Анна Кей

Когда луна окрасится в алый

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Анна Кей, 2023

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Пролог

В лесу среди холодных заснеженных гор, скрывшись в тепле простого дома, на татами[1] в идеальной сэйдза[2] расположилась девушка, сосредоточенно выводя иероглифы на тонкой рисовой бумаге. Выверенными движениями каллиграфа с точностью мастера наносила она каждый штрих, когда двери дома резко отворились, являя на пороге юношу, совсем молодого, едва вошедшего в пору взросления, но уже жаждущего себя показать. Хозяйка даже не взглянула на него, рука и дальше уверенно выписывала символы, и лишь глаза угрожающе сузились.

– Вот ты где! – прорычал незваный гость, но окрик его остался без внимания. – Я знаю, кто ты на самом деле! И все беды нашей деревни – из-за тебя!

– Ваша деревня сама виновна в своих бедах, – спокойным, холодным голосом ответила она, не поднимаясь с татами. Отложила толстую кисть и присыпала начерченный иероглиф процветания мелким речным песком, помогая туши высохнуть быстрее.

– Ты нас прокляла, ведьма! Не просто оборотень – кицунэ! – выплюнул юноша, доставая из ножен катану. Острие опасно блеснуло, когда длинный меч поймал луч солнечного света.

Девушка дернулась, как от удара. Расцветшая на губах холодная и несколько жестокая улыбка не предвещала ничего хорошего.

– О нет, вы прокляли себя задолго до того, как моя ярость окончательно обрушилась на вас, – прошипела она, грациозно поднимаясь. Алое кимоно переливалось золотом вышитых цветов. – Вы прокляли себя в тот момент, когда убили единственного человека, что не побоялся быть со мной. Когда ваши предки решили, что это неправильно, опасно, что это сулит им беды. О, они даже не подозревали, как правы! Но страдания пришли к ним только после того, как они погубили единственного, кто мог принести в их дома благодать!

Резким, отточенным движением кицунэ бросилась на юношу, но тот успел увернуться, перекатившись на бок и крепче сжав оружие в руках. Ее угольно-черные волосы взметнулись перед глазами, застилая обзор юноше, поэтому он сильным ударом ноги отбросил девушку от себя. Она ударилась о сёдзи[3] – и от ее веса тонкая преграда между домом и садом порвалась. Кулем свалившись в глубокий снег, кицунэ тут же поднялась на ноги, не давая нападавшему расслабиться. Кимоно ее казалось уже не просто алым, а как растекшаяся по снегу кровь, взгляд темных глаз обещал мгновенную расплату. Ветер, появившийся неведомо откуда, разметал длинные волосы, и в ропоте приближающейся вьюги громом раздался голос кицунэ:

– Я – девятихвостая Генко, некогда хранительница этих мест и верная слуга Инари-сама[4], и ты, простой человек, думаешь, что сможешь одолеть меня? Тысячелетнюю лисицу?

Резкий смех раздался в воздухе, юноша содрогнулся, но продолжил стоять перед девушкой, не двигаясь с места.

– Ты еще пожалеешь, что решила проклясть нашу деревню!

Слишком стремительный шаг вперед – и он занес катану над вроде бы беззащитной лисой, острое лезвие сверкнуло на солнце, и клинок резко опустился. До тела Генко оставалась лишь пара сун[5], когда она молниеносно увернулась от оружия, скользнув вправо и доставая из-за пояса тонкий короткий нож. В мгновение ока Генко оказалась за спиной юноши, лезвие уперлось ему в горло.

– Ты правда думал меня победить? – прошептала она. – За смелость я прощаю тебя, за глупость – отпускаю, но больше никогда не смей приближаться к моему дому. Передай это всем тем героям, которые задумают рискнуть и подняться ко мне. Ясно? Иначе пощады не ждите.

Нож исчез так же внезапно, как и появился. А кицунэ уже стояла поодаль и наблюдала за неудавшимся героем спокойным, равнодушным взглядом, словно ожидая, когда же он уйдет. Юноша злобно посмотрел на Генко, спрятал катану в ножны и слегка поклонился.

– Я преклоняюсь перед вашей силой, – сквозь зубы процедил он. – Но я вернусь. Как только стану сильнее – вернусь! И отомщу за свою деревню!

– Что ж… я буду ждать, – так же спокойно произнесла лиса и двинулась в сторону дома. Остановившись перед разрушенной стеной, она оглянулась и с издевкой произнесла: – Только поторопись. Не хочу потом бороться со стариком, единственное оружие которого – остатки разума.

Юноша скрипнул зубами от злости, но смолчал и ушел в противоположную сторону от ухмыляющейся кицунэ.

Генко проводила его взглядом, и наблюдающий из-за дерева кодама[6] задумчиво склонил свою излишне большую по сравнению с тельцем голову набок и внимательно посмотрел на кицунэ. Существо с трудом забралось на священные веревки – симэнаву, которые опоясывали дерево, и принялось ждать указаний.

– Когда отдохнешь, передай Кагасе-о, что сегодня я не принимаю гостей. Мне не мешало бы сначала навести порядок в доме, – мягко коснувшись рукой поврежденной стены, негромко произнесла Генко.

Кодама на дереве понимающе склонил голову набок, выражая согласие, и растворился в спускавшемся с вершины горы тумане. Генко же нахмурилась – в последнее время ками[7] гневались все чаще: борьба людей за власть, в которой сёгун стремился сместить императора, делала богов слабее. Люди не молились, больше сосредоточенные на войне, и это отнимало силу ками. И способностей Генко порой не хватало, чтобы хоть немного скрыть их недовольство. Не удивительно, что люди в очередной раз решили, что именно она виновна во всех их бедах. Словно когда-то было иначе.

Раздраженно фыркнув, Генко присела на искрящийся снег. Притаившиеся под сваями лисы тут же выскочили наружу и внимательно посмотрели на свою хозяйку. Жар от ее ладоней – лисье пламя, которое не прекращая горело в ней с момента, как она стала кицунэ, – растопил небольшую лунку и довольно быстро прогрел скованную морозом землю. Пар на мгновение ослепил, но быстро рассеялся, явив частицу грунта. Генко проворно нырнула пальцами в теперь уже податливую землю, нащупывая ее жизненные нити.

Земля казалась неправильно слабой. Обычно такой она становилась на исходе осени, когда собирали последние урожаи, но отдыхала за зиму и к приближению весны, как сейчас, уже набиралась сил и наполнялась жизнью, чтобы вновь дарить урожай. Генко тревожно поджала губы и приложила вторую руку к груди, где теплом разливалась ее сила. Энергия в теле забурлила, вспыхнула пламенем на кончиках пальцев, погруженных в землю, и устремилась в почву. Закрыв глаза и сосредоточившись на своих ощущения, Генко следила за тем, как сила растекается по земле, как мчится к деревне, оседает на полях, обещая богатый урожай и питая озимые культуры.

Удовлетворенная результатом, Генко небрежно вытерла испачканные пальцы о талый снег и встала. Кимоно промокло, отяжелело и прилипало к коленям, но Генко, словно не замечая этого, направилась в дом. Стену уже пыталась восстановить пара мелких духов, что-то возмущенно стрекоча и явно не зная, как все исправить. Генко одарила тружеников равнодушным взглядом, поднимаясь по ступеням в дом. Конечно, пролезть через дыру в стене было бы проще и куда быстрее, но она считала себя вполне приличной лисой и не желала мешать духам, которые искренне старались понять, что делать.

– Из префектуры Иватэ скоро прибудет дзасики-вараси[8], она заботливо следит за старыми домами и одна из немногих ёкаев[9], которая не будет вас обижать. Возможно, она знает, как починить повреждения, – как бы между прочим сказала Генко. Духи тут же возмущенно загалдели, оскорбленные тем, что к ним в дом вот-вот подселится посторонний, и принялись усерднее копошиться у стены.

Генко неторопливо вошла в комнату и убрала бумагу с написанным иероглифом, вычистила кисть для каллиграфии и чернильный камень. Короткое сражение напрочь отбило желание продолжать писать пожелание старому знакомому, так что картина бамбукового леса осталась незавершенной. Решив, что окончит ее в ближайшее время, Генко отправилась на кухню, стараясь ничем не выдать свое напряжение, чтобы не пугать духов. Все они были маленькими и безобидными, слабыми и откровенно трусливыми, поэтому Генко меньше всего хотела бы нагонять на них страх.

Земля, что имела так мало жизни, была дурным знаком. Не так давно тэнгу[10] жаловался, что птиц стало подозрительно мало, а живущий неподалеку тануки, с которым Генко любила устраивать словесные перепалки, вдруг сказал, что намерен ближе к лету уйти глубже в горы. Чутье, которое, по словам тануки, прежде не подводило старого ворчуна, буквально вопило: что-то грядет.

– Интересно, – протянула Генко, ставя на огонь чан воды. – Знает ли Инари-сама о происходящем?

В горах растекался густой туман, погружая притаившийся дом в непроглядное марево. Ветер успокоился, и только перешептывания духов у сломанной стены нарушали воцарившуюся тишину. Генко глубоко вздохнула.

Что-то близилось.

Глава 1. Лиса черная, лиса белая

Деревня Сиракава, как всегда казалось Генко, появилась среди гор совершенно внезапно и со временем все глубже зарывалась корнями в эти земли. Рисовые террасы, что летом и осенью зеленели повсюду, куда ни посмотри, крутые крыши, что выдерживали тяжесть выпадающих снегов, и абсолютная отрезанность от остального мира. Порой Генко не понимала, почему люди вообще решили здесь поселиться, если с конца осени и почти до середины весны они никуда не могли выбраться. Дороги заваливало такими непроходимыми сугробами, что путь в столицу был отрезан, а когда снега сходили, то болото, в которое превращалась земля, продолжало препятствовать поездкам. Саму Генко это устраивало – чем меньше людей, тем лучше.

Несмотря на то что почти заканчивался яёй[11], снег в этом году не спешил сходить, из-за чего Генко недовольно ворчала, пробираясь по заметенной торговой улице. Капля волшебного тумана – и вместо коварной лисы жители видели старую знакомую, госпожу Нисияму, чью-то дочь. Только вот чью, вспомнить они не могли, да и не пытались, одурманенные чарами. Это позволяло Генко навещать деревню, чтобы разжиться чем-то новеньким или сладким. Лисы бесшумными тенями скользили за своей хозяйкой, дразня собак, прячась в тени высоких – в два, а то и три этажа – домов и порой стягивая с прилавков то отрез яркой ткани, то тушку цыпленка, то пучок зеленого лука. Генко же подкидывала в кошельки торговок и торговцев звонкие монеты и отводила взгляд продавцов, чтобы никто из них не заметил пропажу. Останавливаться и говорить с людьми она желала редко. Хотя и платила не всем – особо ворчливые или же завышающие цены оставались без прибыли и с отсутствующим товаром. Тогда по торговой улице разносилась отборная брань, перекрывая злорадное хихиканье Генко.

– Свежая рыба! Выловлена этим утром!

– Молодой поросенок!

– Хурма! Хурма, юдзу[12], сливы и мандарины!

Голоса торговцев, что перекрикивали друг друга, сливались в один нестройный шум, который давил на Генко, но она упрямо продолжала шагать вперед, точно зная, что ей нужно. Почти в самом конце торгового ряда расположилась маленькая лавка сладостей, где продавали данго[13], за которыми кицунэ сегодня и пробралась в деревню.

Простое, но излишне теплое и потому тяжелое кимоно не давало двигаться быстро, но так даже лучше – порывистые движения Генко сразу бы выдали в ней ёкая. Как и яркое и не по погоде легкое одеяние, которое она обычно носила. Люди и их практичность. И слабое здоровье, конечно, про него нельзя было забывать. Только поэтому, спускаясь в деревню, Генко и надевала одежду потеплее. Даже если это и приносило некоторые неудобства.

– О, госпожа Нисияма! – Старая женщина, владелица лавки со сладостями, беззубо улыбнулась и мгновенно засуетилась, стоило только Генко приблизиться. – Вам как обычно?

Генко кивнула, отвечая на улыбку и отстраненно думая, что вскоре придется менять облик скрывающего ее тумана и имя. Сколько она уже ходила под личиной Нисияма Кику? Четыре года? Пять? В любом случае слишком долгий срок. Еще немного – и даже последний деревенский глупец начнет задаваться вопросом: почему госпожа Нисияма ни капли не постарела? Не говоря уже о том, что ее руки слишком нежные для той, которая якобы работает в поле большую часть года.

Шум на другой стороне улицы отвлек Генко от размышлений, вернув ее в реальность. Излишне возбужденные и радостные голоса деревенских заставили насторожиться, и спрятанные магией лисьи уши едва не встали торчком, готовые уловить малейший намек на опасность. Счастливо галдящие люди никогда не предвещали ничего хорошего.

– В этом году точно все будет замечательно!

– У дочери свадьба на следующей неделе – будет у молодых радость в супружеской жизни!

– Торги будут удачными!

– Не может быть более очевидного благословения от Инари-сама, чем это!

Генко скривилась, словно съела особенно кислый юдзу. Стоило людям упомянуть Инари-сама – как все сразу встало на свои места.

Бьякко. Эта белая прохвостка опять прибыла с какой-то особой целью и в очередной раз пыталась навязать Генко свои условия. Вот только не на ту напала.

Генко решительно отвернулась от шумящей толпы, безошибочно выцепив взглядом мелькнувший среди прилавков белоснежный хвост с серебристым кончиком. Бьякко хотела заставить Генко играть по своим правилам, как делала это прежде, да только не для того Генко уже почти две сотни лет жила рядом с людьми, чтобы вновь безоговорочно следовать за младшей сестрой. Генко не собиралась оборачиваться лисой и догонять Бьякко, которая, как и все, забыла о неугодной старшей сестре. В конце концов, узнать последние небесные сплетни – с чем еще могла прийти к ней Бьякко? – она могла с помощью саке[14] от редкого гостя Нурарихёна[15], который последние три десятилетия безуспешно пытался затянуть Генко на свой парад сотни демонов.

Так что нет, она не пойдет за Бьякко, как бы сестре того ни хотелось.

Расплатившись со старухой парой монет, Генко двинулась в сторону местного питейного заведения, быстро съедая сладкие шарики с острой палочки. Не то чтобы она любила выпить, но почти все ее знакомые ёкаи отдавали предпочтение саке, а потому и Генко приходилось приспосабливаться к столь ужасным вкусовым пристрастиям. Отсутствие большого круга общения приучило ее быть вежливой и приветливой хозяйкой. Сама она предпочла бы насладиться чаем с данго. Не стоило, наверное, смешивать эти два вкуса. Когда-то давно Генко переняла привычку запивать данго чаем у детей и с тех пор ей не изменяла.

Единственная питейная в деревне встретила Генко красным занавесом и незажженными фонарями. Круглолицый владелец, низкий, удивительно худой и излишне бледный, не выказал ни капли удивления при виде молодой девушки, однако посмотрел на Генко осуждающе. Поклонившись в знак приветствия, он молча повел ее за собой в дальний угол, хотя кицунэ о такой приватности и не просила. Это происходило не в первый раз – владельцу не было дела до желаний посетительницы, он пытался поддерживать внешний вид добропорядочного хозяина, который не спаивает молоденьких девиц.

Люди и их глупые правила поведения.

Генко немного ускорилась, решив не портить впечатление о себе: она намеревалась еще пару раз сюда зайти. Кислый запах болезни шлейфом тянулся за владельцем, объясняя его необычайную бледность. Генко повела пальцами, распутывая сковывающий его мрак, и увидела потоки ки[16] – истончившиеся, бледные, поддерживаемые одной лишь силой воли. Наверняка яд. Любопытно, кто же травит владельца единственной питейной в деревне?

Люди постоянно причиняли друг другу зло и при этом обвиняли в своих несчастьях всех известных ками и ёкаев, поэтому Генко отмахнулась от мыслей о судьбе владельца и уселась на татами, поправила кимоно и вперилась взглядом в дверь. Бьякко не торопилась. Очевидно, она ожидала, что именно сестра придет к ней, как это бывало прежде. Жаль только, что обстоятельства и взгляды Генко на жизнь изменились.

Хозяин питейной уже принес и выпивку, и закуски, когда белая лиса соизволила объявиться. Длинная морда выражала крайнее возмущение как выбранным местом, так и тем, что Бьякко лично пришлось сюда идти, но она ничего не смела сказать. Когда владелец расставил закуски на столике и ушел, а помещение погрузилось в приятную тишину, лиса обратилась в человека и опустилась на татами точно напротив Генко. Бьякко расправила несуществующие складки на богатом кимоно, прежде чем посмотреть на ту, кого посетила.

Они были двумя противоположностями, совсем как инь и ян. Бьякко – белая от корней своих длинных волос и до посеребренных кончиков всех девяти хвостов, со светло-серым, как морозное утро, прищуром, и Генко – с угольной чернотой лоснящихся прядей и глазами столь темными, что беззвездная ночь порой казалась яснее. Густой туман скрывал их сейчас от любопытства смертных, но позволял быть самими собой друг перед другом.

– Не знала, что ты любительница крепких напитков, старшая сестра, – начала Бьякко, прекратив рассматривать Генко и сосредоточившись на столе.

– Я любительница чая, но приличного заведения такого рода здесь еще не открыли. Люди предпочитают забыться, а не наслаждаться мягким вкусом маття, – проворчала в ответ Генко, уверенным движением взяв тонкий кувшин и ловко наливая саке в пиалу, которую протянула сестре.

– А выглядит, будто ты здесь частый гость. – Бьякко кивнула и, едва пригубив напиток, тут же отставила его в сторону. – И, думаю, некоторые люди могут наслаждаться и саке. Вряд ли все пьют его только для того, чтобы забыться. Ценители есть везде и во всем…

– Бьякко, – оборвала сестру Генко. – Ты прибыла сюда не для того, чтобы обсуждать со мной выпивку. В чем дело?

– Инари-сама интересуется тобой, – тут же ответила она, поджав губы.

– И ты?..

– Пришла, чтобы понять, готова ли ты вернуться к нашей богине.

Генко промолчала и допила саке Бьякко. Ей нужно было чем-то себя занять, даже если это означало осушить пиалу.

Не то чтобы она не ожидала, что Инари когда-то вспомнит о своей падшей слуге, но не думала, что это произойдет спустя столько времени. Несколько десятилетий – обычный срок для наказания, но Генко провела на земле без возможности вернуться на Небеса куда дольше. Порой она боялась, что о ней забыли, но потом наведывались старые знакомые, посланники ками и некоторые ёкаи, – и тогда Генко понимала, что она есть, что еще жива.

– Судя по всему, я не готова. – Голос звучал на удивление ровно, хотя внутри все дрожало от волнения. Генко глубоко вздохнула, задержала дыхание и уже куда спокойнее посмотрела на Бьякко, взгляд которой был задумчивым и немного грустным.

– Инари-сама хочет вновь видеть тебя рядом с собой.

– А ты? – тут же спросила Генко.

– Как никто другой, – не раздумывая ответила Бьякко.

– Раньше, помнится, ты меня на дух не переносила.

– Раньше я не понимала, что значит быть единственной посланницей нашей ками-сама! То, что прежде делилось пополам, теперь свалилось на меня одну, и я не могла взять и сказать, что это слишком тяжело!

– Куда делись остальные помощники? – Вспышка Бьякко повеселила Генко.

– Они абсолютно бесполезные! – возмутилась Бьякко, схватив кувшин, и наполнила пиалу, что забрала у Генко. – Конечно, те, что прежде подчинялись мне, и дальше продолжают помогать во всем, но твои лисы!.. Они неуправляемые! Сотню лет они еще как-то старались что-то делать, но последние несколько десятилетий совершенно разленились!

– В следующий раз, когда их увидишь, пригрози, что угостишь листьями жареного бадьяна, – расхохоталась Генко. Кто бы мог подумать, что ее лисы окажутся столь безответственными, стоит потерять своего генерала!

Бьякко вздрогнула и поморщилась, представив себе этот вкус. Ни для кого не секрет, что кицунэ ненавидели бадьян. Зато лисы обожали жареных крыс. Какая кицунэ проболталась об этом людям, никто не знал, но остальные лисицы порой проклинали говорливую сестру, когда люди вычисляли их.

– Инари-сама будет ждать твою молитву во время Обона[17] этим летом, – немного помедлив, произнесла Бьякко. – Праздник поминовения усопших – хорошее время, чтобы покаяться и вновь объединиться с нашей богиней.

Генко кивнула, чувствуя, как ослабевает узел в груди. Только… все же почему так долго? Когда она задала этот вопрос сестре, Бьякко поморщилась:

– Я не знаю. Если честно, я всегда считала, что Инари-сама вернет тебя через год-другой, ведь ты была ее самой преданной помощницей, ее генералом. В крайнем случае лет через десять, но она так долго молчала, буквально забыла о тебе, вспоминая лишь изредка! А пару дней назад Инари-сама сказала, что твое наказание несправедливо затянулось.

Генко нахмурилась. Звучало не просто странно, а тревожно. Не то чтобы Инари была исключительно доброй богиней. Как и все ками, она проявляла жестокость в своих решениях и поступках. Нередко она лишала своих лис возможности стать кицунэ и изгоняла из свиты. Людей карала столь скудными урожаями, что их едва хватало, чтобы пережить зиму. Благодать покидала дома, начинались ссоры. Никто не желал портить отношения с Инари.

Но Инари помнила абсолютно всё, и подобная забывчивость была чем-то новым.

– На Небесах что-то случилось? – спросила Генко, обдумывая сказанное.

– Несколько мацури[18] так и не были проведены, из-за чего мелкие ками оскорбились, и с тех пор их не видно, но больше ничего, – пожала плечами Бьякко, выбирая закуску к саке.

– Люди не провели пару праздников в их честь – и ками разобиделись? – фыркнула Генко, закатывая глаза. Это было уже слишком. Люди постоянно обо всем забывали. Так стоило ли из-за этого так расстраиваться?

– Да, – кивнула Бьякко и вдруг резко вскинула голову, устремив пустой взгляд на сестру.

Генко знала, что происходит: Инари звала свою посланницу. Генко скучала по этим ощущениям: чувствовать, как благодать богини проходит сквозь все тело, наполняя мощью куда большей, чем кицунэ уже обладали, очищая и восстанавливая ки. Знать, что к тебе прикоснулось божество, благодаря которому ты фактически появилась на свет в обличье кицунэ… Никто не знал желания Генко – хотя бы раз испытать все это вновь.

– Мне пора, – произнесла Бьякко серьезно и твердо. – До Обона меньше четырех месяцев, поэтому постарайся ничего не натворить за это время, хорошо? И еще – будь осторожна. В последнее время оммёдзи[19] стали куда активнее обычного.

Только последние слова повисли в воздухе – как перед Генко уже стояла белоснежная лиса. Она взмахнула на прощание хвостом и умчалась на улицу, оставив после себя легкий запах магнолии.

Оммёдзи? Генко застонала. Только их не хватало! Эти одаренные, или – как их любили называть люди – благословенные, чаще всего пытались изгнать или убить всех подряд, не раздумывая, добрый перед ними ёкай или злой. Почти во всем, что существовало в этом мире, жил свой дух, и порой по ошибке можно было изгнать того, кто защищал человека. Но кого это интересовало? Последователям оммёдо только и нужно было, что бахвалиться друг перед другом количеством уничтоженных ёкаев.

Оставив на столе плату за саке, Генко плавно поднялась с татами и бесшумно растворилась в тумане, обратившись в черную лису. В этом облике вернуться домой, чтобы все обдумать, было быстрее, да и притворяться человеком сейчас совершенно не хотелось. Сопровождающие ее лисы рыжими тенями скользили следом, мастерски избегая людских глаз. Начался снегопад, обещая скрыть следы лап.

«Последний снег этой весной».

Лисы громко затявкали, подтверждая мысли Генко, и ускорились, уходя выше в горы.

Глава 2. Ворон, призрак и демон

Кровь была повсюду.

Она яркими брызгами горела на снегу, ударила в нос запахами соли и железа, утраченной жизни и смерти.

Генко напряглась и заозиралась. Обычная прогулка по лесу – обход владений, которые она оберегала, – отчего-то вдруг превратилась в созерцание жуткой и неприятной картины.

Кровь была человеческой, в этом Генко была уверена так же крепко, как и в том, что за спиной у нее девять хвостов. Вблизи Сиракавы не водилось ни одного хищного зверя: никто не смел ступать на территорию, которую кицунэ признала своей. А местные духи были столь покладистыми, что скорее погибли бы сами, чем кому-нибудь навредили. Поэтому вид и запах человеческой крови – густой, насыщенный, тяжестью оседающий во рту – особенно настораживал.

Тела или хотя бы его крупных частей нигде не было. Только изредка попадались раскиданные по опушке внутренности да несколько пальцев. Часть печени, кусок легкого, кишки… Сердца не нашлось, как и мозга. Лишь кровь, кровь и кровь.

Генко поморщилась. Она слишком давно не видела насильственной смерти, особенно от рук ёкая, и в своем предположении не сомневалась. Однажды она стала причиной гибели жителей Сиракавы, но с тех пор никого и ни разу в этих местах не тронул ни один ёкай. То, что люди убивали друг друга, было совершенно иным делом.

Нависшая над горным лесом тишина казалась удушающей. Генко, не скрывая своей сути, позволила лисьим ушам стать торчком, но услышала только треск раскачивающихся от ветра деревьев. Впервые за долгое время она подумала, что лес может быть не просто домом, а по-настоящему пугающим и опасным местом.

Девять хвостов веером легли на окровавленный снег, когда Генко присела и коснулась пальцами остатков печени. Пальцы тут же свело от холода, а голову заполонили картинки жизни погибшего. Мужчина не был стар, но уже утратил молодую прыть. Да и сломанная когда-то нога – следствие падения с лошади – не помогала ему проворно передвигаться по заваленному снегом лесу.

Он пришел за дровами. Запасы, собранные на зиму, истончались из-за затянувшихся холодов, и оставшихся хватило бы не больше чем на пять вечеров. Генко знала, что порой деревенские приходили в лес за валежником, вот только они всегда благополучно возвращались домой.

Отвлекаться на собственные мысли и рассуждения было плохой затеей, следовало быстрее разобраться с возникшей проблемой, так что Генко вновь сосредоточилась на последних отрывках жизни мужчины.

После смерти жены он жил один в небольшом домике, оба сына уехали покорять столицу, а потому много дров ему и не требовалось. Парнишка, за которым он присматривал, тоже вырос и заботился о себе сам, – и Генко не смогла удержаться от ухмылки, – тот самый, что ворвался к ней недавно, угрожая мечом. Дышать стало сложнее, а снег из ослепительно-белого наряда невесты превратился в почерневшее, как от золы, траурное одеяние.

Генко резко отдернула руку от печени, будто обожглась. Она знала эти ощущения, но так давно не испытывала их, что сначала даже не поверила, что именно чувствует. Липкий страх, давящее чувство отчаяния и удушающий смрад крови и пота.

В последний раз она сталкивалась с они[20] во время службы у Инари. Коварные и подлые, почти все они любили издеваться над людьми, изводили настолько, что те умоляли убить их, только бы прекратить страдания. Поговаривали, что некоторые они вдохновлялись ханьскими пытками, которые подсмотрели в империи Цинь[21], а потому заставляли своих жертв мучиться особенно долго.

Будучи генералом Инари, Генко несколько раз сталкивалась с они, по приказу богини уничтожая особо свирепых демонов, самых сильных и жестоких, настолько беспощадных, что те угрожали даже младшим ками. В каждой такой битве Генко теряла сотни своих яко – рядовых лисиц и десятки ёрикама – более сильных и талантливых лис. Каждая их смерть камнем оседала в душе Генко и давала возможность выплеснуть гнев и жажду мести на следующего они. Вот только это приводило к тому, что лисы вновь погибали.

Замкнутый круг, из которого Генко не знала, как выбраться.

Они, напавший на человека, вряд ли был так же силен и жесток, как те, с кем прежде билась Генко, но и она больше не имела благодати Инари, а значительную часть своих сил тратила на то, чтобы поддерживать эти земли плодородными и отгонять мелкую нечисть, дабы та не пакостила особенно сильно.

Звук хлопающих крыльев заставил Генко подняться с земли и вскинуть голову, чтобы поприветствовать гостя. Карасу-тэнгу, верный посланник ками, предпочитавший не называть свое настоящее имя, выглядел взволнованным и встревоженным, так что даже маска на лице не могла этого скрыть. Он осмотрел окровавленный снег, но не издал и звука, пока не приземлился рядом с Генко и не сложил за спиной свои крылья. Казалось, что перья трепыхались на ветру, но Генко видела, как мелко дрожат его плечи – не от страха, но от напряжения, проскользнувшего в ки ёкая. Вероятно, он хотел провести приятный вечер в компании старой приятельницы и знатно напиться, тем более что в прошлую встречу ему был обещан новый сорт саке, но обстоятельства сложились иначе.

– Что случилось? – тут же задал он вопрос, глядя себе под ноги, чтобы случайно не наступить на следы побоища, и снял маску.

– Они, – ответила Генко, вслушиваясь в шепот ветра. – Понятия не имею, как он забрел в эти края и как посмел напасть на человека, когда земля под моей защитой, но мне это не нравится.

– Они становятся все более дерзкими, – нахмурился Карасу-тэнгу.

– О чем ты?

– В последнее время они стали нападать куда чаще, чем раньше. А люди все чаще стали обращаться к оммёдзи и домашним ками. Но что те могут сделать? Мико и каннуси[22] тоже начали действовать, хотя раньше только сидели в храмах: обряды очищения, создание большего количества талисманов и амулетов…

– Пару дней назад ко мне приходила Бьякко, – сказала Генко, а Карасу-тэнгу заинтересованно выгнул бровь, пряча ладони в рукава кимоно, и совсем по-птичьи склонил голову к плечу. – Она тоже говорила про оммёдзи, просила быть осторожнее. Они набрали такую популярность?

– Да, Бьякко-сан[23] права, люди действительно стали больше почитать оммёдзи. Но, пожалуй, тому причина Такаги Йосинори.

– Кто?

– Молодой и весьма талантливый мастер оммёдо. Говорят, он невероятно силен, а известность получил благодаря тому, что спас императора. Всегда в гуще событий. – Карасу-тэнгу встряхнулся, взъерошив перья, и добавил чуть погодя: – Возможно, рост числа оммёдзи не так плох, как кажется.

– Возможно, – неопределенно ответила Генко, глубоко вздохнув. В нос врезался горьковатый запах хризантем, она резко обернулась.

Карасу-тэнгу непонимающе посмотрел на кицунэ, но, проследив за ее взглядом, тихо охнул.

Среди деревьев, почти сливаясь с белой дымкой тумана, что покрывал землю, стояла фигура. Пожалуй, не совсем стояла – виднелась лишь верхняя половина тела мужчины, а вот ноги отсутствовали, и бедра его сливались с молочным маревом. Белое кимоно усиливало эффект слияния, и темные с проседью растрепанные волосы казались чернильным пятном на светлом фоне.

– Юрэй? Я думал, что их здесь не бывает, – пробормотал Карасу-тэнгу.

– Это погибший. Тот, чья кровь повсюду, – ответила Генко и почтительно поклонилась призраку.

Юрэй неуклюже поклонился в ответ. Он выглядел несчастным и одиноким на фоне голых деревьев. Руки безвольно висели, напоминая ветви плакучей ивы, отчего печальный образ призрака вызывал еще больше жалости.

– Чего ты хочешь? – Карасу-тэнгу говорил негромко, но в тишине леса его голос прокатился раскатом грома.

В ответ прилетело неразборчивое мычание, ворон нахмурился и перевел взгляд на Генко, отчаянно нуждаясь в расшифровке сказанного.

– Он просит мести, – холодно ответила Генко, пряча ладони в рукавах кимоно.

Взгляд темных глаз Карасу-тэнгу стал тяжелым, мрачным и пугающим, и он усмехнулся – зло и предвкушающе.

– Значит ли это, что вскоре мы можем услышать о возвращении легендарного генерала Инари-сама?

– На моих землях буйствует они. Сам как думаешь?

Юрэй еще раз почтительно поклонился и растворился в тумане, оставив старых товарищей наедине. Генко еще какое-то время смотрела туда, где был призрак, а после втянула носом воздух, пытаясь унюхать демона. Тэнгу взмыл в воздух, оглушительно хлопнув крыльями, намереваясь осмотреть лес с высоты, пока кицунэ искала следы понизу.

Сначала ожидаемо был густой запах крови – все такой же тяжелый и удушающий, путающий мысли и вызывающий желание тряхнуть головой, только бы избавиться от наваждения. От него Генко отмахнулась, умело задвигая назад, на границы сознания, и стараясь вычленить запах убийцы. Следом шел запах пота, мускуса и страха – так пах мужчина – Ясуо, услужливо подсказали воспоминания погибшего – в последние мгновения жизни. И лишь в последнюю очередь кицунэ ощутила их: едва заметный запах разлагающегося тела, смрад гноящихся язв с примесью сладости цветов. Запах они.

По всей вероятности, демон был молодым – не старше пары сотен лет, ничто по сравнению с самой Генко. Однако наглости ему было не занимать. Или же глупости – тут еще предстояло понять, чего же больше. Кицунэ мысленно зацепилась за запах они, заставляя себя сосредоточиться на нем. И стоило только за него ухватиться, как Генко тут же опустилась на четвереньки, еще глубже втягивая воздух в легкие.

След вел выше в горы, где снег не сходил до самого сацуки[24] и питал местную реку. Генко знала бога той реки – они были старыми приятелями, – и меньше всего ей хотелось, чтобы на подвластной ему земле, в реке, откуда он черпал свои силы, осел они.

Громко свистнув, призывая всех имеющихся поблизости лис, Генко распушила хвосты и устремилась в погоню, ведомая зловонием демона. Карасу-тэнгу крикнул что-то сверху, но слова потерялись в свисте ветра в ушах и лае приближающихся помощников. Генко слышала всех лис. Слышала, как ступают по снегу их лапы, как тяжело они дышат и как перелаиваются между собой, подгоняемые азартом и предвкушением битвы.

Уже очень давно Генко не испытывала подобного: смесь легкой паники и желания поскорее вцепиться демону в глотку, чтобы рвать, терзать, ломать…

Генко тряхнула головой. Не стоило сосредоточиваться на том, что еще не произошло. Да и где гарантии, что они найдут наглеца? Судя по тому, что они талантливо подавлял свои запах и ки, скрываться он тоже мог довольно умело, и только то, что Генко была опытной охотницей с исключительным обонянием, давало надежду на успех.

Лисы приближались к ней с завидной скоростью, разгоряченные бегом и в целом готовые к битве. Стоило им поравняться со своим генералом, как Генко ускорилась, ведя их за собой, поднимаясь все выше и выше, пока деревья не начали редеть, открывая рукотворно созданную прогалину, в центре которой, на массивном камне, сидела ее добыча.

Они был молод: рога еще не достигли длины в десяток сун, а небольшие клыки едва торчали из пасти. Но массивное темно-синее тело покрывали шрамы и ожоги – знаки множества битв. Перед Генко сидел бывалый воин, а потому не стоило недооценивать противника. Генко окинула внимательным взглядом демона, с легкой досадой отмечая, что одно только предплечье они было толщиной с ее бедро. Демоны славились могучим телосложением, но этот парень превосходил многих виденных ею прежде. И при этом он еще даже не обрел полной мощи.

– А ты быстро меня нашла. Я не оставил ни капли крови по пути сюда, да и энергию сдерживал, – говорил он неторопливо, голос был низким и хриплым, словно ему прежде не раз перебивали горло и поэтому голосовые связки работали с трудом. Лениво, как кот, они поднял руку и облизал пальцы, покрытые засохшей кровью и остатками внутренностей. Из окровавленной пасти, растянутой в жалком подобии улыбки, вырывались пар и смрадное дыхание, которое Генко чувствовала даже со своего места.

– Ты воняешь мертвечиной. – Она выровнялась, отряхнула колени и вскинула голову, презрительно сморщив нос. Даже сидя, они был выше нее, но кицунэ выглядела куда более статной и властной.

Лицо они изменилось: напускное дружелюбие и удивление растворились без следа, явив его истинный облик. Брови нахмурились, улыбка обратилась диким оскалом, а заостренные уши дернулись, словно что-то услышали. Мышцы на руках взбугрились, вздулись вены на запястьях, и в воздухе разлилась ки – кровожадная, удушающая и дурно пахнущая.

– Мне говорили, что все лисы без исключения неженки и зазнайки, но я не верил. Зря, очень зря. Так что, лисичка, ты станешь моим следующим обедом. Старика оставлю ворону. Или твой друг такое не ест? – Взглядом они безошибочно нашел в вышине Карасу-тэнгу, достал из-за камня и бросил в сторону Генко мешок. Окровавленное дно и запахи пота, мускуса и страха дали четкое представление о том, что именно в нем хранилось.

Карасу-тэнгу приземлился между мешком и Генко, не то прикрывая подругу, не то желая убедиться, что там действительно находились останки старика. Лицо его было бесстрастно, но Генко чувствовала в запахе ворона ярость. Да, вороны питались падалью, но на поле битвы, а не в качестве подачки от они. И тем более не Карасу-тэнгу – посланник ками.

– Забери тело и доставь туда, где мужчина погиб. Если вернешься раньше – не вмешивайся, это мой бой, – не отводя взгляд от застывшего демона, произнесла Генко. Хвосты ее подметали землю, выдавая напряжение, но голос не дрогнул.

– Справишься?

– И не таких усмиряла.

Они расхохотался. Звук был похож на грохот камнепада – громкий и такой же резкий, вызывающий желание закрыть уши и сбежать подальше.

– Милая лисичка, это мы еще посмотрим. – Демон усмехнулся, демонстрируя полный рот острых зубов.

Карасу-тэнгу бросил последний взгляд на они, крепко ухватил мешок когтистыми пальцами и взлетел, устремляясь к месту своего назначения. Генко же выглядела скучающей. Лисы за ее спиной беспрестанно наматывали круги, хищными взглядами осматривая они, и лаяли. Они казались не испуганными, а взволнованными, ожидающими хорошей битвы.

– Ну что, лисичка, сразимся? Говорят, мясо вашего вида вкусное. Я попробую, ладно?

Они поднялся, не дождавшись ответа, стал выше почти в два раза и демонстративно размял кулаки, хрустнув суставами пальцев. Дубина-тэцубо, прежде привязанная к спине, металлическая, массивная, шипастая, в половину роста самого демона, потемневшая от крови жертв, которых успела погубить, и источающая миазмы проклятия, легко легла в руку они. Он лениво покрутил ее, словно примеряясь, удобно ли ее держать в ладони, а после криво усмехнулся, явно удовлетворенный результатом.

Это было не совсем нормально. Не только то, что столь молодой они так легко и незаметно прокрался на земли Генко, но и то, насколько он оказался уверен в себе. Каждый демон был умен и хитер; не просто так люди слагали легенды о том, как они их обманывали. Кого же смог одурачить этот они, что проник в защищенные чарами горы Генко и обошел ее лисиц? Но больше ее настораживала его сила, почти осязаемая.

Генко неотрывно следила за движениями противника, проигрывая в голове предстоящее сражение. Шаг его был тяжелым, они проваливался в снег, это мешало ему двигаться свободно, так что увернуться получится легко. Горло – слабое место, но вот добраться до него будет проблематично – длинные руки с тэцубо в придачу станут преградой. Высокий рост может как помочь демону, так и сыграть с ним злую шутку; здесь все будет зависеть от умений Генко. Молодой, но с большим количеством шрамов, возможно, недостаточно ловкий, чтобы без последствий уклоняться от атак…

Грохот шагов прервал поток мыслей Генко, и она тут же скользнула вниз, припадая грудью к земле и уклоняясь от пролетевшей над головой палицы. Они действительно оказался быстрым. Не теряя времени, он моментально перестроился и поднял ногу в попытке раздавить кицунэ, но во вторую ногу, опорную, тут же вцепились лисы, позволяя Генко откатиться в сторону и избежать удара.

Демон тяжело навалился на занесенную ногу и мощным движением тряхнул второй. Лисы с пронзительным визгом разлетелись в стороны. Они падали в снег и ударялись о деревья, но их место тут же занимали другие лисицы. Демон взмахнул тэцубо, сметая со своего пути помощников Генко, пока сама кицунэ поднималась на ноги и обдумывала следующий шаг.

Кицунэ-би – маленькие шарики лисьего огня – заплясали на ладонях Генко, становясь все больше и больше, пока не выросли до размеров головы они. Она тут же запустила сначала одним шаром, потом вторым. Одежда демона вспыхнула, и Генко бросилась в атаку. Лисы, не дожидаясь приказа, кинулись демону под ноги в надежде повалить того на землю, но были отброшены назад новым ударом дубины.

По лесу прокатился еще один раскат смеха они.

Стянув с себя остатки пылающей накидки, демон небрежно бросил ее на землю, оставшись только в набедренной повязке из тигриной шкуры. Широкую грудь покрывало еще больше шрамов. Они отчего-то стал казаться еще выше и шире, будто одежда умаляла его размеры.

– Лисичка, такой мелочью меня не пронять! – Они хохотнул, поигрывая тэцубо, и как бы между делом ударил ею нескольких подвернувшихся под руку лисиц. Жалобно тявкнув, они рухнули в снег, окрасив его в багровый цвет и замолчав навеки. Остальные лисы предупреждающе зарычали, но демон не обратил на них никакого внимания, полностью сконцентрировавшись на Генко.

Кицунэ рыкнула, не сдержавшись, впервые показав свою ненависть и ярость, но это вызвало новый приступ смеха у демона.

– Лисичка, видишь эти шрамы? – ткнув себе в правую половину груди, где виднелись хаотичные следы когтей, спросил они. – Я лично нанес себе каждый из них когтем ёкая, который служил ками и которого я убил. Еще ни один из вашей братии не ушел от меня живым. Вот эти принадлежали тэнгу. – Он показал на переплетение шести рубцов. – А эти – кицунэ. Вот эти – тануки, а здесь – бакэнэко[25].

Называя каждого нового ёкая, они прикасался к разным созвездиям шрамов. Отметин от когтей тануки оказалось больше всего, кицунэ и бакэнэко – по паре, но в сумме шрамов было не менее двадцати.

Как минимум двадцать убитых ёкаев в столь юном для демона возрасте, и такое количество – не предел, Генко знала об этом. И в тот же миг…

Лес вспыхнул.

Деревья загорелись в одно мгновение, синим пламенем полыхая вокруг Генко. Хвосты ее высоко поднялись, и над каждым горел кицунэ-би, освещая мрачным ореолом лису и удлиняя тени ее помощников. Воздух замерцал, в нем разлился аромат жасмина с переплетением удушающей ки – теперь уже принадлежащей Генко.

Они недоуменно нахмурился, глядя на кольцо пылающих деревьев. Высокомерная и жестокая ухмылка исчезла с его лица, оставив место замешательству. Казалось, что он впервые чувствовал растерянность.

