отрешенности, если ты будешь размахивать у меня перед носом своей пятерней?

— Как тебе угодно, сын мой, — поклонился кроткий монах и снова задремал.

А Тамба, скосив глаза на муху, усевшуюся у него на кончике носа, сказал себе: «Вот, я, убивший или обрекший на смерть сотни могущественных людей, не властен над мухой и умру под ее торжествующее жужжание. Какой бесценный урок преподал мне напоследок Всевышний!».

И приказал своему сердцу остановиться. И умер».

— Итак. Что за урок преподал Будда дзёнину напоследок?

Честно говоря, мне было не до коана. Я следил за треклятой мухой, которая мельтешила у меня перед глазами и все время отвратительно жужжала.

Она как раз села на соломенный мат, который мне предстояло пробить. И я ударил со всей возможной быстротой и точностью, чтобы раздавить гадину.

Мой кулак прошел насквозь, через все слои, и я оцарапал себе локоть.

— Молодец, — похвалил Т. — Но в чем урок Будды?

— В том, что муху надо бить, пока она сидит! — буркнул я, с трудом вытаскивая ободранную руку.

— …И пока ты можешь ее прибить, — одобрительно прибавил сенсей. — Хорошо. Стекло разбито. Завтра перейдем на третью ступень».

5 августа

ПЕРВОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

— Третья ступень называется «Утоньшить душу», — сказал Учитель. — Люди появляются на свет — за исключением очень немногих — с неотесанными, грубыми душами. Многие так потом и живут до смерти, их души остаются тупыми, как дубина. Но тот, кто правильно воспитан, натачивает свою душу до предельной остроты. Душа, достигшая идеальной тонкости, легко проникает через ячейки любой сети, в которую человека ловит карма. Для этого и существует поэзия: она помогает душе обрести тонкость.

— Я что же, буду сочинять стихи? — удивился я.

— Не сочинять — где тебе? Ты будешь их слушать. И раскрывать их истинный смысл. Если получится — значит, твоя душа уже достаточно тонка, чтобы мы могли считать ступень пройденной.

— Трехстишья, да? — спросил я, зная, что японские хокку иногда бывают труднопонятны для того, кто не знает обстоятельств их написания.

— Да, я буду читать тебе стихи, сочиненные Тамбой Седьмым. Он жил в эру Надежной Безопасности, когда Япония из-за долгой безмятежной жизни стала похожа на заросший кувшинками пруд. Работы у «крадущихся» было мало, а досуга много. Тогдашний дзёнин со скуки увлекся стихотворчеством и достиг вершин мастерства. Он написал много хокку и один танка. Его стихи изысканны, но человеку с толстой душой их значение не раскрыть. Готов?

— Готов-то я готов, — ответил я, — однако мне говорили, что всякий волен толковать смысл хокку и танка по-своему. Единого толкования никто не навязывает. Выдающееся стихотворение потому и выдающееся, что допускает много прочтений. Чем мое будет хуже любого другого?

— Потому я и привел тебя сюда, — сказал Т. (Сегодня мы занимались не во дворе, а в зале для тренировок). — Изложив свое толкование стихотворения, ты должен будешь взбежать вверх по стене, оттолкнуться ногой от потолка, перевернуться и приземлиться, сохранив равновесие. Если не получится — значит, твоя догадка неверна.

Стена была в добрых две сажени. Т. учил меня искусству кабэбасири, когда с разбега взбегаешь по вертикальной плоскости, но так высоко — никогда.

Я вздохнул, уже чувствуя, что на этой ступени застряну надолго.

— Слушай не умом — душой, — предупредил учитель.

И продекламировал такое стихотворение:

Подняться дымкой,

Чтобы проплыть облаком.

Жизнь — летний дождь.

— Растолкуй-ка, попробуй.

Я задумался, чего делать категорически не следовало.

Почему дождь именно летний — понятно, сказал я себе. Осенью в Японии прекрасная ясная погода, сезон дождей — в начале лета. Поскольку Тамба номер семь считается утонченным поэтом, тут наверняка какая-то сентиментальность. Даже самые свирепые японцы ее обожают.