Генко рванула к демону молниеносно, выпуская когти и метя в район живота. Не ожидавший этого демон не успел увернуться, за что и поплатился – теперь в его боку виднелись четыре рваные раны, из которых стекала густая, как смола, темная кровь. Они взревел, резко оборачиваясь за Генко, но та увильнула, на ходу вспарывая икру на правой ноге. Боль, усиленная лисьем пламенем, была столь ошеломляющей, что они тут же припал на одну ногу. Лисы волной кинулись на демона. Он отбивался, снося лисиц десятками, но выжившие вставали и нападали снова, а место павших тут же занимали другие, будто не было им конца.

Генко вновь напала. Выверенным движением она рубанула когтями по запястью демона, разрывая сухожилия, чтобы они не мог больше орудовать тэцубо. Дубина вместе с кистью рухнула на землю под рев демона и лай лисиц. Они с трудом извернулся, вторым кулаком отбросив от себя сразу нескольких лисиц, и тут же попытался прикрепить кисть к телу. Вот только обожженная лисьим пламенем культя отказывалась приращивать к себе руку, и они, разъяренный, как бык, устремился на Генко.

Кицунэ увернулась, грациозно уйдя в сторону, и вцепилась когтями в другой – целый – бок они. Кровь залила кимоно, окрасив его в черный, но Генко лишь отряхнула руку и пригнулась, готовая в последний раз атаковать.

Они зарычал. За его спиной упали сожженные деревья, искры от которых попали на полуобнаженное тело демона, но он даже не заметил этого. Маленькие черные глазки пылали такой неконтролируемой яростью и ненавистью, что Генко просто не смогла устоять – ухмыльнувшись, она злорадно спросила:

– Как думаешь, сможешь от меня уйти?

Взяв разбег, Генко подпрыгнула и приземлилась точно на они, повалив того на землю. Впившись когтями одной руки ему в плечо, кицунэ занесла вторую, чтобы ударить его в шею и покончить с демоном, но атака кулаком в голову свалила ее в снег, оглушив на мгновение. Следующего удара не последовало. Лисы вновь напали на они, облепив его с ног до головы. Демон рычал и выкрикивал проклятия, обещая смерть всем, кто его ранил.

Генко тряхнула головой, отгоняя наваждение, но та продолжала гудеть, не давая возможности сосредоточиться. Впрочем, полная концентрация сейчас и не требовалась. Лисы, даже умирая, все равно продолжали сдерживать демона, давили его, мешая сдвинуться. Генко встала на колени, тяжело дыша. Размяв пальцы, она позволила огню охватить руку и вновь нависла над они. Впервые с момента их встречи в его глазах плескались неуверенность и страх.

– Будь благодарен, я дарую тебе быструю смерть.

– Ненав…

Голос его оборвался. Из перебитого горла с булькающим звуком медленно стекала кровь, когда демон безуспешно пытался вдохнуть. Обожженная пламенем плоть ёкая не могла срастись, и в глазах они все отчетливее отражался ужас и осознание надвигающейся смерти. Тело еще пыталось трепыхаться, но постепенно стихли даже самые мелкие движения, и лисицы отступили, принимаясь зализывать раны и заботиться о пострадавших.

Генко нахмурилась, наблюдая, как последняя искра жизни покинула они. Молодой, но сильный, погубивший так много ёкаев. Дурное предзнаменование, она не сомневалась в этом. Да и его слова…

– Ты не пострадала? – Карасу-тэнгу тихо спустился на землю, осматривая убитого, задержал взгляд на следах когтей на его груди.

– Ничего серьезного, – отмахнулась Генко. Быть божественной помощницей, даже в изгнании, значило иметь потрясающие способности к исцелению. Голова больше не кружилась, но все еще отдавала легкой тупой болью, которая тоже вскоре уйдет.

– В чем тогда дело? Ты выглядишь напряженной.

– Слышал, что он сказал? «Мне говорили, но я не верил». Они одиночки. Крайне редко собираются группами, но даже так зачастую начинают между собой драки, пока не останется только один. Кто и почему мог ему говорить о кицунэ? Зачем ему это знать? – Генко недовольно поморщилась и нахмурилась.

– Ты думаешь, что-то грядет?

– Слишком много плохих знамений: война людей, из-за которой ками недовольны, меньшие урожаи на прежде плодородных землях Сиракавы, появление они в моих землях, куда ёкаи не забредают просто так. Еще парочка – и я буду убеждена, что близится что-то очень плохое.

– Но ками молчат и не говорят о дурных знаках, пусть и недовольны людьми. – Карасу-тэнгу настороженно взъерошил перья. В божественном чертоге спокойно и пока никаких тревожных слухов, но если действительно случится что-то из ряда вон выходящее… Всем им следовало надеяться, что это можно будет предотвратить заранее.

– Увы, ками не так часто бывают на земле, чтобы знать всё.

Карасу-тэнгу промолчал, отведя взгляд и тяжело вздохнув. Генко его понимала: позиция независимого наблюдателя, которую он занимал испокон веков, порой слишком утомляла.

Журчание и свежесть воды отвлекли тэнгу и Генко от размышлений. Взволнованный, высокий голос взвился над синим пламенем деревьев, заставив Генко виновато прикусить губу:

– Что тут произошло?!

– Здравствуй, Озему-кун[26]. Прости, но я тут немного… сражалась.

Божество реки перевело ошарашенный взгляд с горящих деревьев на убитых и раненых лис, осмотрело мертвого они и, наконец, остановилось на Генко и Карасу-тэнгу.

– «Немного»? – Голос Озему стал еще выше, а вслед за вопросом на пылающий лес обрушилась волна воды, заглушая пламя.

Облитые с ног до головы Генко и тэнгу тяжело вздохнули, когда лисы принялись возмущенно лаять. Озему недовольно и раздраженно смотрел на виновницу происходящего и ждал пояснений.

– Что ж, это будет неприятный разговор… Только дай сначала позаботиться о моих лисах.

Глава 3. Долгожданный гость

К своим двадцати трем годам Такаги Йосинори вполне заслуженно считался одним из наиболее известных оммёдзи. Согласно записям Бюро, он был сильнейшим пользователем оммёдо за последнюю тысячу лет. Спас императора от проклятия, которое наслала на него наложница Тамамо-но-Маэ – жаждавшая власти кицунэ. Был он известен и своей способностью командовать ёкаями, которая досталась ему по наследству и которую многие священнослужители считали дурным предзнаменованием. Но сам Йосинори полагал, что лучше бы его прославило стремление во всем докопаться до сути, чем то, о чем предпочитали судачить люди.

Он брался за сложнейшую работу, и именно по этой причине Йосинори решил разобраться с демонической лисой в провинции Ямасиро[27] относительно недалеко от столицы Хэйан[28], в маленькой деревне в горах, в которой вдруг стали происходить бесчинства нечисти. Он хотел ответов и намеревался их получить.

Все началось с простой, даже случайной встречи. Йосинори в очередной раз проверил состояние здоровья императора и тихо прошмыгнул в проход для слуг, чтобы избежать шквала льстивых фраз от министров и даймё[29]. Встречные слуги почтительно кланялись оммёдзи, а он молча склонял голову в ответ и шел дальше по своим делам. Йосинори смог беспрепятственно покинуть территорию дворца и направился обратно в храм, где жил сейчас вместе с несколькими оммёдзи Бюро, из которых каннуси выбирали себе учеников. Младшая сестрица Аямэ на днях призвала своего восьмого сикигами и теперь официально считалась второй по силе оммёдзи в стране, поэтому стоило поторопиться завершить дела в храме, а после вернуться в Бюро и лично поздравить ее.

Встреченные им мико, все как одна, низко кланялись и не разгибали спины, пока он не проходил мимо. Мико готовились к празднику Камиари – дню почитания всех богов. И пусть Камиари с размахом отмечали только в храме Идзумо Тайся префектуры Симане и остальным святилищам было сложно достичь такого величия в праздновании, мико и каннуси все равно старались изо всех сил, стремясь выказать свое почтение богам.

Скорая зима обещала быть снежной, но осень, словно решив порадовать празднующих, отдавала последнее тепло. Несколько каннуси размышляли о том, продержится ли хорошая погода до Камиари, или все же стоит поставить на территории храма дополнительные жаровни на случай внезапных холодов.

На фоне одетых в белые и бело-красные одеяния священнослужителей выделялся незнакомый мужчина в простом темно-сером, но добротном кимоно. Йосинори он заинтересовал в первую очередь своим рассеянным, даже потерянным видом, будто впервые был в этом храме, поэтому оммёдзи и подошел к нему, желая помочь.

Мужчина был в возрасте – почтенном, но еще не слишком старом. Немного сгорбленная спина и темный загар выдавали в нем деревенского жителя, который большую часть своей жизни проводит в поле.

– Да осветит Аматэрасу-сама ваш день. – Йосинори почтительно поклонился, приветствуя мужчину, который тут же поспешил вернуть поклон. – Вас что-то беспокоит?

– Почтенный, не подскажете ли, к кому мне обратиться? Меня зовут Ивата Такуми, я староста деревни Сиракава. Уже почти двести лет на землях, где стоит наша деревня, живет кицунэ, и мы никак не можем от нее избавиться. Не то чтобы она очень мешала, но в последнее время стало хуже: земли уже не такие плодородные, живности в горах меньше, да и болезни все чаще стали одолевать.

– Вы уже обратились, Ивата-сан, – мягко и легко улыбнулся Йосинори, тут же располагая старосту к себе. – Меня зовут Такаги Йосинори, я оммёдзи.

Ивата опешил и уставился на Йосинори, вероятно удивленный тем, что столь быстро нашел нужного ему человека.

– Ками все же благоволят нашей деревне, раз вы подошли ко мне, почтенный Такаги-сама! – Ивата глубоко поклонился, выражая уважение, а Йосинори с трудом сдержал тяжелый вздох. Заслужил ли он такое отношение просто за то, что проявил интерес к посетителю, который был настолько растерян, что выбивался из обычной толпы верующих и священнослужителей?

– Я еще ничего не сделал. – Вновь легко улыбнувшись, Йосинори вежливо склонил голову в ожидании, когда тот разогнет спину. – Да и не уверен, что смогу выбраться в ближайшее время: здесь, в Хэйане, я нужен нашему императору.

– Конечно, конечно, – тут же закивал Ивата, глядя на оммёдзи с наивным восхищением. – Да и добраться к нам сейчас было бы проблематично: Сиракава находится в полутора днях пути из Хэйана в сторону Эдо[30], если ехать более долгой северной дорогой. Там, где сейчас расположился сёгун[31] Токугава. В это время нас уже засыпает снегом так, что ни войти ни выйти из деревни.

– Как же вы тогда вернетесь домой? – нахмурился Йосинори, чувствуя замешательство.

– Мы, местные, знаем, как обойти особенно глубокие залежи снега. Не слишком удобно это, но ничего не поделать. А вот гостям тяжело приходится.

– Тогда почему вы сейчас пришли просить о помощи, раз никто не сможет добраться до Сиракавы?

– Чтобы по весне, когда снега сойдут, помощь прибыла и перед сезоном посадки избавиться от проклятой лисы! – словно само собой разумеющееся, выдал Ивата. – У нас же как говорят: все планы на год нужно строить в день Нового года!

Йосинори сдержал еще один тяжелый вздох. Такая наивность и вера в лучшее среди деревенских его всегда одновременно и умиляли, и раздражали. Нельзя же быть настолько простыми и безоговорочно полагаться на то, что о твоей просьбе-прошении вспомнят спустя целый сезон. Вот только глядя на Ивату, Йосинори понимал: тот действительно был убежден, что с его проблемой разберутся, что из столицы в забытую богами деревню прибудет оммёдзи или талантливый каннуси – и с кицунэ будет покончено.

Но именно так в итоге и случилось. Ивата во всех подробностях рассказал о бедах своей деревни; прошла зима, уже почти растаял снег, и Йосинори прибыл на своей лошади в Сиракаву, чтобы лично разобраться в происходящем. И, если это действительно будет необходимо, избавиться от кицунэ.

Староста не лгал, когда говорил, что не местные вряд ли доберутся до деревни зимой. С учетом количества снега, который выпал в этом году, наверняка даже деревенским пришлось не сладко, и они оказались отрезанными от остального мира – почти везде, где проезжал Йосинори, снег уже давно сошел, но здесь до сих пор лежали высокие сугробы.

Йосинори повсюду сопровождали любопытные, заинтересованные и даже настороженные взгляды. Он к этому привык. Несмотря на то что оммёдзи помогали людям, им не доверяли, ведь люди, обладающие силой, способной сокрушать демонов, в любой момент могли повернуться спиной к тем, кому помогали еще вчера, и использовать свои способности против них. Хотя зачастую было как раз наоборот: стоило людям получить помощь – как они тут же отворачивались и старались забыть обо всем произошедшем, как о кошмаре. Да и сам Йосинори слишком уж выделялся на фоне деревенских и столичных жителей. Благодаря крови ёкаев, что текла в его теле, он был выше ростом и шире в плечах большинства людей. Конечно, порой встречались по-настоящему могучие люди, но их было не так много, да и они предпочитали скрываться, а не жить на виду. Никто не любил тех, кто слишком отличался.

Вероятно, потому люди не любили и ёкаев – просто не понимали их и желали сохранить хотя бы видимость покоя и стабильности.

Ивата встретил Йосинори как старого друга. Радостно улыбаясь, он почтительно и низко поклонился, показав пример остальным. Лицо Иваты, пусть и счастливое от встречи, осунулось и несло следы усталости и недосыпа. Всего за одну зиму он, казалось, состарился на несколько лет, и значить это могло только одно – произошло что-то серьезное.

– Добро пожаловать, достопочтенный Такаги-сама! – вежливо произнес Ивата севшим голосом, и приветствие тихим эхом отразилось почти от каждого сиракавца.

Йосинори спешился и вернул поклон, бегло осмотрелся и произнес:

– Пусть ками будут вам благоволить. Меня зовут Такаги Йосинори, и я прибыл помочь вам.

Люди распрямили спины – кто медленно, кто проворно, – но выражение глаз не изменилось: в них, как и прежде, отражалось недоверие. Вот только теперь Йосинори еще и отчетливо видел страх. Но боялись они не Йосинори, а чего-то, с чем ему предстоит разобраться.

– Что произошло?

Стоило ему задать этот вопрос, как, казалось, вся деревня напряглась. Каждый кидал взволнованный взгляд на соседа, жался, неловко переступал с ноги на ногу, а женщины торопились скрыться с глаз: прятались за спинами мужей, отцов или братьев, спешили в свои дома. Дурной знак. Очень дурной.

– На прошлой неделе кто-то разорвал на части старика Ясуо, – сказал молодой сиракавец, и в голосе его не было ожидаемых Йосинори тревоги и печали. – Хотя и так понятно, кто это сделал.

Молодой человек был почти на голову ниже оммёдзи, но держался гордо и статно. На бедре – катана, одежда – не по погоде легкая. Не то юноша шел на тренировку с мечом, не то возвращался с нее. Весь его облик так и кричал о жажде мести, желании показать себя и о горячности натуры, а значит, парень мог влезть в неприятности.

– Разорвали на части? – переспросил Йосинори, прекратив рассматривать юношу и сосредоточившись на его глазах – темных, с бушующим в них желанием ввязаться в драку.

– Кицунэ, которая живет в эти горах, наверняка решила развлечься. Для нее не впервой убивать местных, – злобно, ожесточенно выплюнул юноша. Рука его легла на рукоять катаны и крепко ее сжала.

– Это Уэно Тетсуя, несколько недель назад он сам пытался разобраться с кицунэ, но та оказалась слишком грозным противником, да еще и хитрой, – сказал Ивата. – Должно быть, вы устали с дороги. Тетсуя-кун проведет вас к нашему храму и познакомит с каннуси, Такаги-сама. Если вы не против, то останетесь жить на территории храма.

Тетсуя не выглядел так, словно ему хотелось заниматься хоть чем-то, кроме сражений, но он смолчал и только недовольно кивнул, бросив на Йосинори раздраженный взгляд, когда тот ответил, что ему все равно, где жить. Кажется, это добавило оммёдзи немного уважения от деревенских, но не настолько, чтобы они тут же прониклись к нему безоговорочной симпатией.

Местные понемногу начинали разбредаться, перешептываясь между собой и искоса, все еще настороженно посматривая на Йосинори. Он на какое-то время задержится в Сиракаве, а следовательно, познакомиться и узнать о нем побольше они еще успеют. Он был не против. Почти в каждой точке страны к нему относились одинаково, так что не стоило и начинать обращать внимание на происходящее.

– За мной, – буркнул Тетсуя, резко развернулся и направился вглубь деревни.

Легко потянув лошадь за удила, Йосинори пошел за своим сопровождающим, попутно осматривая деревню. Дома здесь преимущественно строили в два этажа, с высокими и крутыми крышами. Улица, по которой они шли, вероятно, была главной, учитывая тот факт, что здания на ней казались более аккуратными, чем те, что стояли чуть подальше, да и возникший по пути рынок – не слишком большой, но все же куда внушительнее ожидаемого – еще работал, что свидетельствовало о состоятельности Сиракавы, несмотря на изоляцию.

А точно ли деревня так уж страдала от происков кицунэ?

Тетсуя шел молча, раздраженно пиная попадающиеся под ноги камни и изредка здороваясь с односельчанами. Один из лавочников настоял на том, чтобы его жена сопроводила оммёдзи в храм, – не иначе, чтобы понаблюдать за незнакомцем и после рассказать мужу о впечатлениях, – и Йосинори не смог отказать, чтобы не показаться слишком грубым и неблагодарным. Остаток пути прошел в таком же молчании, лишь с той разницей, что теперь их было трое.

Красные тории[32] выделялись на фоне белого пейзажа ярким пятном. Йосинори благодарно кивнул сопровождающей его женщине, а та молча поклонилась и поспешила скрыться из виду, практически мгновенно затерявшись среди домов. Такое поведение он встречал не впервой, но все равно осадок оставался – не то женщины оказывались слишком уж скромны, да и говорить с мужчинами не могли свободно, не то они боялись, что Йосинори был оммёдзи и возвышался над ними подобно горам, которые окружали Сиракаву. Да и тот факт, что ее буквально заставили быть сопровождающей, тоже не особо благоприятно влиял на ситуацию.

Тетсуя же плелся позади, немного отстав по дороге, и по-прежнему недовольно хмурился и молчал. Наверняка он предпочел бы не провожать оммёдзи, а дальше тренироваться, чтобы отомстить лисе. Но все же добросовестно довел Йосинори до тории и остановился, ожидая, когда к ним придет мико или каннуси. Йосинори тем временем обдумывал то, что успел заприметить.

Выглядело это странно. Если кицунэ была столь агрессивной и злобной, то почему же отпустила Тетсую, не оставив на нем ни царапины, но буквально три дня назад зверски растерзала старика? Тетсуя, судя по его агрессивному выпаду ранее, был уверен, что наверняка она наконец решилась показать свой истинный облик, а староста, очевидно, думал, что тогда кицунэ лишь примерялась к силе подающего надежды мальца. Сам Йосинори очень в этом сомневался. Да и глядя на состояние деревни, он начинал склоняться к тому, что вовсе не лиса, а кто-то другой убил местного. Ведь, судя по всему, за последние десятилетия кицунэ не нападала на сиракавцев или же появились причины это сделать? В любом случае до тех пор, пока он не разыщет доказательства, стоит подобные рассуждения держать при себе.

Со стороны храма раздался перестук гэта[33].

Каннуси Сиракавы был настолько стар, что Йосинори невольно задался вопросом, как этот человек вообще еще жив. Сгорбленная спина застыла параллельно земле, узловатые руки мелко дрожали, а шел он насколько медленно, что и ребенок, только научившийся ходить, смог бы его обогнать. Йосинори терпеливо ждал, когда же каннуси доберется и поприветствует гостя, а затем пригласит его в храм.

– Приветствуем вас, достопочтенный оммёдзи-сама, – прошамкал лишенным зубов ртом священнослужитель, пытаясь поклониться еще ниже, но Йосинори удержал старика, опасаясь, что тот рухнет в снег.

– Да осветит Аматэрасу-сама ваш день, почтенный каннуси, – поклонился он в ответ. – Ивата-сан сказал, что я могу остаться в храме, пока не разберусь с кицунэ.

Каннуси резко поднял на Йосинори нечитаемый, но поразительно острый взгляд, что никак не вязалось с образом немощного старца с замутненными глазами. Покосившись на Тетсую, каннуси кивнул, пытаясь улыбнуться, и негромко ответил:

– Мы будем рады, если вы почтите нас своим присутствием. Меня зовут Джуничи Оота, прошу, следуйте за мной. – Каннуси чуть отступил, безмолвно приглашая войти в храм. – Думаю, ты хотел бы идти тренироваться, Тетсуя-кун. Ступай, дальше мы сами.

Тетсуя словно только этого и ждал – быстро поклонившись, он развернулся и торопливым шагом, изредка срываясь на бег, поспешил покинуть служителей богов.

– Слишком вспыльчив и горяч, но еще не растерял за своим гневом разум и знает, когда стоит отступить, – пробормотал Оота, казалось бы, сам себе, но Йосинори отчетливо понял, что старик говорит вслух специально. – Погибший Ясуо-сан заменил мальчику отца и заботился о нем последние годы. Потому Тетсуя-кун сейчас такой.

Йосинори понимающе кивнул, поклонился перед тории и лишь потом двинулся за каннуси, который уже куда бодрее вошел на территорию храма и остановился у источника, ожидая, когда Йосинори очистится. Оммёдзи быстро омыл руки и рот, вновь поклонился и под одобрительным взглядом Ооты наконец смог осмотреть территорию храма.

Казалось, что внешний мир исчез. Еще когда Йосинори прошел сквозь тории, он отметил, что звуки деревни пропали, сменившись журчанием бегущей неподалеку реки и тихими голосами двух мико, которые подметали двор. Храм казался куда меньше, чем выглядел снаружи, обнесенный высоким каменным забором. Каменные сторожевые лисы храма грозно возвышались над прихожанами и словно предупреждали: не устраивай бесчинства на территории храма. Зал для молитв – хайдэн – казался совсем небольшим, равно как и зал подношений. А вот главное святилище – хондэн – было куда внушительнее. Еще несколько зданий, вероятно, какие-то из них служили жильем каннуси и мико, стояли чуть поодаль.

На территории храма каннуси Оота будто ожил и помолодел на десяток лет. Спина перестала постоянно кланяться земле, дрожь рук ушла, а во взгляде окончательно обосновалась та острота ума, которую Йосинори прежде заметил.

– Не волнуйтесь о своем скакуне, Такаги-сама, мой внук после займется им, – произнес Оота, двигаясь в сторону одного из жилых зданий. – Вещи он тоже принесет, когда расседлает коня.

Йосинори кивнул и пошел за каннуси, который вел оммёдзи к себе домой.

Маленькое жилье не отличалось той просторностью комнат столичных священнослужителей, которые любили говорить, что их достаток является отражением уровня почитания богов. Йосинори считал это простым наживательством за счет подношений, но молчал, как ему всегда велел делать Нобуо-сенсей[34], обучивший Йосинори искусству оммёдо.

В дом тихо вошла мико с чаем, аккуратно поставила чашки и чайник у небольшого очага, тут же разместила чайницу с маття и так же бесшумно вышла, почтительно кланяясь. Каннуси принялся готовить чай.

Какое-то время они сидели в тишине. Каждый пил чай – на вкус Йосинори, даже слишком крепкий – и не проронил ни слова, но когда чаши опустели, то Оота заговорил:

– Что вы намерены делать, Такаги-сама?

– Разобраться с происходящим, – честно ответил Йосинори, положив руки на колени и внимательно глядя на собеседника.

– Вы убьете лису? – Взгляд Ооты стал холодным, пронзительным и цепким.

– Только если это будет необходимо.

– Это не нужно, – коротко ответил Оота, ставя свою чашу на низкий столик и будто бы немного расслабившись. – Кицунэ не убивала Ясуо-сан.

– Вы так в этом уверены?

Каннуси улыбнулся едва заметно и немного хитро. Глаза блеснули темным огнем, когда он ответил:

– Вы знаете, кому из ками мы поклоняемся в этом храме? Инари-сама. Богине изобилия и плодородия. И поверьте, наши земли столь богаты урожаями не потому, что я хорошо провожу церемонии, а мико идеально исполняют ритуальные танцы.

Йосинори нахмурился, обдумывая услышанное под пристальным взглядом Ооты. Старик продолжал улыбаться, словно ждал, до чего же додумается его гость, и принялся готовить еще по одной пиале чая.

– Значит, кицунэ способствует плодородию Сиракавы?

– Сейчас неспокойно. Даже мы, находясь в отдалении от остального мира, слышали о сражениях, которые устроили даймё в погоне за властью. Многие земли уже не так полны изобилием, как бы мы, каннуси, ни возносили богов. Такаги-сан, как думаете, будут ли боги защищать простых людей, когда те сами идут на поводу своих пороков и следуют заискиваниям существ, что порождает Ёми[35]? В это время, когда даже ками не знают, кто победит среди людей, и получают куда меньше молитв и подношений, будут ли они так безоговорочно помогать нам?

– Звучит не слишком почтительно по отношению к богам, – заметил Йосинори, криво улыбнувшись.

– Я слишком стар, чтобы заботиться о таких формальностях, как должное почитание, – отмахнулся Оота, хрипло и коротко рассмеявшись. – Сиракава всегда была удивительно богата. Урожаи в полях, дичь в лесу, рыба в реке… И никаких демонов. Когда я прибыл сюда почти пятьдесят лет назад, храм был в запустении, практически никто не молился ками, но при этом боги словно любили это место, несмотря на такое неуважение. Странно, не находите?

Йосинори кивнул, соглашаясь. Он ждал продолжения, но Оота молча потягивал чай.

– Почему вы рассказываете мне это? – спросил Йосинори. – Я не местный, которому следует открыть глаза на правду.

– Потому и рассказываю. Сиракаву уже не переубедить – они с молоком матери впитывают ненависть к кицунэ только потому, что та пару сотен лет назад убила нескольких местных. Но у вас нет предубеждений на ее счет. Вас еще никто не успел убедить в том, что кицунэ – зло. Да и, признаться, вы выглядите как человек, который умеет делать правильные выводы, – ответил в итоге Оота, рассматривая Йосинори.

– Но вы пытаетесь меня убедить прямо сейчас, – не мог не подметить Йосинори, криво и немного по-лисьи улыбаясь.

– У меня получается? – хитро спросил каннуси.

– Более чем, – кивнул Йосинори. – Мне действительно показалось странным, что, кроме последней смерти, здесь больше ничего не произошло, а кицунэ так недолюбливают.

– Последний урожай был меньше ожидаемого, а охотники приносят вместо трех зайцев двух, – пояснил Оота. – Так что все тут же списали это на происки лисы. Совершенно наплевав на то, что почти по всей стране сборы риса оказались хуже в куда большей степени. Староста весьма любезно привез эти новости из столицы, когда ездил за вами. И, как видите, все равно обвинить в недостаточном урожае удобно именно кицунэ.

Согласившись со словами старика, Йосинори допил вторую пиалу чая и решительно поставил на столик. Оота спустя мгновение опустил свою пиалу рядом и какое-то время смотрел на нее, словно чего-то ожидая.

– Я надеюсь, что вы, Такаги-сама, во всем разберетесь и, может быть, вам удастся сделать то, что не удалось мне, – убедить всех в том, что кицунэ, живущая в этих горах, – благословение Сиракавы, а не ее проклятие.

– Не обещаю, но постараюсь.

– Я не прошу большего.

Чувствуя, что разговор подошел к концу, Йосинори низко поклонился. Стоило ему выровняться, как в дом вновь вошла мико и попросила проследовать за ней. Склонившись перед Оотой в знак прощания и получив поклон в ответ, Йосинори вышел за мико, размышляя о том, что ситуация становится все интереснее. Он прибыл сюда, чтобы узнать, действительно ли кицунэ вредит людям, а после изгнать ее. Но увидел вполне процветающую деревню, слишком враждебно настроенных к лисе людей, и убежденного, что кицунэ приносит лишь добро, каннуси. И то, что он не поддался на уговоры и не остался в Хэйане, как того хотела Аямэ и другие знакомые оммёдзи, не считая императора, было явным благословением богов.

Легко улыбаясь своим мыслям, Йосинори посмотрел на горы, где, как он теперь знал, жила местная проклятая Сиракавой благодетельница-кицунэ.

Глава 4. Злой тануки, старые дети

– Ты глупая, безрассудная девица, которая не может усидеть на месте!

Генко поморщилась, но промолчала, предпочитая наслаждаться данго, а не вслушиваться в крики и возмущения старого тануки Кио. Карасу-тэнгу закатил глаза и, чопорно придерживая рукав кимоно, осушил пиалу саке. Перепалки между лисой и тануки уже стали столь привычными, что ворон не обращал на них никакого внимания.

– Что тебя не устроило в этот раз? – доев, задала вопрос Генко, недовольно глядя на Кио. Домашние ёкаи и лисы, которые залечивали раны после стычки с они и теперь жили в доме Генко, заинтересованно заглянули в комнату из гэнкана[36], куда пробрались, чтобы следить за хозяйкой и ее гостями.

– Твои данго! – гневно воскликнул Кио.

Карасу-тэнгу и Генко недоуменно переглянулись, потом все так же непонимающе посмотрели на оставшиеся палочки со сладостями и уставились на Кио.

– И что с ним не так?

– Откуда ты их взяла? – раздраженно и грозно зарычал тануки, а его хвост встопорщился, совсем как у кота.

– Приготовила, – подцепив очередную палочку с данго, ответила Генко, совершенно не понимая, что же так сильно не понравилось тануки.

– А продукты? Ты была в деревне, когда там поселился оммёдзи, присланный за твоей шкурой?

Выразительно закатив глаза, Генко быстро расправилась с лакомством, налила Карасу-тэнгу еще одну пиалу саке и придвинула к нему дайкон[37], рис с маринованными сливами и репу. Ворон благодарно кивнул и, как и прежде, предпочел остаться равнодушным зрителем разгорающейся ссоры.

– Мне все принесли мои лисицы. Ты же не думал, что после битвы, в которой я потратила немало сил, я пойду в деревню? Любое волнение тут же выдало бы меня – или хвосты бы появились, или уши, не говоря уж о том, что туман бы развеялся и больше не скрывал меня.

Тануки выглядел так, будто собирался раздуться от злости и превратиться в шар разгоряченного гневом воздуха. Он недоверчиво смотрел на кицунэ, то закрывая, то открывая рот, словно не знал, что именно хочет сказать, или же не решался произнести то, что было у него на уме. Кажется, в этот раз он разозлился не на шутку, потому что игнорировал даже столь любимое им саке.

– Ты отправила в деревню своих сорьо[38]?

– Нет, конечно! Рядовых яко, – отмахнулась Генко, но это еще больше возмутило тануки, так что кицунэ пришлось пояснить: – После стычки с они все лисы на взводе, им нужно было что-то делать. Например, прокрасться в деревню и раздобыть немного еды – и лисы пар выпустят, и местным деньги за продукты. Я всегда оставляю плату.

– Не так уж и всегда. Да и ты возвращаешь деньги, которые получила ни за что, – подал голос тэнгу, рассматривая тонко нарезанные полоски речной рыбы, словно прикидывая, насколько хорошо она будет сочетаться с саке.

– Почему «ни за что»? Люди оставили подношение храму, храм отдал часть денег мне, потому что я оберегаю эти земли. Так что все вполне справедливо, – отмахнулась Генко.

– Ты продолжаешь общаться с тем каннуси? – Тануки, казалось, немного успокоился, услышав объяснения. Глаза его тем временем уже сверлили кувшин с выпивкой, откровенно намекая на то, чего сейчас Кио хотел больше всего.

– Он единственный здравомыслящий человек в Сиракаве, – пояснила Генко, наливая тануки саке и теперь уже ему подсовывая закуски. – И у него есть благословение ками; кажется, я этого раньше не говорила. С годами оно сильно развеялось, но все же продолжает помогать ему видеть истину.

– У него божественная благодать? – Кио оторвался от своей пиалы, заинтересованно взглянул на кицунэ, которая кивнула в ответ, но тут же вернулся к напитку, глубоко вдохнул аромат выдержанного саке, а после с наслаждением осушил пиалу.

– Да, скорее всего, благословение Фукурокудзю-сама[39], ему всегда нравились мудрые люди.

– Мы ведь думаем об одном боге? – Глаза Карасу-тэнгу блеснули, выдавая интерес. Обычно он прятал взгляд под длинноносой маской, но сейчас она лежала рядом с ним на татами, и эмоции легко читались по его лицу.

– Ты знаешь еще одного ками с таким именем? – ехидно спросила Генко и получила в ответ два недовольных, раздраженных взгляда.

– Когда-нибудь ты поплатишься за свой острый язык, Генко, – каркнул Карасу-тэнгу, но та лишь небрежно отмахнулась от дурного пророчества. Не впервые слышала его, даже не раз действительно с ней пытались поквитаться за часто неуместные и колкие замечания, но она всегда могла постоять за себя.

Тануки недовольно фыркнул и ткнул пустой пиалой Генко под нос, требуя, чтобы она обслужила гостя. Она в ответ хмыкнула, быстро налила саке как Кио, так и ворону и грациозно поднялась на ноги, попутно захватив последнюю палочку с данго.

– Прогуляюсь в деревню. Мне вдруг стал любопытен тот оммёдзи, о котором ты упомянул.

Ошарашенные резкой сменой разговора тануки и тэнгу на мгновение застыли, а после енот принялся кричать, перекрывая смех лисы.

– Но ты сказала, что потратила немало сил на они! – возмущенно ревел тануки. Его негодование достигло пика – он больше не мог контролировать свою человеческую форму, которую до этого так старался поддерживать: усы на острой мордочке топорщились во все стороны, уши на макушке дрожали от гнева, а клыки в пасти опасно удлинились.

– Не верь всему, что тебе говорит лиса, – ускользая через услужливо распахнутые ёкаями сёдзи, бросила Генко. – Наслаждайтесь выпивкой!

– Ах ты прохвостка! Проклятая лисица! Черное ты недоразумение, чтоб тебе этот оммёдзи все хвосты повыдергивал!

Лисы, что находились в доме и вокруг него, залаяли, смеясь над возмущением тануки, но сама Генко только ухмыльнулась. Забота старика Кио была приятной и трогательной, но ей все равно хотелось его дразнить и задевать. Если появлялся хороший повод подшутить над тануки, Генко его не упускала: наивность и глупость Кио помогали отвлечься от мрачных мыслей. Жаль, что он собирался покидать эти леса и перебираться выше в горы.

Обратившись лисой, Генко спрыгнула на землю, угольно-черным пятном выделяясь на снегу. Даже магия сокрытия не могла изменить родной окрас кицунэ и сделать ее похожей на остальных лисиц, которые молчаливым сопровождением двинулись за своей госпожой.

Генко неслась по снегу, не оставляя следов. Сугробы становились все меньше, по мере того как весна предъявляла больше прав. Бегущие за Генко лисы старались идти след в след, чтобы люди в случае чего увидели лишь пару-тройку отпечатков и ничего не заподозрили. Храм находился на самом краю деревни, и Генко послала короткую мысленную молитву Инари в знак благодарности за такое местоположение.

Со стороны Сиракавы доносились ароматы жареной дичи и свежей рыбы, подхваченные юго-восточным ветром, который удачно скрывал запахи лисиц, иначе деревенские собаки уже сходили бы с ума. Генко вильнула в сторону, прячась среди редеющих деревьев, и ускорилась. Близился полдень, солнце беспощадно светило, и Генко со своей свитой были как на ладони. Благо, кицунэ в очередной раз накинула на себя и своих помощников туман, скрывающий их от любопытных взглядов.

Стены храма виднелись уже совсем неподалеку, и, коротко тявкнув, чтобы лисы рассеялись, Генко оттолкнулась от земли и в один прыжок оказалась на крыше хондэна. Не совсем почтительно по отношению к богине, но выбора особого не было, если она хотела как можно скорее оказаться на территории храма. Осмотревшись, Генко заметила всех трех мико, которые праздно болтали на крыльце хайдэна. Благодаря Генко работы в храме было не много – подвластные ей ёкаи и духи часто помогали в уборке или мелком ремонте, и мико могли расслабиться и отдохнуть чуть больше, чем их сестры из других храмов.

Каннуси Генко увидела не сразу. Старик практически слился со статуями лисиц и недовольно смотрел на священнослужительниц. Ощутив на себе осуждающий взгляд, мико, как одна, пискнули, синхронно поклонились и тут же исчезли внутри хайдэна, чем вызвали смех Генко.

Подождав еще пару минут и убедившись, что девушки не выйдут, лиса сосредоточилась на каннуси. Пусть она и была знакома с мико, но не стоило их отвлекать.

– Малыш Джуничи! – радостно воскликнула Генко, спрыгивая с крыши главного святилища во двор храма и на ходу обращаясь из лисы обратно в человека.

– Я выгляжу так, будто вы моя внучка, госпожа Генко, но для вас я все еще «малыш»? – Каннуси устало покачал головой, не готовый смириться с таким обращением от столь молодой на вид женщины.

– Для меня абсолютно любой человек – малыш или дитя, Джуничи-кун. Тебе ли не знать? – Генко доброжелательно улыбнулась и нежно коснулась иссохшей щеки старика мягкой ладонью. – Если я буду судить, исходя из своего возраста, то даже самый почтенный старец Империи Солнца будет для меня едва ли не младенцем.

– Я знаю, госпожа Генко, но люди устроены так, что внешность играет для нас немаловажную роль как в восприятии жизненного опыта человека исходя из его возраста, так и в оценивании его положения в этом мире, – почтительно ответил каннуси, но это только заставило Генко тихо рассмеяться.

– Люди и их привычка все оценивать. Значит, в твоих глазах я богатая юная девица, которая только познает мир?

– Богатая и юная – да, но в то же время вы – воплощение мудрости накопленных лет, моя госпожа, – попытался поклониться Оота, но Генко ему не позволила, удержав на месте. – Вас выдают глаза. Таких не бывает у молодых.

– Но вряд ли меня можно назвать мудрой, – заметила Генко, беря каннуси под руку и уводя в сторону его дома. – Запомни простую истину: возраст не равен мудрости. Порой она свойственна молодым больше, чем старикам.

Оота кивнул, всем видом показывая, что понял и принял к сведению замечание Генко. Она же только улыбнулась, немного устало, но, как и прежде, добродушно. Джуничи-кун все так же, как и полсотни лет назад, внимал каждому ее слову и действию. Она была рада, что помогла тогда совсем еще мальчишке. Его преданность сохранилась даже по прошествии столь долгого времени и была все такой же непривычной и немного смущающей.

– Все это не так и важно, Джуничи-кун, – в итоге сменила тему Генко, стараясь не думать о том, как себя чувствует. – Лучше расскажи мне об оммёдзи. Какой он?

Оота задумался. Они добрались до дома каннуси, вошли внутрь и расположились у очага, а он все молчал, размышляя над тем, что же стоит поведать. Генко заинтересованно следила за стариком, понимая, что чем дольше молчит Оота, тем сильнее и сильнее становится ее любопытство.

– Он… очень молод, – в итоге произнес каннуси, а Генко застыла посреди процесса приготовления чая. С тех пор как она попробовала жуткий отвар Джуничи-куна, в их отношениях появилось твердое и неизменное правило: чай готовит исключительно Генко.

– И всё? Ты так долго размышлял над тем, что оммёдзи молод? – потрясенно выдала кицунэ, не в силах поверить в услышанное.

– Ох, нет, конечно, нет, моя госпожа! – тут же запричитал Оота. – Я просто понял, что ваши слова о мудрости, свойственной молодым, очень ему подходят!

Генко пару раз моргнула, а после продолжила готовить чай, терпеливо дожидаясь, что еще ей скажет каннуси. Ками, ну надо же, до чего он додумался!

– Он действительно молод, пожалуй, ему нет и двадцати пяти. Силен. И умен. Не особо поддается чужому влиянию и, кажется, больше думает, чем действует, – в итоге выдал вердикт Оота, благодарно принимая чай. – Вот, он оставил.

Немного дрожащей рукой каннуси отвязал от пояса и протянул аккуратный мешочек, в котором Генко быстро узнала талисман-омамори, и несколько листов, исписанных изящной каллиграфией – офуда. Взяв их в руки, Генко тут же зашипела: обереги обожгли пальцы, но не смогли сильно повредить. Однако даже тот факт, что она получила пусть небольшой, но ожог, свидетельствовал о значительной силе оммёдзи.

– А он хорош. – Генко покрутила в руках омамори, отмечая тонкость шелка и четкость вышитых символов.

Проворно развязав узелки на мешочке, она, продолжая обжигаться, достала небольшой листочек-оберег. Все тем же идеальным почерком на высококачественной бумаге алой киноварью, яркой, как кровь на снегу, было выведено заклинание от злых духов. В случае если на владельца омамори нападет особенно сильный ёкай или даже они, заклинание сможет уберечь хозяина от незавидной участи, правда, только один раз.

С грацией, свойственной скорее кошкам, чем лисицам, Генко встала и по-хозяйски направилась за бумагой, чернилами и кистью. Оота молча потягивал чай, искоса посматривая на оставленные офуда. Генко славилась своей каллиграфией, и могло показаться, что обереги создавала она, настолько уверенными и четкими движениями были нанесены штрихи заклинаний.

– Советую развесить офуда по территории храма. Оммёдзи действительно талантлив, талисманы будут работать как следует и в случае чего защитят вас. Дай поручение мико после того, как я уйду, – растирая на чернильном камне палочку твердой туши, произнесла Генко. Когда оттенок ее устроил, кицунэ расстелила бумагу для каллиграфии, закрепив ее металлическими планками на столике, и взяла в руки кисть, постучала ею по подбородку, размышляя над тем, что именно написать.

– Моя госпожа? – Допив чай, каннуси заинтересованно посмотрел на Генко, которая все никак не могла определиться.

– Подожди немного, Джуничи-кун.

Она улыбнулась, уверенно обмакнула кисть в чернила и точным, выверенным движением нанесла первый штрих, желая оставить маленькое послание оммёдзи. Оота терпеливо ждал, впрочем, ничего другого ему и не оставалось. Генко же еще несколько раз обмакивала кисть в тушь, выписывая иероглифы быстрыми, но аккуратными мазками, не забывая придерживать рукав искусно вышитого кимоно.

Спустя некоторое время Генко наконец выровнялась и удовлетворенно посмотрела на написанное. Кивнув самой себе, она довольно улыбнулась и повернулась к Ооте, мягким движением положив кисть на чернильный камень и убедившись, что та не укатится на оставленные ею записи.

– Передашь это оммёдзи, если я не смогу его встретить сегодня, хорошо? Хотя… – протянула Генко задумчиво. – Даже если встречу, все равно передай. Таланты не следует хоронить, даже если они могут обернуться против тебя же. Тут небольшие подсказки, как сделать талисманы лучше.

И без того узкие глаза Ооты превратились в две щелочки, недоверчиво глядя на кицунэ. Он потрясенно открывал и закрывал рот, как не успевшая за отливом рыба, не в состоянии поверить в то, что только что услышал.

– Моя госпожа!.. – Отчаяние так отчетливо звучало в его голосе, что Генко на мгновение стало жаль Ооту, но она быстро подавила это чувство, предпочтя избавить старика от беспочвенных страданий, чем самой убиваться из-за того, что ранила его сердце.

– Джуничи-кун, не думаешь ли ты, что я оставила ему подробности о том, как убить меня? Здесь лишь заметки, благодаря которым можно улучшить сделанные им талисманы. Меня они будут жечь сильнее, но зато их магия не рассеется после одного использования.

Генко закатила глаза, увидев, с каким облегчением выдохнул каннуси. Поза стала расслабленной, а появившийся в глазах страх растворялся, по мере того как Оота больше рассуждал над словами Генко.

– Вам точно не навредят эти знания в будущем, моя госпожа?

– Ох, малыш Джуничи. – Генко позволила себе добавить в улыбку нотки покровительства и родительской усталости, что смотрелись на юном лице не совсем уместно. – Ты порой слишком много думаешь. Ни одно из заклинаний этого оммёдзи на мне не сработает.

– Что? – растерянно и как-то беспомощно спросил Оота.

– Я же слуга Инари-сама, одной из тех богов, кому этот оммёдзи служит.

– Но вы обожглись…

– Только потому, что сейчас я в изгнании. Любая другая девятихвостая лиса могла бы лишиться руки, а я лишь опалила пальцы, которые, к слову, уже вновь в полном порядке.

Чтобы подтвердить свои слова, Генко подняла руки, демонстрируя аккуратные и абсолютно здоровые ладони. Оота тяжело вздохнул, покачал головой и поклонился кицунэ, выражая смирение перед ее действиями. Генко отмахнулась от поклона, но предпочла задать вопрос:

– Где сейчас оммёдзи?

– Он отправился на гору, где убили Ясуо-сан, – тут же ответил каннуси, явно ожидавший этого вопроса. – Он хотел лично убедиться в вашей невиновности и узнать причины нападения на Ясуо-сан.

– Причина одна – они было скучно, – раздраженно фыркнула Генко, решив оставить некоторые подробности при себе.

Оота молчал, только внимательно смотрел на кицунэ, глаза которой опасно сузились, когда она вспомнила они. Демон, сумевший вторгнуться на ее территорию. Следует отправить больше яко на границы ее владений. Вдруг еще какие внезапные гости решат порезвиться на этих землях.

Не говоря ни слова, Генко поклонилась Ооте в знак прощания и, получив ответный поклон, выскользнула за дверь, обращаясь лисой. Мико проводили кицунэ любопытными взглядами, но смолчали, уже привыкшие к ее выходкам. Одна из мико тут же устремилась к дому каннуси, точно зная, что там следует навести порядок, а оставшиеся две поторопились закрыть храмовые ворота.

Все знали: поспешный уход лисицы без поддразнивания служительниц Инари-ками-сама не сулил ничего хорошего.

Глава 5. Духи, заклинания и лисицы

Во все еще заснеженном лесу до сих пор виднелись следы произошедшей почти неделю назад трагедии. Йосинори присел и коснулся снега замерзшими пальцами, пытаясь считать с природы и остатков ки, которая едва заметно кружилась над землей, что здесь произошло. Человеческие эмоции и переживания были сильными, но оммёдзи искал не их, а тонкий след того, кто навредил человеку.

На удивление след остался, но тонкий, посмертный и постоянно ускользал, скрывался, будто преступник, не желающий обнаружения. Странно: любой из ёкаев, только если он не был маленьким и беспомощным, старался продемонстрировать свое могущество и силу.

Кроме действительно умных и проницательных демонов, которые предпочитали скрываться и ждать удачного момента для атаки, а не выставлять на обозрение способности.

И это не предвещало ничего хорошего. Умные демоны были в разы опаснее тех, кто полагался только на физическую силу. Они продумывали свои поступки, просчитывали шаги наперед, словно играли в сёги[40], и хуже всего – часто выигрывали.

Йосинори поднялся на ноги и осмотрелся. Местность казалась пустой, словно вытравленной, даже животные избегали места убийства. Лишь несколько ворон сидели на ветвях, но и они молчали и только внимательным взглядом глаз-бусинок следили за оммёдзи. Йосинори расширил свои чувства, готовый в случае необходимости призвать сикигами[41], но тут из-за дерева показалась крупная голова кодама. Дух, вероятно, был слишком любопытным, поэтому и решил посмотреть на человека, пришедшего на проклятое место.

– Приветствую. – Йосинори вежливо поклонился, кодама тут же выскочил из своего укрытия и быстро оказался перед оммёдзи, с интересом изучая человека.

Йосинори знал, что слабые ёкаи и духи, как этот кодама, проявляли интерес почти ко всему и, чувствуя в Йосинори отголоски демонической энергии, забывали о безопасности и слепо шли ему навстречу. Будь он таким же противником ёкаев, как Аямэ, то пользовался бы этим преимуществом и уничтожал всех духов без разбора, но Йосинори не считал себя столь жестоким. Большинство мелких духов часто оказывались безобидными и беззащитными и сами нуждались в помощи, поэтому, обычно в тайне ото всех, Йосинори помогал им. В особенности тем, кто способствовал поддержанию мироустройства.

Кодама заинтересованно смотрел на Йосинори. Тяжелая голова упала на плечо, но дух не обращал на это никакого внимания, явно не переживая о том, что его шея может разболеться. Ворона пронзительно каркнула, словно предупреждая кодаму держаться подальше от оммёдзи, но лесной дух проигнорировал ее, продолжая стоять на своем месте.

– Ты поможешь мне? – спросил Йосинори, стараясь отстраниться от всего, что мешало сосредоточиться на поставленной задаче.

Голова кодама перевалилась с одного плеча на другое, что, вероятно, означало согласие.

– Тогда прошу отвести меня туда, где демоническая энергия из этого места будет более сильной. – Заметив, что дух застыл в нерешительности, Йосинори тут же поспешил продолжить: – Мне нужно только увидеть, кто это был, ты можешь покинуть меня, если ощутишь опасность.

Кодама неуверенно поднял руку и положил ее на свою голову, задумавшись над предложением. Какое-то время ничего не происходило, но в итоге дух опять перекатил голову на другое плечо, развернулся и быстро засеменил по снегу, показывая путь.

Йосинори двинулся за ним. Он мог бы добиться куда более быстрого повиновения, если бы просто приказал духу, но это было ему несвойственно. Аямэ всегда упрекала его за излишнюю мягкость с ёкаями, уверенная, что дар старшего оммёдзи следует использовать как инструмент уничтожения духов. Йосинори же был уверен, что его отношение скорее доказывает возможность людей спокойно жить и сосуществовать с демонами. Они с Аямэ никогда не понимали друг друга в этом вопросе.

Кодама передвигался от дерева к дереву, изредка исчезая из виду, но появлялся практически сразу. Дух будто опасался, что человек потеряется, и Йосинори тепло улыбнулся – вот еще одно доказательство того, что их виды могут жить в мире. Да, не все, но тем не менее.

Путь занял чуть больше часа, если судить по положению солнца. Неожиданно снег под ногами практически исчез, а некоторые деревья обуглились, словно в лесу случился пожар, но это было просто немыслимо: кто бы решился разводить пламя в горах? Чем выше люди поднимались в горы, тем толще становился слой снега, но здесь… Все было совершенно иначе.

Кодама замер перед выжженной поляной, которую опоясывало кольцо прогоревших деревьев. В центре громоздился каменный валун, расколотый пополам, в центр которого была воткнута дубина они как предупреждение всем остальным злобным демонам, что в эти места лучше не соваться. Чуть дальше, в юго-восточной стороне поляны, стоял отдельный камень, на котором висела симэнава. Кодама неловко потоптался на границе выжженной местности, а после решительно направился в сторону камня.

От духа веяло непостижимой грустью и тоской. Он забрался на симэнаву и обнял камень, крохотное тело прильнуло к холодной поверхности, и кодама крепко зажмурил маленькие глазки.

Йосинори решил не беспокоить духа и двинулся в сторону груды камней. Между двух самых крупных камней находилась тэцубо они. Измятая, окровавленная, с частично отломанными шипами дубина надгробным камнем торчала из валунов, словно кто-то хотел избавиться от злости, пытаясь растерзать демоническое оружие. А вот тела не было – его наверняка сожгли, чтобы они не возродился.

Оммёдзи догадывался, чьих это рук дело. Старика Ясуо убил они, каким-то образом забредший на земли кицунэ. А та либо отомстила за человека, либо просто устранила нежеланного гостя. В любом случае демон погиб здесь, прихватив с собой кого-то еще, раз уж на этой же поляне в честь погибших установили камень с симэнава.

– Благодарю за помощь. – Йосинори поклонился кодаме, и дух ответил ему неуверенным поклоном.

Спокойно развернувшись, оммёдзи двинулся вниз с горы, надеясь вскоре добраться до храма. Теперь он мог двигаться в своем темпе, который существенно превышал скорость кодамы. Йосинори был хорошо сложен и умело обращался с разными видами оружия. К своему пятнадцатилетию Йосинори уже овладел десятками способов борьбы с ёкаями и после передавал свои знания младшим ученикам.

Быстро спускаясь с горы, Йосинори вдруг застыл. Темная ки и удушающее чувство жажды крови пробирались под кожу. Тело напряглось, готовясь к битве.

Уверенно достав из-за пояса офуда, а с талии сняв тонкую, изящную катану, Йосинори двинулся навстречу опасности.

Стоило только выйти за территорию храма, как трупный запах – приторно сладкий и обволакивающий, с характерной тошнотворной нотой – заставил Генко насторожиться. Смрад разливался в воздухе, подобно густому соусу. Генко вновь обратилась человеком и прикрыла нос рукавом кимоно, задышав ртом, чтобы ухватить хотя бы частицу свежего воздуха. Она снова ощущала эту вонь.

Они.

И в этот раз не один.

Запах настолько плотно окутывал деревню, что Генко терялась, не понимая, сколько же демонов находится в Сиракаве.

Мико, что закрывали храмовые ворота за ее спиной, взволнованно переглянулись. Все девушки не были местными, каждая прибыла сюда по назначению из крупных городов, но все, как одна, знали Генко и не боялись ее. Каждой Генко так или иначе помогла, а потому и ненависти они не испытывали, но и друзьями не были. Они привыкли считать кицунэ своей справедливой и заботливой покровительницей и защитницей. А потому, видя, какой напряженной стала Генко, покинув храм, поняли: произошло что-то плохое.

– Повесьте на ворота офуда, которые оставил оммёдзи, они у Джуничи. На тории прикрепите омамори. И подготовьте на всякий случай бобы, чтобы отбиваться от демонов, – отдала поручения кицунэ, убирая руку от лица и медленно вдыхая тяжелый воздух.

– Да, Генко-сама. – Мико синхронно поклонились.

Кицунэ отстраненно слушала, как гэта мико стучат по деревянным полам хайдэна: служительницы спешили исполнить поручение. Сама Генко пыталась понять, откуда доносятся запахи и сколько демонов пожаловало на этот раз. Несмотря на то что местные не любили ее, она не могла ответить им тем же, поклявшись Инари оберегать людей.

Стоило мико исчезнуть из поля зрения, как все лисицы, что были поблизости, окружили Генко, ожидая приказов. Подчиненные ей сорьо, их помощники ёрикама и рядовые яко – все они собрались перед старшей кицунэ, скалясь и рыча, уже какое-то время чуя врага, но не решаясь напасть на него первыми.

– Как давно они здесь? Коу?

Вперед вышла одна из лисиц, та самая, которую звали Коу. Ее мех был темнее, чем у остальных лисиц, а шрамы на мордочке указывали на боевой опыт. Коу почти исполнилось полсотни лет, еще немного – и она сможет обращаться в человека, но пока что она в облике лисы верно и преданно выполняла возложенные на нее обязанности. Когда-то Коу прислуживала Бьякко, но, повредив морду, решила уйти, боясь увидеть сочувствие на аккуратном личике своей госпожи.

Коу коротко тявкнула, что заставило Генко нахмуриться. Судя по ответу лисы, они появились практически сразу после того, как Генко пробралась в храм. Словно они следили за ней.

– Сколько их?

Ответила другая лиса, более молодая, но уже закаленная в боях, о чем свидетельствовало ее почти напрочь отсутствующее ухо, которого она лишилась в сражении с каси. Она пришла из пограничных с землями Генко территорий, где мелкий демон, любитель воровать мертвецов, пытался устроить беспорядки. В итоге эта дикая кошка едва не унесла два трупа, а уверенность в своих силах, врожденная ловкость и удивительно сильная злость помогли ей потрепать трех лисиц, что пытались остановить каси.

Генко осмотрела своих подчиненных. Перед ней стояли сорок лисиц, на границах Сиракавы – еще пара сотен. Семьдесят сорьо. Восемьдесят четыре ёрикамы, остальные яко. И она.

И три они против них.

В прошлый раз из полутора сотен лис шестьдесят погибли. Но тот они был один: молодой и прежде не встречавший никого даже близкого по уровню способностей Генко. Сейчас же демонов оказалось трое, а вонь стояла такая, что становилось очевидно: эти куда более опасные противники. И прибыли они вместе, а значит, готовы помогать друг другу в битве, хотя в такой союз и верилось с трудом.

Дело было даже не в количестве и силе они, а в том, что сама Генко ослабела за эти годы. Когда Инари изгнала кицунэ, она лишилась благодати – частицы своей силы, божественной искры, которая делала Генко куда сильнее, чем ее нынешнее состояние. Это являлось сутью Генко – мощь, сила, разрушительная способность побеждать врагов. Генерал Инари, и благодать богини усиливала ее способности воина, как усиливала способности Бьякко даровать плодородие землям, успокаивать души смертных и помогать в лечении.

И пусть Генко все еще оставалась на порядок сильнее любой другой кицунэ, она стала слабее прошлой себя, а потому и лисы в ее подчинении не были столь сильны, как могли бы. И это не говоря о том, что в прошлом сражении она вновь утратила часть своей мощи.

– Они нужно будет увести подальше от людей, – скомандовала Генко, призывая туман, что скрывал ее истинный облик.

Лисы согласно затявкали. Голоса их подавила мутная магическая завеса, не давая людям в деревне услышать шум у храма. Большая часть лисиц тут же устремились к подножию горы под слабую, но защиту голых деревьев и напитанных ки Генко земель. Несколько сорьо и ёрикама направились в деревню, привычно скрываясь между домами и еще больше раззадоривая и без того взвинченных собак. Псы чуяли врага, но не знали его силы, а потому не жалели глоток, беспрестанно лая. Сиракавцы в ответ становились мрачнее и злее, не способные заставить питомцев замолчать. Идеальные условия для того, чтобы зло в итоге подпиталось энергией инь и стало еще более могущественным.

Генко вошла в деревню в облике Нисиямы Кику. Проходя мимо домов и торговых лавок, она как бы невзначай смотрела на собак. Стоило ее взгляду упасть на животных, как те, признавая более сильного соперника, принимались испуганно скулить и медленно пятиться.

Вот только сама Генко подспудно хотела поступить также: спрятаться, скрыться – не для спасения своей шкуры, а чтобы уберечь лисиц от неминуемой гибели. Падут не все, но Генко уже оплакивала тех, кто покинет ее. Она прожила в этом мире слишком долго, чтобы тешить себя иллюзиями, что все вернутся домой целыми и невредимыми.

Вонь становилась все более невыносимой, и Генко невольно задумалась о том, как люди могут ее не чувствовать. Впрочем, человеческая память и чувства всегда были похожи на треснувшее ведро, из которого вытекала порой действительно нужная и полезная информация. Подавляющее большинство людей забывало о встрече с ками и ёкаями уже на следующий день. Они знали или предполагали, что видели что-то, но не помнили деталей. Это и поддерживало веру в богов, и давало тем силу: ощущения присутствия ками было достаточно, чтобы сохранять преданность людей, а забыть ёкаев значило сосредоточиться на молитвах, но не страхах. Да и что касается плохой памяти… она чаще всего спасала людей от кошмаров и сломленных потрясением жизней.

Хотя были и те, кто действительно знал и видел правду. Чаще всего ими оказывались люди, которые в итоге становились каннуси, мико или оммёдзи. Ну и буддийские монахи да просветленные, конечно же, но Генко не любила о них думать. Эти ханьские веяния, которые проникли когда-то в земли Империи Солнца и вытесняли власть богов, вызывали у Генко смешанные чувства злости и любопытства, а также смирения. В конце концов, ничто в этом мире не было вечным, и даже самые старые ками однажды покинут этот мир.

Сосредоточившись на поставленной цели, кицунэ перевела дыхание, пытаясь успокоить взволнованное сердце.

Демонов действительно было трое. Туманная завеса скрывала истинный облик, являя людям не кровожадных и жестоких они, а трех уставших и могучих самураев. Люди смотрели на воинов с опаской, любопытством и даже долей доброжелательности. Местных не особо интересовала развернувшаяся за пределами деревни война. Какая разница, кто у власти, пока обычные люди могут и дальше возделывать землю, собирать урожай и воспитывать детей? Только бы размер дани не повышали сверх меры да не гнали на каторжную работу.

Генко сдержала раздраженное рычание. Люди и их наивность! Обида полыхнула в сердце, но Генко привычно ее подавила. Самураи, якобы защищающие страну, казались людям героями, а кицунэ, помогающая деревне, – непримиримым врагом. Вот и вся суть человеческой души.

Они заметили ее. Генко даже не пришлось приближаться, чтобы привлечь внимание. Троица жадно втягивала носами воздух и жутко склабилась, предвкушая легкую добычу и желанное мясо кицунэ. Они явно пришли сюда именно за ней, вот только Генко не собиралась так просто сдаваться.

– Боюсь вас разочаровать, вот только лисье мясо жесткое и практически безвкусное. Жира в нем почти нет, сплошные мышцы. Уж лучше поищите кроликов или оленей, – произнесла Генко, внимательно глядя на демонов.

– Мы предпочтем убедиться лично, – клыкасто улыбнулся один из они.

Люди шли мимо, словно не видели и не слышали происходящего. Генко сделала глубокий вдох, выдохнула и коротко произнесла:

– Тогда сначала догоните меня.

Резко развернувшись, кицунэ обратилась черной лисой и помчалась в сторону леса, намереваясь завести они на гору, где был убит один из деревенских. Тяжелый топот за спиной свидетельствовал о том, что ее предложение было принято весьма охотно.

И Генко как-то устало задалась вопросом: отчего же менее чем за месяц на нее нападают уже второй раз?

Глава 6. Кагомэ, кагомэ…

[42]

Уэно Тетсуя медленно выдохнул, из-за чего в морозном воздухе на мгновение повисло облако пара, и, упираясь пятками в покрытую инеем прошлогоднюю траву, выровнял стойку согласно указаниям старого самурая. Никто уже и не помнил, как старик появился здесь. Он прибыл в деревню ронином, не сумевшим уберечь собственного господина от гибели. Эти слухи принесли из ближайшего города те, кто ежегодно отвозили налог рисом, но кто первым сказал об этом сиракавцам и насколько это было правдой, никто точно не знал. Потому почти все деревенские старались держаться от него на расстоянии, несколько опасаясь замкнутого и отстраненного мужчины. Изгоем старик не стал, но и в компанию не влился, предпочитая ковать клинки на окраине деревни да распивать саке вечерами.

Общения с ним жаждал только Тетсуя.

Еще совсем юнцом Тетсуя остался сиротой. Его родители возвращались со столичного рынка, когда на них напали бандиты. Заботу о мальчике взял на себя одинокий сосед Ясуо. Он был вдовцом: жена его никогда не славилась крепким здоровьем и однажды просто не перенесла особенно холодную зиму. Сыновья давно уже выросли и покинули деревню. Очевидно, Ясуо было одиноко, и потому заботы о молодом и буйном Тетсуе он взял на себя, к огромному облегчению большей части деревни и тем более – тетки по отцовской линии, которая и без него имела четверых детей.

Около года пытались найти они общий язык, чтобы хоть как-то поладить. Тетсуя был озлобленным и жаждал мести за смерть семьи; старик же утверждал, что Тетсуя скорее сам сгинет в поисках, чем найдет виновных. В итоге долгим путем проб и ошибок, преодолевая недопонимание, Ясуо все же смог расположить к себе мальца. Ясуо учил его гончарному делу, и Тетсуя старался, пусть и получалось у него с трудом. Но однажды Тетсуя встретил на рынке ронина. С тех пор глина была позабыта, а в голове Тетсуи поселилось желание овладеть клинком.

В конце концов, от жажды мести он так и не отказался.

Ронин производил впечатление человека отчужденного, неприветливого и сначала остался глух к просьбе вспыльчивого мальчишки, но после недолгих размышлений изменил свое решение. Первые уроки оказались слишком сложными для Тетсуи: меч, пусть и деревянный, был неудобным и тяжелым из-за вбитой в клинок металлической пластины, стойки – неуверенными, а тренировки на выносливость выматывали больше, чем работа в поле. И так продолжалось изо дня в день. Примерно спустя месяц Тетсуя хотел уже бросить начатое. Близился цую[43], а это значило, что наступало время второго посева риса. С рассветом Тетсуя шел на поле, где работал с Ясуо, вечером брел к самураю и до поздней ночи тренировал махи мечом, чтобы на следующий день все повторить сначала.

Прошел еще месяц, а Тетсуя так и не оставил занятия. Рис был высажен, сезон дождей в этом году обещал затянуться, рынок работал с перебоями, и никто не мешал Тетсуе заниматься полюбившимся делом. Он знал, что большинство сиракавцев осуждали его за нехарактерный для местных интерес к владению клинком. Только Ясуо качал головой, но не спорил, принимая решение Тетсуи, за что тот был ему благодарен.

Ронин, имени которого никто не знал, стал известен как сенсей Тетсуи. Отношение к нему деревенских это не изменило, они и дальше продолжали держаться с ним отстраненно, но прежнего осуждения, когда Тетсуя стал учеником, больше не было. Все смирились с положением дел. Мужчины даже порой хвалили молодого Тетсую, поощряя его желание научиться постоять за себя и защитить близких в случае необходимости.

Вот только единственный близкий человек Тетсуи скончался. Безжалостно убитый проклятой лисой.

Тетсуя сделал слишком широкий замах и едва не потерял равновесие, за что тут же получил длинным бамбуковым шестом по икрам.

– Ты должен сохранять покой во время боя. Злость застилает взор, ты перестанешь видеть возможности – и в итоге упустишь шанс провести удачную атаку, – отчитал его сенсей.

Тетсуя поморщился, но смолчал и только кивнул. Он знал это, знал! Но оказалось так сложно контролировать свою ненависть. Всем было известно, что лиса когда-то погубила нескольких сиракавцев и даже одну мико, и они ожидали, когда же ее гнилая натура вновь проявится. Но никто не знал, что кицунэ будет жестока настолько.

Сенсей недовольно поджал губы, видя, что ученик не особо проникся его словами, и предпочел закурить. Тетсуя поморщился. Страсть учителя к табаку была широко известна, но не приветствовалась в Сиракаве. Тетсуя за столько лет обучения так и не привык к удушливому дыму, что вдыхал и выдыхал сенсей.

Длинная дымная трубка – кисэру – была ловко и быстро наполнена измельченным табаком, который учитель тут же поджег, но втягивать в себя дым не торопился. Он задумчиво смотрел на Тетсую, словно не мог определиться, что ему делать со своим учеником. В итоге так ничего и не предприняв, он бросил только короткое «еще раз» и затянулся.

Тетсуя снова принял стойку и начал тренироваться. Освободиться от гнева оказалось сложно, но он пытался. Движения были медленными, но уверенными, отработка шла не на скорость, а на точность, но спустя всего несколько минут сенсей прервал занятие.

– Твои ката[44] сегодня ужасны. Мысли не с мечом, а с ненавистью. Бесполезно тебя чему-то учить. Ты был более собранным, когда пришел ко мне впервые, чем сейчас, – твердо произнес ронин, выдыхая клубы дыма.

– Сенсей, я…

– Я слышал, как ты достаешь свой клинок из ножен. Это неприемлемо.

Тетсуя стыдливо покраснел. Правильно извлекать катану он научился еще пару лет назад – не издавая ни звука, чтобы противник видел и слышал, что ты действительно талантливый воин. Но если учитель действительно различил звук удара меча среди привычного деревенского шума…

– Я прошу прощения, сенсей, – поклонился Тетсуя, опустив голову, чтобы не было видно его горящих от унижения щек.

– Тебе еще столькому учиться…

Ронин не договорил. Он удивительно резко для столь почтенного возраста встал, и взгляд его устремился куда-то вглубь Сиракавы. Тетсуя застыл в нерешительности и тревоге: поза учителя выражала готовность вступить в бой, ожидание грядущего сражения.

Время текло медленно, лениво, что совсем не соответствовало царящему напряжению. Но вот сенсей дернулся, быстро положил дымную трубку на энгаву[45] и схватился за собственный меч. Движения старика были точными, выверенными, ни единого лишнего жеста, и это только подстегнуло Тетсую еще больше. Он понятия не имел, что происходило, но если учитель выглядел напряженным, то явно что-то случилось. Сенсей оставался собран, а он, Тетсуя, даже просто откинуть эмоции не мог!

– За мной и не задавай вопросов, – отдал короткий приказ ронин.

Тетсуя коротко кивнул и устремился за уносящимся в сторону горного леса сенсеем. Тетсуя стиснул зубы. Только из-за одного существа можно было двигаться в этом направлении, а значит, в том, что произошло в деревне, виновна эта чертова кицунэ. Опять! Вот только в этот раз ей не скрыться.

Они были быстрыми. Генко едва уносила от них ноги, краем уха слыша, как пытаются не отставать от нее лисицы.

Стоило только покинуть Сиракаву, как они прекратили поддерживать самурайский облик. Каждый из демонов был почти в два раза выше Генко в ее человеческом обличье. Огромные, тот наглый малец не шел с ними ни в какое сравнение, крепкие и чудовищно сильные. Молодые деревья, которые не насчитывали еще и двух десятков лет, ломались под их ногами, подобно щепкам.

Черный хвост вильнул вправо, когда один из они кинул в лисицу валун. Генко предупреждающе зарычала, но скорость не снизила, только изменила ход движения. Место, где умер сиракавец, было уже близко, и Генко намеревалась заманить демонов туда. Где первый решил показать себя, остальные найдут свою погибель, чтобы больше ни один из них и думать не смел лезть на ее территорию.

Кицунэ ускорилась, вкладывая в лапы все силы, которые могла потратить на бег. Остальные ей понадобятся для сражения.

Оказавшись на поляне, Генко резко обернулась, тут же превращаясь в человека. Только лисьи уши остались стоять торчком, а хвосты рассыпались по земле пушистым веером. Кимоно – ярко-алое, с пионами и порхающими бабочками – обвилось вокруг ног. Кицунэ стояла с гордо поднятой головой и непроницаемым лицом. Лисицы-помощники носились вокруг поляны, беспокойно вились у ног своей госпожи, рыча и скаля мелкие, но острые зубы.

Демоны не заставили долго себя ждать. Круша деревья, они ворвались на поляну, осклабились и окинули хищными взглядами Генко, совершенно не обращая внимания на снующих повсюду лисиц и разливающуюся в воздухе густую, опасную ки.

– Выглядит аппетитно, – прорычал один из они. Набедренная повязка из лисьих шкур, что разозлило Генко еще сильнее, была настолько длинной, что почти доставала до земли, но явно не мешала движениям.

– Костлявая, как по мне, – заметил второй. Его кожа казалась особенно темной, почти багровой, обнаженный торс и крепкие руки покрывали сотни шрамов.

Последний из демонов молчал. Он казался еще более высоким, чем остальные они, в плаще, накинутом на тело, а не просто набедренной повязке. За спиной – тэцубо, руки скрещены на груди. Синяя кожа, которую можно было заметить сквозь прорези одеяния, казалась усеянной сотнями царапин пережитых битв, и это еще больше насторожило кицунэ. Большой, старый, опытный. И очень сильный, раз не позволил врагам оставить на себе их метки. Из всех троих опасаться стоило именно его.

На мгновение Генко охватил страх. Если перед ней стоял столь могущественный противник, сможет ли она его побороть? Достаточно ли будет ее лисиц и ее самой, чтобы справиться? И какая-то часть ее души опасалась, что всего этого окажется недостаточно.

Кицунэ внешне никак не показала своего беспокойства и постаралась откинуть ненужные мысли. Она и раньше попадала в ужасные ситуации, сражалась из последних сил с противником, во много раз превосходящим ее по способностям, и здесь должна будет показать всю себя.

– Что вам нужно? – вскинув подбородок, спросила Генко. На пальцах ее лениво заплясали кицунэ-би, пряча за показной смелостью напряжение и тревогу.

– Отведать лисьего мяса! – тут же сказал первый они.

– Хочу ожерелье из твоих косточек, – недолго думая, произнес второй.

– Нам нужна твоя Хоси-но-Тама[46].

Голос последнего они был зычным, раскатистым и слишком серьезным. Если первые двое, казалось, пришли с целью поживиться человеческим мясом да устроить хорошую битву, то этот демон выглядел непривычно собранным. Противник, с которым стоит считаться.

Но Генко сейчас думала даже не о том, насколько силен противник, а о его цели и потому не смогла подавить дрожь. Он хотел ее жизненную силу? Сосредоточие всей ее ки, магии и энергии, которую он может поглотить и использовать сам? Да она скорее умрет и тем самым разрушит свою Хоси-но-Тама, чем отдаст ее!

Генко очень давно не чувствовала такой жгучей ненависти и ярости. Каждая кицунэ, достигшая тысячелетнего возраста, а таких было немного, имела Хоси-но-Тама – шар, в котором хранилась вся ее жизненная и духовная энергия, накопленная за столетия. Люди называли Хоси-но-Тама «лисьими бусинами» или «жемчужинами», веря, что в них хранятся силы кицунэ, но стоит уничтожить бусину – и лиса ослабнет. В какой-то степени это было так, но на деле Хоси-но-Тама буквально была душой кицунэ. А без нее любая кицунэ не просто погибнет, а развеется по ветру.

– Я вырву ваши сердца за одно предположение, что вы заберете мою Хоси-но-Тама, – холодно произнесла Генко.

Пламя в ее руках разрослось, кицунэ-би увеличились до размера головы они, а лисицы зарычали нестройным хором, предупреждая не лезть к их госпоже.

– Это будет интересно! – Второй они хохотнул, предвкушая хорошую битву, и повел плечами, готовый устроить побоище. Он непринужденно перекинул тэцубо из одной руки в другую и чуть подался вперед, словно собирался в любой момент сорваться на бег.

– Мясо – мне! – Первый демон поправил на необъятной талии пояс набедренной повязки. При этом он не выпускал из рук свою дубину с довольно тонкой рукояткой.

Третий они достал оружие из-за спины. Тэцубо рухнула на землю с оглушительным треском, разбив несколько камней. Густо усеянная металлическими шипами, непривычно длинная, она казалась потрепанной, но Генко видела больше. Каждая зазубрина на металле, каждая капля запекшейся крови на шипах, каждый скол на дубине были знаками долгих, непрекращающихся битв. И большинство из них наверняка устраивали ради удовлетворения потребности в убийстве. Осознание того, что духи и люди умирали просто потому, что демону в какой-то момент стало скучно, выводило Генко из себя. Вот только она старалась оставаться спокойной. Поддашься эмоциям – проиграешь бой.

Одна из лисиц-сорьо взвизгнула и тут же оскалилась. От желания броситься на врага ее удержал только ранее прозвучавший приказ Генко оставаться на месте и не нападать без ее команды. Кицунэ проследила за взглядом взбешенной лисы – и сама едва бездумно не бросилась на они в хламиде. На его дубине, подобно декоративной кисточке от возлюбленной, болтался лисий хвост.

Хвост кицунэ.

– Просто отдай свою Хоси-но-Тама, и мы уйдем, – устало произнес демон, никак не реагируя на то, что лисицы нацелились в первую очередь на него.

– Не многого ли хочешь? – презрительно спросила Генко и тут же увернулась от летящей в нее дубины. Первому они надоело слушать разговор, и он предпочел начать действовать.

Генко зарычала – и лисы-яко рыжей волной выскочили из леса, нападая на демонов. Тэцубо разметали лисиц в разные стороны, большая часть из которых тут же вставали и снова бросались в бой, но многие так и остались лежать, либо погибнув, либо не в состоянии подняться.

Генко ринулась на наиболее опасного противника – того, кто намеревался забрать ее Хоси-но-Тама. Высоко подпрыгнув, она намеревалась обрушиться на демона, но тот ловко и проворно отскочил от удара. Удобнее перехватив дубину, он тут же замахнулся, но Генко кувырком ушла от тэцубо и атаковала в ответ. Когти достали ногу они, но тот никак не отреагировал на рану. Наоборот, решил воспользоваться ситуацией и обрушил кулак на замешкавшуюся на мгновение Генко. Плечо прострелила острая боль: Генко ощутила, как кости сдвигаются под весом огромной руки, но перелома не было. Кицунэ поспешила отпрыгнуть, уходя от нового нападения.

Ее лисицы сдавали позиции, совсем как и их госпожа. Не прошло и нескольких минут боя, как она уже была ранена, а значительная часть ее подчиненных полегла под оглушительный смех развеселившихся демонов. Они тоже пострадали – те, кого на себя взяли лисицы, были искусаны и исцарапаны, лишились пальцев и части плоти, – но они по-прежнему наслаждались битвой и намеревались выйти из нее победителями.

Генко это совершенно не устраивало.

Они с багровой кожей, который собирался сделать из костей кицунэ ожерелье, атаковало сразу двадцать лисиц, отвлекая, чем тут же воспользовалась Генко. Не стоило, конечно, отворачиваться от собственного противника, но, видя, что появился реальный шанс уничтожить хотя бы одного из демонов, Генко поспешила не упустить его.

Точно перед ней рухнула тэцубо, и Генко вскочила на нее. Они нахмурился, не понимая, что собирается сделать лиса, потянул дубину назад, чем и воспользовалась кицунэ. Оттолкнувшись от оружия, она взмыла в воздух и одним плавным движением опустилась на плечи багрового они. Из леса, словно по команде, выскочили еще яко и бросились в ноги демону, лишая его опоры. Они покачнулся, Генко крепко вцепилась в его голову обеими руками, чувствуя, как раненая левая сразу отдала мучительной болью.

Стиснув зубы, только бы не зарычать от боли, Генко потянула голову демона на себя, пытаясь ее оторвать. Они оглушительно закричал – и несколько лисиц в страхе припали к земле. Выронив дубину, он попытался вскинуть руки, но с десяток ёрикама тут же вцепились в них зубами и когтями, не давая этого сделать.

Генко напряглась и позволила лисьему пламени вырваться из тела, чем вызвала еще один вопль они. Демон заметался, топча огромными ногами лисиц, беспорядочно размахивал руками, пытаясь скинуть с себя сорьо, и тряс всем телом, надеясь избавиться от кицунэ, но та крепко вцепилась в его шею.

Пламя лизало кожу демона, прожигало ее, не давая возможности восстановить плоть. Остальных они пока что успешно отвлекали лисицы, которые не прекращая выбегали из леса и бросались тем в ноги, прыгали на тела, замедляя продвижение демонов и в то же время жертвуя собой.

Голова оторвалась с влажным звуком, прервав крик демона. Кицунэ-би сразу облепили его тело, сжигая без остатка, пока Генко с особым мрачным удовлетворением уничтожала в своем пламени голову. Вот только насладиться этой маленькой местью ей не дали. Они в плаще надоело возиться с лисицами, и он напролом ринулся к Генко.

Она увернулась, но демон оказался слишком умелым. Он не побоялся перейти в заведомо проигрышную позицию. Припав к земле и зная, что его могут придавить лисы, он ухватился свободной рукой за два хвоста Генко.

Кицунэ закричала и упала, мелкие камни больно впились в колени, а резко высвобожденная ки мгновенно сожгла все еще зажатую в руках голову багрового они. Даже боль в вывихнутом плече не шла ни в какое сравнение с той мукой, которую она испытала сейчас: демон тянул ее хвосты с той же неистовой силой, с какой сама Генко отрывала голову они.

Демон быстро поднялся на ноги, резко дернув хвосты, из-за чего боль стала еще сильнее. Сбоку раздался злорадный смех первого они. Сам он был изрядно потрепан лисицами, которые брали не силой, а количеством, но видеть, как страдает Генко, оказалось для него важнее, чем избежать новых ран.

– Агукё: басси сикигами – Кондзин.

Голос – мужской, чистый, внушающий чувство защищенности – раздался над поляной, а следом за ним прозвучал поистине громогласный рев. «Оммёдзи», – пронеслось в голове, и сквозь застилающие глаза слезы Генко увидела золотую вспышку. Резкий порыв ветра – давление с хвостов пропало. Генко обернулась.

Атаковавшего ее демона прижимал к земле огромный золотой дракон. Гибкое туловище беспрестанно находилось в движении, когти глубоко погрузились в тело они, не давая тому сдвинуться с места ни на сун. Генко с трудом перекатилась на здоровый бок и недоверчиво смотрела на дракона, который с легкостью разрывал демона на части.

Они сопротивлялся изо всех сил – оторванные конечности стремились друг к другу, чтобы соединиться, принять изначальный облик. Непрекращающийся поток брани перемешивался с низким рычанием и воем боли, но Генко воспринимала эти звуки как музыку. Дав себе буквально мгновение, чтобы насладиться мучениями своего противника, кицунэ подскочила на ноги и бросилась на последнего из демонов, который пытался отбиться от ее лисиц. Несколько ёрикама и сорьо вцепились челюстями в плечи и руки они, столь глубоко загнав клыки, что даже яростные попытки избавиться от лисиц не приносили результата.

Генко крикнула, призывая подчиненных отпустить демона. Лисы отреагировали мгновенно, быстро отскакивая от врага и давая госпоже возможность атаковать, чем она тут же и воспользовалась. Ки яростной волной растеклась по поляне.

Генко не мешкала. Молниеносно сорвавшись с места, пронеслась мимо демона, отсекая ему руку. Его крик смешался с ревом дракона, создавая ужасное неблагозвучие.

– Судзаку, помоги! – вновь прозвучал мужской голос, следом за которым раздался пронзительный птичий крик.

Вопли, ругань, клекот и лисий лай смешались, создавая отвратительную какофонию, которая резала слух. Генко постаралась отстраниться от них, сосредоточившись на противнике, и вновь набросилась на они.

Она двигалась слишком быстро. Каждое движение забирало колоссальное количество энергии, но это того стоило – все атаки достигали цели. Уставший демон никак не мог угнаться за кицунэ, а потому, сначала лишившись одной конечности, лишился и второй, третий удар рассек сухожилия на правой ноге – и демон грузно повалился на землю, разъяренно зарычал, но уже не мог ничего сделать.

Генко отозвала большую часть кицунэ-би и в последний раз бросилась на врага. Ладонь, что стала чем-то средним между хищной лапой и нежной ручкой, безжалостно вонзилась в грудь они и вспыхнула синим лисьим пламенем, которое сразу же объяло заревевшего от боли демона. С видимым усилием отбросив Генко, он принялся кататься по земле в надежде сбить огонь. Но менее чем за десять ударов сердца они рассыпался пеплом. Генко небрежно отмахнулась от него и с мрачным удовлетворением наблюдала, как огненная птица сжигает последнего демона. Пламя быстро поглощало оторванные части они, довершая начатое драконом, и вскоре на поляне воцарилась оглушительная тишина.

Обессиленно рухнув на землю, Генко тяжело дышала и мягко призывала к себе лисиц, которые ластились к ней, словно новорожденные к матери. Большинство сорьо выжили, но многие серьезно пострадали. Они хромали, с трудом двигались, но несли на себе других раненых лис. Генко, сил у которой хватало лишь на то, чтобы делать вид, будто она в порядке и вполне контролирует ситуацию, привечала всех, отдавая крупицы ки, что вытягивала из окружающего мира. Позже зазеленеют деревья и проклюнутся травы, но зато подопечные Генко смогут протянуть до момента, как она наберется сил и сможет обеспечить каждой лисице достойный уход.

– Вы в порядке? – вежливо спросил ее оммёдзи.

Генко тихо выдохнула, понимая, что больше не может игнорировать его присутствие. Неторопливо и стараясь вести себя как можно более непринужденно, она повернулась к говорившему и невольно вскинула брови: оммёдзи был на удивление хорош. И от него отчетливо тянуло кровью ёкаев. Занятно. Кто бы мог подумать, что у оммёдзи – а теперь Генко не сомневалась, что это именно он, – в родственниках окажется кто-то из ее вида?

– Бывало и лучше, – призналась она, с благодарностью принимая у молодой яко мешочки, в которых хранились заговоренные бинты. Лиса не участвовала в сражении, но оттаскивала с поля боя пострадавших и теперь была рада услужить своей госпоже.

Непринужденно оторвав от безвозвратно испорченного кимоно рукав, Генко критично осмотрела рану и принялась туго затягивать бинт. После удара они не только кости сместились, из-за чего теперь придется просить Озему помочь вправить плечо, но и кожа там существенно пострадала. И чтобы ядовитые миазмы, что остались после уничтожения демонов, не повредили и без того уже пострадавшую руку, Генко и перевязывала раны заранее подготовленными бинтами. Она запаслась ими еще в первые годы изгнания и не предполагала, что они ей понадобятся.

Краем глаза Генко наблюдала за оммёдзи. Высокий и статный, с руками, покрытыми мозолями от регулярных тренировок с оружием. Лицо его было благородным, черты – правильными: открытый лоб, на который спадали длинные, выбившиеся из высокой прически пряди, ровный нос и тонкие губы, уголки которых загибались вверх, будто оммёдзи часто улыбался. Глаза его были ясными и светлыми: карий цвет оказался столь нежным, что казался скорее темно-янтарным; и Генко бы не удивилась, узнай, что они ему достались от того самого родителя-ёкая.

– Вам нужна помощь? Я не очень хорош в лечении, но с перевязками никогда проблем не было, – учтиво предложил Йосинори, пряча бумажные сикигами в прикрепленный к поясу мешочек.

Оммёдзи был подобен Будде. Спокоен, собран и невозмутим. И потому над ним захотелось особенно сильно подшутить. На губах Генко заиграла хитрая улыбка, и она ехидно спросила:

– И что же ты поможешь мне перевязать? Хвосты, раз с рукой я закончила? Ты ведь знаешь, откуда они растут?

Йосинори пару раз непонимающе моргнул, а после его лицо стремительно покраснело.

– Бесстыдница!

Заливистый хохот Генко разнесся по поляне. Ками, кто бы мог подумать, что этот юнец окажется столь невинным! Из-за этого хотелось его дразнить еще больше, но хорошее настроение, блаженную минуту покоя после тяжелой битвы испортило появление незваных гостей. И если одного из них Генко было интересно увидеть, то второго она не желала встретить ни при каких условиях.

– Ты!.. – деревенский юнец, что грозился убить Генко, тяжело дышал и источал такую жажду крови, которая вполне могла бы погубить кицунэ, напади он сейчас. Правда, лисицы бы его все же остановили раньше.

– Стой, – твердо произнес его сопровождающий, и Генко не удержалась – хмыкнула.

– Кто бы мог подумать, что ты, Сора-кун, найдешь себе ученика среди людей, – колко произнесла она, поднимаясь на ноги. Только ками знали, как же тяжело ей давался непринужденный вид.