— Смысл в том, что жизнь печальна, и любые мечты, воспаряющие к небу, заканчиваются слезами, — выдвинул я версию, на мой взгляд весьма тонкую.

Т. жестом предложил мне пробежаться по стене. Я пригнулся, взял хороший старт, оттолкнулся ногой, три раза мелко переступил и с грохотом сверзся вниз, ушиб колено.

— В комментариях к сборнику стихотворений Тамбы Седьмого про это хокку говорится: «Сенсей написал трехстишье, глядя, как от земли под лучами солнца поднимается пар, и представил себе цикличность бытия как путь водяных капель, от тепла превращающихся в пар, затем в облако, а потом проливающихся на землю дождем».

Черт, мысленно выругался я. Первый класс гимназии: «круговорот воды в природе».

И уныло побрел прочь.

Завтра буду умнее. То бишь одухотворенней.

6 августа

ВТОРОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

«С утра я упражнялся: разбегался и пробовал взбежать на стену консульства. В окно выглянул консул, встревоженно посмотрел, спросил, не отвезти ли меня к врачу. Маса дулся. Обижается, что я хожу на занятия к Т. без него. Честно говоря, мне просто не хочется выглядеть перед своим слугой безнадежным тупицей. Подозреваю, что Маса постиг бы философию «крадущихся» много быстрей.

Сенсей встретил меня у дверей зала. Показал на пол. Там были рассыпаны терновые колючки.

— Это чтоб ты быстрее разбегался. А теперь слушай хокку, сочиненное Тамбой Седьмым в первый день третьей луны 10 года эры Кёхо. Это стихотворение, как и вчерашнее, про жизнь.

«Жизнь — всего лишь сон,

Привидевшийся во сне», —

Говорят глупцы.

— Посмотрим, расколет ли этот орех твоя квадратная западная душа. Надеюсь, ты знаешь историю куртизанки, сочинившей перед казнью стихотворение об иллюзорности бытия — что оно не более, чем сон внутри сна. Только японка способна на такое. Почему же Тамба называет красивую сентенцию словами глупца?

— Во-первых, ничего особенно японского в этой идее нет, — язвительно ответил я. У американца Эдгара По есть точно такие же строки: «All that we see or seem is but a dream within a dream». Во-вторых… Я полагаю, что дзёнин, будучи мастером земных дел, с презрением относился к фантазерам, которые оправдывают свою никчемность, объявляя окружающий мир химерой.

— Ну-ну, — добродушно покивал Т. — Если такое толкование возможно, ты без труда достигнешь потолка.

Я разбежался огромными прыжками, чтоб поменьше колоться о тернии, но не рассчитал последний скачок и приложился коленом, грудью и лбом о стену.

Потряс головой, чтоб вытрясти из ушей звон. Услышал уютный голос сенсея.

— Ты совсем ничего не понял в этом хокку. Тамба Седьмой, конечно, не отрицает иллюзорности бытия. Никто еще не сумел доказать, что мир, который ты видишь, существует на самом деле, а не в твоем воображении. Смысл последней строчки в том, что лишь дурак придает какое-то значение тому, существует мир на самом деле или нет. Как будто это что-то меняет. Человек, живущий по твердым правилам, исполняет их не для внешнего мира и не для других людей, которые, возможно, ему привиделись. Он делает то, что он делает, ради верности самому себе. И с этой позиции никто никогда тебя сбить не может. Да и ощущения, переживаемые во сне, не менее остры, чем те, что мы испытываем наяву.

Иди. И завтра разбегись получше. Кто боится наступить на колючку, никогда не взлетит».

7 августа

ТРЕТЬЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

«— Во второй день третьей луны десятого года эры Кёхо дзёнин Тамба Седьмой написал следующее стихотворение на ту же тему, — сказал сегодня учитель. — Прежде чем я прочту тебе хокку, должен пояснить, при каких обстоятельствах оно было написано. Это поможет тебе проникнуть в суть. Третья луна, месяц яёй, не соответствует вашему марту. Обычно яёй приходится на апрель. И во второй день месяца яёй десятого года Надежной Безопасности в Осаке расцвела сакура — так написано в комментариях к книге.

— Понятно, — кивнул я, хотя пока понятно ни черта не было.