– Генко-сама знает, почему я отказывал всем, – поклонился ей Сора, а его ученик ошарашенно воскликнул:

– Се… сенсей!

Сора перевел на него тяжелый, мрачный взгляд. Темные глаза, казалось, смотрели в самую душу и вытаскивали на поверхность самые потаенные страхи.

– Не сейчас, Тетсуя-кун, – твердо произнес Сора.

Оммёдзи, до этого момента молчавший, тихо прокашлялся:

– Прошу прощения, но могу ли я помочь?

Румянец еще не до конца сошел с его щек, и это заставило Генко мягко улыбнуться.

Такой невинный.

Игнорируя потрясенного Тетсую, который выглядел так, будто его предали, она внимательно посмотрела на оммёдзи.

– Дай мне одного из своих синигами, чтобы он помог мне добраться до дома. Ки не прошу, – ласково произнесла Генко, на что Йосинори кивнул и тут же призвал одного из своих духов. Должно быть, он догадывался, насколько сильно она пострадала.

– Тайин проводит вас и ваших подопечных.

Старуха – по-настоящему древняя, сморщенная, серая, как высушенная хурма, с глазами, подернутыми мутной пеленой, но с такой внушительной ки, что воздух вокруг нее едва не потрескивал, – стояла перед Генко ровно и непреклонно, готовая поддержать и помочь в случае необходимости.

– Что здесь происходит, чтоб вас утащило всех в Ёми?! Сенсей, вы знакомы с этой ведьмой? Да кто вы все?! – не выдержав, закричал Тетсуя.

Все замолчали и посмотрели на него.

– Только что здесь погибли три они. Такие же, как тот, что убил старика из вашей деревни. Я кицунэ, если помнишь, – начала Генко, поведя здоровым плечом, и кивком указала на учителя Тетсую. – Он – Сора, ямабуси-тэнгу – монах-отшельник, который защищает людей, мой старый знакомый и один из лучших мечников, которых я знаю. Ты никогда не задумывался, почему его нос столь длинный, а ноги почти всегда босы? А я все не могла понять, откуда у обычного деревенского мальчишки столь выдающиеся способности в фехтовании. Ну и оммёдзи, которого вы пригласили, чтобы уничтожить меня. Йосинори, верно? Ты действительно сильный маг. Мне многое будет интересно у тебя узнать.

Генко произнесла все это ровно, спокойно, словно ничего не произошло. Будто не разрушила своими словами мир Тетсуи. Словно не готовилась уйти, а произошедшее было обычным явлением.

– Нет! – упрямо возразил Тетсуя, качая головой. – Мой учитель не может быть…

– Ёкаем? – спросил Сора. – Боюсь, что так и есть. Я ямабуси-тэнгу, защищаю людей, как госпожа Генко защищает вашу деревню.

– Она – наше проклятие! Она не может…

Тетсуя резко замолчал, словно кто-то отсек конец фразы острым лезвием. Он беспомощно посмотрел на оммёдзи, а Йосинори со спокойствием монаха наблюдал за развернувшейся сценой, спрятав руки в рукава своего простого, но качественного темного кимоно. Тогда Тетсуя взглянул на учителя. Он будто впервые видел сенсея: длинный, чуть изогнутый на конце нос, высокий рост, который не так бросался в глаза из-за сутулости, ноги в гэта без таби[47] даже в самые суровые морозы…

Тетсуя покачнулся, не в силах ровно устоять на ногах, и вцепился руками в голову с такой силой, что нельзя было сказать однозначно, пытается ли он успокоить головную боль или же намерен рвать на себе волосы. Генко нахмурилась, наблюдая. Тетсуя стонал, качал головой, пытался массировать виски, но тут его ноги подкосились.

Йосинори мгновенно подскочил к Тетсуе, подхватил, не позволив упасть, и приложил к его лбу два пальца, сосредоточенно закрыв глаза. Сора и Генко благоразумно молчали в ожидании, но в их позах читалось напряжение, будто они уже о чем-то догадались.

– На нем проклятие, которое не дает видеть истину, – спустя долгие несколько минут произнес Йосинори, нахмурившись и подтвердив мысли ёкаев. Генко и Сора переглянулись, будто обменялись какими-то соображениями, но быстро сосредоточились на потерявшем сознание Тетсуе. Он тяжело дышал, лоб покрыла испарина, тело сотрясала крупная дрожь, словно в лихорадке.

Генко презрительно поджала губы и отвернулась, невольно задумавшись и коря себя за легкомыслие и беззаботность. Проклятие, конечно, могло стать причиной столь сильной ненависти местных к ней, но сколько же кто-то был готов потратить своих сил на то, чтобы вся Сиракава поколениями ее ненавидела? И как долго это могло продолжаться? Неужели все эти столетия люди желали ей смерти только из-за того, что кто-то наслал на них проклятие? Звучало слишком безумно, но… но не нереально.

Усыпленная горем от потери возлюбленного, а после медленно пробуждаемая редкими встречами с ками и ёкаями, могла ли Генко упустить момент, когда деревню прокляли? Гнев на себя поднялся из глубины души, подтверждая, что да, она могла. Могла забыться настолько, что не замечала очевидного. Вот только зачем это кому-то понадобилось? Чтобы ослабить ее? Даже в изгнании она оставалась слугой Инари, поэтому получала силу от тех молитв, с которыми сиракавцы обращались к богине. Но почему же до нее доходили только крупицы энергии, в то время как она растрачивала почти всю свою ки? Могло ли быть в этом виновато проклятие?

– Я доставлю Тетсую домой и присмотрю за ним. И про проклятие попробую разузнать, – поклонился тем временем Сора, нарушив гнетущую тишину, но Генко лишь небрежно от него отмахнулась, погруженная в свои мысли. – Я навещу вас в ближайшее время, моя госпожа. Прошу прощения, что прибыл так поздно и не смог помочь.

Уверенно приблизившись к Йосинори, Сора забрал Тетсую из его рук и, коротко кивнув, растворился в невесть откуда взявшемся тумане.

– Встретимся через три дня в храме Инари. – Генко не обернулась, демонстрируя Йосинори обнаженную руку, ровную напряженную спину и подрагивающие черные хвосты. – Сикигами вернется, как только проводит меня до дома.

– Благодарю.

Генко не видела, но была уверена, что оммёдзи поклонился, и коротко, даже резко кивнула ему в ответ.

– Я буду рад увидеть вас в более спокойной обстановке.

Не говоря более ни слова, Генко крепко взяла за руку сикигами Тайин и позволила туману, что брал начало в Ёми и укрывал ёкаев от взгляда людей, поглотить ее. День был тяжелым, и все они заслужили отдых.

И о том, насколько же в действительности сильным был этот оммёдзи Йосинори, раз мог так легко повелевать такими могущественными сикигами, как дюжина генералов, Генко намеревалась поразмышлять после, когда залижет раны, подлечит своих преданных лисиц и обдумает то, что только что узнала.

Глава 7. Владелица проклятых глаз

– Красивая вроде, но какой от того прок? Тьфу, о чем только родители думали… – Укутанная в многослойное кимоно крупная женщина со столь густо нанесенными белилами, что те едва не осыпались с ее лица, презрительно скривилась, когда Аямэ попросила кувшин саке и закуску к нему.

Сендай совсем недавно обрел статус города, а местные весьма быстро приняли новую данность и теперь кичились тем, что стали называться горожанами. Вероятно, это и послужило причиной того, что каждая мало-мальски образованная женщина Сендая с деньгами за пазухой возомнила себя высокородной дамой.

– Просто принесите мне выпивку, – ровно произнесла Аямэ, ковыряясь в рисе и не поднимая головы.

– Нет! – еще громче сказала хозяйка постоялого двора, чтобы слышали все посетители. – Малолетней девице, которая манерам не обучена, я ничего подавать не буду!

Со всех сторон послышались перешептывания, в большинстве своем осуждающие, но Аямэ и на это никак не отреагировала, продолжая смотреть на еду, которую лишь немного попробовала. Рис был плохо сварен, тунец – несвеж, а маринованные овощи – старыми, из-за чего слишком кислили. Какой здесь чай, Аямэ и думать не хотела, потому и попросила саке. Оно уж точно перебьет послевкусие от столь паршивого обеда.

– Какая разница, кому нести саке, если покупатель платит?

– Я владею этой гостиницей уже восемь лет, это приличное заведение, где… – принялась разглагольствовать в воцарившейся тишине женщина, но была дерзко прервана.

Аямэ громко, так, что это услышали все, кто следил за разговором, фыркнула. Порядочные девушки так не делали. А еще они не носили мужскую одежду, не путешествовали в одиночестве, а потому не останавливались на постоялых дворах и не пили алкоголь. Выходило, что Аямэ не была порядочной, но ей было на это абсолютно плевать. Как и на мнение хозяйки, да и всех посетителей ее гостиницы.

– И все восемь лет вы подавали такие дрянные блюда? Как вы еще не закрылись, даже не понимаю, – произнесла Аямэ, гоняя хаси[48] еду по тарелке.

Хозяйка задохнулась от возмущения: мало того что девица назвала ее блюда невкусными, так еще и хамила.

– Ах ты!..

Аямэ подняла голову впервые за то время, как вошла на постоялый двор. Кукольное личико, маленький рот с алыми губами, аккуратный и чуть вздернутый нос, угольно-черные брови и большие глаза, которые были бы красивыми, если бы не их цвет – прозрачно-голубой, слишком яркий, неестественного оттенка.

– Кто я?

Играть добропорядочную девушку все равно не выходило. Так стоило ли пытаться? Аямэ с детства старалась вести себя подобно большинству своих сверстниц, но это всегда получалось с трудом. Она пыталась быть тихой и доброй, совсем как сестрица Рэн, но и это оказалось сложно. По просьбе Йосинори она старалась просто не привлекать к себе внимания и соответствовать хотя бы половине общепринятых норм поведения, но, как показывала практика, и это ей не удавалось. Стоило ли вообще пытаться быть кем-то другим?

Хозяйке гостиницы казалось, что в затылок ей дышит смерть. Холод пробирал до самых костей, хотя в помещении было хорошо натоплено. Девушка, которую хозяйка сначала приняла за смущенную, потерянную малышку, ведь она все время смотрела в пол, а одеяния ее были и вовсе мужскими, будто она в спешке сбежала из дома, сейчас взирала на женщину так, словно могла выпотрошить человека и не поморщиться. Теперь становилось куда понятнее, что и штаны-хакама, и свободную до середины бедра накидку-хаори девушка носила умышленно, да и вряд ли откуда-то сбегала.

– Еда отвратительна, даже свиней лучшим кормят. В помещении, где подают саке, слишком жарко, чтобы гости, судя по всему, быстрее напивались, и тогда их можно будет обчистить, приписав к счету лишний кувшин. Здание лишь внешне выглядит прилично, но внутри я вижу старую мебель, которая развалится от одного удара, – пустым голосом перечисляла Аямэ, а на последней фразе и вовсе хлопнула ладонью по столу – он заскрипел и накренился. Пиала с рисом угрожающе покатилась в сторону хозяйки.

Аямэ поднялась со своего места легко и непринужденно, в какой-то степени даже лениво, и положила на перекошенный стол рё[49]. Слишком много для такого заведения.

– Пожалуй, остановлюсь в другом месте.

Хозяйка стояла, не в силах сдвинуться с места, со страхом наблюдая за тем, как Аямэ неторопливо направляется в сторону выхода. Подвыпивший мужчина лет сорока бросился ей наперерез. Немного покачиваясь из стороны в сторону, но все еще весьма уверенно держась на ногах, он грозно навис над миниатюрной Аямэ, которая выглядела совсем не впечатленной.

– Мелкая дрянь, госпожа Курихара – почитаемая дама всего нашего города, а ты так неуважительно о ней отзываешься! – не совсем четко прокричал мужчина, выдыхая густой и тошнотворный алкогольный дух.

Аямэ презрительно улыбнулась уголком губ и попробовала обойти мужчину, но тут ему на помощь подоспел еще один. Вдвоем они возвышались над Аямэ, пытаясь не то запугать, не то пристыдить, но, как ни старались, Аямэ так и продолжала выглядеть безучастной и отстраненной, хотя внутри начинала откровенно злиться. Она никого не трогала. Она просто попросила бутылку саке, чтобы перебить вкус паршивой еды, и ничего более. Но нет, ей не дали даже этого.

Ки придавила посетителей, заставив вздрогнуть и испуганно съежиться. Больше никто не удерживал Аямэ в этом пропахшем саке ресторанчике. Окажись здесь Йосинори, да и вообще любой оммёдзи, они бы отчитали ее за столь грубое и даже недопустимое поведение. К людям, которые не могли противостоять духовной силе, запрещалось применять ки, ведь баланс энергии в их телах мог быть нарушен. Вот только Аямэ на личном опыте убедилась: пару раз освободив ки, никому не навредишь. Так что всевозможные нравоучения пропускала мимо ушей.

Привычно опустив взгляд, чтобы никто не видел ее глаз, Аямэ пошла дальше по улице, что упиралась в подножие горы. Она не стеснялась себя или своей наследственности, но слушать постоянные перешептывания за спиной, ощущать излишне любопытные взгляды не хотелось. Когда происходило подобное, Аямэ желала только залезть в ближайшую бочку с водой и отмыться от этих липких ощущений.

«Владельцы проклятых глаз» – так их клан за спиной называли обычные жители, но в лицо улыбались и просили помощи. Аямэ ненавидела их, но не настолько сильно, чтобы желать смерти, как это было с ёкаями и тем более с они. Люди по натуре своей были лицемерными, но демоны – жестокими, а потому и заслуживали того, чтобы их стерли с лица земли без возможности возрождения.

И все же это не мешало ей ненавидеть людей. Хотя… ненависть все же была слишком сильным чувством, Аямэ просто недолюбливала их. За лицемерие, трусость и за слепую уверенность в собственной значимости. Сколько раз она слышала краем уха о великих подвигах и свершениях мужчин, о храбрости женщин, которые могли противостоять жестоким мужьям и отцам? Но на деле вся их смелость оборачивалась жалким раболепием перед лицом любого, даже самого мелкого и ничтожного они. Отчего-то каждый из этих храбрецов был уверен, что есть кто-то более решительный, более умелый, более смелый, кто сможет одолеть демона. Одним словом, просто кто-то «более».

И все это до жути раздражало Аямэ, которой в итоге приходилось спасать столь жалких созданий, которые только и могли, что умолять о спасении, не в состоянии по-настоящему постоять за себя, которые лишь жались друг к другу в поисках поддержки и помощи!

Аямэ попробовала отбросить глупые мысли, понимая, что ни к чему хорошему это не приведет. В последний раз, когда она злилась, пострадал молодой оммёдзи, потому что ее ки оказалась слишком сильной и переполненной негативной энергией. Аямэ считала, что не она была сильной, а парень – слабым. Всего два сикигами… Какое ничтожество.

Маленький постоялый двор с конюшней на два стойла находился у самой кромки леса, что густо покрывал горы. Улица еще какое-то время поднималась широкой и даже частично мощенной дорогой, но быстро превратилась в узкую тропу, по которой мог пройти только один человек. Стоило проверить потом эту дорогу и посмотреть, куда она ведет.

Постоялый двор выглядел на порядок уютнее предыдущей гостиницы, так что Аямэ вошла в здание и осмотрелась. Она больше не прятала глаз – постоялец был один, да и тот уткнулся носом в свою пиалу, жадно поглощая ароматный мисо-суп. Хозяин же стоял у очага и о чем-то говорил с невысокой женщиной. Она была старше Аямэ лет на пять, не более, послушно склонила голову и молча кивала на его замечания, демонстрируя образец достойной и послушной жены. Аямэ хотелось отвернуться и презрительно скривиться.

Решительным шагом она подошла к паре и негромко прокашлялась, всем своим видом излучая спокойствие и глядя куда угодно, но не в лица супругов. Хозяин повернул голову и осмотрел Аямэ с ног до головы, словно перед ним было что-то малоприятное, но с чем приходилось мириться. Как будто она не замечала таких взглядов последние десять сознательных лет.

– Я бы хотела снять комнату.

Какое-то время мужчина молчал, продолжая оценивающе рассматривать посетительницу, которая уставилась в пол, но в итоге хмыкнул и кивнул:

– Три рё. Четыре рё, если не хочешь, чтобы кто-то знал, что ты тут останавливалась.

Аямэ удивленно вскинула брови. Интересные услуги здесь предлагали. И как всегда, выводы о ней основывались исключительно на внешнем виде. Впрочем, сейчас было важно то, что стоила комната многовато для постоялого двора столь малого размера на самой окраине города, даже с учетом укрывательства гостей. Не говоря уже о том, что дом находился у самого леса, в котором могли водиться в лучшем случае волки. В худшем… Что ж, она и прибыла сюда, чтобы не допустить худшего.

– Не можешь заплатить – проваливай, – грубо произнес хозяин, скрещивая на груди руки и сверху вниз глядя на Аямэ.

– Почему же, могу, – все же ответила она и подняла голову.

Аямэ видела, как хозяин с трудом подавил желание вздрогнуть. Голубые глаза смотрели прямо, уверенно и дерзко. Она знала, что владельцу совсем не нравилась ее наглость. Будь это его дочь или жена, он бы уже отвесил ей оплеуху за столь неподобающее поведение, но Аямэ была гостьей, готовой хорошо заплатить, так что приходилось мириться.

– Присмотри за ней да накорми, – отдал хозяин распоряжение жене и скрылся в глубине дома.

– Сюда, молодая госпожа, – до тошноты покорно произнесла женщина, опустив взгляд и скупым движением указывая на лестницу, что вела на второй этаж. Вот только если Аямэ опускала голову с целью избежать пересудов, то эта женщина смотрела в пол из-за того, что боялась всего и всех.

Не говоря ни слова, Аямэ направилась за женщиной. Та шла медленно, едва передвигая ноги в узком, тяжелом кимоно. Совершенно непрактичное одеяние: слишком сковывает движения. Аямэ невольно поморщилась. Как же хорошо, что ее минула эта участь и она могла носить мужскую одежду, которая была на порядок комфортнее. Работа оммёдзи дарила значительные преимущества перед большинством.

– Ваша комната, госпожа, – поклонилась женщина, складывая руки на широком оби[50], на котором оммёдзи заметила омамори. – Купальня внизу недалеко от кухни.

– Благодарю, – сухо ответила Аямэ, и это заставило женщину поднять голову.

Конечно же, она в первую очередь посмотрела в глаза. Охнув и тут же пристыженно прикрыв рот рукавом кимоно, женщина виновато поклонилась.

– Прошу прощения, это было невежливо, госпожа, – произнесла она.

– Не стоит, вы не первая, – отмахнулась Аямэ и открыла дверь.

Комната была небольшой, но теплой и чистой, мебель – добротной, а свернутый в углу футон[51] выглядел если не новым, то не слишком часто использованным. Действительно неплохое место для ночлега. Пожалуй, в какой-то степени даже достойное своей цены.

– Я бы хотела пообедать, – осмотревшись и оставшись довольной, сказала Аямэ, надеясь, что здесь сможет нормально поесть.

– Сейчас или вы предпочтете отдохнуть сначала? – Женщина больше не опускала голову, но и смотрела не в глаза, а скорее на рот гостьи.

– Сейчас, – кивнула Аямэ и вновь последовала за женщиной. – Простите, но как вас зовут?

– Нобуко, молодая госпожа, – с улыбкой в голосе ответила та, спускаясь по ступенькам.

Выражение ее лица Аямэ угадывала, уставившись в затылок. Не то чтобы ее на самом деле очень беспокоило имя женщины, но решила хотя бы попробовать вести себя прилично еще раз, пусть даже если в первый вышло не очень.

– Вы можете расположиться за любым столом, а я пока принесу обед. Есть ли какие-то предпочтения, молодая госпожа?

– На ваше усмотрение, Нобуко-сан.

Аямэ заняла стол у окна, выходящего на дорогу. Улица пустовала. Никто не шел в горы ни за дровами и хворостом, ни к горным рекам, ни просто прогуляться. Окраина города казалась удивительно спокойной, но это спокойствие было обманчивым, иначе Аямэ и вовсе не приехала бы сюда.

Пару недель назад в прежде тихом Сендае погибли трое. Смерть сама по себе не являлась чем-то необычным. Каждый день кто-то умирал от старости или от руки разбойника, из-за зависти соседа или ревности супруга. Сейчас же, когда даймё сражались друг с другом в надежде заполучить власть, в мертвецах и вовсе не было ничего необычного, люди гибли сотнями. Трое погибших тем не менее не относились к простым жертвам людских пороков.

В период войны демоны всегда становились активнее. Напитанные злой энергией, ёкаи принимались нападать на невинных. Они соблазняли слабых духом людей, подталкивая их к совершению самоубийства, к тому, чтобы вырезать всю свою семью или наброситься с кухонным ножом на первого встречного. Даже удивительно, что в Сендае долгое время было спокойно и люди не страдали от чрезмерного влияния ёкаев в дополнение к нападкам противоборствующих сторон.

Один из каннуси отправил запрос в столицу, опасаясь, что не сможет справиться с разыгравшимися демонами. Единственный оммёдзи города был мерзким стариком, который предпочитал наполнять свой кошель, сначала насылая, а после «великодушно» снимая проклятия с зажиточных горожан. Остальных подающих надежды молодых оммёдзи старик без зазрения совести выгнал из Сендая и теперь считал себя здесь полноправным господином.

И так как Йосинори отбыл в какую-то забытую всеми деревню где-то в горах, Аямэ вызвалась разобраться в этой ситуации.

Нобуко принесла обед весьма быстро. Мисо-суп, чаша риса, маринованные овощи, сашими из тунца, свиные котлеты тонкацу, гюдон – рис с тушеной говядиной, тофу и даже приготовленные соевые бобы эдамамэ – стол ломился от яств, и Аямэ почувствовала, что действительно проголодалась. Блюда выглядели свежими, ароматными, а ее желудок был пуст с самого утра, о чем не преминул напомнить. Нобуко тактично промолчала, только вежливо поклонилась и тихо ушла, оставив Аямэ наслаждаться едой.

Сытный обед немного улучшил настроение, но не уменьшил настороженности. Эта часть города выглядела поразительно, неестественно пустой. Казалось, что жизнь здесь застыла, как насекомое в янтаре. Аямэ задумчиво посмотрела сначала на пиалу из-под риса, будто та знала ответы, потом на ближайший дом, в окнах которого мелькали силуэты, но люди не решались выйти наружу. Пока она добиралась сюда, пока ей показывали комнату, пока она ела, Аямэ не слышала ни звука с улицы.

– Есть еще пожелания, молодая госпожа? – Нобуко отвлекла Аямэ от размышлений. Послушная жена, тихая, скромная, но говорливая, если судить по тому, как она то и дело пыталась что-то спросить у гостьи, но манеры не позволяли. Наверняка еще и многое замечающая… очередная любительница сплетен и нравоучений стояла перед Аямэ, и сейчас это было идеально.

– Нобуко-сан, центр города оживлен, но окраина словно вымерла. В чем же дело?

Нобуко будто того и ждала. Аккуратно осмотревшись нет ли поблизости мужа, она склонилась к Аямэ и, собирая посуду, начала говорить:

– Меньше чем полмесяца назад пропал один старик. Жил через улицу от нас, почти в лесу. Он пил да любил дымить вонючей травой. Его не особо приветствовали – старик был странным, и обычно его сторонились, потому никто и не понял сразу, что он пропал. Дня через три, когда так его и не увидели, решили, что он спьяну отправился в горы, да где-то и рухнул с обрыва. Он без семьи был, так что горевать особо и некому, потому и за телом не пошли. Вдруг кто еще пострадает? А еще через день после того пропал молодой парень. Ушел за хворостом и не вернулся. Тогда уже собрали охотников из местных и отправили на поиски, так они вернулись белые, как тот снег. Отыскали тела и старика, и парня. Растерзанные да разбросанные по лесу. А дней пять назад пропала молодая невеста. Вроде пошла к будущей свекрови, потому что та слегла, а до дома жениха и не добралась. Ее тем же вечером нашли. Выпотрошенную и висящую на дереве вниз головой.

Нобуко вздрогнула всем телом и испуганно покосилась на лес в окне. Тишина на улице, судя по всему, успокоила ее, и Нобуко вновь повернулась к Аямэ.

– Оммёдзи-сама сейчас никого не принимает, проводит обряд очищения от скверны, потому к нему мы так и не смогли попасть. Может, он бы избавил от нечисти, – горестно вздохнула она. – А пока мы довольствуемся омамори, которые создают в храме Аматэрасу-омиками. Поскорее бы кто-то избавил от этого сатори.

Аямэ едва не засмеялась. Сатори? Этот обезьяноподобный ёкай, конечно, был тем еще порождением тьмы: насиловал девушек и ел непутевых отшельников, – но он никогда бы не сотворил того, о чем поведала Нобуко. Сатори относился к категории трусливых демонов, он избегал охотников, а нападал только на тех, кто думал о чем-то приятном и был просто рассеянным. Ёкай считался слабым, с ним бы даже простой каннуси справился.

Нет, разорванные и разбросанные тела… Аямэ точно знала, что это дело рук они. На личном опыте убедилась.

Старый шрам на левой ноге зачесался, эхом отражая мысли оммёдзи.

Воспоминания тут же попытались взять над Аямэ верх, но она привычно от них отмахнулась. Не хватало еще погрязнуть в болезненной памяти и не суметь выполнить долг оммёдзи. Она не для того работала над собой последние десять лет, чтобы позволить каким-то мыслям свести всё на нет.

Вот только молчание Аямэ Нобуко приняла за испуг, потому что тут же сменила тон на доверительный и с видом умудренной опытом женщины произнесла:

– Это не мое дело, но такой молодой девушке, как вы, госпожа, не стоит путешествовать одной. Тем более в такие темные времена. Если не нападет нечисть, а ее немало, так до падшей женщины недалеко будет – вдруг кто воспользуется вами? Кто там будет разбираться – сами вы такой путь выбрали, иль кто склонил к нему. Вы вот маленькая такая, худенькая, лучше нашли бы себе супруга. Мужья не всегда добрые, но посмотрите на меня! Двое детей, еда всегда на столе, крыша над головой, а порой супругу и ответить что могу!

Аямэ устала ее слушать и подняла голову от остатков тонкацу. Льдистые глаза пронзили обжигающим холодом, заставив Нобуко вздрогнуть и замолчать. Очевидно, правила поведения с гостями все же были хоть как-то вбиты в ее голову, потому что она поспешно извинилась за пустые разговоры и, забрав посуду, быстро скрылась из виду.

Как будто вся жизнь женщины сводилась к тому, чтобы удачно выйти замуж, нарожать детей и иметь возможность порой чувствовать себя особенной.

Аямэ и была особенной, а не просто мечтала о подобном. Она была сильной, умной, и никто не смел усомниться в ее таланте убивать они и изгонять ёкаев. Она превосходила многих мужчин, которых встречала в городах и деревнях, как умом, так и умением постоять за себя. И Аямэ совершенно не устраивало, что ее считали падшей женщиной из-за того, что она могла сама принимать за себя решения.

Аямэ поморщилась. Знала же, что подобные беседы всегда заканчивались одинаково. Если бы не необходимость пообщаться с Нобуко, чтобы узнать местные слухи, Аямэ в жизни бы не завела этот разговор.

С местным оммёдзи она решила разобраться в последнюю очередь. Сначала нужно избавить людей от они, чтобы больше никто не пострадал, и пока Аямэ не знала, насколько сильным окажется демон, только что он был особенно жестоким. Не то чтобы ее это очень волновало.

Аямэ бесшумно проскользнула в предоставленную ей комнату и расстелила футон, намереваясь поспать. Ночью она отправится в горы: исследовать местность и заодно избавиться хотя бы от парочки ёкаев, которые попадутся под руку. Если же и они встретит… Что ж, тогда этот день будет не так уж и плох.

Она уснула практически мгновенно, не сняв с себя одежды и выложив из специального мешочка бумажных сикигами – так она будет готова к любой опасности.

Вместо снов Аямэ обычно снились обрывочные воспоминания, большую часть из которых она предпочла бы забыть навсегда. Вот и в этот раз память подсунула ей фрагменты худшего дня в жизни. Давний кошмар, верный спутник с юных лет, снова мучил ее жарким летним воздухом, удушающей смесью запахов сладостей и крови и взглядами, полными ужаса и страха.

Аямэ проснулась на закате, чувствуя себя разбитой и потерянной, ее трясло, лоб покрылся липкой испариной, а руки так крепко были сжаты в кулаки, что на ладонях теперь красовались полумесяцы ногтей.

Оставленный на низком столике кувшин с водой казался благословением богов, и Аямэ осушила его едва ли не наполовину. Хватка воспоминаний ослабла, Аямэ смогла спокойно выдохнуть и сосредоточиться на своих ощущениях. Что-то было неправильно, что-то разбудило Аямэ, ведь кошмары никогда не отпускали ее так легко, но она никак не могла понять, что же не так.

А потом она ощутила негативную энергию. Тяжелая и насыщенная, она растекалась по улице. Аямэ всегда удивлялась, как люди могут ее не чувствовать.

Спрятав сикигами в рукав, чтобы быстрее призывать духов, Аямэ приподняла штанину и достала из ножен, прикрепленных к ноге, танто – носи она оружие открыто, вопросов было бы не избежать, не говоря о возможных проблемах со стражниками в городе. Короткий меч привычно лег в руку, даруя дополнительный источник покоя. С клинком наперевес и с верными духами под рукой Аямэ была готова к бою, даже если он начнется через мгновение.

Ками будто услышали ее мысли. На улице раздался отчаянный женский крик. Аямэ выругалась и выпрыгнула из окна, минуя слишком уж долгий путь наружу через дверь. Энергия ёкая вела в горы, как и редкие капли крови, которые Аямэ заметила натренированным взглядом. А вот люди из своих домов так и не вышли, хотя наверняка многие слышали отчаянный крик.

Больше ни о чем не думая, Аямэ устремилась в лес, направляясь за демонической ки и кровавым следом. Капли становились все меньше: женщина вряд ли пострадала слишком сильно. Эта мысль немного уменьшила напряжение в теле Аямэ. Проще было отыскать демона после его пиршества, но бросить человека на растерзание ёкаю Аямэ не могла.

Ки демона неожиданно стала такой яркой и плотной, что Аямэ нырнула в нее, будто в воду. Ки оглушала, и только выработанная тысячами тренировок реакция позволила Аямэ уклониться от когтей они, который спрыгнул на нее сверху. Танто тут же полоснул его по руке – и вой демона разнесся по лесу.

– Мерзавка, что это за нож?

– Танто не нож, – презрительно сказала Аямэ. – Ты же не думал, что я пойду на они с простым клинком. Он заговоренный.

Лезвие блеснуло, ловя остатки солнца, и на мгновение сталь превратилась в белое пламя. Они возмущенно взревел, а Аямэ только рассмеялась. Он явно ожидал заполучить сразу две добычи, но одна из девушек оказалась слишком вертлявой и самоуверенной.

– Съем тебя первой!

– Сикигами – песчаная змея, – произнесла в ответ Аямэ равнодушно и спокойно.

Огромная змея мгновенно нависла над демоном. Ярко-оранжевое тело с острой чешуей не давало они ни на шаг приблизиться к хозяйке, и это еще больше злило демона.

– Проклятая оммёдзи! – ревел они, силясь обойти сикигами, но змея бросалась тому в ноги, кусая и пытаясь взять в тиски.

– Ястреб, – вызвала еще одного духа Аямэ и наконец заметила пострадавшую, которой оказалась Нобуко.

Аямэ быстро подошла к женщине, которая тряпичной куклой лежала у корней дерева. На плече виднелись царапины, но в остальном она выглядела вполне здоровой.

Бесцеремонно отвесив Нобуко пощечину, Аямэ тут же поморщилась: придя в себя, Нобуко оглушительно завизжала, уставившись на они, который не мог отбиться от духов.

Сикигами, которыми Аямэ сейчас командовала, увеличились в размерах и принялись атаковать демона с большей яростью. Нобуко прекратила кричать и теперь рыдала, закрывала уши и беспрерывно молилась всем ками, которых могла вспомнить.

Аямэ недовольно цокнула языком. Еще днем, когда она выпытывала подробности произошедшего в Сендае, Нобуко едва ли не во всеуслышание причитала о том, какая она, Аямэ, маленькая да худая и что одинокой молодой девушке не стоит и вовсе куда-то одной выходить из дома, явно ссылаясь на то, что лучше уж брать пример с нее, замужней дамы! А теперь? Как замужество и дети помогли ей справиться с они?

– Твоя вина… ты притащила зло. Твои глаза прокляты! – неожиданно забормотала Нобуко. Аямэ не придала этому значения: она слышала подобное не в первый и наверняка не в последний раз.

– Какая же ты дура на самом деле, – презрительно скривилась Аямэ, готовая призвать еще двух духов. – Демоны в вашем городке убили троих до моего прибытия, а я приехала сюда разобраться с ними. Раз ты такая умная, как намекала мне в обед, то использовала бы свой мозг и подумала о последовательности событий.

Нобуко зарыдала еще громче, чем заставила Аямэ фыркнуть и вновь сосредоточиться на битве.

– Волк, тигр.

Два хищных зверя появились перед своей хозяйкой и, не нуждаясь в дальнейших инструкциях, ринулись на демона. Раскатистый рев разнесся по лесу, спугнув ворон, и теперь их карканье раздавалось над кронами деревьев подобно зловещему предзнаменованию. Аямэ казалась равнодушной, но испытывала мрачное удовлетворение, наблюдая, как сикигами разрывает демона на части. Нобуко продолжала скулить, бесконечно повторяя имена богов и уверяя себя в том, что во всем виновата девушка перед ней.

– Твои глаза… они неестественные… Ты такая же, как и они! – забормотала женщина, и именно это нарушило покой оммёдзи.

– Даже не смей говорить, что у меня есть что-то общее с этими демонами. – Аямэ так резко схватила женщину за отвороты кимоно и притянула к себе, что их лица оказались друг от друга на расстоянии суна. – Я не такая, как эти проклятые ёкаи!

Аямэ знала, что в чем-то Нобуко была права, но обвинение все равно застало ее врасплох, вызвав приступ злости.

– Я убью тебя! Вернусь из Ёми и сожру, – тем временем орал они, не сводя наполненных ненавистью глаз с Аямэ.

– Не вернешься. – Она отбросила от себя Нобуко и мило улыбнулась; и от этой улыбки демон застыл, как загнанная в угол добыча. – Волк.

Назвать имя было достаточно, чтобы сикигами вырос и одним движением мощных челюстей отгрыз ёкаю голову, которая покатилась точно под ноги Аямэ.

– Ты ведь знаешь, что такое священное пламя Аматэрасу-ками-сама? – не меняясь в лице, спросила она.

Прежде чем ослепительно-белое пламя охватило его, они затряс конечностями, безуспешно пытаясь сбежать.

Аямэ прекратила улыбаться и просто смотрела на догорающие останки демона. Ветер, дождь и сама земля скроют его следы, стерев остатки праха. Интересно, если бы десять лет назад она обладала хотя бы частью этой мощи, смогла бы.

Покачав головой, не то избавляясь от ненужных мыслей, не то давая себе же отрицательный ответ, Аямэ повернулась к Нобуко. Та закрыла уши и с пустым взглядом раскачивалась из стороны в сторону, как умалишенная. Она шевелила губами, но изо рта ее не вырвалось ни звука. Нобуко даже не обращала внимания на то, что ее плечо вновь начало кровоточить.

– Да чтоб тебя! – в сердцах воскликнула Аямэ.

Быстро подскочив и сильно дернув Нобуко за руку, она одним движением заставила ее подняться на ноги, но Нобуко не отреагировала. Аямэ выругалась еще раз и принялась искать нужный талисман.

Потрепанная временем бумага с заклинанием покоя была на самом дне поясного мешка, перевязанная веревкой от омамори. Недолго думая, Аямэ прикрепила талисман на грудь Нобуко – и та безвольно рухнула вперед. Аямэ едва успела подхватить женщину, с трудом устроила ее на спине своего тигра и двинулась в сторону постоялого двора. Остальные сикигами вновь стали бумажными талисманами и вернулись в рукав.

Путь назад был дольше, но в разы спокойнее. Аямэ не прекращая вливала в Нобуко свою очищенную ки, пытаясь хотя бы частично вернуть несчастной самообладание и рассудок. Сумасшедших и так было предостаточно, не стоило создавать еще одну своими руками.

Усталость накатывала волнами. Увеличение размера и усиление сикигами поедало колоссальное количество энергии. Но Аямэ была сильной, она должна быть сильной, куда сильнее других. Когда она вернется в Хэйан, то обязательно продолжит тренироваться, даже если Йосинори или сенсей будут против. Восемь сикигами… Какой смысл в их количестве, если они по силе равны лишь четырем более сильным духам? Йосинори владеет дюжиной генералов, чья мощь не поддается привычному пониманию, так что и она способна на большее!

На постоялом дворе были зажжены не меньше десятка факелов и фонарей. Владелец стоял перед зданием, скрестив руки и хмуро глядя в сторону леса. Тревоги и скорби на его лице не было видно, но сохранилось некое подобие напряжения, что Аямэ расценила как отголоски привязанности к жене. Пара мальчишек, оба не старше четырех лет, цеплялись за штанины отца и непонимающе посасывали пальцы, глядя то на лес, то на родителя.

– Они больше не побеспокоит вас, – вместо объяснений сказала Аямэ, чем испугала хозяина и детей.

Мальчики зарыдали, и Аямэ не смогла скрыть своего отвращения. Отец тут же отправил их в дом, откуда мгновение спустя донесся старческий голос. Возможно, сиделка, а может, и мать хозяина.

Тигр бесшумно подошел к настороженному, застывшему от непонимания и напряжения мужчине, который заметил на спине животного свою раненую жену.

– Она?..

Он не договорил, а только посмотрел на Аямэ, пытаясь найти ответы на ее бесстрастном лице.

– Жива. Может быть сильно напугана, когда проснется, и точно пару дней пролежит с горячкой, но в остальном в порядке.

Мужчина, не сводя глаз с тигра, аккуратно снял супругу с его спины и отступил к дому. Тигр тотчас растворился в слабом свечении, став бумажным листом, который плавно подлетел к Аямэ и тоже скрылся в рукаве.

– Оммёдзи! – наконец понял мужчина.

– Позаботься о жене, она все же пострадала. Я вернусь ночью, надо побеседовать с местным оммёдзи, – бросила Аямэ и, развернувшись, решительно направилась в центр города, совершенно не обращая внимания на сгущающиеся сумерки.

Тьма приветливо встретила Аямэ, как старого друга, пока она шагала вперед. За спиной раздался стон Нобуко, а следом стук резко открывшейся двери. Семья сама разберется, а вот Аямэ предстояло побеседовать с тем, кто допустил демона на земли, которые должен был оберегать.

Глава 8. Гости и новости

Озему был мелким божеством горной реки. Спокойный и тихий, уравновешенный и рассудительный – о лучшем товарище и мечтать не приходилось. Генко не помнила, как они познакомились. Это было, кажется, незадолго до ее изгнания или сразу после него. В любом случае он оказался первым ками, с которым Генко встретилась в Сиракаве.

Сейчас Озему спокойно сидел напротив Генко, попивая чай с элегантностью ученого мужа, и всем своим видом демонстрировал осуждение.

– Прекрати, – не выдержала Генко, наливая себе чай здоровой рукой. – Лучше я буду лично знать своего возможного врага, чем потом растеряюсь во время сражения с ним.

– Я не злюсь…

– Ты недоволен. В твоем случае это почти одно и то же, – покачала головой Генко.

Озему недовольно поджал губы, но смолчал, предпочтя сделать еще один глоток чая, чем убеждать лису в ее ошибках.

– Мне не нравится не то, что ты решила больше узнать об оммёдзи, а что позволила его сикигами прийти сюда. Неужели ты не заметила, что его духи на порядок сильнее, чем у любого другого оммёдзи? – Поставив чашу на стол, Озему сложил руки на коленях и встревожено посмотрел Генко в глаза.

Она спокойно выдержала его взгляд и принялась за данго, которые принесла дзасики-вараси. Дух переехал к ней из префектуры Иватэ не так давно, весьма быстро обосновался в новом доме и почти моментально заручился поддержкой всех маленьких духов и лис. После сражения дзасики-вараси не только присматривала за домом, но и выхаживала раненых, и Генко стала одной из ее подопечных. Генко купалась в заботе и моментально получала все, чего желала.

Ее устраивало все, кроме редких ссор, которые возникали у дзасики-вараси с убумэ, которая появление домашнего духа приняла как личное оскорбление. Но Генко могла с этим смириться.

– Я не глупа, как тебе, должно быть, кажется, – произнесла Генко и повела раненым плечом. Глухая боль отозвалась в мышцах, но не шла в сравнение с агонией, которая мучила вчера. В таком состоянии Генко вполне могла вернуть жизнь в привычное русло.

– Тогда что это, если не глупость? Почему позволила оммёдзи подступить к себе так близко? Хочешь держать врага рядом, чтобы увидеть момент его атаки?

– Озему-кун, откуда столько недоверия к людям?

Ками промолчал, сделал еще один глоток чая и внимательно посмотрел на плечо Генко, которое вчера собственноручно вправлял. Как и любой ёкай, Генко обладала поистине удивительной способностью к самоисцелению, так что прошлым вечером Озему пришлось сначала заново выбить начавшие неправильно становиться на место кости, а после уже должным образом лечить Генко. Теперь она сидела в наполовину распахнутом кимоно, открыв взору туго замотанное плечо, тонкую шею и часть косодэ[52], но не более. И все равно вид был чувственный и откровенно соблазнительный.

Генко было все равно, да и Озему она не воспринимала как потенциальную жертву женских чар. Благо, что и он ею не интересовался.

– У меня нет причин любить или ненавидеть ни богов, ни людей. Я к ним равнодушен, – спустя довольно продолжительное время ответил Озему. – Если ты помнишь, в моем роду имеются люди: бабка по отцу была обычной женщиной.

– Кажется, одна из дочерей императора? – нахмурилась Генко, пытаясь восстановить в памяти эту историю.

Если она правильно помнила, тогда разгорелся невиданный прежде скандал: Иё-но-Футана, покровитель маленьких островов и подданный бога-дракона морей Ватацуми, влюбился в человека. Это не было неожиданностью. Поразила ками новость о том, что девушка понесла. Если бы Иё-но-Футана был простым ёкаем, никто бы не сказал ни слова. В конце концов, порой люди обликом и характером действительно походили на богов и тем самым привлекали к себе внимание. Но он был мелким божеством при могучем ками, слыл рьяным защитником людей, подобно своему господину, и возлюбленной его оказалась младшая из дочерей императора. Полукровка от незначительного ками при дворе Ватацуми? От той, что считалась потомком детей Аматэрасу и любимой дочерью владыки людей? Словно смешали масло и воду.

Небеса шумели вплоть до рождения ребенка. Мальчик больше походил на отца: ки его была чистой и мощной, наполненной силой воды, потому ребенок в итоге остался с Иё-но-Футана, покинув мать. Вскоре боги успокоились, приняв мальчика, хотя и не могли относиться к нему как к равному. Впрочем, по прошествии нескольких сотен лет полукровка выбрал себе супругу из молодых ками, и так в мир пришел Озему – божество с каплей человеческой крови.