Колючки по-прежнему были рассыпаны по полу, но рraemonitus praemunitus — я засунул в носки стельки.

— Вот что сочинил и записал кисточкой на бумаге Тамба Седьмой, сидя под цветущими вишнями подле храма Ситэнно.

Каракатицу

Или морскую звезду —

Выбор рыбака.

И Т. выжидательно на меня уставился.

Так я и подозревал: про сакуру он сказал не чтобы помочь, а чтобы заморочить голову. Ничего себе «на ту же тему»! Где сакура и где рыбак?

Отключись, приказал я мозгу. Мозг охотно повиновался, но проще от этого не стало.

— Промедление будет засчитано как провал, — промурлыкал Т. кошачьим голосом. Он получал удовольствие от моего замешательства.

— Каракатиц вы, японцы, едите, а морских звезд — нет, — сказал я. — Рыбак, который ловит то, что несъедобно, никчемен. Тамба Седьмой имел в виду, что человек сам выбирает, выйдет ли из него польза и толк или же он останется пустоцветом.

Я разбежался, довольно резво поднялся до середины стены, а дальше — увы. Пришлось оттолкнуться, перевернуться и, описав сальто, приземлиться на пол. На ногах, правда, я не устоял и весьма неэлегантно плюхнулся задницей на татами.

— Я же подсказал тебе: стихотворение на ту же тему, что вчерашнее. То есть об иллюзорности жизни, о сне, увиденном во сне, — укоризненно молвил Т. — И про цветущую сакуру объяснил. Был уверен, что ты угадаешь смысл. Но у тебя вся душа ушла в эти западные картонки, который ты тайком засунул в свои таби. Картонки помешали тебе как следует разогнаться и привязали твою душу к ступням. Настоящее хокку никогда не заботится о том, что съедобно, а что нет. Это не кулинарный рецепт. Разница между каракатицей и морской звездой в том, что первая уродлива, а вторая прекрасна. Смысл хокку следующий: пускай жизнь тебе приснилась, но каким будет этот сон — уродливым или прекрасным — зависит только от тебя. Сегодня ты проявил себя каракатицей. Уходи.

«Сам ты каракатица», — пробурчал я по-русски и побрел прочь устыженный».

8 августа

ЧЕТВЕРТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

«— В третий день третьей луны десятого года Кёхо дзёнин Тамба Седьмой сидел на том же месте, но смотрел не на цветущие вишни, а на храм Ситэнно. Так написано в комментариях, а стало быть это имеет значение — в старинные времена люди не записывали того, что несущественно.

Так начал урок Т. сегодня.

Я слушал, закрыв глаза и настроившись на поэтическое. Утром я провел предварительную подготовку. Проснулся перед рассветом, залез на крышу консульства и созерцал восход, шепча красивые стихи. «На свете счастья нет, но есть покой и воля». «Наедине с тобою, брат, хотел бы я побыть». «Oh, my luve’s like a red, red rose». «Du hast Diamanten und Perlen». «Homme, libre penseur, te crois-tu seul pensant dans ce monde?».

Последнее стихотворение, Жерара де Нерваля, совершенно буддийское, я еще и перевел на русский: «Подумай, человек, мыслитель вольный, тебе ли одному дарована душа?»

Одним словом я чувствовал себя в должной степени «утоньшённым». И все же трехстишье опять поставило меня в тупик.

Оно было такое:

Я в полудреме

Смотрю на храм Ситэнно.

А он прозрачен.

Да бес его знает, седьмого Тамбу, что ему привиделось весенним днем в Осаке сто пятьдесят лет назад! Но вчерашнее стихотворение было про красоту. Наверное, и это о том же. В трепетной солнечной дымке, делающей воздух переливчатым, здание действительно может показаться прозрачным.

— Это стихотворение об эфемерности бытия, — решившись, сказал я. — Ничто не вечно, даже древний храм. Он тоже химера.

— Интересное толкование, — задумчиво молвил Т. — Что ж. Вот стена, вот потолок. Проверь, угадал ли ты.

Я разбежался прямо по колючкам. Стелек я сегодня не надел. Боль будто пришпоривала меня. Не мешала, а помогала. Мне не хватило до потолка всего двух шагов. И приземлился я не как вчера, а довольно прилично. Но все равно — испытание я не прошел.

— Ты правильно почувствовал, что это хокку продолжает тему иллюзорности, — сказал сенсей. — Они так и называются: «Три трехстишья о сне, написанные в третий месяц года». Сказано же «в полудреме». Но суть ты уловил неверно. Тамба смотрит не на цветущую сакуру — он отвернулся от нее и глядит на храм. То есть его душа обращена к Будде. Но храм утрачивает незыблемость, он прозрачен. Это означает, что и Будда вполне может оказаться иллюзией. Как знать — вдруг и его не существует? Но и это не имеет никакого значения. Правила существования не меняются, даже если Бога нет и ты во вселенной совсем один.

Приходи завтра, туподушный».

9 августа

ПЯТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

«— Трехстишья слишком лаконичны для твоей западной души. Вы, европейцы, приучены к многословию. Нужно повторить одну и ту же идею и так, и этак, чтобы до вас наконец дошло, — сказал сегодня Т. со своей вечной снисходительностью, которая меня изрядно бесит. — Потому ваши стихи так длинны, избыточны и тривиальны. Я решил, что облегчу тебе испытание. Как я уже говорил, кроме множества хокку Тамба Седьмой написал одно пятистишье. Может быть, твоя душа протиснется, если добавится еще четырнадцать слогов — две дополнительные строчки.

Я знаю, что танка может навести мути не меньше, чем хокку, и не особенно обрадовался. Скорее насторожился.

И не напрасно.

— Классический танка нашего учителя-поэта называется «Точка и круги». Это стихотворение дети клана заучивают в восьмилетнем возрасте. Ты по своему развитию примерно там и находишься.

— Большое спасибо, — поклонился я.

Т. милостиво кивнул:

— Не за что. Ты заслужил.

Японцы не знают сарказма.

— Вот это великое пятистишье, без которого нашему ремеслу научиться невозможно.

Точка. Красный круг.

Потом розовый. Синий.

Бело-пурпурный.

И наконец зеленый.

Ты их иль они тебя?

— А? — довольно тупо переспросил я.

Что за ребус! Я такие разгадывал подростком, в журнале «Всякая всячина».

— Закрой глаза, окунись в каждый из этих цветов, — подсказал Т., глядя на мою ошалевшую физиономия. — Ощути их температуру.

— У цвета есть температура?

Глаза-то я закрыл. Ну, красный — горячий. Розовый — теплый. Синий — успокаивающий. Бело-пурпурного цвета не существует, черт знает, что это такое. Зеленый, зеленый… Трава зеленая, лес. А в общем ничего не понятно. Еще и точка какая-то…

Я представил точку, вокруг концентрические разноцветные круги. Сенсей ткнул меня пальцем в лоб.

— Отвечай.

— Это мишень, — сказал я. — Нужно не отвлекаться на многоцветность бытия и целить в точку. Так ты победишь соблазны, которыми отвлекает тебя суетный мир.

Разогнался, взбежал по стене, и довольно резво — но до потолка так и не достал.

— По крайней мере ты хорошо сваливаешься вниз, — заметил Т. — А танка вот о чем. Точка — это «я». Первый, ближний круг — семья, с которой человека связывает любовь. Второй круг, розовый, это круг дружбы. Третий, синий, — это фурусато, родные места, к которым человек привязан и где он живет. Четвертый — Япония, с ее бело-пурпурным флагом (во времена поэта то был не флаг, а императорский герб). Пятый круг — зеленая планета, на которой мы все живем.

Ценность человека определяется тем, кто кого изменяет сильнее: окружающий мире тебя, или ты его. Кто-то влияет только на семью, кто-то на ближних людей, кто-то на свою деревню или город, кто-то на всю страну, а кто-то на целый земной шар. Но большинство просто окрашиваются в цвета окружающего мира и оттого совершенно никчемны.

— Ничего себе, — пробормотал я. — А нельзя как-нибудь обойтись без третьей ступени? Моей душе до такой степени не утоньшиться.

— Процесс важнее цели, — молвил Т. — А без третьей ступени учение не может считаться законченным. Не умеющий бегать по потолку в конце концов споткнется и на земле. А ведь бегать по потолку так просто.