Потому Генко никогда не могла понять, отчего же бог реки столь нейтрально настроен ко всем, но ни к кому в итоге не испытывал истинной привязанности. Озему не привечал ками, стараясь держаться от них подальше. Не стремился и к людям, не помогая им, но и не вредя. Казалось, что все его существование сводилось к тому, чтобы просто быть и не привлекать к себе внимания. Словно, будь на то его воля, он бы предпочел раствориться во времени и не существовать вовсе.

Попахивало малодушием и слабоволием – отсутствие высоких порывов и желаний, только безвольное существование были для Генко совершенно не ясны. Но она не имела права оценивать.

– В любом случае сейчас мы с тобой обсуждаем не моих предков, а то, что ты вновь связываешься с человеком, так еще и несущим угрозу, – произнес Озему, возвращаясь к изначальному разговору. – Оммёдзи опасны, ты знаешь это, но все равно решила с ним сблизиться.

– Ты говоришь так грубо, будто я решила его соблазнить! – усмехнулась Генко, переводя все в шутку, но ками не желал в этот раз так легко прекращать обсуждение.

– Не важно, что ты решила, ты…

– Я не ты, Озему-кун, – отбросив показное веселье, прервала его Генко и мягко поставила на стол пустую пиалу. – Я никогда не сбегаю от неприятностей, даже если они готовы обернуться реальной опасностью.

– Генко-чан[53], ты можешь считать меня трусом, но я просто стараюсь обезопасить тебя.

– Я не считаю тебя трусом, скорее излишне осторожным, но и ты забываешь, кто я по своей сути. Инари-сама создала меня воительницей, способной сражаться с богами. Так что я предпочту ринуться в огонь, чем греться у костра.

Озему промолчал, пригубил еще чая и посмотрел в сторону гэнкана. Лисы вились у двери, тихо поскуливая, словно ожидали прихода гостя. Генко же делала вид, что никого не ждет.

Ками, как и подавляющее большинство духов, обычно передвигались бесшумно. И приближение их выдавали только наполняющие пространство аура и ки. Но нынешний посетитель не таился. Его шаг был слишком тяжелым, дыхание – слишком громким, а песня, которую он напевал, – слишком уж похабной и исполненной столь плохо, что богиня-покровительница песен и танцев Удзумэ наверняка прокляла неудачливого певца.

– Ты пригласила Кагасе-о-сан? – спросил Озему, вскинув брови и с любопытством глядя на Генко.

– Будто он когда-то нуждался в приглашении, – выразительно закатила глаза она, быстро допила чай и поманила к себе убумэ.

Этого призрака Генко, вопреки всем правилам, не отправила на тот свет, а позволила ему жить у себя. Женщина, умершая при родах, столь отчаянно хотела видеть свое дитя, что приняла помощь ненавистной кицунэ и не только осталась в мире на правах духа, но даже согласилась служить Генко. Такой союз был выгоден обеим. Генко заполучила себе призрака, который заботился о гостях, а убумэ могла наблюдать за жизнью своей семьи.

Убумэ уже давно знала пристрастия каждого гостя своей покровительницы. Она быстро и ловко убрала со стола сладости и чайный набор, принесла закуски и пиалы для саке. Напиток оказался на столе ровно в тот момент, когда неожиданный посетитель бесцеремонно распахнул сёдзи и оглушительно прокричал строки песни:

– Когда ты спишь с двумя сестрами, то сначала ты должен лечь со старшей…

– Ты не будешь петь подобные… песни в моем доме, Кагасе-о-кун! – буквально прорычала Генко, так громко ударив ладонью по столу, что посуда задребезжала, а лисы поспешили выскочить на улицу.

– Генко-чан, я только пришел, а ты…

– Никогда не смей в моем присутствии исполнять что-то… такое. – Генко не дала гостю оправдаться. Хвосты за ее спиной угрожающе метались по полу, предупреждая о том, что провоцировать их хозяйку не стоит.

– Ладно, – понуро пробормотал Кагасе-о и, скинув обувь, прошел в комнату и грузно опустился за стол.

Убумэ разлила саке и беззвучно исчезла.

Генко окинула гостя острым взглядом, ожидая, что он затянет новую пошлую песню, но Кагасе-о молчал. Взял кувшин с саке и за пару глотков осушил его наполовину. Генко поморщилась от такой вульгарщины, но смолчала. Менять поведение богов, что пытаться сдвинуть Фудзи-сан, – бесполезно и бессмысленно.

Порой Генко не понимала, как можно, живя рядом с людьми, перенять у них худшее. Лично она обучилась искусству чайной церемонии и каллиграфии, любви к сладостям и расписанным вручную веерам, в то время как ее божественный друг предпочел вульгарные песни, крепкий алкоголь и компанию гейш.

Хотя Генко и не оставляла попыток приучить Кагасе-о к чаю и потому порой приглашала его в гости, предлагая на пробу новые сорта.

Ну а что касается Озему… он перенял от людей облик ученого, страсть к чтению и стремление к новым знаниям.

«Странная получилась у нас компания», – мельком подумала Генко, взяла второй кувшин саке и налила алкоголь Озему.

– Что привело тебя?

– Я был на той стороне горы последние пару недель, так что поздно узнал, что в Сиракаве разгулялись они. Стало любопытно, вот и решил посмотреть, как ты. – Кагасе-о небрежно вытер рукавом рот и подцепил толстыми пальцами кусочек сашими.

Генко поморщилась и решила, что в этот раз обойдется только овощами в качестве закусок. Зная, где могли быть эти пальцы и что делать…

– Больше они меня не беспокоят.

– Она связалась с оммёдзи, – внезапно проговорил Озему.

От удивления Кагасе-о закашлялся, подавившись рыбой, и ошарашенно посмотрел на Генко, которая в ответ только безразлично пожала плечами. Возвышавшийся над ней Кагасе-о нисколько не пугал, а выражение его лица и вовсе было забавным. Впрочем, злить Кагасе-о не стоило, сгоряча он мог отправиться на встречу с Йосинори, а Генко чувствовала, что ничем хорошим это не закончится.

Кагасе-о был одним из младших ками и славился крайне вспыльчивым нравом, что прекрасно характеризовало его как покровителя сражений. С тех пор как бог грома и меча Такэмикадзути в поединке одолел Кагасе-о и взял к себе в подчинение, он стремился влезть в как можно большее количество боев. И не всегда это были демоны, злобные ёкаи или они. Кагасе-о бросал вызов равным по статусу божествам, а порой и людям, которых считал особо сильными воинами. Все в нем выдавало опытного бойца, начиная от внешности и заканчивая поведением и даже манерой шага, потому многие отказывались от битвы с Кагасе-о, но ками был неумолим и добивался своего. И выходил победителем из большинства сражений.

– Он мешает тебе, Генко-чан? – грозно спросил Кагасе-о.

– Нет, так что нет и нужды в твоей помощи, – ровно ответила она и бросила на Озему раздраженный взгляд, на что тот никак не отреагировал.

– А остальные деревенские? Люди тебе не докучают?

– Ничего нового, все так же меня недолюбливают.

Генко отмахнулась от вопроса как от незначительного, с чувством смиренного покоя и даже некоторого пренебрежения. Озему же внимательным взглядом окинул Генко и нахмурился. Кустистые брови сошлись в одну, что сделало его лицо старше и суровее, но в то же время и забавнее, из-за чего Генко едва не прыснула от смеха.

– Раз люди настолько против тебя, почему ты все равно стараешься им помогать? Загоняешь животных в силки, даришь благодать землям, чтобы та плодоносила, уводишь паводки в сторону… – пробормотал Озему, непонимающе посмотрев на Генко и бросив обеспокоенный взгляд на Кагасе-о.

– Ох, мой дражайший друг, – протянула Генко с таким видом, будто уже слишком давно познала жизнь и теперь вряд ли ее удивит хоть один вопрос, – такова моя природа. Несмотря на то что люди жестоки, я не могу быть такой же в ответ. Это противоречит тому, кем я являюсь.

– Но ты уже пару столетий не слуга Инари! – вскинулся Озему, из-за чего пиалы с закусками на столе угрожающе зазвенели второй раз за вечер.

– Моя богиня тут ни при чем. – Генко решительно покачала головой, одним махом осушив саке. – Я более тысячи лет только и делала, что служила людям. Одно событие, каким бы болезненным ни было, не изменит моей сути.

– Но… ты могла хотя бы забрать у них то же, что они забрали у тебя…

– Не путай меня с жестокими ногицунэ, которым нравится издеваться над людьми. Или с лисами из Чосона – им только дай волю порезвиться с человеческими мужчинами и полакомиться их печенью! – возмутилась Генко, громко поставив чашу на стол и гневно глядя на Озему. – Я не просто так стала посланницей Инари и даже в изгнании не намерена пятнать имя своей богини!

Кагасе-о разразился громким хохотом.

– Вот почему мне нравится находиться в твоей компании, лиса! – пробасил Кагасе-о. – Ты так свято веришь, что все еще нужна своей богине, и не замечаешь очевидного: от тебя просто избавились!

Генко застыла. Взгляд ее был устремлен на пустую чашу, рука с хаси зависла над тарелкой с овощными закусками, а в комнате повеяло таким холодом, словно зима вновь вернулась в эти края.

– Кагасе-о-сан! – потрясенно воскликнул Озему. Его растерянный и напряженный взгляд метался между Генко и Кагасе-о, словно он ожидал сражения этих двоих, не зная, как продолжить, и при этом пытаясь понять, чего стоит ждать от Генко.

– Неужто я не прав? – Кагасе-о повернулся к нему. – Тебя самого выкинули, совсем как люди вышвыривают своих собак, когда те становятся старыми да бесполезными. И за что? Потому что тебе понравилась одна из дочерей Ватацуми? Дракон слишком бережет своих наследниц или просто искал повод избавиться от тебя, потому что в твоем роду намешана человеческая кровь, а он излишне гордый?

Теперь уже замер Озему. Ни для кого из ками не было секретом, почему некогда изгнали одного из свиты бога-дракона в столь захолустное место, но тема все равно оставалась неприятной и даже болезненной. Озему действительно пытался ухаживать за Тоотама-химэ[54], но был сослан Ватацуми подальше от морей, в которых его родили. Точных причин никто не знал. Дракон был слишком гордым, чтобы что-то объяснять, дочери его молчали по указу отца, а Озему только опускал голову и говорил, что это его вина, ведь он не смог достойно ухаживать за великой наследницей бога морей.

Изгнание Озему стало одной из причин, почему Генко так быстро нашла с ним общий язык. И сейчас, когда Кагасе-о решил отчего-то вспомнить о неприятном прошлом, оба они растерялись.

– Прежде ты не был столь резок в своих речах, – произнесла Генко, придя в себя.

– Но разве я не прав? – хмыкнул Кагасе-о. – Озему-куна изгнали за попытку сблизиться с девицей, а он просто молча принял это. Тебя выкинули из свиты Инари, у которой ты была генералом и лучшим воином. От вас просто избавились. Небеса устроили уборку, и вы стали мусором. Как бы меня не решили куда сослать или вовсе отправить в Ёми. Хотя я скорее сам кого угодно туда отправлю!

Угольные брови Генко сошлись на переносице, пока Кагасе-о смеялся над своими же речами. И все же странные слова он выбрал. Будто сказанное уже происходило, сейчас. Словно ками действительно изгоняли неугодных им богов и ёкаев.

– О чем ты? – Озему задал мучивший Генко вопрос.

– Вы что, не слышали? Пропадают мелкие божки, как раз как ты, Озему-кун, – недобро улыбнулся Кагасе-о. – В один день были, а в другой – как растворились. Будто утонули в Сандзу[55]! Наверняка наши великие ками решили убрать своих слуг, чтобы молитвы доставались только им. Пропал бог – люди тут же о нем забыли и кланяются теперь другим покровителям битв да жизни, остальных же забыли. Кому нужны ками песен? Или танцев? Или еще чего-то такого же неважного?

Генко стиснула палочки для еды так крепко, что древесина не выдержала и треснула. Сломанные половинки палочек разлетелись, оказавшись в закусках, из-за чего Кагасе-о негромко выругался, но продолжил есть рыбу, словно это не он только что ошарашил своих знакомых неожиданными и довольно пугающими новостями.

Генко не могла дождаться, когда гости покинут ее дом. И если Озему благоразумно откланялся весьма скоро, то Кагасе-о успел выпить еще несколько кувшинов крепкого саке и лишь потом, едва ворочая языком, ушел, предварительно затянув очередную похабную песню, которая заставила Генко поморщиться.

Лисы вновь вернулись в дом и теперь взволнованно взирали на свою госпожу, которая встревоженно ходила из угла в угол и покусывала большой палец. Она редко позволяла себе такие эмоции, но сейчас не могла иначе. Она ведь знала, что война между даймё задела и богов. Меньше подношений, меньше молитв, меньше почитателей, а значит, меньше сил для ками. Каким бы грубым и жестоким ни казался Кагасе-о, он был прав в одном: боги без последователей – мертвые боги.

Даже если Генко изгнали, она не могла не думать о благополучии своей богини. Скорее всего, Инари мало пострадала. В конце концов, она была ками урожаев, риса и плодородия, главный ее храм находился в столице, где влияние битв не слишком ощущалось, но это не отменяло того факта, что Генко волновалась о своей госпоже.

Кагасе-о никогда не понимал ее любви к Инари, той преданности, которую Генко испытывала, но для нее ками была всем. Инари спасла и вырастила осиротевшую лису, научила ее всему, назначила своим генералом, подарила свою благодать. Инари буквально создала Генко, и изгнание было первым и, пожалуй, единственным суровым наказанием, которому ее подвергли. Да и виновата она была сама. Так что стоило ли злиться и обижаться на свою богиню?

Солнце клонилось к земле – Аматэрасу-омиками завершала день. Идти в храм сейчас было неуместно, хотя обсудить произошедшее хотелось.

Одна из лисиц-сорьо нерешительно залаяла, привлекая внимание.

– Ты права, – тяжело вздохнула Генко. – Подожду до утра, а там уже встречусь и с Джуничи-куном, и этим оммёдзи.

Исчезающие ками… Бьякко упоминала, что несколько богов пропали, после того как в их честь не провели мацури, якобы обидевшись. Не исключено, что эти события связаны.

Не в первый раз Генко посетовала, что людям приходилось спать ночами. Хотя когда она была еще маленьким лисенком, то тоже спала. И много. Но с тех пор прошло так много времени, что не стоило и упоминаний.

Завтра она встретиться с каннуси и оммёдзи. Узнает, чувствуют ли служители богов изменения в мире, и будет думать, может ли помочь. И если да… То она обязана дождаться Обона, вернуться к своей богине и защитить ее. Пусть сейчас и пропадали мелкие боги, но вдруг следующими станут старшие ками?

Она обязана возвратиться к Инари любой целой.

Глава 9. Оковы

Стойка. Шаг. Поворот. Взмах. Рубящий удар. Снова стойка. Продолжить серию ката, чтобы в итоге вернуться на исходную и начать заново.

Кендзюцу[56] помогало Йосинори сбросить напряжение и собраться с мыслями. Он уже столько раз повторял ката, что довел их до идеала, когда тело реагирует само, готовое отразить любой удар противника. Но именно повторение ката сотни, тысячи раз позволяло не следить за тем, какой шаг сделать следующим, а сосредоточиться на потенциальном противнике, и это очищало мысли лучше любой медитации.

Порой Йосинори казалось, что сны – это благословение богов, ведь именно во снах открывалось ему будущее. После пробуждения он размышлял, что принесет ему грядущий день, задумывался, есть ли шанс избежать увиденного и поступить совершенно иначе, но, к сожалению, знал, что пророческие сны зачастую нельзя изменить.

Этим утром Йосинори с трудом встал с кровати, хмурился и недовольно смотрел в окно. Йосинори оставил его открытым, и за ночь комнату выстудил ветер. Птичьи трели звучали горькой насмешкой над тем, что случится в будущем – мрачном, пугающем и неотвратимом.

Иногда он задумывался над тем, какой смысл видеть вещие сны, если практически ничего нельзя изменить. Почти полное отсутствие возможностей изменить будущее порой заставляло Йосинори сомневаться в выбранном пути оммёдзи.

Конечно, в своих снах он видел и хорошее: благоприятное разрешение проблем и радостные впечатления, счастье, свет и надежду. Вот только, увы, чаще в его сны вторгались кошмары, полные пугающих чудовищ.

Хотя нет, это не совсем соответствовало истине. Будущее, что являлось Йосинори во снах, не было абсолютно неизменным. В конце концов, он видел смерть императора, но смог избавить правителя от этой участи. Вся суть заключалась в том, что нельзя избежать изменения будущего без жертв. Спасая одну жизнь, Йосинори всегда готовился к тому, что вместо этого пострадает кто-то другой. В случае императора пострадавшей оказалась его любовница и по совместительству неудавшаяся отравительница-кицунэ Тамамо-но-Маэ, которой пришлось бежать и которая, по заверениям преследующего ее охотника, обратилась в камень, только бы не умереть. Что, впрочем, оказалось одним и тем же в своей сути.

Иногда Йосинори размышлял: было бы всё иначе, если бы мать не отвела его в храм Камо-но-Тадаюки и он не стал оммёдзи? Что бы тогда с ним случилось? Повелевал мелкими ёкаями и жил с матерью? Стал ученым мужем, как отец? Или же просто превратился в обычного работягу, возможно военного.

Такие размышления были глупостью. В конце концов, он один из сильнейших оммёдзи, его убеждения непоколебимы, и он всегда старался помогать людям. Изгонять демонов, зачитывать молитвы, даровать благословение, поклоняться ками – это были его основные обязанности, и он не собирался от них отказываться. Даже если порой, когда кошмары грядущего будущего овладевали сознанием, он сомневался в правильности жизненного пути.

Потому и сейчас, предполагая, что лиса ни в чем не виновата, а люди просто чего-то надумали на свой лад, Йосинори прибыл в Сиракаву, надеясь, что сможет мирно решить конфликт. Вот только видения, в которых появлялась кицунэ с глазами цвета ночи и волосами оттенка воронова крыла окровавленной, теряющей остатки своей жизненной силы, но улыбающейся ему, приходили к нему с того самого дня, как староста деревни прибыл с прошением изгнать ведьму.

Встреча с кицунэ была невиданным везением, и Йосинори убедился, что снилась ему именно Генко. А то, что еще и юноша Тетсуя прибыл на место встречи и пролил свет на некоторые моменты, и вовсе оказалось неслыханной удачей. После беседы с каннуси Йосинори предполагал, что над сиракавцами могло нависнуть проклятие, и Тетсуя только подтвердил эти догадки и увиденное во сне мрачное будущее.

Но хуже всего было то, что Йосинори никак не мог понять, нужно ли попытаться что-то изменить, дабы избежать исхода, при котором лиса погибает.

– С каких пор оммёдзи стали столь искусными воинами? – раздался неожиданно голос той самой кицунэ, которой Йосинори посвятил свои мысли этим утром.

Полученная многолетними практиками выдержка не позволила сбиться с шага и нарушить последовательность движений. Только завершив все ката, Йосинори остановился и посмотрел на Генко. Она сидела на крыше хондэна и с любопытством рассматривала Йосинори.

– Мы с учителем решили, что можно не только изгонять злых духов, но и сражаться. Так что обучаются оммёдзи искусству боя относительно недавно. Если не считать клан Сайто – они всегда владели оружием, – ответил Йосинори. – Ты не особо почтительна, раз сидишь на главном здании святилища своей богини-покровительницы.

– Инари-сама знает, что помыслы мои чисты, а действия отражают суть, а не желание оскорбить богиню. – Генко проворно спрыгнула с крыши.

Она оказалась довольно высокой, ниже Йосинори лишь на голову, а ведь многие мужчины доставали ему только до линии глаз, а порой были и того ниже. Горделивая, ровная осанка и чуть вздернутый подбородок, прямой взгляд и тонкая улыбка – кицунэ отличалась от обычно скромных и послушных женщин и этим неуловимо напоминала Аямэ. Хотя последняя наверняка бы громко и гневно возмутилась столь отвратительному для нее сравнению.

– Тебе передали мое послание? – Генко улыбнулась, внимательно рассматривая Йосинори.

– Да, и я благодарю вас за помощь. – Йосинори бесшумно спрятал катану в ножны под внимательным взглядом Генко и поклонился. – Любые заметки о том, как улучшить талисманы, действительно ценны. Вот только… разве встреча была назначена не на другой день?

– Буквально вчера я имела удовольствие поговорить с одним старым знакомым ками. Он поведал мне любопытную историю, что боги, мелкие боги, начали исчезать. Ты знаешь что-то об этом?

Йосинори коротко кивнул, не давая фрагментам снов пробраться в реальность. Пустые оболочки когда-то могучих существ, иссушенная земля, крики воронов, звон металла, вспышки магии и кровь. Обрывки, а не полноценные видения, но пугающие и настораживающие.

Он надеялся, что будущее из этих видений все же удастся изменить.

– Начиная с Нового года исчезли по меньшей мере с десяток богов. Не самые известные: покровитель торговли в одном отдаленном городке, божество садов в другом. Они пропадали точно за день до мацури, которые в итоге не проводились. Словно люди забывали о празднике в последний момент.

– В дни своей силы, – пробормотала Генко тихо, но оммёдзи ее услышал.

– Что это значит?

– Когда люди проводят мацури, вера в богов особенно сильна. Потому и сами боги в эти дни куда могущественнее, чем в любые другие.

– И в то же время более уязвимы, – неожиданно раздалось откуда-то со стороны.

Генко и Йосинори одновременно повернулись. Каннуси стоял у одной из каменных лис, практически слившись с ней, что и не позволило сразу увидеть старика.

– Джуничи-кун, а ты стал куда лучше подавлять свою ауру! – не смогла не похвалить Генко, тепло улыбнувшись.

– Джуничи-кун?.. – удивленно повторил Йосинори.

– Не обращайте внимания, – отмахнулся каннуси, будто ничего необычного не произошло, хотя сам Йосинори так не считал. Генко выглядела лет на восемнадцать, тогда как Оота – на все восемьдесят, а потому столь фамильярное общение казалось по меньшей мере странным. – Лучше выпьем чаю и поговорим, что скажете? Мои мико не болтают, но кто знает, кого почитают птицы?

Генко усмехнулась и подняла взгляд на рассевшихся на крышах соек, которые негромко переговаривались между собой и беспрестанно вращали головами. Рычание – низкое, предупреждающее и совершенно неожиданное – сорвалось с губ Генко, когда она совсем немного обнажила зубы. Птицы тут же взмыли в воздух, подняв шум, и быстро скрылись из виду.

– Думаю, больше они нас слушать не будут, но все равно пойдем в дом, Джуничи-кун, я бы не отказалась от чая. Лисы шепнули, что тебе доставили гоисича, хочу попробовать, – спокойно произнесла Генко.

– Вы приготовите? – почтительно спросил Оота.

– Совершенно неразумный вопрос.

Генко уверенно, словно не каннуси, а она была главой храма, направилась в сторону дома Ооты. Одна из мико, увидев Генко, едва заметно улыбнулась, поклонилась и поспешила скрыться с глаз, вероятно, чтобы подготовить чайный набор. Йосинори обдумывал увиденное. Вероятно, Генко в храме знали и уважали все служители Инари.

– Оота-сан, вы упоминали, что родились не в деревне, верно? – спросил Йосинори, когда догнал медленно идущего каннуси.

– Все правильно, – кивнул Оота и с интересом посмотрел на оммёдзи.

– Мико тоже никак не связаны с Сиракавой?

– А ты быстро уловил суть. – В голосе Генко слышалась улыбка.

– Вы уже поняли?

– В тот вечер, когда мы узнали, что на мальчишке проклятие, – кивнула она и поднялась по ступенькам на энгаву. – Люди злопамятны, любят хранить свои обиды, будто самое большое сокровище. Потому я никогда и не обращала внимания на то, что их ненависть ко мне копится и хранится слишком уж долго. Но увиденное тобой в Тетсуе помогло мне понять, что все не так просто, как кажется на первый взгляд. Пожалуй, я задолжала тебе благодарность.

– Не стоит, – отмахнулся Йосинори. Он накрепко запомнил уроки Нобуо-сенсея, который повторял, что часто высшие силы возвращают долги так, что это оборачивается не благословением, а проклятием. Да и сам не раз видел, как благодарность ёкаев оборачивается злом: вместо умеренных дождей для хорошего урожая – затопленные поля, вместо живности в лесах – стаи диких зверей, а вместо тепла зимой – сгоревшие дома.

– Лучше не отказывайтесь, – посоветовал Оота, снимая обувь. Генко аккуратно придерживала старика под руки, и это никак не вязалось с обликом гордой и дерзкой кицунэ. – Генко-сама никогда не обманывает.

Йосинори не смог сдержать усмешку. Генко вскинула брови в немом вопросе, а Оота осуждающе покачал головой.

– Я не хотел никого оскорбить, – виновато склонил голову Йосинори, коря себя за порыв.

– От привычек и заученных знаний сложно избавиться, так что не думай об этом. Но от моей благодарности не отмахивайся. Ты можешь попросить что угодно, я не смогу отказать. Благодаря Инари-ками-сама я не могу обманывать и обязана выполнять все свои обещания, – спокойно произнесла Генко и помогла Ооте разместиться за столиком.

Йосинори сел напротив, а кицунэ вернулась к двери, в которую как раз аккуратно стучала та самая мико, которую они встретили по дороге.

– Томоко-чан, как твоя нога? – тихо спросила Генко. Вряд ли бы их услышали, но слух оммёдзи был на порядок острее человеческого.

– Спасибо, Генко-сама, уже лучше. Травы, которые вы передали, помогли, и воспаление прошло, – в голосе мико звучала благодарность.

– Не танцуй в следующий раз в новой обуви, лучше возьми старую. Инари-сама будет больше рада видеть тебя здоровой, а не нарядной. Да и я тоже.

Мико с улыбкой поклонилась, передала Генко принесенный чайный набор и, практически бесшумно закрыв сёдзи, покинула их.

Генко вернулась к столу и с грацией императрицы села между Оотой и Йосинори. Она сама принялась готовить чай, и в доме повисла тишина. Она могла бы стать приятной, если бы не напряжение, что проникло в тела и мысли всех присутствующих. Наслаждение чаем подарило им короткую передышку, которая позволила собраться с мыслями.

– Сколько точно ками пропало? – первой нарушила молчание Генко.

– Двенадцать, – ответил Оота, поставив пиалу на стол, и сложил морщинистые руки на коленях. – Последний пропал на прошлой неделе.

– Я ощутил семерых, но слышал о девяти, – нахмурился Йосинори.

Оота вряд ли покидал деревню, чтобы узнать новости от других священнослужителей; сомнительно, что он вынес бы дорогу даже до ближайшего более-менее крупного города, не говоря уже о столице, куда такие новости стекались быстрее всего. Так что вопрос о его осведомленности так и читался во взгляде оммёдзи.

– Джуничи-кун благословлен одним из семи богов счастья, поэтому его восприятие иного мира особенно сильное, – пояснила Генко и повернулась к старику, плавным движением вращая пиалу с остатками гоисича, чай закрутился в водоворот. – Почему ты не сказал мне?

– Я совершенно забыл, что ваши чувства отрезаны, Генко-сама, – виновато поклонился Оота. – Искренне полагал, что колебания энергии были столь сильными, что кто-то вашего уровня способностей не мог их не ощутить.

Генко непонимающе уставилась на Ооту, а после так глубоко вдохнула воздух, словно собиралась нырнуть под воду. Взгляд ее темных глаз стал столь пугающим и холодным, что Йосинори инстинктивно напрягся, готовый отбить атаку в случае необходимости. Но злилась Генко явно не на них, смотрела она в пустоту, и ки ее разливалась раздраженными волнами.

Кожа Генко стала источать едва заметное серебристое свечение, которое оммёдзи видел еще во время сражения с они, а за спиной неожиданно возник сначала один хвост, а спустя буквально пару мгновений еще восемь. Аккуратные ногти удлинились и заострились, а на голове появилась пара ушей – угольно-черных и настороженно встопорщенных.

Йосинори посмотрел на каннуси, но тот только покачал головой, всем видом показывая, что мешать сейчас ей не стоит. Лисий облик помогал Генко лучше чувствовать окружающий мир. Ки ощущалась в разы сильнее, обтекала лисицу, будто вода, раскрывая все грани сущего. Генко закрыла глаза и едва заметно двигала пальцами, как если бы пыталась сплести какой-то узор или уловить невидимую нить.

Неожиданно это действительно произошло. На короткое мгновение в ее руке появилась нить – тонкая, черная, лоснящаяся и словно пульсирующая. Она отливала алыми вспышками и извивалась, будто живая. Однако стоило Генко попытаться сжать ее крепче – как нить исчезла, словно ее никогда и не было.

Пиала в руках разбилась, залив кимоно чаем, настолько крепко Генко сжала ее.

– Я оказалась не только изгнанной и лишенной возможности следить за внешним миром, так меня еще и привязали к этой местности! – буквально прорычала лиса, совершенно не обращая внимания на то, что осколки впились ей в кожу и теперь уже кровь стекала по руке, а не остатки гоисича. – И я знаю, что тех, кто может это сделать, жалкие единицы!

– Госпожа Генко? – встревоженно позвал ее Оота, переводя взгляд с пылающего яростью лица кицунэ на ее пострадавшую руку.

– Я думала, что это мое желание, что я не хочу покидать эти земли, и даже не предполагала, что это могут быть навязанные кем-то мысли! – Она не слышала каннуси, сосредоточившись на охватившей ее ярости. – Если это сделала Бьякко…

Генко разжала руку, из-за чего осколки пиалы осыпались, а кровь закапала на наряд и пол. В глазах Генко читалась смесь злости и недоверия, а в поджатых губах виднелось упрямство, связанное с нежеланием верить в произошедшее.

Йосинори опустил голову, испытав внезапное смущение, словно вторгся в нечто личное. Он не знал, кто такая Бьякко, но было очевидно, что она важна Генко. И если она действительно привязала кицунэ к Сиракаве, запретив покидать эту местность, то подобное действие и впрямь можно расценивать как предательство.

В доме воцарилось гнетущее молчание. Йосинори наблюдал, как мелкие порезы на руках Генко понемногу затягиваются, но более глубокие не спешили исцеляться, и его посетило странное желание помочь, ускорить ее лечение, чтобы хоть немного облегчить состояние Генко и избавить ее от страданий. Но отчего-то сейчас, в присутствии Ооты, это казалось неуместным и неприемлемым, так что Йосинори остался на своем месте, ожидая, к чему приведет эта беседа.

Тишина не продлилась долго. Генко довольно быстро пришла в себя, небрежно отряхнула руки, избавляясь от оставшихся осколков, и села настолько ровно, что казалось, будто к ее спине привязали деревянный шест. Лицо ее при этом стало пугающе пустым – она явно пыталась скрыть охватившие ее эмоции за маской равнодушия.

– Мои лисы принесут тебе новый чайный набор, Джуничи-кун, – произнесла Генко таким же ровным и раздражающе спокойным голосом.

– Не стоит, моя госпожа, – слегка склонил голову Оота. Казалось, что он просил прощения за то, что своими словами расстроил кицунэ.

Генко внимательно посмотрела на старика, а после обреченно выдохнула короткое:

– Как пожелаешь.

– Что вы намерены делать с полученной информацией? – выждав некоторое время, поинтересовался Йосинори.

– Мне нужно поговорить с некоторыми знакомыми, им может быть известно больше, – расплывчато ответила Генко. – Сама я вряд ли что-то сделаю, но они помогут в случае необходимости.

Ничего конкретного кицунэ не сказала, но слова ее, произнесенные твердым голосом, внушали уважение и некую уверенность, что с произошедшим все же будут разбираться.

Дальше разговор не пошел. Вскоре Оота откланялся, сославшись на дела в храме, и заверил, что Йосинори и Генко могут остаться в его доме, если того пожелают. Учитывая, что кицунэ не сдвинулась с места, когда каннуси покидал их, выходило, что она довольно часто оставалась здесь без присутствия хозяина. Что было одновременно и неуместно, и явно слишком уж свойственно лисе.

– Я не хотел бы показаться навязчивым и грубым… – Йосинори терпеливо подождал, когда Генко прекратит рассматривать чайник и обратит на него внимание. – Но за что вас так сильно ненавидит Сиракава?

– Тебе еще не рассказали? – неожиданно усмехнулась Генко, вскинув бровь.

– Я слышал, что вы убили нескольких местных, но для всего должна быть причина, разве нет?

– Так тебе все же нужно знать, из-за чего я убила людей, а не почему местные меня недолюбливают. Задавай вопросы правильно, иначе они могут обернуться против тебя.

Это было весьма мудрым замечанием. Не то чтобы Йосинори этого не знал, но мягкий укор Генко неприятно кольнул и заставил испытать неловкость.

– Это была месть.

– Прошу прощения? – Ему показалось, что он ослышался. Что могли сотворить люди, чтобы вызвать такой гнев?

– Я отомстила, – повторила Генко, аккуратно сложив руки на коленях и прямо глядя на собеседника, будто собиралась внимательно следить за его реакцией на свои слова. – Моя история с этой деревней началась намного раньше, чем я убила местных. Фактически я родилась здесь. И здесь же однажды влюбилась, как бы странно это ни звучало. Он был одним из сиракавцев. Деревня тогда только строилась. Он был простым, красивым, но главное – добрым. И ему было плевать на то, что я кицунэ.

– Он предал вас? – спросил Йосинори, но Генко только негромко и грустно рассмеялась и покачала головой.

– Наоборот – он жаждал оставаться со мной до конца. И это не понравилось людям. Они предупредили его, что от меня стоит держаться подальше, что своими действиями он отвлекает меня от возложенных богиней обязанностей, что эта связь лишь причинит ему боль. Нам же было все равно. А потом одна мико сказала деревенским, что наши отношения прокляты. Что на самом деле я обманула его – соблазнила и совратила. Что он приносит в деревню несчастья каждый раз, когда возвращается после встречи со мной. Я до сих пор не знаю, почему она так решила.

– Они… – Йосинори потрясенно смотрел на Генко, не в силах продолжить вопрос, но она только коротко кивнула:

– Да. Они убили его, пока меня не было. Напали, когда он вновь отказался прекратить наши встречи. Очевидно, сначала деревенские хотели просто поколотить его, но потом что-то изменилось, и в итоге они его убили. И мико это одобрила. Его тело решили скинуть в реку, словно даже в посмертии хотели его наказать.

Генко крепко сжала зубы, и Йосинори мог поклясться, что слышал, как они скрипнули. Старая обида и боль дали о себе знать, пробиваясь наружу: плечи Генко стали напряженными, а тело – скованным.

– Я забыла многое, но день, когда узнала о произошедшем, помню отлично. Я вернулась в Сиракаву лишь спустя месяц после его смерти. Инари-сама в тот год была особенно благосклонной к людям, урожаи выдались хорошими, и мацури проводили часто и много, чтобы в должной степени отблагодарить богиню. Потому мое отсутствие и затянулось. В Сиракаве тоже устроили праздник: каннуси хорошо постарался, мико танцевали, люди радовались, а я думала только о том, что нигде не вижу его. А ближе к вечеру мне рассказали о произошедшем. Какой-то парень, его близкий друг, поведал мне, что случилось. Еще никогда я так не злилась. Ни до, ни после того дня. Я нашла их всех. Каждого. И последней была та самая мико. Она уверяла меня, что ей открылась воля богов, что мы приносили беду в деревню, что мой возлюбленный звал болезни в их дома. И что своими действиями я только подтверждала открывшееся ей откровение.

– Как будто вы могли остаться в стороне после произошедшего. – Йосинори понимающе кивнул. Сам он не мог с уверенностью сказать, как поступил бы на месте Генко, но в целом понимал ее. Люди мстили и за меньшее. Так стоило ли осуждать кицунэ?

Она улыбнулась, опустив взгляд на свои руки – уже человеческие и здоровые, без когтей и ран от осколков пиалы. Вот только улыбка была едва заметной и грустной, а оттого пережитая ею некогда боль ощущалась особенно сильно.

– Инари-сама разгневалась. Я должна была оберегать людей, а не убивать их, так что в итоге она забрала дарованную мне благодать, лишила возможности чувствовать всех богов, а только тех, что находились поблизости, и наказала жить около этой деревни и защищать ее. Покаяние за совершенную ошибку. Первое десятилетие я злилась. Так сильно, что едва не начала ненавидеть свою богиню, да и отношение деревенских не помогало. Потом стало легче. Не скажу, что сразу, но постепенно я смогла смириться с произошедшим. На это ушли годы, но в итоге – вот она я, помогаю потомкам тех, кто когда-то разрушил мою жизнь, и только сейчас узнала, что их ненависть ко мне не отголоски прошлого, а чье-то проклятие.

– Мне жаль, – искренне произнес Йосинори, но Генко покачала головой.

– Всё было настолько давно, что не стоит и вспоминать. Лучше сосредоточимся на настоящем и попробуем решить проблему с тем, что боги исчезают. Это куда важнее.

– Так и быть, – кивнул Йосинори. – Я намерен отправиться в столицу на несколько дней, попробую узнать у каннуси, известно ли им что-то о происходящем.

– Я поговорю с божественными посланниками. Странно, что никто еще не обратил на это внимания. После все обсудим.

Йосинори поклонился в знак благодарности. Его отношения с Генко строились на взаимопомощи, и пусть часто такая основа была хрупкой и ненадежной, сейчас она казалась весьма прочным фундаментом для зарождения будущей дружбы.

– Прошу прощения, но можно еще вопрос?

– Конечно, задавай, – мягко ответила Генко, очевидно расслабившись. Может, воспоминания и принесли ей боль, но в то же время и помогли успокоиться.

– Мико, которая подговорила деревенских, посчитала, что во всем виновны вы. Я в какой-то степени ее понимаю. Разве кицунэ по своей натуре не… – Йосинори замолчал, не зная, как продолжить.

– На самом деле так и есть. Но соблазнять мужчин – это не единственное, на что мы способны. – Генко рассмеялась, но не зло, а скорее по-доброму, словно ее это действительно забавляло. – Ты прав: по своей натуре кицунэ – соблазнительницы, но делают это зачастую для того, чтобы питаться. Ты ведь знаешь про инь-ян? Если все упростить, то инь – это женское начало и тьма, а ян – мужское начало и свет.

– Каждый оммёдзи изучает это, так что, кажется, я понимаю, к чему вы ведете, – задумчиво кивнул Йосинори. – Как и у любого создания иного мира, у кицунэ нехватка энергии ян?

– Именно. И большинство моих сестер предпочитает плотские утехи: полученной от этого энергии ян достаточно для комфортной жизни. Другие же любят более кровавые способы. Это свойственно скорее чосонским и ханьским лисицам. В конце концов, мир людей наполнен силой жизни и света. И если ками соблюдают баланс, то большинство демонов, ёкаев и духов живут со своей тьмой без возможности увидеть свет людей. И поверь, больше всего они жаждут хотя бы раз почувствовать себя живыми. А потому и нападают на людей. Так что не удивительно, что сейчас эти случаи участились.

– Что вы хотите этим сказать?

– Война, что устроили люди, по сути своей зло, тьма и смерть. Инь сейчас сильна, ян в упадке. Вот демонов и стало больше. И все они хотят есть.

Йосинори молчал, обдумывая услышанное. Он и сам давно пришел к таким выводам, но подтверждение от жительницы другой стороны мира укрепило его мысли. Подстегиваемый любопытством, Йосинори все же начал нерешительно и неуверенно:

– А вы…

Генко спрятала руки в рукавах кимоно и, поняв, к чему клонит Йосинори, заливисто рассмеялась:

– О ками! Нет, я не питаюсь от мужчин и не жажду, чтобы они грели мне постель. Пусть я больше не получаю благодать Инари-сама, сил, что остались во мне от богини, достаточно.

Это успокоило Йосинори, плечи его опустились, сковывающее их напряжение ушло. А Генко снова засмеялась, но на этот раз тише.

– У тебя есть поразительный дар усмирять мои тревоги, благодарю. – Она поклонилась и с улыбкой закончила. – Кажется, теперь я дважды у тебя в долгу. Подумай, чего бы ты хотел.

И, не прощаясь, она плавно поднялась со своего места и вышла за дверь, оставив смущенного и растерянного Йосинори в одиночестве.

Глава 10. Оскорбление

Дорога в Хэйан заняла на порядок меньше времени из-за почти сошедшего снега, и уже к вечеру того дня, как Йосинори выехал из Сиракавы, он был на месте. Лошадь забрал знакомый мальчик-конюх и рассказал, что этим утром в Бюро оммёдо вернулась Аямэ в весьма скверном настроении. Она пару дней была в Сендае, разбиралась там с демонами, которые убили несколько человек, а заодно и силой притащила в Хэйан местного оммёдзи, намереваясь судить его по всей строгости.

Йосинори поблагодарил конюха и направился к названой сестре. Поговорить с учителем и каннуси он все равно сможет не раньше, чем завтрашним утром, а увидеть Аямэ стоило. Хотя бы ради того, чтобы узнать, что случилось за время его отсутствия и в насколько плохом она расположении духа. Достаточно ли просто поговорить с ней, чтобы успокоить, или же дать ей что-то разрушить?

Сестру он нашел на тренировочной площадке, где она методично выпускала стрелу за стрелой, безошибочно метя в цель. Лицо ее было сосредоточенно, расслабленно, и только глаза выдавали раздражение. Стоявший рядом с ней младший ученик, державший запасные стрелы, ежился и явно желал сбежать как можно дальше от Аямэ.

– Ты пугаешь младших, – заметил Йосинори вместо приветствия. Рука Аямэ не дрогнула, и стрела вновь попала в центр мишени.

– Они никого не должны бояться: ни меня, ни демонов, – отрезала Аямэ и опустила лук. Кивком головы освободив ученика, она повернулась к брату и внимательно посмотрела на него уже привычным оценивающим взглядом, пытаясь определить, не ранен ли он, сильно ли устал, но Йосинори, кажется, выглядел вполне хорошо, разве что запыленным после долгой дороги. – Ты разобрался с лисой?

Она не дождалась ответа, вместо этого отнесла лук на оружейную стойку и взяла два тренировочных меча, один из которых тут же бросила Йосинори, а значит, настроение ее было действительно ужасным. Каждый раз, когда в жизни Аямэ происходило что-то, выбивающее ее из колеи, она шла сражаться. Хорошо, когда рядом был Йосинори и мог перетянуть внимание на себя. Но порой под удар попадали ученики, иногда даже младшие. В таком случае с тренировочной площадки их уносили ранеными или слишком потрясенными влиянием чужой ки. Аямэ наказывали, но она была слишком сильной оммёдзи, чтобы запирать ее надолго.

Йосинори ловко подхватил брошенный меч и сразу отбил удар Аямэ. Она, как и всегда, никого не жалела, напала неожиданно и резко, метя в жизненно важные точки. Очевидно, что в этот раз накопленную злость выплеснуть наружу быстро не получится.

Глухой удар дерева о дерево разнесся по площадке, вспугнув нескольких ворон. Йосинори ушел от еще одного выпада и поспешил нанести ответный, но был встречен уверенным блоком. Аямэ пыталась избавиться от накопленной злости, а тренировка с Йосинори всегда помогала ей освежить голову.

Они разошлись по разным сторонам площадки и закружили по ее периметру, внимательно следя за каждым шагом противника. Йосинори с легкой озабоченностью отметил, что Аямэ напряжена больше обычного. Движения скованны, пальцы слишком крепко сжимают рукоять боккэна[57]. Маска расслабленности на лице могла обмануть лишь тех, кто плохо знал Аямэ.

– Что случилось в Сендае? – начал разговор Йосинори, приподняв меч и приняв правильную стойку. Аямэ повторила его движение и наконец показала свои настоящие чувства: губы сжались в тонкую полосу, желваки заходили – такое происходило очень редко.

– Оммёдзи там решил стать властителем мира, – зло отчеканила Аямэ, бросаясь в бой. Йосинори легко отбил удар, но контратаку не смог провести: сестра уверенно вела сражение, не допуская промашек.

– Что он сделал?

– Мы обязаны оберегать людей от зла, а он сам наводил проклятия, а после снимал их, якобы спасая от нечисти. Догадываешься, кто обычно становился пострадавшим? А на пожертвования от «спасенных» он хотел построить дом с пагодой[58] в свою честь. – Возмущение Аямэ достигло предела, но даже это не заставило ее допустить ошибку. Вместо этого ярость только распалила ее.

Аямэ атаковала резко и безжалостно. Она не стеснялась использовать все доступные ей средства. Низкий рост позволил ей проскальзывать под атаками Йосинори, натренированная скорость – избежать удара, а дар крови, который Аямэ унаследовала от предков, – бить в ответ с силой, недоступной обычным женщинам. Она даже не преминула использовать ки, распространив ее густым слоем по всей тренировочной площади.

Йосинори еще какое-то время позволял сестре наносить удары, а после решительно пошел в наступление. Но если она и дальше будет так злиться, то тренировка закончится плохо. Если Аямэ не сумеет сдержаться, то выпущенная ею ки может кого-то ранить. Пару раз ее энергия уже разливалась, и только то, что никого не было рядом, позволило избежать неприятностей.

Резкий выпад заставил Аямэ отступить, и Йосинори тут же завершил заранее выстроенную серию ударов и последним выбил из рук Аямэ меч, который взлетел высоко в воздух и с глухим стуком рухнул на землю.

Аямэ тяжело дышала, пытаясь восстановить дыхание. Грудь высоко вздымалась, руки то сжимались в кулаки, то расслаблялись, а глаза были крепко зажмурены. Злость ее медленно сходила на нет, выплеснутая в коротком поединке, и Йосинори ждал, когда же она окончательно успокоится.

Он догадывался, что, помимо ярости на оммёдзи Сендая есть что-то еще, но не спешил задавать вопросы, иначе Аямэ бы и вовсе замкнулась в себе. Вместо этого Йосинори позволил ей собраться и постепенно прийти в себя.

Аямэ была не простой оммёдзи. Если Йосинори отличался от всех тем, что был полукровкой, сыном человека и кицунэ, то особенностью родословной Аямэ была их тесная связь с Сусаноо-но-Микото, богом бурь, морей и штормов.

Клан Сайто считался одним из древнейших кланов оммёдзи в стране и на протяжении столетий взращивал сильных духовных воинов, которые боролись с демонами. Отличительной чертой их были голубые глаза – первый из даров ками – покровителя клана. Второй дар заключался в способности сражаться с демонами едва ли не с рождения. Даже те члены клана, кто не выбирал путь оммёдзи, могли противостоять ёкаям. Третий дар – и большинство, кто так или иначе сталкивался с оммёдзи Сайто, называли его нежелательным – был в проявлении божественного характера. Почти все члены клана оказывались столь же вспыльчивыми и темпераментными, как и Сусаноо.

В Аямэ все три благословения ками проявились особенно сильно.

– Мне следует больше тренироваться, – произнесла она, подняв боккэн с земли и вернув его обратно на стойку для оружия.

– Ты очень сильна, нет никого, кто смог бы тебя одолеть, – возразил Йосинори, но Аямэ только зло фыркнула.

– Есть ты. И ты всегда побеждаешь меня, а значит, наверняка найдется какой-то демон, который сможет меня одолеть.

Ах, так вот в чем причина.

Аямэ всегда крайне остро воспринимала злодеяния ёкаев, и наверняка во время выполнения поставленной миссии что-то произошло.

– Я слышала, что на северной окраине города видели они, собираюсь проверить, так ли это. Если хочешь – присоединяйся, – сказала Аямэ и требовательно посмотрела на брата. – Ты не ответил, что с лисой.

– Я ее не тронул.

Она громко цокнула языком и сморщила аккуратный носик, будто действия Йосинори нанесли ей личную обиду. Вопросов Аямэ больше не задавала, а только развернулась и, вскинув подбородок, скрылась в жилом доме. Йосинори слышал тихие, приглушенные голоса молодых и нижестоящих по рангу оммёдзи, которые приветствовали старшую сестру, но ни разу она не ответила им. Наверняка уже к утру разойдутся разговоры, что наследница клана Сайто стала еще более заносчивой и невыносимой.

Убрав меч, Йосинори направился в сторону своего дома. Как сильнейшему оммёдзи страны, о чем свидетельствовали двенадцать генералов-сикигами, ему позволили иметь отдельное жилище. Домик был небольшим, даже крошечным, но руководство Бюро оммёдо не желало взращивать в своем лучшем ученике гордыню. Йосинори подозревал, что таким образом ему указывали на его место – рядового оммёдзи, но он относился к этому спокойно. До тех пор, пока никто не проявлял открытой вражды и притеснения.

Да и в любом случае иметь собственное жилье было большим преимуществом. В то время как остальные ученики занимали большой дом и соседствовали друг с другом в весьма аскетичных комнатах, Йосинори имел возможность обустроить свои комнаты в соответствии со своим вкусом и без вмешательства в личные практики посторонних. Он прекрасно помнил, какими шумными порой оказывались некоторые ученики, а стены общего дома всегда были слишком тонкими, так что сконцентрироваться на собственных занятиях часто не представлялось возможным.

Дом встретил Йосинори прохладой и чистотой. Служанки, нанятые Бюро, всегда поддерживали порядок, вне зависимости от того, на какое время уезжали оммёдзи. И неважно, когда они вернутся, их жилища всегда были аккуратными и готовыми к пользованию.

Закрепленная за жильем Йосинори служанка почтительно и глубоко поклонилась, когда он вошел внутрь. Она не произнесла ни слова, а только кивнула и указала рукой на стол, на котором уже стояли пышущие паром блюда: несколько онигири[59], лапша удон с овощами. Холодные закуски также присутствовали, но ничто из предложенного не привлекало Йосинори, хотя поесть следовало. Он все же намеревался присоединиться к Аямэ на охоте, чтобы в случае необходимости остановить от безрассудного поступка. Прежде такого не случалось, но если в дело был замешан они, то стоило проявить осторожность и предусмотрительность.

– Благодарю, Нагаи-сан, вы можете идти, – поклонился в знак признательности Йосинори. Он видел, как недовольно она осмотрела его испачканную одежду и наверняка отметила его равнодушный взгляд на блюда, но промолчала, как и всегда. Равно как и любая другая служанка Бюро или любого храма, где останавливались оммёдзи. Работа служанок заключалась в том, чтобы следить за состоянием молодых господ и их жилья, а не комментировать то, что они делают. И каждая женщина беспрекословно следовала этому правилу.

После смены одеяние на чистое Йосинори все же заставил себя поесть. Силы ему понадобятся. Врожденное чутье подсказывало, что ночью может произойти что-то неожиданное. Это чувство всегда посещало его перед действительно плохими происшествиями.

Быстро разобравшись с едой, Йосинори проверил снаряжение. Клинок легко вынимался из ножен, в складках оби были спрятаны несколько офуда для быстрого к ним доступа. Йосинори прислушался к себе: ки текла по телу ровно и спокойно, так что проблем с призывом сикигами не возникнет. Еще раз окинув взглядом дом, в котором пробыл не так много времени и который придется снова покинуть, пусть и ненадолго, он ощутил уже привычную тоску. Сможет ли он когда-то осесть на одном месте без нужды всегда куда-то спешить?

Перед глазами возник образ Генко, которая, как раз наоборот, была прикована к одному месту на долгие годы. Но даже не зная, что ее связали с конкретным местом, она все равно оставалась там, столетиями не двигаясь дальше окружающих ее гор. А ведь раньше она вместе со своей богиней путешествовала по всей стране. Интересно, каково это – неожиданно остаться на одном месте? Возможно, стоит спросить ее об этом в следующий раз…

Лошадь Йосинори решил не брать, отдав предпочтение пешей прогулке. Аямэ наверняка прибудет лишь ближе к полуночи, потому пока что можно было не спешить, а заодно и осмотреться.

Город жил даже ночью. Пьяницы горланили песни, большую часть из которых составляли либо героические баллады, либо похабные куплеты. Несколько продажных женщин ошивались по темным переулкам, слишком бедные, чтобы идти в юкаку[60] и работать там юдзё[61]. Из какого-то дома разносился женский плач, крики и звуки ударов.

Это была обратная сторона города и мира людей. Та, на которую Йосинори хотелось бы закрыть глаза и о которой он предпочел бы думать, что ее нет, но вместо этого он заставлял себя идти прямо и напоминал себе, что защищает всех. Даже столь падших людей.

Он не мог помочь пьянчугам избавиться от их зависимости, но посылал им немного ободряющей ки, чтобы освежить их разум, когда видел, что те пытаются добраться до дома. Он подал несколько монет двум испуганным женщинам, которые тут же спрятали их за пояс и поспешили скрыться из виду. И он выловил нескольких мелких духов и отдал им приказ позаботиться о тех, кто пострадал от побоев супругов или родителей.

Если бы этого хватало… Возможно, этой ночью в Хэйане и будет чуть спокойнее, но Йосинори понимал, что завтра все вернется на круги своя. Но хотя бы сегодня кому-то станет легче.

Когда он все же добрался до окраины города, то понял, что опоздал. Атмосфера была пугающей и угнетающей, ки буквально давила своей силой, и окажись на месте Йосинори кто-то другой, он бы не рискнул приблизиться к месту происшествия, а может, и не смог бы.

В значительном отдалении от ветхих домов – в трехстах шагах, если двигаться вглубь леса, – стояла Аямэ и с видом собственного превосходства смотрела на развернувшуюся перед ней сцену. На земле, катаясь из стороны в сторону и безуспешно пытаясь отбиться от крупного сикигами, находился они. Совсем молодой – на голове только показались рога, – но уже пожелавший напасть на людей. Однако место он выбрал неудачное. Все знали, что в Хэйане находится Бюро оммёдо, не говоря уже о десятках храмов с по-настоящему сильными каннуси, способными изгнать практически любого демона.

Сверху на они напал сикигами-ястреб, яростно вскрикнув, и демон заревел в ответ, лишенный одного глаза. В это время второй из призванных духов, от которого прежде пытался избавиться демон, наконец, смог добраться до своего противника.

Йосинори поморщился. Жестокость, на его взгляд, была излишней.

– Ты стал слишком мягким, брат. И из-за кого? Неужели из-за кицунэ? – Аямэ заметила выражение лица Йосинори, презрительно сморщила маленький носик, после чего перевела взгляд на стонущего перед ней они. Ёкай извивался, царапал горло до черной, как тушь, крови, но не мог избавиться от сикигами-змеи, которая все туже и туже затягивала кольца своего тела, лишая воздуха.

– А ты стала более безжалостной. – Йосинори нахмурился, но в очевидно жестокую расправу лезть не стал. Это был не его они. Не его охота. Даже если сейчас он об этом жалел, ведь приди он чуть раньше…

– Кицунэ – чудовища. Такие же ёкаи, как и этот безмозглый монстр, который верит, что если освободится от моего сикигами, то убьет меня. – Аямэ вздернула подбородок и презрительно улыбнулась. – Этот рогатый уродец думал, что сдирать кожу заживо весело. Кицунэ думают, что выпивать жизнь мужчин весело, так что…

– Ты забыла, что моя мать была кицунэ. И именно она привела меня в храм к Нобуо-сенсею, – прервал ее разглагольствования Йосинори, и Аямэ так резко закрыла рот, что клацнули зубы. – Я верю, что везде нужно искать причину поступков. И это всегда было со мной, а не только из-за кицунэ, за которой я сейчас присматриваю.

– Люди не просто так говорят…

– Люди часто говорят действительно просто так. Тебе ли не знать?

Аямэ отвернулась столь резко, что ее шея щелкнула, будто гэта ударили об пол. Или словно эту самую шею переломили. Аямэ нахмурилась, внимательно следя за сикигами, который уже почти закончил свою работу. Они едва хрипел, руки его безвольно повисли вдоль тела, глаза налились кровью, а булькающий звук из горла вырвался в последний раз, и ёкай окончательно затих.

– Даже если люди ошибаются – каждый из демонов хуже любых человеческих пересудов! – упрямо воскликнула Аямэ, и глаза ее вспыхнули от убежденности в своей правоте. – И я убью каждого, кто станет на моем пути!

Змея отползла в сторону, и они тут же судорожно втянул воздух. Существо из иного мира не могло погибнуть от удушения, но это выводило его из битвы на достаточное количество времени, чтобы можно было воспользоваться священным пламенем. Огонь охватил тело мгновенно, даруя очищение и освобождение от скверны. Сожжение не продлилось долго, и уже через несколько минут стало оглушающе тихо.

– Брат, я уважаю тебя, но вряд ли в мире есть хоть один демон или дух, которого я смогу понять и который сможет понять меня. – Аямэ гордо вскинула подбородок, с вызовом глядя на Йосинори.

Он промолчал. У каждого всегда своя правда, а навязывать кому-то собственную было совершенно неправильно, поэтому он и решил пока промолчать. Аямэ поймет, что ошибалась, вот только прийти к этому она должна сама, без чьей-либо подсказки.

– Ты закончила? Не было ли еще каких-то происшествий? – спросил Йосинори, но Аямэ только покачала головой в ответ. – Тогда пойдем. Тебе следует отдохнуть, выглядишь уставшей.

Она хотела было возмутиться, но ее прервали.

Тонкий, как звон колокольчиков, смех разнесся по лесу, заставив оммёдзи замереть и медленно, осторожно повернуться.

Пока Аямэ разбиралась с они, на ветвях деревьев появились сгустки тьмы. Они не были заметными, легко сливались с темнотой ночи, их ки едва прослеживалась, а потому никто и не обратил внимания на то, что в лесу появились зрители. Аямэ тихо выругалась и тут же достала офуда, готовая в любой момент отразить атаку. Йосинори напрягся и внимательно осмотрел появившуюся тьму.

Сгустки постоянно были в движении, словно не могли определиться, что им стоит делать, но когда стало ясно, что оммёдзи следят за ними, то успокоились и застыли, постепенно формируясь в более четкие силуэты.

– Что за мерзость?! – закричала Аямэ таким тонким голосом, который Йосинори никогда от нее не слышал.

Аямэ стояла с перекошенным лицом и в ужасе смотрела на копошащихся на ветвях пауков. Их пухлые тела с покрытыми жесткими волосками лапами нависали над оммёдзи, пауки не сводили с врагов многочисленных, пылающих алым глаз. В разы крупнее своих сородичей, которые встречались повсеместно, эти демоны явно были порождениями Ёми.

– Аямэ? – Йосинори не смог сдержать тревоги в голосе.

Он впервые видел ее в таком состоянии. Аямэ ловко расправлялась с любыми демонами, изгоняла духов, что овладевали человеческими телами, жестоко уничтожала они, но сейчас он видел только испуг на ее лице. Она застыла каменным изваянием и так крепко сжала офуда, что еще немного – и бумага бы порвалась.

– Аямэ?!

Она не отреагировала, только смотрела, как приближаются пауки, медленно перебирая лапами, а из глубины леса разносится все тот же смех. Аямэ, казалось, даже не дышала, а только переводила взгляд с одного дерева на другое. Опасалась, что кто-то из пауков в любой момент нападет.

– Кто бы мог подумать, что маленькая оммёдзи так испугается моих детей?

Голос был женским, с нотками игривости. Такой голос пленял обещаниями блаженства, завораживал своей мелодичностью, пробуждал желание слышать его снова и снова. Но Йосинори чувствовал покой, который часто сопровождал его во время встречи с опасными противниками. Эмоции вдруг перестали существовать, и остался только холодный разум.

– Ты – цутигумо? – прямо спросил Йосинори, всматриваясь в темноту леса, туда, откуда доносился голос.

– Какой умный мальчик. Да еще и красивый, – проворковал голос, а после показалась и его обладательница. – Только ты не совсем прав. Я дзёрогумо, милый.

Большие темные глаза на бледном маленьком лице, яркий румянец, мягкая улыбка, струящиеся длинные волосы. Она была бы идеальна, если бы не нижняя половина тела – полностью паучья, раздутая, угольно-черная и держащаяся на восьми длинных, тонких лапах, которые влажно блестели в лунном свете. Точного цвета не было видно, но Йосинори был уверен, что это кровь.

– Лучше смотри на мое лицо, разве оно не прекрасно? – соблазнительно произнесла дзёрогумо, немного склоняясь вперед.

Йосинори отвел взгляд, словно задумался, а потом ровно и весьма уверенно произнес:

– Я видел и прекраснее.

Демоница зашипела. Ее дети вторили ей раздраженным и возмущенным шумом, так что воздух наполнился пробирающим душу шелестом их передвижений.

Аямэ шумно втянула воздух, и Йосинори аккуратно, чтобы не привлекать лишнего внимания, приблизился к ней.

– Маленький лжец! – оскорбленно воскликнула дзёрогумо, в ее голосе прорезалась ярость. – В мире живых и мертвых нет никого, кто был бы прекраснее меня!

– Я виделся с кицунэ, мне она показалась красивее, – упрямо произнес Йосинори.

– Не зли ее. Нет никого более жестокого в своей мести, чем женщина, чью красоту подвергли сомнению, – раздался за спиной дрожащий голос Аямэ.

Она еще не окончательно пришла в себя, но пыталась пересилить страх. Руки прекратили крепко сжимать офуда, но пальцы все еще казались напряженными. Змея-сикигами, которая прежде уменьшилась и которую Аямэ не отозвала, угрожающе зашипела, не сводя сияющих в темноте желтых глаз с пауков.

– Кицунэ? Одну из этих лживых лисиц?

Дзёрогумо поджала губы – и они стали походить на тонкую нить. Верхняя половина ее тела оставалась спокойной, поэтому Йосинори не сразу понял, что демон приблизилась. И только резкий вдох Аямэ подсказал ему, что что-то не так.

Тонкие лапы изгибались под немыслимыми углами, когда дзёрогумо медленно продвигалась вперед. Пауки на деревьях продолжали шевелиться, темными пятнами перемещаясь с ветки на ветку, из-за чего было неясно, остаются они на месте или же вслед за матерью наступают на оммёдзи.

– Эти лисицы влюбляют в себя мужчин, а после безжалостно их бросают, и ты, жалкий человек, смеешь говорить, что кто-то из них красивее меня? – На последних словах голос дзёрогумо стал звеняще-оглушающим, а движения паучьих лап – дергаными и резкими. Аямэ оказалась права. Самолюбие и гордость демоницы были задеты, и теперь она смотрела на Йосинори как на личного врага.

– Но разве ты не делаешь то же самое? – Голос Аямэ дрожал, но она все равно пыталась прийти в себя, чтобы отразить атаку в случае необходимости.

– Я никогда не оставляю мужчин с разбитым сердцем! – возмутилась дзёрогумо и приблизилась к Аямэ так быстро и близко, что она невольно отступила, становясь рядом с Йосинори, и вновь крепко сжала офуда. Тело ее казалось деревянным, и Йосинори не покидало ощущение, что Аямэ может сглупить в любой момент, ее острый язык был быстрее холодного рассудка.

– Ты просто сжираешь их после того, как развлечешься. – Такому упрямству можно было позавидовать. Даже в страхе перед пауками Аямэ не могла позволить ёкаю выиграть спор.

– Но разве так не лучше? – Казалось, что дзёрогумо искренне удивилась. – Перед смертью они всегда счастливы. Они были со мной, окруженные любовью и вниманием, купались в удовольствии…

– Я предпочел бы остаться живым, – заговорил Йосинори, перетягивая внимание на себя.

Дзёрогумо резко обернулась и зашипела, словно один только его вид вызывал в ней неконтролируемый гнев. Лицо ее искривилось и, казалось, пошло трещинами, но на деле это проявлялся истинный облик демоницы. Ее рот раскрылся так широко, что уголки губ теперь заканчивались почти у самых ушей, а из пасти торчали блестящие клыки. Прежде румяное лицо стало мертвенно-серым, с глубокими морщинами, но вскоре стало ясно, что это не складки, а веки. Дополнительные две пары глаз разместились на лице дзёрогумо: два глаза на лбу и еще два на щеках, так что теперь на Йосинори смотрели шесть абсолютно черных блестящих, как обсидиан, вытянутых бусин.

Тело дзёрогумо изменилось всего за несколько коротких мгновений. Прежде стройная верхняя человеческая половина теперь выглядела болезненно худой, иссушенной, серая кожа туго обтягивала торчащие кости, кимоно вышитой тряпкой свисало с тощих плеч. Пальцы удлинились и беспорядочно двигались, напоминая паучьи лапы.

Аямэ рядом с Йосинори судорожно втянула воздух и часто задышала, отчаянно пытаясь побороть надвигающуюся панику.

Стоило дзёрогумо окончательно принять демонический облик, как пауки, что прежде сидели на деревьях, неожиданно ринулись вперед. Аямэ коротко вскрикнула и сразу призвала еще трех сикигами. Ястреб, тигр и волк ринулись на пауков, перехватывая тельца в воздухе и вгрызаясь в них. Пауки издавали тонкий писк, когда пасть или когти сикигами впивались в лапы или брюхо. Ночной воздух наполнился их воплями, что отдавали звоном в ушах.

– Агукё: басси сикигами – Тода, – громогласно произнес Йосинори.

Объятый пламенем крылатый змей издал оглушающий рев и ринулся в самую гущу леса. Паутина, которой были оплетены ветви, тут же тлела, пеплом осыпаясь на землю, древесина нехотя, но занималась от соприкосновения с крыльями сикигами, из-за чего загорались и пауки, добавляя в и без того наполненный криками воздух еще больше шума.

Все происходило так быстро, что дзёрогумо не сразу поняла, что случилось. Завизжав так, что у оммёдзи заложило уши, она ринулась на противников.

– Судзаку!

Красная птица тут же набросилась на дзёрогумо, но демоница скрылась за пауками, которые бросились прикрывать свою родительницу. Перья Судзаку, опадая, превращались в искры и, коснувшись любого существа, тут же обращали того в столп пламени.

В воздухе разливался кислый запах яда, что стекал с паучьих клыков, жженых волосков с их лап и пепла от паутины. Дзёрогумо продолжала реветь и пыталась пробиться хотя бы к одному из оммёдзи, но тех, окружив плотным кольцом, защищали сикигами.

Йосинори направлял Тоду и Судзаку на пауков, чтобы не дать им и дзёрогумо приблизиться к Аямэ. Пусть она и отбивалась, но в глазах ее все так же читались страх и отвращение, а руки мелко дрожали. Огненные сикигами перехватывали и уничтожали врагов: Тода вился у земли, пока Судзаку сжигал пауков на деревьях.

Дзёрогумо не сдавалась. Вновь и вновь посылая собственных детей на оммёдзи, она и сама пыталась пробиться к ним. Она не была физически сильна, но многочисленные помощники не позволяли к ней подобраться.

Вдруг демоница застыла, а ее и без того обезображенное лицо искривилось еще больше. Губы растянулись в оскале, продемонстрировав полный рот острых зубов с выпирающими клыками. Она застрекотала что-то своим паукам – и они, ни на мгновение не останавливаясь, вдруг ринулись на Йосинори, которому не оставалось ничего другого, кроме как прикрыться Тодой. Змей сразу же сжег большую часть нападавших, но не смог защитить Аямэ, чем и воспользовалась дзёрогумо.

Все замерло. Йосинори смотрел на сестру, которая оказалась в плену у демоницы. Тонкая лапа насквозь пробила плечо Аямэ, подняв над землей почти на три сяку[62]. Страх перед пауками и боль от ранения отражались на лице Аямэ.

– Это дитя столь невинно… И так испуганно. – Нежный голос дзёрогумо никак не вязался с ее кошмарным обликом и безжалостной улыбкой. – Посмеешь ли ты сейчас напасть на меня?

– Более чем, – вместо Йосинори ответила Аямэ и бросила в дзёрогумо офуда.

Демоница закричала, пытаясь снять с себя священные обереги, что прожигали ее кожу, но тонкая, казалось бы, бумага намертво прикрепилась к телу. Дергаясь и во все стороны размахивая паучьими лапами, дзёрогумо сбросила Аямэ на землю. Та всхлипнула от боли и глухо застонала. Тигр-сикигами принялся отгонять пауков, которые попытались напасть на беззащитную хозяйку.

– Судзаку!

Птица мелодично вскрикнула и увеличилась в размерах. Ей было мало места, ветви деревьев не позволяли развернуться во всю мощь, но жаркого сияния ее пламени было достаточно, чтобы осветить лес и пауков.

– Бьякко, Рикуго!

Белоснежный тигр и человекоподобный сикигами появились рядом с Йосинори, и если первый сразу бросился на пауков, помогая духам Аямэ, то второй остался на месте и только широко раскинул руки, будто желал обнять кого-то.

Деревья затрещали, ветви пришли в движение, хотя ветра не было, и принялись сбрасывать пауков вниз – способность Рикуго, духовного воплощения покровителя деревьев, часто была бесполезна в бою, но сейчас оказалась весьма уместна. Тода носился вдоль земли огненной лентой, сжигая всех, кого видел, треск объятых пламенем паучьих тел стал еще более громким. Дзёрогумо все пыталась снять с себя офуда, рыча и шипя, но никак не могла этого сделать. Она была столь сосредоточена на своей задаче, что не заметила, как песчаная змея, огромная настолько, что ее тело не смог бы обхватить ни один взрослый мужчина, обвилась вокруг дзёрогумо и принялась опутывать демоницу.

Аямэ аккуратно придерживала раненую руку, с трудом стояла на ногах, опираясь на тигра-сикигами, и с ненавистью смотрела на дзёрогумо. Стоило только паучихе полностью оказаться во власти змеи, как Аямэ криво улыбнулась и едко произнесла:

– Йосинори был прав. Не такая уж ты и красавица.

Дзёрогумо закричала, но священное пламя уже объяло тучное тело, добавляя еще больше смрада в прежде свежий запах леса. Огонь быстро пожирал демоницу, и вскоре от нее осталась лишь небольшая горка золы, которую поутру окончательно уничтожит солнце. Пауки же, учуяв смерть матери, принялись бежать, но сикигами не дали им скрыться.

В лесу воцарилась оглушительная тишина.

Йосинори тяжело дышал. Пусть он не пострадал физически, но призыв сразу четверых генералов, двое из которых еще и использовали пламя, истощил его духовно. После помощи Генко, пути в Хэйан и тренировки с Аямэ энергия в теле не успела полностью восстановиться. Потому нынешнее сражение далось не так легко, как могло бы.

– Твое упрямство и гордость однажды тебя погубят. Если бы дзёрогумо смогла вырваться, она бы бросилась на тебя. Не твои ли слова, что не стоит оскорблять женскую красоту? – глядя на пошатывающуюся Аямэ, произнес Йосинори и подошел к сестре.

– Я знала, что она уже никуда не денется, – устало ответила Аямэ, позволяя брату взять себя на руки и отнести домой. Пусть она боялась этих тварей, но это вовсе не значило, что она будет только дрожать от страха.

Какое-то время Йосинори нес ее в тишине, но в итоге Аямэ не удержалась и весьма раздраженно спросила:

– Значит, ты посчитал кицунэ, с которой должен бороться, красивой? И даже не пытайся убедить меня, что это удачно пришлось к слову. Я знаю, когда ты лжешь, а когда говоришь правду. Ты действительно считаешь лисицу привлекательной!

В голосе Аямэ звучало ничем не прикрытое обвинение. Йосинори не знал, как следует на это отреагировать. Считал ли он Генко красивой? Конечно. В конце концов, у него были глаза и вбитое в процессе обучения понимание прекрасного, так что глупо отрицать очевидное.

Но отчего-то казалось, что Аямэ подразумевает нечто другое, и сейчас Йосинори меньше всего хотел об этом думать. Он желал вернуться домой, смыть с себя грязь, кровь и пепел после сражения и выспаться. Так что вместо ответа на вопрос сестры он задал встречный:

– Пауки?

Аямэ яростно посмотрела на брата и ударила его в грудь здоровой рукой, из-за чего он тихо охнул. Удовлетворенно усмехнувшись, она устроилась удобнее, отозвала наконец своих сикигами и предупредила:

– Разговор о кицунэ не окончен, но отложим до завтра. И если хоть кто-то из Бюро узнает о моем страхе, поверь, я отомщу.

– Я буду молчать, – понимающе кивнул Йосинори с легкой улыбкой. Он и не ожидал, что сестра позволит ему уйти от ответа. Только на сегодня, но пока что этого достаточно.

Неторопливо двигаясь домой, чтобы не тревожить рану Аямэ и дать ей отдохнуть, Йосинори отстраненно наблюдал, как сестра медленно, но непреклонно засыпает. Усталость проникала в кости, но он продолжал идти, мечтая о тепле постели и долгожданном отдыхе.

Глава 11. Сожаления и ярость

Ему снилась мать.

Впрочем, это был не совсем сон. Скорее явление души, призыв от матери, ее желание увидеть сына хотя бы во сне, но никогда – в реальности.

Йосинори не впервые встречался с ней так, но каждый раз сначала не мог узнать. Красивая, как и каждая кицунэ, с величественной осанкой и мягкой, но несколько хитрой улыбкой. Во время этих встреч он всегда застывал, пытаясь понять, кто перед ним, а после на него обрушивалось осознание.

Кудзуноха была поистине великолепной женщиной. Вопреки распространенному мнению, что кицунэ падки на внешность, да и от мужчин жаждут получить лишь одно, она в первую очередь любила умных и талантливых людей. Кудзуноха покровительствовала искусству и наукам, поэтому не было ничего удивительного, что она заинтересовалась молодым и подающим надежды ученым Такаги Мэнэбу, хотя внешности тот был непримечательной. Пожалуй, встреть такого на улице, и он просто потеряется в памяти. Но в общении Такаги Мэнэбу раскрывался ярким и интригующим молодым человеком.

Именно это и привлекло Кудзуноху.

Их роман был недолгим, но насыщенным. Она поддерживала его идеи, вдохновляла на свершения, благодаря чему Мэнэбу довольно быстро снискал славу талантливого ученого, но в итоге покинул свою благодетельницу, женившись на дочери чиновника среднего звена.

Кудзуноха отказалась ненавидеть возлюбленного, вместо этого вернулась в свои земли, где родила сына. Дитя ее, обладатель острого ума отца и красоты матери, оказался талантлив. В возрасте пяти лет в нем пробудилась способность повелевать мелкими ёкаями. Духи, которые жили в доме, беспрекословно подчинялись ребенку, что одновременно заставляло Кудзуноху гордиться сыном и опасаться за его будущее.

Отказавшись прерывать контакты с миром людей, Кудзуноха все еще поддерживала общение со многими учеными, творцами и монахами. Одним из них был Нобуо-сенсей, как раз возглавивший Бюро оммёдо. Решение отправить сына на обучение оммёдо далось кицунэ нелегко. Но желание обеспечить ему лучшее будущее, в котором люди не будут бояться Йосинори и судачить о его сверхъестественных способностях, пересилило. Так Йосинори стал учеником Нобуо-сенсея.

Долгое время Йосинори был глубоко обижен на свою мать. Женщина, что дала ему жизнь, сопровождала на протяжении почти восьми лет жизни, отвернулась от него в один миг, оставив чужим людям. Он помнил ее как добрую и заботливую мать, а потому никак не мог понять и принять ее поступок. Изначально Йосинори думал, что причина в нем. После считал, что дело в его способностях. И лишь годы спустя осознал – пусть и не совсем принял – мотивы материнского поступка.

Обида, хоть уже и не такая жгучая, как прежде, все еще жила в его сердце, даже если он все давно понял.

– Ты стал таким красавцем, Йосинори-кун, – мягко улыбнулась Кудзуноха и поманила его.

Легко и несколько равнодушно поклонившись в знак приветствия, он подошел к ней и присел рядом. Обстановка во сне точно отображала старый дом, где они с матерью жили вместе. Все тот же низкий столик для обучения с одним отломанным уголком, шкаф со свитками и книгами, сложенные в углу футоны для сна. Маленькая комната, которая заменяла им спальню, выглядела так же, как и пятнадцать лет назад, когда он видел ее в последний раз.

– Матушка. – Йосинори еще раз поклонился и внимательно посмотрел на Кудзуноху. Выжидающе и требовательно. Он никогда не мог связаться с ней сам, приходилось ждать, когда она соизволит вспомнить, что у нее есть ребенок, которого не мешало бы навестить. Пусть даже во сне.

Кудзуноха совсем не изменилась. Лицо ее не постарело ни на день, оставаясь все таким же юным и сияющим. Разве что глаза казались уставшими и печальными, чего он прежде никогда не замечал.

– Могу ли я все еще считаться матушкой, когда так жестоко покинула тебя в столь раннем возрасте? – Кудзуноха покачала головой и грустно улыбнулась. – Но я рада, что ты вырос достойным и благородным мужем. Это заставляет меня гордиться тобой еще больше.

Они всегда беседовали, но никогда прежде – вот так. Слова матери казались странными, неправильными. В них было что-то, что он никак не мог понять и из-за этого начинал чувствовать смутное беспокойство. Будто сейчас она действительно сожалела о том, что когда-то покинула сына.

– Матушка, в чем дело? – спросил Йосинори. Тревога медленно поглощала его, заставляя забыть сыновью почтительность и требовать ответа. Она еще не охватила его окончательно, но уже пустила корни и медленно терзала душу, хотя Йосинори и не обращал на нее должного внимания.

– Мы давно не говорили…

– Моя ли в этом вина? – грубо перебил он мать, на лицо Кудзунохи легла тень вины.

– Ты прав, я не слишком часто навещала тебя, – смиренно проговорила она, неловко дергая выбившуюся из вышивки нить.

– Опять же это не моя вина.

Когда Йосинори был еще ребенком, стоило ему сказать что-то столь же грубое, как мать принималась отчитывать его, взывая к совести. Кудзуноха всегда умело вела разговор, чтобы зарождающаяся ссора быстро сошла на нет, но в итоге после встречи во сне Йосинори становился еще более раздраженным и обиженным. Кудзуноха поступала так, как сама считала нужным, и совершенно не интересовалась мнением сына.

– Ты познакомился с Генко-сама? – неожиданно спросила кицунэ.

– Матушка… – Йосинори перевел дыхание, пытаясь успокоиться. Он больше не дитя, годы прошли с тех пор, как он злился на нее; теперь же его оружием против матери было равнодушие и холодный рассудок, не позволяющий руководить разговором. – Ты действительно хочешь поговорить о другой кицунэ, когда мы не виделись с тобой уже около трех лет?

У Кудзунохи хватило совести выглядеть пристыженно. Она вновь опустила взгляд и принялась с еще большим усердием теребить нить.

– Позаботься о ней, – вместо ответа на вопрос сына произнесла Кудзуноха, вновь возвращаясь к привычной манере разговора, где ведущей в беседе была она. – Генко-сама кажется сильной, но она тяжело пережила смерть своего возлюбленного и изгнание Инари-ками-сама. К тому же, лишенная благодати, она не может воспользоваться всей своей мощью.

– Почему ты говоришь о ней? – То, как развивалась их беседа, раздражало Йосинори. Он не для этого столько лет взращивал в себе покой, но Кудзуноха всегда могла с легкостью пробить любую его защиту, вытаскивая наружу неуместную детскую обиду. – Ты бросила меня. Мне было восемь, когда ты просто привела меня к Нобуо-сенсею и оставила. Было ли это заботой, как ты всегда утверждала, или же чем-то другим, суть осталась неизменной. Я оказался рядом с чужими мне людьми, пока ты продолжала наставлять ученых. Ты вспоминала обо мне только в дни, когда тебе было скучно! Почему бы нам не обсудить это, а не Генко-сама?

– Потому что… – Кудзуноха замолчала, не то подбирая слова, не то удивляясь такому проявлению эмоций сына.

– Я встречал Генко-сама. Она способная кицунэ, которая может за себя постоять, даже лишенная благодати богини, я видел это! И с ней общался больше, чем с тобой за все прошедшие годы. Объясни, почему кицунэ, которую я только встретил, важнее, чем собственный сын?

– Потому что она – ключ. То, что ты видел, наверняка лишь крупицы мощи, которой Генко-сама когда-то обладала. Она не сможет противостоять им в нынешнем состоянии. Так что не дай им ее заполучить, иначе все будет зря! – Взгляд Кудзунохи стал яростным, наполненным неконтролируемой ненавистью и злостью, она проигнорировала вспышку Йосинори, словно его чувства ничего не значили. – Защищай Генко-сама, иначе все, ради чего ты сражаешься, сгорит в их пламени.

– Чьем? Кто эти «они»? – Пусть злость и раздражение и захватили Йосинори, но он быстро понял, что эмоции сейчас следовало откинуть и сосредоточиться на том, что говорила мать. Вот только это никак не помогло избавиться от страха, который прорывался в его сердце все сильнее с каждым мгновением.

– Демоны. Боги. Те, что хотят стать выше других, – ответила Кудзуноха и взяла похолодевшие руки сына в свои. – Я не знаю всех имен, но берегись. Ты сильный, я верю, что ты сможешь защитить себя и Генко-сама.

– Мама, но ты… – Что-то было не так, и это настораживало его.

– Я не первая, кого они словили, и далеко не последняя. Главное, чтобы они не заполучили Генко-сама. Я горжусь тем, что когда-то звалась ее помощницей. Она всегда была слишком мягкой к своим людям, но беспощадной к врагам. Так пусть она вспомнит, кем является.

– Мама, почему ты это говоришь? Что значит «тебя словили»? Где ты? – Тревога потеснила обиду и достигла высшей точки. Йосинори ощутил, как взмокли ладони, а лоб покрылся холодной испариной, но понимал, что ничего не может поделать. Этот сон…

– Ты всегда был очень умным ребенком. – Взгляд Кудзунохи на мгновение стал удовлетворенным, но быстро превратился в серьезный и несколько строгий, когда она крепче сжала ладони сына. – Запомни: вся суть кицунэ сосредоточена в ее Хоси-но-Тама – маленькой жемчужине, которую каждая лисица бережет подобно драгоценнейшему из сокровищ. Это наша жизненная энергия, накопленная столетиями мудрость и наше существование. Во всем мире есть лишь две лисы, обладающие несравненной силой, чьи Хоси-но-Тама особенно могущественны. Это Генко-сама и ее сестра Бьякко-сама. Если те, кто жаждет изменить небесный порядок, заполучат жемчужину хотя бы одной из них – они победят. Потому я и прошу тебя защитить Генко-сама. Меня уже не спасти, но ты можешь сохранить нашего генерала. Обещай, Йосинори, поклянись, что позаботишься о ней!

– Мама!

– Поклянись!

– Я… – Йосинори сглотнул невесть откуда появившийся комок в горле и, пересилив себя, кивнул. – Клянусь!

Она снова добилась своего: заставила сделать так, как нужно ей, игнорируя мнение собственного ребенка. Он ненавидел это! Ненавидел, что она опять все решила за них двоих, словно лишь ее мнение было единственно верным.

Но он отказывался верить в происходящее! Его мать не могла так легко попасться демонам или ками, неважно, кто за этим стоял. Йосинори знал, что, хоть его мать и имела особую страсть к ученым мужам и потому казалась мягкой, в бою она становилась свирепой и яростной. Именно она с раннего возраста обучала его держать меч. Это из-за нее Нобуо-сенсей согласился, что владение оружием станет хорошим подспорьем для каждого оммёдзи, ведь талисманы могли закончиться, но освященная сталь останется острой. Мама не могла так просто попасть в чьи-то руки!

– Я так рада, что стала твоей матерью. Для меня нет большего счастья, чем знать, что ты вырос таким чудесным мужчиной. – Взгляд темных глаз Кудзунохи стал немного грустным и невыносимо нежным, каким не был уже очень долгое время. Йосинори словно вернулся в те годы, когда они жили вместе и ни о чем не думали. – Жаль лишь, что я так и не увижу внуков. Должно быть, я не самая лучшая мать, ведь так и не спросила, как ты? Здоров ли? Счастлив? Да и высказаться не дала, а ведь я так сильно тебя обидела. А сейчас уже и времени не осталось. Просто знай, что я люблю тебя, Йосинори, и не важно, где я окажусь – в Ёми или же в Токоё-но-Куни[63], – я всегда буду любить тебя.

Прежде теплые руки кицунэ стремительно холодели, а румяная кожа становилась серой и безжизненной. Кудзуноха стала таять. Сначала он подумал, что его подводит зрение, ведь глаза заволокло пеленой непролитых слез, но, сморгнув, понял, что Кудзуноха действительно растворялась. Ее силуэт становился все бледнее, сливаясь с воздухом, теряя краски и превращаясь в ничто.

Ужас накрыл Йосинори с головой. Еще мгновение назад он слушал мать, желал спорить с ней, высказать ей все свое негодование, внимал ее словам, обещал помешать неизвестным врагам заполучить Хоси-но-Тама Генко, а теперь мог только смотреть на пустое место перед собой. Она исчезала. Растворялась, как дым.

– Нет… Нет! – Йосинори покачал головой, отказываясь принимать такой исход. Его мать была кицунэ – сильным ёкаем, способной уничтожать могущественных демонов. Как могла она пасть от чьей-то руки?

Опустошение и отчаяние так тесно переплелись в Йосинори, что он с трудом дышал, пытаясь осознать происходящее. В надежде ухватить тающие руки он старался сжать собственные ладони сильнее, пальцы сжимались крепче, но уже не встречали преграды, ощущая лишь холод.

Он качнулся вперед, словно потерял единственную в мире опору. Лицо матери с ласковой улыбкой на губах исчезло последним, отпечатавшись в сознании кошмарной картиной его собственного бессилия.

А проклятое тело никак не просыпалось, как бы он того ни хотел, чтобы… Что? Кому он мог отомстить, если даже родная мать не знала тех, кто на нее напал? Что он мог сделать сейчас?

Беспомощность. Он так давно не испытывал этого чувства, что теперь оно полностью поглотило Йосинори. Стыд, ярость, ненависть и отчаяние сплелись вместе, взбудоражив и заставив потерять покой, который он так долго в себе взращивал. Старая обида на мать, которая желала ему лучшего, сейчас казалась такой глупой и несущественной, что хотелось взвыть. Их последний разговор… О ками!