Он развернулся и не просто взбежал до потолка, но еще и пронесся надо мной вниз головой и сбежал по противоположной стене.

10 августа

ШЕСТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

«Т. встретил меня со вздохом.

— Никто из моих учеников еще не возился так долго на этой приятной ступени. Все-таки вы, красноволосые, очень уступаете нам, японцам, в тонкости души, вкусе и любви к прекрасному. На сей раз я выбрал хокку, которое Тамба Седьмой сочинил для своего сына, когда тот перешел грань, отделяющую первую пору жизни от второй.

— Когда это происходит? — спросил я.

— В шесть лет. До этого возраста маленькому человеку разрешается жить беззаботно, ибо он еще слишком мал, чтобы сознавать долг и ответственность. Но с шести лет ребенок становится учеником, а учение легким не бывает. Вот какое трехстишье прочитал Тамба своему сыну, будущему Тамбе Восьмому, и тот усвоил урок на всю жизнь.

Кто лучший сенсей?

Конечно, гусеница.

И лебеденок.

— Боюсь, тебе это будет трудновато, — грустно произнес Т. — Но мое терпение безгранично. Мы изучим все 128 стихотворений Тамбы Седьмого, а потом перейдем к поэзии монахов-отшельников Яманэ, но я научу твою душу тонкости.

— Лучшие сенсеи гусеница и лебеденок, потому что в начале жизни они уродливы, а в зрелом возрасте прекрасны, — уверенно сказал я. — Серый птенец становится элегантной птицей, а мохнатая гусеница — легкокрылой бабочкой. Так и нужно прожить свою жизнь.

По изумленно расширившимся глазам учителя я сразу понял, что ответ верный. Т. никак этого не ждал.

Окрыленный, я взлетел по стене не хуже бабочки, оттолкнулся ногой от потолка, перевернулся и встал как вкопанный.

— На тебя наконец снизошло сатори! — воскликнул Т. Всегда невозмутимый, он был взволнован. — Твоя душа пробудилась! Это настоящее чудо, а чудо — лучший из подарков Будды!

Я скромно молчал, не желая разочаровывать сенсея. Он считает себя знатоком не только восточной культуры, но и западной, поскольку читал Шекспира и Пушкина. До сказок Андерсена, однако, его ученость не простирается. Как только я услышал слово «лебеденок», смысл мудреного хокку сразу раскрылся. «Гусеница», пожалуй, была уже лишней.

— Поздравляю, ты достиг третьей ступени! — провозгласил Т. — Это означает, что твое дошкольное образование закончено! Неделю отдохни, и мы приступим к занятиям в начальной школе «крадущихся»!

— Что-что?! — ахнул я.

Я думал, что уже получу аттестат зрелости, или как он у них называется, а это было только дошкольное обучение? Какие же тайны откроются мне в будущем?»

На этом записки Эраста Петровича за 𝟣𝟪𝟩𝟪 год обрываются. До начальной школы ниндзюцу он так и не доберется, потому что на следующий же день, 𝟣𝟣 августа, началось приключение, заставившее Фандорина забыть об учебе.

КОНЕЦ

Content

Акунин Борис Уроки Тамбы. Из дневника Эраста Фандорина за 1878 год

Уроки Тамбы Из дневника Эраста Фандорина за 1878 год

24 июля

25 июля ЛЕГЕНДА ВТОРАЯ

26 июля ЛЕГЕНДА ТРЕТЬЯ

27 июля ЛЕГЕНДА ЧЕТВЕРТАЯ

28 июля ЛЕГЕНДА ПЯТАЯ

29 июля ЛЕГЕНДА ШЕСТАЯ

30 июля КОАН ПЕРВЫЙ

31 июля КОАН ВТОРОЙ

1 августа КОАН ТРЕТИЙ

2 августа КОАН ЧЕТВЕРТЫЙ

3 августа КОАН ПЯТЫЙ

4 августа КОАН ШЕСТОЙ

5 августа ПЕРВОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

6 августа ВТОРОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

7 августа ТРЕТЬЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

8 августа ЧЕТВЕРТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

9 августа ПЯТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

10 августа ШЕСТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