Осознание того, что это был их последний разговор, во время которого Йосинори грубил матери, оглушило, заставив его задохнуться, а сердце – ускорить бег. Как он мог так поступить? Почему именно сегодня не сдержался? Почему решил выплеснуть накопленные обиды именно этой ночью?

Его разум был в смятении, не готовый окончательно согласиться с произошедшим. Сердце колотилось как сумасшедшее, разум раз за разом прокручивал в голове разговор, где он перебивает Кудзуноху, где обвиняет ее, спорит. Казалось, что все его существование сузилось до этой точки, до последней беседы.

В какой-то момент эмоции стихли. Разум, воспитанный так, чтобы всегда сохранять спокойствие, постепенно отрезал почти все чувства, приводя мысли в порядок. Злиться и крушить все в наведенном сне было глупо и бессмысленно, но Йосинори мог сохранить и вынести из него холодную ненависть и ярость, которые станут подспорьем для грядущих битв. Остальным же эмоциям он даст выход потом.

В первую очередь стоило поговорить с Нобуо-сенсеем и каннуси, чтобы узнать, пропали ли еще боги и кто может стоять за этим. Йосинори не сомневался, что смерть матери как-то связана с исчезнувшими богами, но пока не понимал, как именно. Дальше он обязан вернуться в Сиракаву и исполнить обещание, данное матери. Неизвестные охотились на кицунэ, но главной их целью была Генко, а значит, следовало ее защитить. И из-за клятвы, и чтобы лиса не закончила свои дни так же, как Кудзуноха.

Он с ужасом представлял, что ее постигнет та же участь, что и мать, что ее не станет.

Сердце предательски замерло на мгновение.

Последнее, что Йосинори был обязан выполнить как сын, чтобы почтить память матери, – отомстить за ее смерть. Уничтожить тех, кто посмел забрать ее Хоси-но-Тама.

Йосинори сжал руку в кулак так крепко, что побелели костяшки пальцев. Они поплатятся за совершённый грех, они будут страдать так, как страдала Кудзуноха, а в последнем он не сомневался. Йосинори позволил себе горькую ухмылку. Еще ночью он спорил с Аямэ, что не все ёкаи – зло, а теперь был готов следовать выбранному сестрой пути. Теперь он понимал ее значительно лучше. И пусть пока что его ненависть не достигла пика, но уже сейчас Йосинори был готов уничтожить каждого демона или духа, что попадется ему на глаза.

Отстраненная часть его разума, которую не поглотила ненависть, напомнила о том, что его мать была ёкаем. И Генко, которую он собирался защищать, тоже. Ничего в мире не изменилось – и злые демоны, и добрые ёкаи не прекратили существовать, – просто его собственное отношение к происходящему стало слишком предвзятым.

Но даже эти здравые рассуждения не смогли потушить пламя ярости в сердце Йосинори. Да, мир не изменился, но от своих планов он не отступит. Он защитит Генко и убьет тех, кто погубил его мать. Иначе какой смысл в том, что он оммёдзи?

Сон словно ждал этого признания. Йосинори открыл глаза.

Рассвет едва заметно дребезжал в окне, слышались голоса кухарок и слуг, пели птицы. Мир казался несправедливо привычным, словно ничего не произошло, но для Йосинори этим утром изменилось все.

Он с трудом встал с футона, убрал его, а после переоделся в повседневную одежду. Чан для умывания, приготовленный с вечера, ждал на своем месте, ледяная вода заставила собраться и не прокручивать в голове до бесконечности последний разговор с матерью.

Но покой не приходил. Ярость в сердце боролась с холодным рассудком, и Йосинори никак не мог успокоиться. Годы медитаций, потраченные на то, чтобы он всегда оставался собранным и сосредоточенным, канули в небытие. Какой смысл был во всех тренировках, когда реальность продемонстрировала, насколько ничтожно его самообладание? Пусть внешне он и покажется всем равнодушным, но терзающие душу эмоции никуда не денутся.

Прикрепив на пояс меч, Йосинори покинул свое жилье и решительным шагом направился в сторону главного дома, где, как он знал, уже должен был находиться Нобуо-сенсей. Младшие ученики спешили на утреннюю тренировку, останавливались и потрясенно смотрели на Йосинори, и только спустя время он понял почему. Впервые он не контролировал свою ки и позволил ей растечься вокруг. Энергия потрескивала, плотно прилегая к телу, но не касалась людей, а вот на ёкаев, кажется, готова была вылиться в любой момент.

– Я сомневаюсь, что дело во вчерашней дзёрогумо, – раздался голос Аямэ, и Йосинори повернулся в ее сторону. – Ты никогда не терял контроль. Что случилось всего за несколько часов?

Она лениво опиралась на деревянную колонну, словно не была ранена и не нуждалась в более длительном отдыхе. Местные лекари, конечно, могли творить чудеса, но не такие. Вечерняя рана, которая для большинства могла стать смертельной, сегодня уже практически не беспокоила, хотя и не зажила окончательно. Явно сказывалось и крепкое здоровье оммёдзи, и благословение Сусаноо.

– Мне нужно поговорить с Нобуо-сенсеем, – проигнорировал вопрос Йосинори, обошел Аямэ, решительно отворил сёдзи и вошел в гэнкан.

Аямэ вскинула брови и проводила брата потрясенным взглядом. Это было в новинку. Йосинори считался образцом добродетели и спокойствия, а Аямэ славилась дурным настроением и плохими манерами.

Так как присутствовать при разговоре ей никто не запретил, Аямэ спокойно проследовала за Йосинори. Небрежно отмахнувшись от служанки, которая спросила про завтрак, и бросив ей короткое «после», Аямэ вошла в комнату ровно в тот момент, когда Нобуо-сенсей печально склонил голову и тяжело вздохнул.

Учитель, несмотря на почтенный возраст, не выглядел совсем уж стариком. Морщины, конечно, покрывали его лицо, а голова была лысой, как у буддийских монахов, однако он все еще ровно держал спину и вполне умело орудовал мечом. Да и ки его текла равномерно и тяжело – не такая сильная, как у Йосинори, но насыщенная и густая, как и у всех, кто уже очень долго занимается оммёдо и изгнанием нечисти.

Аямэ молча прошла внутрь, затворив за собой сёдзи, и села в углу, с любопытством и толикой настороженности посматривая на профиль Йосинори, который сидел напротив учителя с такой ровной спиной, что от одного взгляда на нее становилось больно.

– Мне искренне жаль, что это произошло с Кудзунохой-сама, – хрипло произнес Нобуо-сенсей и протянул Йосинори треснувший точно посередине деревянный амулет.

«Дурной знак, – неожиданно подумала Аямэ, напрягшись. Она пока не до конца понимала, что происходит, но отчего-то ощутила, что атмосфера стала еще более тяжелой и удушающей. – Кудзуноха… Знакомое имя».

– Она дала мне амулет, когда привела тебя сюда. Сказала, что если понадобится, то я в любой момент могу призвать ее через него. Этой ночью он сломался, – произнес Нобуо-сенсей, сложив руки на коленях.

Осознание произошедшего оглушило Аямэ на мгновение. Сломанный призывающий амулет, отданный учителю, означал одно – его создатель мертв. А кто еще мог привести Йосинори в Бюро, кроме его матери?

Аямэ опустила глаза на собственные руки, которые сжали полы хаори. Значит, Кудзуноха умерла. И как бы Аямэ ни ненавидела ёкаев, сейчас она могла думать только о том, что брат лишился последнего родного человека, ведь отца он и вовсе не знал.

– Ее убили, – тем временем произнес Йосинори. – Демоны или ками, я не знаю, но тот, кто сделал это, нуждается в лисьей жемчужине. Вы что-то об этом знаете, сенсей?

Аямэ вздрогнула, настолько холодно звучал голос брата. Она ощутила, как страх пробрал ее, холодом скользнув вдоль позвоночника. Только внешне Йосинори казался равнодушным, но Аямэ с неожиданной ясностью осознала, насколько он сейчас зол. И этот ледяной покой был куда страшнее ее вспышек злости.

К чести Нобуо-сенсея, он никак не отреагировал на тон Йосинори, а спокойно ответил:

– Пару лет назад группа оммёдзи принесла мне отчет о том, что они нашли тело кицунэ. Она выглядела так, словно из нее буквально вытянули жизнь, – она утратила молодость и красоту, а все тело выглядело иссушенным. Это была по-настоящему страшная смерть.

– У нее забрали Хоси-но-Тама? – уточнил Йосинори.

– Попытались – жемчужина треснула. Если бы у них получилось, кицунэ обратилась бы пеплом, – пояснил учитель и тут же дополнил: – Ты должен понимать, что простое изъятие лисьей жемчужины не приводит к смерти кицунэ. Иногда лисицы сами отдают их тем, кому желают помочь. Не навсегда, но время может измеряться десятилетиями. Поэтому то, что кицунэ умирают из-за отсутствия Хоси-но-Тама, свидетельствует о том, что… Судя по всему, жемчужину используют против ее же владелицы.

– Это возможно?

– К сожалению, да. Если жемчужину забрать насильно, то ее новый владелец может обратить Хоси-но-Тама против кицунэ. Жемчужина впитает в себя всю силу – и жизненную, и духовную, оставив лишь пепел.

Йосинори кивнул, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то темное и жестокое, что заставило и учителя, и Аямэ насторожиться. Она знала брата только как безгранично доброго и всепрощающего человека, но теперь опасалась, как бы смерть матери не изменила его бесповоротно. Бюро было достаточно Аямэ, которая сходила с ума от ненависти. Еще одного такого оммёдзи уж точно никто не вынесет, тем более столь сильного. Самого сильного.

– Перед смертью мать взяла с меня клятву защитить Генко-сама, кицунэ, которая живет в Сиракаве. На нее уже дважды напали они, сама она оказалась привязана к землям деревни. Еще выяснилось, что ками не просто исчезли, их вполне могли забрать те, кто убил мою мать. Известно ли что-то о пропавших богах?

– На данный момент мы знаем о тринадцати пропавших ками, – тяжело вздохнул Нобуо-сенсей. – Последний исчез позавчера вечером, мацури в его честь проводили здесь, в Хэйане, и празднование было сорвано невесть откуда взявшимся мононоке.

– Мононоке? – впервые заговорила Аямэ. – На мацури? Все ведь должно быть освящено. Как вышло, что чудовище появилось на празднике?

– Мы так и не узнали. Более того, погибли пятеро мико и один каннуси, – покачал головой учитель и перевел взгляд на Йосинори. – Ты сказал, что мать попросила беречь кицунэ. У этой лисы особенная Хоси-но-Тама?

– Да, вероятно, из-за того что Генко-сама – слуга Инари-омиками.

Аямэ с трудом подавила желание недовольно фыркнуть. Ну надо же, какая важная особа, о которой брату теперь еще и заботиться придется. Если бы кто спросил мнение Аямэ, то она бы сказала, что чем больше ёкаев перебьют друг друга, тем лучше.

– Нобуо-сенсей, я бы хотел, чтобы Аямэ поехала в Сиракаву со мной. Я не исключаю, что мне может понадобиться помощь, – вырвал ее из размышлений голос Йосинори.

– Что? – возмущенно воскликнула Аямэ. – Чтобы я защищала какую-то кицунэ?

– Воспринимай это как защиту деревенских, – примирительно произнес Нобуо-сенсей. – Йосинори-кун ведь сказал, что они напали уже дважды, для глухой деревни это слишком часто.

Крепко стиснув зубы, Аямэ перевела негодующий взгляд на Йосинори. Он же сидел с видом отстраненного равнодушия, источая холодную ненависть, так что в итоге ей пришлось подавить вспышку гнева и кивнуть. Какой бы грубой и раздраженной Аямэ ни была, она знала, что Нобуо-сенсей не заслуживал того, чтобы иметь дело сразу с двумя разозленными оммёдзи. Так и быть, она поможет Йосинори с этой кицунэ, а заодно убедится, что та не более чем очередной ёкай, жаждущий извести как можно больше людей со свету. И если повезет, то Аямэ очистит мир от парочки демонов и тем самым успокоится. Если же нет… Она подумает об этом потом.

– В таком случае я бы хотел, чтобы ты задержался еще на неделю, Йосинори, – удовлетворенно произнес Нобуо-сенсей. – Аямэ-тян нужно окончательно выздороветь, а ты мог бы проконтролировать ближайший мацури. Его должны провести через три дня.

Не говоря ни слова, Йосинори поклонился и покинул дом, оставив Аямэ наедине с учителем.

– Говори, – спокойно произнес Нобуо-сенсей, прекрасно зная характер ученицы.

– Вы верите в то, что кицунэ нуждается в защите?

– Не важно, во что я верю, но если это послужит для благого дела, то почему бы и нет?

– «Для благого дела»? С чего вы вообще взяли, что сохранение жизни этой лисы может быть чем-то хорошим?

– Мы можем лишь смиренно ждать результата, ведь путь нам неведом.

Аямэ громко и совершенно непочтительно цокнула языком и в противовес этому поклонилась глубоко и с достоинством, а после покинула учителя. Ну что ж, если им нужно ждать результата, то она подождет, чтобы лично убедиться в том, что ни к чему хорошему связь с кицунэ не приведет.

Глава 12. Опасность у порога

– Вкладывай больше силы в удар. – Женский голос неожиданно раздался откуда-то сверху, из-за чего Тетсуя сбился в ката.

Он раздраженно вскинул голову и увидел лениво лежащую на крыше дома кицунэ, которая спокойно поедала данго. Головная боль – пусть и не такая сильная, как прежде, – вновь дала о себе знать. Тетсуя поморщился и отвел взгляд в надежде, что это поможет. На удивление боль действительно прошла, оставив легкое давление где-то в затылке, которое можно было легко игнорировать.

А вот мысль о том, что кто-то направлял его, заставив с рождения ненавидеть кицунэ, игнорировать никак не выходило.

– Ты слишком напряжен, расслабься, – тяжело вздохнула Генко.

Первым желанием Тетсуи было огрызнуться, но он сдержался, а вот вспышку раздражения подавить так и не смог. Проклятие слишком долго нависало над ним, а потому избавиться от него быстро оказалось невозможно.

– Может, вы бы показали ему, Генко-сама? – Сора выпустил изо рта вонючий дым и положил кисэру рядом с собой.

– Ты же его учитель, – отмахнулась Генко. Она доела данго и теперь размахивала острой палочкой, словно прикидывала, можно ли ее использовать для сражения с Тетсуей.

– Всем известно, что вы сильнейшая из ёкаев, когда дело касается сражений. – Сора сидел на энгаве точно так же, как и сотни раз прежде, вот только в этот раз на крыше над его головой лежала кицунэ и едко улыбалась.

– Ты так и не научился льстить, Сора-кун, – со смешком ответила Генко и добавила: – Судя по тому, что мне помогал оммёдзи, чтобы победить трех они, я уже далеко не самая сильная.

– Физически, может, и нет, но ведь ваш опыт и талант никуда не делись, – возразил Сора.

– А ты – Тетсуя-кун, верно? Хотел бы сразиться со мной?

Превозмогая боль, Тетсуя поднял голову и упрямо уставился на Генко. Неконтролируемая ненависть тут же напомнила о себе, но он не позволил ей поглотить его. Генко вскинула брови, и в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на удивление и уважение.

– Я еще недостаточно хорош, – ответил Тетсуя, признавая свои способности. Память о том, как легко Генко справилась с ним, была еще слишком свежа.

– Хм, а ты стал мудрее, – удовлетворенно произнесла она и грациозно спрыгнула на землю. – Сора-кун, сразись ты со мной.

Ямабуси-тэнгу явно не ожидал такого предложения. Кисэра, которую он вновь раскурил, замерла на полпути ко рту, когда он удивленно посмотрел на Генко. Она же только тихо рассмеялась, так что глаза стали напоминать полумесяцы, а губы растянулись в улыбке, значение которой Тетсуя не понял. Нехотя он признал, что Генко и впрямь была хороша собой, как любили судачить тетушки с рынка. Это оставалось еще одной причиной для ненависти женской половины деревни. Практически каждая женщина – от юной девушки до древней старухи – считала, что кицунэ обязательно соблазнит их мужчину, будь то брат, сын, отец, жених или супруг.

Теперь практически каждое слово о Генко Тетсуя подвергал сомнению, неуверенный в том, где кроется истина. Действительно ли она соблазняла мужчин или это был удобный повод, чтобы еще больше ненавидеть ее? Неудачи в той или иной семье были проклятием кицунэ или же люди сами разозлили духов, что обычно берегли дом?

Пока Тетсуя предавался размышлениям, Сора встал с энгавы, принес два меча из своей мастерской и протянул один Генко.

– Смотри внимательно, Тетсуя-кун, – с ноткой покровительства в голосе произнесла она, примеряясь к мечу.

– Разве я смогу увидеть что-то, если это демонстрирует ёкай? Ваша скорость на порядок выше, чем у любого человека, – недовольно ответил Тетсуя и отошел в сторону, освобождая место.

– Генко, меня зовут Генко, дитя, – ухмыльнулась она и взялась двумя руками за меч. – Я буду сражаться так, чтобы ты все видел. В конце концов, ты должен учиться.

– Благодарю, – поклонился Тетсуя, в очередной раз подавляя вспышку гнева. Стоило ему хоть немного быть благодарным кицунэ или просто расслабиться в ее присутствии, как ярость накатывала неудержимой волной, буквально заставляя ненавидеть.

– Не борись с ненавистью, – вдруг сказала Генко, опуская кончик меча так, что теперь он смотрел не на противника, а в землю. – Научись жить с нею, прими – и она прекратит досаждать тебе.

Тетсуя стиснул зубы и попробовал прекратить подавлять злость. Поначалу казалось, что ее просто стало больше, захотелось выхватить из рук Генко клинок и разрубить кицунэ на части. Но постепенно ненависть и злоба немного утихли, не исчезли, но перестали иметь над ним прежнюю власть. Впрочем, длилось это недолго, и уже через несколько мгновений он вновь ощутил, как негативные эмоции пытаются взять над ним верх.

– Оставь как есть. – Генко все время следила за ним и казалась на удивление удовлетворенной результатами. – Для первого раза неплохо. Я и не ожидала, что ты сможешь справиться с этой задачей сразу же, так что не расстраивайся.

Кивнув в знак не то согласия, не то благодарности, Тетсуя привалился к колонне энгавы, потирая висок. Переменчивость эмоций выматывала сильнее, чем тренировки, так что сейчас он предпочел промолчать и просто следить за тем, что же ему покажут учитель и кицунэ.

Генко стояла так, словно впервые взяла в руки клинок. Вполоборота, со смотрящим вниз лезвием, но не как в ката, а будто держать меч ей было тяжело. Да еще и юката! Обычно кицунэ была в кимоно, но сегодня надела более простой и легкий наряд, однако даже он совершенно не подходил для того, чтобы сражаться на мечах.

Соре явно было плевать на то, как выглядит Генко. Он двигался быстро и решительно, так что облик старика стирался, являя суть – ёкая. Подняв меч, учитель обрушил клинок на голову Генко, но та парировала удар так, будто это ничего ей не стоило. Лицо ее неожиданно совершенно изменилось. Вместо привычной игривости и усмешки сейчас оно отображало пугающее спокойствие и сосредоточенность, так что больше нельзя было считать ее недостойным противником. Даже наоборот – она буквально требовала, чтобы к ней относились с должным уважением.

Юката не позволяла делать широкие шаги, какие часто совершали мужчины, но это вовсе не мешало Генко двигаться легко и свободно. Быстро переставляя ноги, она умело обходила Сору, отражала удары и при этом еще и наносила ответные. Они действительно замедлились, чтобы Тетсуя мог увидеть движения, и теперь он со смесью зависти и восхищения смотрел на развернувшуюся картину.

Становилось очевидно, что мастерство владения мечом заключалось не только в том, чтобы знать все ката, предугадывать движения противника и не быть ничем скованным, но и во владении собственным телом и умении использовать свои сильные стороны. Генко казалась текучей водой: она ускользала от колющих ударов, плавно уводила меч в сторону, а порой обрушивалась на Сору, подобно ливню. Ей не мешала тесная юката: вместо широкого шага лиса предпочитала делать полуобороты и изгибаться всем телом, уходя от клинка.

Гибкая, ловкая и опасная. Пожалуй, эти слова лучше всего подходили ей.

Но все же в какой-то момент Генко устала от того, что не может сражаться привычным ей способом. Дернув оби, она позволила поясу упасть на пол, так что теперь половины юкаты свободно разошлись, обнажая кожу. Тетсуя задохнулся от возмущения и тут же смущенно отвернулся, но, услышав окрик Генко, вновь посмотрел на мечников.

Ни Сора, ни сама Генко никак не отреагировали на произошедшее. Их разумы занимал только бой, так что такая мелочь, как изредка мелькающая голая кожа, совершенно не тревожила их. Даже наоборот, казалось, что возможность Генко двигаться более проворно освободила и Сору, и теперь он принялся нападать более рьяно.

Сражение вышло на другой уровень. Мечи сталкивались все чаще и чаще, лица противников сияли едва заметной жаждой крови, а воздух будто стал гуще и тяжелее.

– А сейчас постарайся уследить за нашими движениями, мы сразимся так, как это делают ёкаи, – ухмыльнулась Генко, и от этой ухмылки Тетсуя вздрогнул.

Скорость их движений возросла так стремительно, что сначала Тетсуя не мог разобрать, кто есть кто. Несколько смазанные силуэты в итоге превратились обратно в ямабуси-тэнгу и кицунэ, которые с такой силой наносили удары, что сталь звенела не от столкновения, а будто от боли. Лисица использовала всю свою врожденную гибкость и грацию, чтобы избегать тяжелых ударов. Она уворачивалась, проскальзывала под свистящим над головой лезвием, обходила Сору так, чтобы оказаться за его спиной и атаковать, но Сора всегда отбивал клинок.

И хотя противники казались равны, Тетсуя неожиданно для себя понял, что ведет в сражении именно Генко. Там, где учитель брал грубой физической силой, кицунэ выигрывала за счет выносливости. Генко выглядела практически так же, как в начале боя, тогда как Сора начал тяжело дышать, а движения его утратили прежнюю твердость. Лоб его был покрыт мелкими каплями пота, дыхание участилось, но он не сдавался.

Генко сама приняла решение завершить бой. Оттолкнувшись от земли, в прыжке не особо высоком, но явно нечеловеческом, она обрушила свой меч на Сору с такой силой, что раздался треск, а через мгновение капля крови стекла по его щеке.

– Сенсей! – Тетсуя ринулся было к наставнику, но рухнул на землю, чувствуя, как раскалывается от боли голова.

– Ну надо же. – Второй раз за день голос Генко звучал сверху. – В нем есть дар! Кто-то из предков когда-то получил благословение ками, раз ты смог уследить за нами, Тетсуя-кун?

– Что? – Он не понял ни слова, давя ладонями на виски. Боль постепенно проходила, медленно и неохотно.

– Ты ведь видел наши движения? Даже заметил, что осколок треснувшего меча Соры-куна поцарапал ему щеку? – Получив утвердительное мычание, Генко удовлетворенно кивнула и продолжила: – Судя по всему, в твоем роду были предки, которых благословили боги. И часть их благодати дошла и до тебя, так что гордись: далеко не каждый человек может поспевать за ёкаями! Правда, ты весьма поздно пробудил в себе божественную благодать, поэтому поначалу будет болеть голова и, возможно, тошнить. Твой разум просто не успевает осознать увиденное.

Тетсуя что-то простонал в ответ, но так ничего и не понял.

Генко попросила Сору отвести ученика домой, а сама тем временем поправила юкату, вновь повязала оби и с довольной улыбкой осмотрела двор. Повсюду виднелись следы сражения, так что, вероятно, даже самый неискушенный деревенский житель сразу же поймет, что произошло. В пылу сражения ни Генко, ни Сора не заметили, как разрушили часть забора, небольшой уличный столик и несколько чучел, на которых обычно оттачивал удары Тетсуя.

Тихо прокашлявшись, Генко добилась желанного эффекта – из дома, неуверенно поглядывая по сторонам, вышли два ёкая. Первый походил на переваренную креветку. Сутулый, с красноватой кожей, с разным количеством пальцев на всех конечностях и настолько длинным языком, что он не помещался во рту и торчал наружу. Аканамэ Соры-куна был практически копией духа, который жил и у самой Генко и отвечал за помывочную комнату.

Второй дух оказался похож на дзасики-вараси, да и относился к тому же виду. Дзасики-бокко отвечал за гэнкан и фактически приветствовал гостей, так что считался главным только в своей части дома. И потому что сейчас именно он был хозяином на землях Соры, пока отсутствовал истинный владелец, дзасики-бокко первым выступил перед Генко и поклонился ей.

– Уберите все так, чтобы никто не догадался о произошедшем.

Отдав приказ, Генко удалилась. Она хотела вернуться домой и заняться каллиграфией, но, конечно же, это не удалось. Стоило ступить в лес, как лисицы, окружившие свою госпожу, сообщили, что ее ожидают два гостя. Причем одного из них лисы явно не приветствовали. Генко удивленно вскинула брови. Не то чтобы ее подчиненные хорошо относились ко всем гостям, но обычно ни на кого так не реагировали.

В облике лисы она весьма быстро добралась до дома и еще на подступах поняла, что же именно так не нравилось подчиненным. Генко сморщила нос от запаха и, став уже на две ноги, с недовольным лицом подошла к энгаве, у которой стояли Карасу-тэнгу и инугами. И если первого она была рада видеть, то второго…

– Ты не мог бы отойти от моего дома? А то провоняет все псиной, – поджала губы Генко, недовольно глядя на высушенную собачью голову в церемониальных одеяниях.

Инугами осклабился, обнажив ряд острых зубов. Лисицы вокруг Генко тут же предупреждающе зарычали.

– Окицу-хико-сама прислал меня. – Инугами был на удивление вежлив, хотя оскалившаяся морда и казалась опасной. С другой стороны, это была только голова, да еще и высушенная, так что утверждать, какие именно эмоции испытывал дух, было сложно.

– Почему тебя? Ему известно, что лисы и собаки редко находят общий язык. – Генко внимательно осмотрела инугами, а после повернулась к Карасу-тэнгу, словно у того были все ответы.

– Не так давно Окицу-хико-сама призвал всех инугами, которых едва не превратили в онрё[64], служить ему. Он освободил нас от ненависти, и с тех пор мы его прислужники и помощники, – с поклоном ответил пес.

– Окицу-хико-сама слишком добр, – снова поджала губы Генко; лисицы что-то недовольно заворчали, но в итоге успокоились и больше не выказывали своего отношения.

– Наш ками хранит домашние очаги каждого дома, а мы лишь следуем его воле и заботимся о жителях тех домов, которым покровительствует наш господин, – еще раз поклонился инугами.

Слишком учтив. Генко предпочитала, чтобы ее гости вели себя естественно и непринужденно, а не пытались выслужиться перед ней. Карасу-тэнгу стоял с непроницаемым лицом, очевидно уже привыкший к чрезмерной почтительности. Что ж, она и не с такими имела дело, так что и этого гостя потерпит.

– Располагайтесь на энгаве, убумэ подаст нам чай и закуски.

Не заставив себя ждать, ёкай вышла из дома с чабудаем[65] в руках. Осмотрев всех присутствующих, она поклонилась и вновь скрылась в доме, чтобы через мгновение вернуться сначала с несколькими дзабутонами[66], а после с подносом, на котором стояли пиалы и чайник для заваривания маття.

Карасу-тэнгу все время молчал, выполняя роль сопровождающего и давая возможность говорить инугами. Он лишь слегка поклонился призраку, благодаря ее за работу, и спокойно, с непередаваемым достоинством сел на место. Генко тихо хмыкнула и уже привычными движениями принялась заваривать чай.

– Саке закончилось: на днях ко мне приходил в гости Кагасе-о и выпил все запасы, – отвечая на незаданный вопрос Карасу-тэнгу, произнесла кицунэ. – Будете довольствоваться чаем.

– Прошу прощения, Генко-сама, но… – Инугами замялся, а после неловко осмотрел собственное тело. Отсутствующее тело.

Генко, которая как раз намеревалась поставить перед ёкаем пиалу с чаем, осознала, что едва не сделала, и теперь переводила несколько растерянный взгляд с пиалы на инугами.

– Оставь чай себе и выслушай, что мы хотим тебе сказать, – не выдержал Карасу-тэнгу.

– Есть что-то, что мне так необходимо знать? – заинтересованно вскинула бровь Генко, но чай отставила и окинула гостей требовательным взглядом. – Две сотни лет я была той, кому не положено знать ничего существенного, а теперь я вижу вас двоих. Тебя, Карасу-тэнгу, я всегда рада приветствовать как старого друга. Но инугами? Что же случилось, раз ко мне пришли сразу двое посланников богов?

– Ками пропадают, Генко-сама.

Кицунэ перевела равнодушный взгляд на собачью голову:

– И что? Это не новость, даже в такой глуши я ее слышала.

– Вчера пропали сразу пять ками. В провинциях Кага, Исэ, Овари и префектуре Сидзуока, – ответил Карасу-тэнгу.

Генко замерла, а после недоверчиво посмотрела на Карасу-тэнгу. Ёкай сидел ровно и спокойно, всем видом демонстрируя, что говорит правду и от своих слов не откажется. Генко повернулась к инугами и, мысленно отправив всех в Ёми, наткнулась на такой же серьезный взгляд.

– Предыдущие ками исчезли в этих же районах?

– В том числе. Многие пропали в провинции Тадзима, – кивнула собачья голова. – Но сейчас круг сужается.

– Вы хотите сказать, что боги пропадают все ближе к столице? Ближе к центральным храмам? В том числе и к храмам Инари-сама?

Ёкаи промолчали, но это было лучшим ответом. Генко поставила пиалу на стол и крепко стиснула зубы, не зная, как реагировать. То, что кто-то похищал богов, уже было неслыханной дерзостью и проступком достаточным, чтобы запереть нечестивого в самых глубинах Ёми. Но если совершившие преступление еще и намеревались что-то сделать в Хэйане, месте, где сосредоточивались все храмы и возносили больше всего молитв… Последствия могли быть катастрофическими. В мире людей и без того шла война за власть, а добавить сюда еще и богов, лишенных сил, чтобы помогать людям, – и мир рухнет.

– Сколько ками уже пропало? – взяла себя в руки Генко, всеми силами отгоняя мысли о том, что может пострадать Инари.

– Почти три десятка, – понуро опустил голову инугами, словно в этом была и его вина.

– Три? Откуда… – Генко перевела потрясенный взгляд с него на Карасу-тэнгу.

– Мы далеко не сразу поняли, что боги исчезли. Люди начали отменять мацури в последние моменты, забывать о них, и многие небожители считали, что ками оскорбились и заперлись в своих царствах, – пояснил Карасу-тэнгу. – Боги горды и себялюбивы, конечно же, они могли просто скрыться ото всех.

– Но потом сразу трое богов пропали прямо на празднике. И лишь тогда всех ками охватила тревога, – дополнил инугами, снова склоняя голову, став слишком уж похожим на побитую дворнягу.

– Поздно встревожились… Как давно боги начали пропадать? – не могла не спросить Генко. Чтобы столько ками исчезли едва ли не одновременно и этого не заметили? Невозможно.

– Почти десятилетие назад. Сначала это были мелкие божества из отдаленных провинций. Богов много, далеко не сразу понимаешь, что кого-то недостает.

Карасу-тэнгу произнес это обыденно, подтверждая уже известный факт. Генко не могла не согласиться со сказанным, но сама невольно сравнила себя с этими богами. Разве и о ней не забыло большинство? Даже ее богиня не вспоминала о своем генерале, возложив все обязанности на Бьякко.

– Ятагарасу-сама лично проверил оставшихся богов, – сказал Карасу-тэнгу.

Генко неопределенно кивнула. Только этот ками способен разыскать всех богов. В конце концов, Ятагарасу-ками был трехлапым вороном, проводником всех небожителей и богом Карасу-тэнгу. Он существовал одновременно в трех мирах, потому не удивительно, что именно Ятагарасу стал тем, кто занимался поисками.

– Я благодарна, что вы прибыли ко мне и рассказали обо всем, вот только, к сожалению, вряд ли я смогу чем-то помочь. Хотя бы потому, что у меня нет благодати, – спустя какое-то время произнесла Генко, делая глоток чая. – Но я могу передать эти сведения людям, способным помочь ками.

– Ты связалась с оммёдзи. – Карасу-тэнгу не спрашивал, утверждал.

– Он неплох, – уклончиво ответила кицунэ.

Она совершенно не желала признавать, что молодой оммёдзи был интересным. Никогда прежде она не видела столь сильной ки в человеке, не говоря уже о таланте к заклинаниям и созданию оберегов. Йосинори был интригующим, здравомыслящим, а главное, полукровкой – спасибо кому-то из его родителей, – поэтому он понимал Генко так, как не могли понять люди. Следовало при новой встрече спросить его, кем же был его предок. Возможно, она знала кицунэ, чье дитя теперь так рьяно уничтожало демонов.

– Просто будь осторожнее. Мы прибыли сюда как посланники богов, чтобы предупредить об опасности. – Карасу-тэнгу, видимо, решил не уточнять, что подразумевала своей фразой Генко. – Многие ёкаи сейчас направлены к богам и божественным генералам, чтобы предупредить их об опасности.

– И парой вы приходите, чтобы защищать друг друга?

– Чтобы один точно мог сбежать и рассказать, что произошло, если во время нашей встречи с ками кто-то нападет на бога, – подал голос инугами.

Разумно, с этим Генко не могла поспорить. В любом случае ситуация была странной и напряженной. Интересно, могли ли быть нападения они предпосылками к тому, что на ее территории тоже пропадет божество? Кажется, в Сиракаве как раз в начале сацуки намеревались провести празднование ками, а сам мацури посвятить Укэмоти-но-ками, богине пищи. Ее нельзя было назвать мелким божеством, но позаботиться о безопасности богини стоило.

– Еще раз благодарю, что предупредили об опасности. – Генко низко поклонилась, чтобы выразить свою искренность, и Карасу-тэнгу с инугами тут же склонились в ответ.

– Когда я закончу сообщать богам новости, прилечу в гости, – произнес Карасу-тэнгу, на что Генко кивнула.

– Буду ждать.

Ёкаи больше не задерживались и, быстро попрощавшись, исчезли в тумане Ёми. Генко смотрела, как мутно-белая дымка постепенно растворяется, вновь открывая деревья с зеленеющими молодыми листьями. Чуть больше недели назад трава еще несмело пробивалась сквозь прошлогоднюю листву и опавшие ветки, а сегодня уже застилала всю землю. Весна окончательно вступила в свои права, вот только вместо привычной надежды в этот раз она принесла тревогу и опасность.

«Интересно, все ли хорошо у Йосинори? Он должен был вернуться еще пару дней назад», – размышляла Генко, входя в дом с чабудаем в руках. Убумэ заслуживала отдыха, даже если потом будет жаловаться, что госпожа забирает ее работу.

Оммёдзи был сильным, так что сможет разобраться со всеми трудностями. А задержка… Он не говорил, когда точно вернется, да и мало ли какая причина могла остановить его в пути. В любом случае он наверняка потом все расскажет, почему-то в этом Генко не сомневалась.

Глава 13. Снежная женщина

Для последнего дня удзуки[67] погода была слишком холодной.

Тетсуя подул на руки, надеясь, что таким образом они хоть немного согреются, и вновь взялся за клинок. Занятия с мечом никто не отменял, даже если сразу после этого придется идти возделывать поле.

– Слишком холодно, – неожиданно произнес Сора, глядя на небо.

Прошло уже несколько дней с момента демонстрации сражения ёкаев, и Тетсуя все никак не мог понять, как он относится к произошедшему. С одной стороны, он видел, на что способны эти создания, а с другой – его разум разрывало на части от неприятия ёкаев. И если с учителем он мог спокойно взаимодействовать и дальше, то кицунэ…

В любом случае сейчас он думал не о ёкаях, а о том, что погода стояла ужасная и из-за этого мерзли руки. В противовес предыдущим теплым дням.

– Словно снег вот-вот пойдет, – нахмурился Сора, набивая кисэру табаком. – Дурной знак.

– Учитель?

Тетсуя как раз закончил очередную серию ката и теперь недоуменно взирал на наставника, который недовольно смотрел на серое, будто зимнее, небо. Тетсуя невольно подумал, что если такая погода задержится еще хотя бы на пару дней, то все фруктовые деревья замерзнут и по осени не будет урожая.

– Не ходи сегодня в поля, лучше ступай домой, – в итоге произнес Сора, затягиваясь горьким дымом.

Тетсуя кивнул, хотя на деле ничего не понял и продолжил ката, с каждым новым повторением стараясь ускориться. Он знал, что никогда не достигнет уровня ёкаев, не сможет сравниться с ними в быстроте движений, но он мог попробовать. И сдаваться на середине пути не намеревался.

Тренировка продлилась ничтожно мало. Напряженный учитель в итоге отправил Тетсую домой, а сам, взяв катану, поспешил в горы, бросив, что надо бы кое-что проверить. Так и оставшись в растерянности, Тетсуя направился домой, решив, что сегодня действительно не пойдет в поля.

Улицы были удивительно пусты, почти все деревенские скрывались в домах и грелись. Лишь вдалеке, на рисовых террасах, виднелись силуэты тех, кому даже холод не мешал работать. Тетсуя покачал головой. Ну уж нет, вода на полях наверняка была едва ли не ледяной; стоит ногам замерзнуть – потом от простуды не отделаешься.

Крик разрезал тишину так внезапно, что Тетсуя опешил и замер, а после со всех ног бросился в сторону, откуда он доносился.

Кричала женщина, да так, что собаки в округе принялись истошно лаять и выть с ней в унисон.

Тетсуя оказался на месте не первым, но единственным подошел к тетушке. Он плохо ее знал: они встречались только на рынке, где она продавала овощи, удивительно крупные, на зависть всем соседям. Сейчас она сидела на земле и во все глаза смотрела вперед. Тетсуя проследил за ее взглядом и тихо выругался. За спиной Тетсуи начали разноситься испуганные вскрики и встревоженные перешептывания.

На дороге к собственному дому лежал мужчина. Руки и ноги его изгибались под немыслимыми углами, глаза были широко распахнуты, а рот искривился в пугающе счастливой улыбке, которая никак не вязалась с изувеченным телом. Одежда и кожа мужчины едва заметно блестели от инея, словно сейчас была не середина весны, а зима. На удивление снег не таял, хотя должен был, и это пугало почти так же сильно, как и труп.

Женщина наконец перестала кричать и теперь просто тихо всхлипывала, дрожа всем телом и раскачиваясь из стороны в сторону. Тетсуя нахмурился и внимательно осмотрел собравшихся. Люди были испуганными, настороженными, взволнованными, но никто не голосил от ужаса. Тогда почему тетушка так вопила?

– Госпожа… – Тетсуя аккуратно и медленно присел перед женщиной, чтобы не пугать ее еще больше, и попытался вспомнить ее имя. – Госпожа Харука! Что случилось?

Кто-то в толпе презрительно фыркнул, словно говоря, что и так все ясно. Какой смысл спрашивать? Но Тетсуя терпеливо ждал, когда Харука обратит на него внимание и поймет, что он спросил.

Несколько минут они просидели в спокойствии, только перешептывания сиракавцев на фоне создавали хоть какой-то шум. В итоге Харука действительно относительно пришла в себя и теперь смотрела на Тетсую так, словно только он мог ее спасти.

– Он… он вдруг появился тут.

– А где ему еще появиться? Арата-кун всегда здесь жил, – сказал кто-то из толпы, и Харука вздрогнула.

– Нет! – тут же запротестовала она, отчаянно качая головой, и вцепилась в рукав хаори Тетсуи. – Он упал. Я шла в гости к Камэ-чан, а Арата-кун действительно упал перед своим домом. С неба. Он просто рухнул сюда, будто его кто-то сбросил вниз! Но это же невозможно! Да и к тому же… кто-то еще и смеялся! Женщина!

Харука принялась вновь плакать. Она отпустила одежду Тетсуи и обняла себя за плечи, продолжая раскачиваться вперед и назад, будто это могло ее как-то успокоить.

Зеваки замолчали, а уже через мгновение их шепот стал еще более взволнованным, пока в какой-то момент кто-то громко не произнес единственное слово:

– Кицунэ!

Толпа загалдела. Женщины ойкали и всхлипывали, жались к мужьям, отцам и братьям, и неясно было – они пытаются успокоиться или же оберегают своих мужчин. Сами же мужчины говорили все громче и громче и уже предлагали собраться всей деревней и самим изгнать кицунэ, раз уж оммёдзи за столько времени не смог этого сделать, так еще и отправился в столицу, ничего не пояснив. Благо, кто-то разумный сразу отмел эту идею, напомнив, что их предки вместе с кицунэ встретили смерть.

– Я пойду к кицунэ, – произнес Тетсуя, прежде чем начался новый виток споров. Тетсуя встал, расправил плечи и положил руку на рукоять меча, чтобы придать вес своим словам.

Это успокоило сиракавцев. Мужчины тут же одобрительно закивали и принялись давать наставления, женщины разразились охами и начали молиться ками, чтобы столь молодой человек обязательно вернулся назад. Словно отправляли его на смерть. Тетсуя с трудом удержался, чтобы не поджать губы и не закатить глаз.

Быстро, насколько позволяли приличия, попрощавшись со всеми, Тетсуя направился в сторону леса, мысленно ругаясь. Себе, вдали от всех, он мог признаться, что поспешил лично пойти к Генко, чтобы в какой-то степени защитить и обелить ее имя. Мысль была странной, непривычной, даже немного пугающей, но казалась правильной. На удивление, после того сражения между ней и учителем Тетсуе стало куда легче поверить в то, что кицунэ не намеревалась навредить Сиракаве и ее жителям. Будто через головную боль начали пробиваться его истинные чувства и мысли, не навязанные проклятием. Ощущения были… приятными.

Лес едва покрылся зеленью, и в нем оказалось на порядок теплее, чем в деревне. Словно весь холод сосредоточился только на территории Сиракавы. Теперь Тетсуя лучше понимал, что имел в виду сенсей, когда говорил про дурной знак.

Тишина в лесу была не пугающей, но какой-то выжидающей. Словно все затаилось в предвкушении действа, а Тетсуя играл во всем этом не последнюю роль. Под ногами тихо шумели старые листья и трещали сухие ветки, но не было слышно ни птиц, ни зверей, ни даже насекомых.

– Что здесь происходит? – тихо пробормотал Тетсуя, бесшумно доставая клинок, готовый в любой момент им воспользоваться.

– Это просто я, – тихий девичий голос, в котором звучало смущение и очаровательная неуверенность, раздался неожиданно и будто бы отовсюду.

Тетсуя резко обернулся и тут же увидел ее.

Девушка была потрясающе красивой. С белоснежным округлым лицом, большими глазами, которые смущенно смотрели на юношу, аккуратным носиком и маленькими алыми губами, что легко улыбались. Одетая в искусно вышитое белейшее кимоно, она была воплощением совершенства. Тетсуя замер и бесцеремонно уставился на красавицу, которая неловко прятала руки в рукавах наряда и изредка посматривала на него в ответ так, будто Тетсуя ей безмерно нравился.

Он не понимал, что с ним. В Сиракаве было несколько хорошеньких девушек, пара из которых засматривались на Тетсую. Родительницы некоторых и вовсе едва не прямым текстом говорили ему, что пора бы уже задуматься о хозяйке в доме, но ни одна из местных красавиц никогда так не тревожила его сердце.

Отстраненно Тетсуя подумал, что это странно. Генко тоже была красивой, на самом деле потрясающе красивой, если не кривить душой, однако он никогда не думал о ней в подобном ключе. Но стоило ему посмотреть на эту девушку – и все мысли сосредоточились только на ней. Кто она? Почему здесь? Отчего из-за нее так сильно все сжимается внутри?

Разум все думал и думал, но по-настоящему ни на одной из мыслей не останавливался, только где-то в глубине рассудка отчаянно билось осознание ненормальности происходящего. Впрочем, на это можно было легко закрыть глаза.

– Вы… вы потерялись? – прохрипел Тетсуя, не сводя взгляда с девушки. Ему казалось, что стоит отвернуться – и она исчезнет, рассыплется на десятки сотен снежинок, и он больше никогда ее не встретит.

– Боюсь, что да, Уэно-сан, – проворковала девушка, смущенно потупив взгляд, из-за чего тотчас стала еще очаровательнее. – Зови меня О-юки и помоги мне. Я так замерзла.

Тетсуя на мгновение замер, силясь понять, откуда она может знать его имя, но мысль довольно быстро исчезла, стоило только девушке чуть шире улыбнуться и внимательно посмотреть ему в глаза. Какая, впрочем, разница? Главное, что сейчас она нуждалась в нем!

– Ты согреешь меня, Уэно-сан? – тихо спросила О-юки. – Просто обними меня, и мне станет теплее.

Меч мягко выскользнул из рук Тетсуи. Он взволнованно шагнул вперед, потом сделал еще один шаг и практически сразу же оказался перед девушкой, будто не шел к ней, а летел. Неправильность происходящего становилась все очевиднее, но Тетсуя никак не мог понять, что не так. Словно видел отражение на воде – все выглядело знакомым, но таковым не являлось.

Девушка тем временем невинно смотрела на него из-под полуопущенных ресниц, длинных и угольно-черных, трепещущих как крылья бабочки. Тетсуя распахнул объятия, готовый согреть О-юки любой ценой, она уже доверчиво подалась вперед, готовая рухнуть в тепло его рук…

– Дитя, ты правда слишком легко поддаешься чужому влиянию. Не успел избавиться от одного, как тут же попал под другое.

Тетсуя резко обернулся, но никого не увидел. Его окликнули, взгляд переместился наверх, – на ветвях суги[68], лениво опираясь на ствол дерева, сидела Генко с данго в руках. Она переводила взгляд с Тетсуи на О-юки, потом обратно и весьма выразительно молчала.

Тетсуя не знал, о чем именно думала кицунэ, но выражение ее глаз казалось разочарованным и раздраженным. Она смотрела так, словно Тетсуя не оправдал ее ожиданий, и от этого ему стало стыдно.

– Она мне не нравится, – жалобно проговорила О-юки и неуверенным движением взялась за полу его хаори.

Тетсуя замер. Вдоль позвоночника прошелся ледяной порыв ветра. В один момент туман в голове рассеялся, а мысли прояснились. Что он творит? Как мог он так легко поддаться на нежные речи? И как мог повернуться спиной к очевидному врагу?

Рука, которой обычно он держал меч, оказалась предательски пуста, но и виноват в этом был только сам Тетсуя. Глаза быстро нашли клинок. Он лежал на земле, блестел в лучах солнца, покрытый тонким слоем инея. Значит, О-юки оказалась не кем иным, как ёкаем. Конечно же. Отреагировал бы он так же, поведи себя подобным образом обычная девушка? Скорее бы предложил ей вести себя скромнее, а не пытаться соблазнить первого встречного.

– Ты что забыла на моих землях? – спросила Генко. Она не смотрела на них, полностью сосредоточившись на данго. Вот только тон был недовольный, злой, он опалял и заставлял чувствовать себя неуютно.

– Уэно-сан? – всхлипнула О-юки.

– Брось притворяться, – раздраженно бросила Генко, переведя взгляд с данго на О-юки. Темные глаза, казалось, смотрели в душу и были столь холодны, словно за опускающийся на землю мороз отвечала кицунэ. – Юнец уже очнулся от твоих чар, так что прекрати это выступление.

О-юки что-то раздраженно проворчала, переступила с ноги на ногу, а Тетсуя резко отпрянул, вырываясь из ее рук. Ему повезло: О-юки не сжимала хаори слишком крепко, так что отбежать от демона оказалось легко. Тетсуя подхватил меч. Ладони тут же обожгло льдом, что застыл на рукояти, но Тетсуя продолжал крепко держать оружие.

– Больше не весело! – О-юки теперь звучала капризно, но все равно казалась очаровательной. – Ты все испортила, проклятая лисица!

– Ты этим утром убила в моем лесу мужчину. Еще не наступил полдень – уже взялась за второго и смеешь при этом говорить, что я порчу тебе веселье? – Голос Генко не повысился ни на тон, не изменилась и интонация, но при этом появилось отчетливое ощущение, что злость ее разгорается все сильнее.

– Мне сказали, что тут я могу полакомиться красивыми мужчинами! – В словах О-юки слышалась обида и зарождающаяся ярость. – А первым, кого я увидела, оказался старик!

– Ему было тридцать два.

– Он был стар для меня! Но я все равно подарила ему столько своей любви!

Тетсуя невольно вспомнил блаженное выражение лица Араты и вздрогнул, осознавая, что мог стать следующим мертвецом, кого с таким же перекошенным от счастья ликом нашли бы деревенские.

О-юки словно не слышала, что пыталась донести до нее Генко. Пропустила мимо ушей слова о том, что вторглась на чужие земли, проигнорировала явный намек, что ей не мешало бы покинуть Сиракаву как можно скорее. И даже имела наглость возмутиться, что ее жертвой стал мужчина старше, чем она ожидала!

Это было ненормально. Сиракава всегда оставалась относительно небольшой, изолированной деревней, о которой во внешнем мире вспоминали только во время сбора налогов. В остальном же ее не касались никакие заботы. Даже война, что царила в стране, и та добралась в деревню с опозданием на год и в виде слухов да домыслов.

Так отчего же сейчас Сиракава вдруг оказалась в центре внимания стольких ёкаев?

– Ты юки-онна. Ты просто отморозила мужчине все то достоинство, что у него было, – презрительно бросила Генко и скривилась, словно съела юдзу.

– Он был счастлив! – взвизгнула в ответ О-юки.

– Он замерз до смерти из-за того, что не понравился тебе. Ты убиваешь без особой причины. Потому что захотела или просто потому что тебе кто-то чем-то не угодил. – В голосе Генко звучало неприкрытое отвращение. Она казалась искренне возмущенной поступком незваной гостьи и теперь едва сдерживала свое недовольство.

– А вы, лисицы, поступаете не так?

«Почему это напоминает двух уличных кошек?» – вдруг подумал Тетсуя, делая несколько шагов назад и крепче перехватывая меч. Рукоятка все никак не оттаивала, даже наоборот – становилась холоднее с каждым мгновением.

– Пока юки-онна жива, клинок будет только еще больше леденеть. – Генко проигнорировала вопрос О-юки и обратилась к Тетсуе, который упрямо сжимал оружие: – Так и сам замерзнешь.

Поборов желание сохранить меч в руке, Тетсуя положил его на землю и крепко сжал кулаки – ладони нещадно горели. Он даже не представлял, что холод может так обжигать.

– Итак, вот тебе небольшой урок, дитя. – Генко спрыгнула на землю, отбросила в сторону деревянную палочку от данго и остановилась под суги. – Юки-онна – ёкай холода. Либо умерла от него, либо ее убили зимой – это не так важно. Главное, что ты должен запомнить, – она безжалостна, а еще любит порезвиться с мужчинами, пользуясь своей красотой. Правда, для мужчины такая ночь страсти станет последней, даже если он выживет по итогу. – Генко хмыкнула, заметила недоуменный взгляд Тетсуи и тяжело вздохнула: – Проведешь с ней ночь – и забудешь про наследников. Нечем их делать будет.

– Многие, даже зная все это, хотят провести со мной ночь! – гордо произнесла О-юки и широко улыбнулась.

Тетсуя вздрогнул, представив эту картину, а Генко посмотрела на юки-онну так, словно перед ней стояла особо глупая персона. Тетсуя, пожалуй, впервые понимал кицунэ. Как юки-онну раньше не убили с таким детским и своевольным поведением? Конечно, все ёкаи были самовлюбленными в той или иной степени, насколько понял Тетсуя, но он сомневался, что кто-то еще будет столь… неразумным.

– В любом случае, – Генко решила не заострять внимание на юки-онне, будто стыдилась того, что они обе считаются представителями ёкаев, – лучшее оружие против снежных дев – огонь.

Тетсуя раздраженно покосился на Генко. Откуда ему взять огонь? Вокруг них росли деревья, разжигать пламя было опасно, да еще и эта демоница со своим холодом!

Словно отвечая на его мысли, Генко хмыкнула и щелкнула пальцами – на ладони тут же появился небольшой огонек. Юки-онна с опаской взглянула на него и зашипела рассерженной кошкой. Улыбка Генко стала шире и теперь напоминала хищный оскал. Огонь в ее руке разгорелся, превратившись из крохотного оранжевого язычка в пышущий жаром шар.

О-юки попятилась, бросая жалобные взгляды на Тетсую, словно надеялась, что он ей поможет, но взгляд ее непременно возвращался к кицунэ-би, которых становилось все больше и больше. Уже через пару мгновений вокруг Генко кружил с десяток шариков лисьего пламени, больших и обжигающих.

О-юки принялась озираться по сторонам в надежде сбежать. Но из леса выскочили лисицы и окружили ее плотным кольцом. Лисы вели себя так же своевольно, как и их хозяйка: они лениво лежали, сидели, а некоторые и вовсе затеяли игру перед самым носом врага. Слишком сильные, слишком самоуверенные.

Юки-онна оглядывалась по сторонам, пыталась найти выход, но время шло, а путей отступления она не видела. Лисицы окружили ее плотным кольцом, кицунэ-би угрожающе вспыхивали, заставляя О-юки пятиться.

Тонкий и звенящий крик сорвался с губ юки-онны:

– Обманул! Обманул! Обману-у-у-ул! – В крике звучали завывания метели, ледяные порывы ветра, вой снежного бурана.

Повалил снег, закрутился в смерч, в центре которого стояла О-юки. Она крепко сжимала полы кимоно, не щадя ткань. Глаза превратились в темные провалы, пугающие и затягивающие, в глубине которых мерцали ледяные искры. Ее жажда крови ощущалась почти физически, когда юки-онна крутила головой, рассматривая своих врагов.

Снег превращался в ледяные шипы, которые легко срезали траву и молодую листву. Тетсуя попятился, спасаясь от опасности и поглядывая на оставленный на земле меч – не пострадает ли от шипов клинок? Он был единственным напоминанием об отце, передавался в семье из поколения в поколение, поэтому меньше всего Тетсуя хотел потерять оружие.

– Расшумелась, – сказала Генко, и лес вспыхнул точно по кольцу из лисиц.

Тетсуя вскрикнул, опасаясь, что животные могли пострадать, но огонь их не тронул. Занялась сухая листва, трещали в пламени ветки, молодая трава нещадно дымила, а дым стелился по земле, приближаясь к кричащей юки-онне.

Тетсуя хотел попятиться, чтобы спастись от огня и дыма, но те аккуратно обходили его стороной, будто юноша был священным местом, куда нет пути ничему колдовскому.

Юки-онна резко замолчала, задышала глубоко и часто. Грудь ее высоко вздымалась, взгляд обещал мгновенную расправу, а руки сжимались и разжимались так, будто ёкай представляла, как впивается ими в чью-то – более вероятно, Генко – шею. Она все еще была бы несравненной красавицей, если бы не черные провалы вместо глаз.

Холод усилился. Землю и деревья, к которым еще не подобрался огонь, укрыл тонкий слой льда. Он расползался, становясь все толще и толще, пока не достиг высоты коленей О-юки. Она теперь практически сливалась с окружающим пространством, отчетливо виднелись лишь ее волосы да личико – почти красивое и перекошенное злобой.

– Он обманул, но… но не во всем! – бормотала юки-онна, переводя взгляд с Тетсуи на Генко и обратно. – Красивые мужчины тут есть… и лиса тоже… Плохая лиса, мне она не нравится, она почти такая же красивая, как О-юки! Не люблю красивых женщин: они могут забрать моих мужчин…

– Она еще и слабоумная, – хмыкнула Генко, и пламя разгорелось с большей силой.

Юки-онна снова закричала, усиливая разбушевавшуюся вьюгу, и на короткое мгновение Тетсуе показалось, что снежный вихрь преодолеет завесу из лисьего пламени. Генко нахмурилась и недовольно покосилась на собственный огонь, будто вина была только на нем, а она не имела никакого отношения к происходящему. Пламя тут же разгорелось сильнее – и вихрь отступил. О-юки ослабевала.

Тетсуя наблюдал за сражением. Хотя сражением в привычном понимании назвать это было сложно. Генко и О-юки не приближались друг к другу, а оружие им заменяли магия и ки.

Не будь противницей О-юки именно Генко, не исключено, что исход был бы иным: Тетсуя стал еще одной жертвой ёкая. Искал бы тогда кто-то настоящую виновницу или все опять обвинили бы Генко? Попытались бы ей отомстить?

Пламя практически облизывало ноги рычащей от злости юки-онны, но не спешило полностью поглотить ее, терпеливо ожидая приказа своей госпожи.

– Кто тебе сказал, что здесь живу только я и… красивые мужчины? – Генко задала вопрос недовольно, явно несогласная с фразой о «красивых мужчинах». И Тетсуя неожиданно для самого себя испытал укол обиды. Неужто Генко и правда считала, что в Сиракаве нет ни одного достойного мужчины?

– Он! – выкрикнула О-юки.

– Кто «он»? – Генко спокойно, терпеливо задала следующий вопрос.

– Достойный бог! – ответила юки-онна, широко распахнув глаза. На ее лице появилась сумасшедшая, по-настоящему демоническая улыбка. Тетсуя поежился и невольно сделал шаг назад.

– Да неужели? Настолько достойный, что отправляет других, только бы самому не пострадать?

– Он мудр! Отправил только меня, а не все войско. Если бы мне удалось уничтожить тебя, я доказала бы свое могущество! – Убежденность юки-онны в своей правоте пугала. Генко невольно нахмурилась. – Но мы думали, что ты слабее… ты же потратила так много сил…

О-юки принялась неразборчиво бормотать, лишь изредка в ее речи можно было разобрать фразы «Должна быть слабее» и «Он обманул, но он мудр». Тетсуя задумался: «А не была ли О-юки не в своем уме? Вдруг даже демоны лишаются рассудка?»

– Как зовут бога? – прямо спросила Генко.

Этот вопрос выдернул юки-онну из ее мыслей. Она уставилась на Генко пустым взглядом, а потом расхохоталась – пугающе, с надрывом. Лисицы недовольно зарычали и принялись расхаживать из стороны в сторону.

– Ты та, кому знать его имя не положено, глупая лиса! Он достойный, он мудрый, и он приведет нас всех на вершину этого мира, и мы будем главными в Такамагахаре[69]!

О-юки закашлялась. Чернильная кровь стекала по подбородку, заливая белое кимоно; похоже, даже упоминания ее повелителя было достаточно, чтобы защищающее проклятие начало работать. Генко удивленно вскинула брови, невольно впечатленная прозорливостью бога. На губах юки-онны продолжала играть безумная улыбка победительницы, словно О-юки не оказалась загнанной в угол.

Огонь взревел, искры взмыли в небо, лисицы протяжно взвыли, а Генко подошла ближе и встала возле Тетсуи, равнодушно наблюдая, как исчезает юки-онна. До последнего мгновения демоница улыбалась, упрямо глядя на Генко. Тело О-юки растворялось, пеплом опадая на землю, пока пламя наконец полностью его не поглотило.

– Что она хотела этим сказать? – Голос поддавался с трудом. Второй раз Тетсуя оказался так близко к демону и второй раз не смог себя проявить. Там, где ёкаи полагались исключительно на свои сверхъестественные способности, он мало что мог сделать.

– Что появилась тут не просто так, а из-за меня, – ответила Генко. – Даже если сама этого не понимала.

– То есть если ты уйдешь, то и демоны прекратят нападать на нашу деревню? – Вопрос прозвучал двояко, будто Тетсуя обвинял Генко во всех неприятностях деревни.

– Дитя, если бы я могла, я бы оставила эти горы, леса и тем более вашу Сиракаву, но меня буквально приковали к этой местности, так что тебе остается только терпеть мое присутствие. Тебе и всем твоим односельчанам, – улыбнулась Генко с ноткой покровительства, так что Тетсуя неосознанно захотел громко что-то возразить из простого упрямства, но сказать было нечего. Ему совершенно не нравилось, когда его принимали за неразумного мальца, а Генко делала это слишком часто.

– Тогда постарайся разобраться со всей этой божественной ерундой поскорее, потому что она начинает надоедать! – вспылил Тетсуя.

Забрав меч, рукоять которого оттаяла, Тетсуя отправился домой. За спиной раздался тихий смех Генко, и недовольство еще больше разожглось в сердце Тетсуи. Но он лишь крепче стиснул зубы и быстрее зашагал в сторону деревни.

И только оказавшись у первых домов, Тетсуя понял, что, несмотря на встречу с кицунэ, голова его не болела.

Глава 14. Оммёдзи и ёкаи

– Здесь все провоняло ёкаями, – сморщила нос Аямэ, как только они оказались на подступах к деревне. Она недовольно цокнула. Демоническая энергия здесь была такой сильной, что казалось даже странным, почему ее не чувствуют люди.

– Когда я только прибыл сюда, энергия ёкаев ощущалась не так явно, практически как и повсюду, – равнодушно ответил Йосинори, направляя лошадь ближе к обочине, чтобы та могла пощипать свежую траву.

Разница между благополучием Сиракавы и местностью, которую ранее проезжали оммёдзи, буквально бросалась в глаза. Почти все здесь дышало жизнью. Трава тянулась выше, листва выглядела более зеленой и сочной. Даже воздух казался чище, несмотря на отчетливую демоническую энергию.

– И ты думаешь, что это не кицунэ обрела больше могущества? – В голосе Аямэ звучало сомнение, и раньше бы Йосинори наверняка согласился с таким мнением. Но судя по тому, что он рассказал ей о Генко, – кицунэ слаба, куда слабее многих виденных им ёкаев. По его словам, ее энергия постоянно текла в землю деревни, словно Генко была лишь проводником, через которую жизнь напрямую переходит в почву. Иначе вряд ли бы ей понадобилась его, Йосинори, помощь, чтобы разобраться с они.

– Не удивлюсь, если на деревню еще несколько раз нападали, – коротко ответил он, и Аямэ с трудом поборола желание цокнуть языком. Этот более холодный и отстраненный брат ей не нравился.

– Из-за Хоси-но-Тама?

– Да.

Да чтоб тебя!.. Она мысленно прокляла виновного в смерти Кудзунохи. Аямэ не особо любила кицунэ, скорее, относилась к ней вынужденно-равнодушно. Кудзуноха ей не нравилась, как и любой ёкай, просто из-за своей сути. В конце концов, всегда оставался шанс, что кицунэ не сдержится и убьет человека. Но пока лиса никого не трогала, Аямэ была готова мириться с ее существованием, только бы не видеть Йосинори в его нынешнем состоянии.

Всегда собранный и сосредоточенный на поставленных целях, сейчас Йосинори казался потерянным, он никак не мог прийти в себя, а эмоции, которые он обычно сдерживал, порой прорывались наружу короткими вспышками раздражения. Аямэ никогда прежде не видела Йосинори злым, но потеря матери разрушила привычное спокойствие. И пусть внешне он выглядел все таким же собранным, Аямэ знала: внутри брата бьется буря из ярости и ощущения несправедливости. Знала, потому что сама жила с такими же чувствами уже десять лет.

Аямэ недовольно поджала губы и перевела взгляд с прямой спины Йосинори на дорогу, которая вильнула в сторону и наконец открыла взору Сиракаву. Деревушка была не особо большой. Непривычно высокие крыши домов на сваях треугольниками торчали из земли. Бесчисленное количество рисовых полей расстилалось повсюду, куда только опускался взгляд. А лес – густой, темный – так плотно разросся по горам, которые окружали деревню, что Аямэ невольно задалась вопросом: точно ли тут живет только кицунэ? Не водятся ли в этих лесах еще какие ёкаи, которые просто умело подавляют свою энергию?

Йосинори ехал с пустым выражением. Лицо словно застыло – привычная мягкая улыбка, которая располагала к себя практически любого, отсутствовала. И Аямэ была вынуждена признаться себе, что скучала по той улыбке.

Деревенские встретили оммёдзи взволнованными перешептываниями. Одни жители низко кланялись. Другие демонстративно отворачивались и показательно плевали на землю, будто само присутствие оммёдзи на их землях было оскорбительным. Сколько раз Аямэ уже видела такое отношение – не сосчитать. Не вышло изгнать демона мгновенно – и люди всегда начинали вести себя так, будто они наиболее пострадавшая сторона. Будто часто погибающие в таких случая оммёдзи ничто. Будто в принципе изгнать ёкая просто. И такое отношение людей сохранялось до тех пор, пока новая напасть, не обязательно смертельная, не обрушится на их головы. Только тогда они вновь вспоминали об оммёдзи.

Часть сиракавцев смотрели удивленно. Ну разумеется: женщина на лошади, да еще и с оружием за плечами! Оммёдзи! В мужской одежде! Скандал какой! Хотелось бросить что-то оскорбительное всем деревенским, только бы они прекратили смотреть на нее, словно на диковинного зверя. Жители отдаленных мест всегда так остро реагировали.

Тории храма Инари были столь яркими, что Аямэ невольно отвела от них взгляд, решив сосредоточиться на трех мико. Девушки выглядели практически одинаковыми. То есть Аямэ всегда считала, что мико будто специально подбирают таким образом, дабы они походили друг на друга, но эти показались ей особенно схожими между собой.

Одна из мико вышла вперед, почтительно поклонилась, что тут же повторили остальные, стоило оммёдзи спешиться, и негромко произнесла:

– Рады вновь приветствовать вас в нашем храме, Такаги-сан, и, разумеется, вашу спутницу.

– Добро пожаловать, – синхронно ответили две другие мико, и Аямэ едва заметно вздрогнула.

– Да осветит Аматэрасу-сама ваш день, – поклонился в ответ Йосинори, и Аямэ тоже пришлось склонить голову. – Оота-сан отсутствует?

– Этим утром он плохо себя чувствовал, – пояснила все та же мико. – Прошу, проходите. Мы подготовили комнату, но не знали, что вас будет двое. Сейчас займемся второй спальней, простите за то, что вынуждены просить вас подождать.

– А если мы супруги? – спросила Аямэ. Появилось желание немного подразнить мико, настолько серьезными те выглядели.

Старшая мико улыбнулась с пониманием, после чего коротко и неглубоко поклонилась и лишь покачала головой:

– Между вами нет связи, это очевидно. Разве что привязанность, как между родственниками.

Аямэ хмыкнула. Любопытно, обычно этот же вопрос заставлял мико в других храмах смущенно опускать головы и бормотать извинения, а служительница из захолустья так легко увидела, что между ней и Йосинори нет никакой супружеской связи. Здесь явно жили непростые мико.

Войдя на земли храма и проведя все необходимые процедуры очищения, оммёдзи прошли в дом. Йосинори, будучи тут во второй раз, вел себя вполне уверенно, а вот Аямэ с любопытством осматривалась. Храм казался меньше, чем выглядел со стороны, но был более ухоженным, чем она предполагала. А еще здесь ощущалось легкое, едва заметное ки ёкаев.

Аямэ крутила головой, стараясь увидеть хоть одного духа или демона. Спустя некоторое время ее поиски увенчались успехом. Под самой крышей дома, где, как сообщили мико, жил каннуси, сидел баку и испуганно пятился, пытаясь скрыться от глаз пытливой оммёдзи. Аямэ поморщилась и недовольно поджала губы. Баку пожирали кошмары и были, пожалуй, одними из тех немногих представителей демонов, которые помогали людям, а не пытались им навредить. И до тех пор, пока ее не попросят изгнать ёкая, ей придется мириться с его присутствием.

Йосинори предложил Аямэ занять приготовленную комнату, но она отказалась, отдав предпочтение осмотру храма. Оставшись одна, она тут же принялась обходить территорию, надеясь найти еще каких-либо духов. Казалось, что храм просто кишел ими, но никто не попадался на глаза. Пару раз мелькнули чьи-то ноги, однажды показалась голова, но лица было не рассмотреть из-за густых и спутанных волос. В остальном же ёкаи явно старались избегать взгляда Аямэ, чувствуя в ней кровь Сайто. Почему-то более мелкие демоны всегда особенно хорошо ощущали, к какому клану она принадлежит, а потому и скрывались от нее с особым рвением.

Она никак не могла понять, отчего же на священных землях так много духов. Нет, они не были злыми и враждебно настроенными. Казалось, что они просто здесь жили и в какой-то степени помогали каннуси и мико. Что никак не укладывалось в голове Аямэ.

– Они просто хотят жить, – раздалось за спиной, и Аямэ тут же обернулась, резко выхватывая из-за пояса кинжал и направляя его в сторону говорившего.

Им оказался столь дряхлого вида старик, что было удивительно, как он до сих пор оставался жив. Его мягкая и понимающая улыбка тут же разозлила Аямэ, а глаза старика превратились в такие узкие щелочки, что становилось неясно, видит ли он хоть что-то.

– Прошу прощения, что не смог встретить вас сразу, мое имя – Джуничи Оота. – Спина старика, и без того сгорбленная, еще ниже склонилась к земле, и Аямэ не на шутку испугалась. А вдруг он рухнет прямо здесь? Ей-то что потом с ним делать?

– Нет-нет, все в порядке! – поспешила она заверить старика, убирая клинок. – Оота-сан? Это вы местный каннуси?

Священнослужитель разогнулся, вновь улыбнулся и кивнул, а после посмотрел за спину Аямэ. Она резко обернулась и наткнулась взглядом на испуганного идзю, который подсматривал за ними из-за угла храма. Ёкай больше походил на гигантскую обезьяну и жался так, словно больше всего на свете боялся оммёдзи. Возможно, так и было.

– У вас слишком много демонов. – Неловкость от встречи с каннуси пропала, на ее место пришло привычное отвращение к ёкаям.

– Они помогают нам следить за храмом, – спокойно ответил Оота, кивнув идзю. Демон покачал косматой головой, почти кланяясь в ответ, и моментально скрылся.

– Не стоит на них так полагаться. – Фраза прозвучала более холодно и обвинительно, чем Аямэ намеревалась, но извиняться за это она не собиралась. – Все же они не относятся к нашему миру. И предадут, как только им представится такая возможность.

– Вы говорите, основываясь на личном опыте? Вас предавал ёкай? – спросил каннуси. В его глазах, слишком проницательных и пытливых, мелькнуло понимание, из-за чего Аямэ невольно насторожилась.

– Меня – нет, но моего брата…

– Только его? – весьма грубо прервал ее Оота, а дождавшись кивка, продолжил: – Так отчего же вы судите всех ёкаев по одному их представителю?

– Потому что все они созданы из лжи и коварства! – вспылила Аямэ.

– Откуда такая уверенность? – спокойно спросил каннуси.

Аямэ стиснула зубы, только бы не ответить старику еще что-то резкое и однозначно грубое. Да как он не понимал, что любой из демонов был просто воплощением зла? Да, некоторые – и она неохотно это признавала – оказывались более безобидными, но все же ёкаи оставались темными, хитрыми и мерзкими созданиями, которые жаждали только одного – убить как можно больше людей.

– Ни один ёкай не может быть добрым! – упрямо припечатала Аямэ, не сдержавшись.

– И все же откуда такая уверенность?

Да этот старик был упрямее осла! Они топтались на одном месте в этой беседе, и он совершенно не желал слышать Аямэ.

– Я знаю!

– Или вы просто думаете, что знаете. Сколько вам лет? Восемнадцать? Девятнадцать? Мне восемьдесят два, но даже я не всеведущ и знаю, что в мире нет однозначной правды или лжи, как нет и только добра или только зла. Есть правда, которая у каждого своя. И лишь взгляд на ситуацию с разных сторон может дать нам возможность немного понять другую сторону.

Будто ей Нобуо-сенсея было мало! Он тоже любил выражаться витиевато и якобы мудро, но все равно все сводилось только к тому, что ей, Аямэ, следовало прекратить быть столь упрямой в своих взглядах на этот мир.

– Что вы пытаетесь этим сказать? – спустя несколько мгновений, которые она потратила на то, чтобы успокоиться, спросила Аямэ.

– Ничего, это лишь мысли вслух одного старца, – тихо и хрипло рассмеялся Оота, и Аямэ поймала себя на мысли, что ее этот каннуси раздражает особенно сильно. Очевидно, избавляться от засилья ёкаев в храме он был не намерен, так что ей придется терпеть их – и демонов, и старика – соседство, пока она будет находиться в деревне.

– Прошу прощения, но я устала с дороги и хотела бы отдохнуть.

Аямэ поклонилась и поспешила вернуться в предоставленный им с Йосинори дом. Никогда в жизни она не сбегала по такой глупой и лживой причине, но этот странный каннуси буквально заставил ее уйти. Излишне упрямый в том, что не все ёкаи плохи, говорящий не совсем понятные слова… Ну не мог же он предлагать ей поставить себя на место демона и тем самым принять его точку зрения? Это было нелепо!

Одна из мико уже ждала Аямэ у дома. Быстро показав гостье комнату, служительница храма оставила ее наедине с мыслями, весьма поспешно скрывшись из виду. Аямэ тяжело вздохнула и помассировала виски в надежде, что это хоть немного избавит ее от мыслей о странном, ненормальном священнослужителе и о том, что здесь слишком уж много ёкаев.

Прибытие оммёдзи Генко ощутила заранее. Во многом потому, что ожидала Йосинори. Однако она никак не предполагала, что вернется он не один, а с девушкой – совсем молодой, но однозначно сильной и весьма вспыльчивой, если судить по тому, как плескалась вокруг нее ки. Духовная энергия гостьи была необузданной, будто ее обладательница буквально всю свою жизнь сдерживалась и контролировала каждый свой шаг, но в то же время ненавидела это и отказывалась так поступать.

Впрочем, и ощущения от ки Йосинори тоже изменились. Там, где раньше была тихая заводь и покой, сейчас чувствовалось затишье перед бурей. Генко понятия не имела, что произошло за почти месяц его отсутствия, но это что-то изменило прежде уравновешенного Йосинори. И Генко не знала, в хорошую сторону или же нет.

Она была в своем доме, молча принимая чай от убумэ, изредка тихо переругиваясь с дзасики-вараси, которая бесшумно сновала по комнатам и наводила порядок. Духи никак не могли определить, кто же из них главный в этом доме: убумэ, которая жила здесь уже несколько десятилетий, или же дзасики-вараси, ведь она изначально считалась покровителем жилых домов. Генко в спор не лезла. Пока духи занимались своими делами, не было нужды им мешать. Вот если решат завязать драку – да еще и такую, что пострадают другие духи или, не допусти ками, лисы, – тогда Генко и вмешается.

После случая с юки-онной Генко пару раз навестила юного Тетсую, пытаясь скрасить ожидание задержавшегося Йосинори, и во время встреч выяснила, что в роду Тетсуи действительно затесались именитые предки, известные своими боевыми талантами. В семье даже ходила легенда, что когда-то бог-воин Бисямонтэн лично благословил их предка, потому мужчины в роду Уэно были сильными и выносливыми, практически неподвластными никаким болезням. В присутствии Тетсуи Генко ничего не сказала, но несколько удивилась, что один из наиболее известных и почитаемых из семи богов счастья когда-то одарил своей благодатью человека. Ни для кого из ками не являлось секретом, что Бисямонтэн был несколько… излишне гордым. Бисямонтэна как бога богатства, а также покровителя воинов и врачей люди почитали едва ли не больше других ками, так что боги просто ждали того момента, когда он зазнается. Что в итоге и произошло.

Генко же не ощущала благословения воинственного божества и не намеревалась разрушать красивую семейную легенду. Да и беседы с Тетсуей, заканчивающиеся каждый раз маленькой ссорой, в которой юнец просто вспыхивал от раздражения, были весьма неплохим способом скрасить одиночество.

Карасу-тэнгу все еще метался между ками, разыскивая пропавших и передавая сведения оставшимся богам об опасностях. Старый тануки убрался подальше в горы, прихватив с собой все свое многочисленное семейство, предварительно наказав Генко не лезть в неприятности. Озему заперся у истоков своей реки, не то вновь впав в медитацию, как неоднократно бывало, не то опять читая трактаты ученых мужей, к которым пристрастился в последние полсотни лет. Кагасе-о… очевидно, предпочитал проводить время в юкаку, где его окутывали любовью юдзё, а дурман от саке стоял такой, что можно было захмелеть и без выпивки.

И наверняка там же он горланил похабные песни во всю мощь своей глотки. Главное, что это происходило не в присутствии Генко, так что ее все устраивало.

Правда, по итогу Генко коротала свои дни в компании молчаливого, а оттого скучного Соры, вспыльчивого Тетсуи и изредка неизменно вежливого Ооты.

Сейчас же в деревню вернулся Йосинори, пусть и с нежданной спутницей, и Генко надеялась, что новый собеседник составит ей компанию, а заодно поможет разобраться в происходящем. Не могла же она, опальная кицунэ, просто так стать столь желанной добычей для демонов? Даже из-за ее Хоси-но-Тама.

Лисицы за дверью залаяли неожиданно и радостно. Генко тут же сосредоточилась на ки гостя и с удивлением поняла, что к ней прибыл Йосинори. Глубоко задумавшись, она даже не ощутила его приближения или же просто не придала этому значения. Как бы то ни было, она поразительно легко позволила ему подойти к своему дому.

Дверь гостю отворила дзасики-вараси, метнув на убумэ полный превосходства взгляд. Та слышимо скрипнула зубами и принялась накрывать на стол. Пока Йосинори снимал обувь в гэнкане, убумэ быстро поставила на чабудай несколько основных блюд и закусок, дополнительную пиалу для чая и подала новый сорт маття. Дзасики-вараси, что в это время стояла подле гостя, раздраженно поджала губы.

Генко с трудом поборола смех. Противостояние этих духов становилось все более занятным. Теперь они собирались выяснять, кто более гостеприимная служанка. Это было любопытно.

Решив пока не трогать ёкаев, Генко сконцентрировала внимание на госте и сразу же нахмурилась.

Йосинори изменился. Прежде мягкое и спокойное, как у монаха, лицо теперь было сосредоточенным и потемневшим от внутренних переживаний. Спина его казалась излишне прямой, будто к позвоночнику накрепко привязали доску. И даже шаг его изменился: плавный и размеренный прежде, он стал порывистым и резким.

– Я не ожидала тебя в гости тотчас, как ты со спутницей приедешь в Сиракаву, – вместо приветствия произнесла Генко. Будь ситуация и сам Йосинори другими, в голосе звучали бы игривые нотки, способные смутить оммёдзи, но сейчас это казалось крайне неуместным.

– Есть что обсудить. – Произнеся это, Йосинори вперился взглядом в Генко и какое-то время просто рассматривал ее, словно пытался что-то отыскать.

Она ему это позволила. Пусть Генко обычно и не любила, чтобы кто-то столь изучающе и пристально на нее смотрел. Казалось, что Йосинори это действительно нужно.

Он выглядел уставшим, измотанным. Потерянным. Его ки потрескивала, как древесина в огне, и так же могла обжечь, если бы Йосинори выпустил ее наружу. Она не знала его достаточно хорошо, но прежде светлый образ будто покрыла тень, приглушив ранее насыщенные оттенки. И это так не вязалось с Йосинори, с которым познакомилась Генко, что она захотела как-то утешить и успокоить его. Даже не подозревая о причинах столь разительных перемен.

Спустя непродолжительное время Йосинори двинулся с места и сел напротив Генко. Он потянулся к пиале, в которую убумэ как раз наливала чай. Йосинори никак не отреагировал на то, что ему прислуживает обычно злобный призрак, спокойно принял напиток и теперь смотрел в полупрозрачную чашу так, будто на дне ее были ответы на все его вопросы.

– Генко-сама…

– Можно просто Генко, – прервала его она, делая глоток своего чая. Йосинори отстраненно кивнул спустя несколько мгновений молчания.

– Ты знала Кудзуноху?

Генко вскинула брови. Любопытно, откуда Йосинори ее знал.

– Кудзуноха была моей сорьо – начальницей над остальными лисами, верной соратницей и лучшей в том, что касалось сбора информации. Она могла узнать все, что пожелает, порой даже я не понимала, как ей это удается. Но она покинула меня и стала жить среди смертных. Ее стремление помогать талантливым людям оказалось сильнее желания выискивать тайны, – ровно произнесла Генко.

Порой, когда Генко еще жила как генерал Инари, она скучала по Кудзунохе. Эта кицунэ была умной, даже мудрой, всегда с радостью поддерживала практически любой разговор, когда Бьякко не могла или не желала общаться с сестрой. Но вскоре страсть Кудзунохи к искусству и наукам действительно стала сильнее, чем жажда собирать информацию по крупицам. Кудзуноха покинула Генко, ее сеть информаторов не то распалась, не то просто скрылась, и Генко долго не могла прийти в себя после такой утраты.

– Кудзуноха мертва, – неожиданно прервал ее воспоминания Йосинори ничего не выражающим голосом, только поза его кричала о едва сдерживаемой ярости. Ки его вспыхнула, по-настоящему обожгла, и Генко подавила горький вздох.

Она какое-то время молчала, а после коротко и невыносимо мягко произнесла:

– Мне искренне жаль, Йосинори.

Он стиснул зубы крепче, губы превратились в тонкую ровную полосу, которая сдерживала за собой злой крик или же резкое высказывание.

Генко порой задавалась вопросом, кто же из родителей Йосинори был ёкаем, но никак не могла определить. Аура, что всегда окутывала его, ощущалась для нее чужой, но знакомой ки, однако Генко никак не могла понять, кому та принадлежала. За свою долгую жизнь Генко повстречала немало кицунэ и дзинко[70], потому и не смогла сразу определить, чья именно кровь течет в Йосинори. Теперь же все становилось предельно ясно.

– Тебе следует быть осторожнее. – Фраза, сказанная Йосинори, была внезапной и несколько настораживающей. Что-то в том, как оммёдзи произнес ее, казалось неправильным.

– Что ты имеешь в виду?

– Моя мать перед смертью сказала, что они ищут тебя. Она не сообщила кто, однако узнала, что им нужна Хоси-но-Тама кицунэ. И что больше всего они жаждут заполучить твою жемчужину, потому что она сильнее, чем у других, – ответил Йосинори непривычно серьезно и холодно. Что-то еще скрывалось в его словах, какой-то тайный смысл, но пока Генко никак не могла уловить, что же ей не договорил Йосинори, однако и сказанного было достаточно.

Они уже приходили за ее лисьей жемчужиной. Тогда она не придала этому особого значения – в первую очередь она подумала, что демоны просто решили, что так легче избавиться от кицунэ. Но ведь тогда они сказали, что им нужна ее Хоси-но-Тама…

В тот раз Генко просто отмахнулась от врагов.

Но сейчас… Сейчас все выглядело иначе. Они, пропавшие боги, напасти на Сиракаву, все более частое появление демонов. Теперь она не могла игнорировать все эти знаки и жить как прежде. Кто-то пытался забрать ее жизненную силу и напасть на столицу? В конце концов, исчезновение богов происходило все ближе к Хэйану, где стояли главные храмы ками. Но сначала им придется разобраться с ней, а без боя Генко сдаваться не собиралась.

– Йосинори, – позвала она, когда его взгляд вновь устремился на дно пиалы. – Я не до конца понимаю, что происходит, многое все еще сокрыто, и это не дает возможности увидеть картину полностью. Однако ясно одно: как ты и сказал, кому-то очень нужна моя Хоси-но-Тама. И, судя по всему, они намерены забрать ее до Обона, когда я вернусь в свиту Инари-сама.

На мгновение Генко замолчала, чтобы пригубить маття. Йосинори ее не торопил, только наконец и сам сделал глоток уже порядком остывшего чая и вновь посмотрел на Генко. Требовательно и настойчиво, будто принял для себя какое-то решение и не намеревался от него отступать. А еще с чем-то, что отдаленно напоминало тоску и мягкость, которые больше подходили ему. Генко не могла дать точное название замеченным эмоциям, но пока что решила промолчать на этот счет.

– Сейчас я слаба, а ты, несмотря на всю уже имеющуюся мощь, не достиг вершины мастерства. Что бы ни предстояло нам в дальнейшем, я предлагаю стать сильнее. Потому буду ждать тебя на рассвете в горах, где погиб первый они, что напал на Сиракаву. Кодама проводит тебя.

– Я принимаю твое предложение. – Йосинори почтительно поклонился, выражение его лица не изменилось, но ки снова уплотнилась, словно оммёдзи принял какое-то решение и это успокоило его мысли.

– Ешь. Ты выглядишь изможденным. – Она кивком головы указала на стол, на котором за время беседы появилось еще несколько блюд. Убумэ стояла в углу комнаты с гордой улыбкой на лице.

Йосинори не стал спорить, молча взял палочки и принялся есть рис, изредка добавляя к нему закусок. Генко же тем временем смотрела на гостя и невольно видела в нем себя. Но Йосинори даже после смерти матери выглядел куда спокойнее, лучше контролировал себя, тогда как она хотела все уничтожить и тонула в такой тьме, из которой ее не мог вытянуть никто. Только время помогло избавиться от окружавшего ее мрака.

Впрочем, она не знала, что на самом деле чувствовал сейчас Йосинори. Понять его эмоции и переживания, ориентируясь на энергию, было сложно. Все равно что пытаться изменить прошлое.

Подавив тяжелый вздох, Генко присоединилась к трапезе, изредка глядя на Йосинори, ощущая тоску и грусть, когда смотрела на него.

«Было бы хорошо, если бы он вновь стал благодушным монахом, а не этой каменной статуей», – вдруг подумала Генко, но быстро отмахнулась от этой мысли и принялась за обед.

Аямэ крепко, до скрежета, стиснула зубы и покосилась на лес, где жила кицунэ и куда отправился брат, едва они прибыли в эту деревню. Они только приехали и устроились в комнатах, а он уже исчез, оставив ее одну, только бы встретиться с проклятой лисой. Аямэ понимала, что Йосинори гнала в первую очередь клятва матери, но как-то же протянула демоница без его присутствия этот месяц. Пару дней еще бы точно пережила.

Храм Аямэ обошла уже несколько раз, наткнувшись на еще нескольких относительно безобидных ёкаев. Если бы ей дали свободу, она бы тотчас очистила храм от скверны, вот только и каннуси, и мико благоволили мелким демонам, так что Аямэ ничего не предпринимала. Но она знала: однажды наступит момент, когда демоны прекратят скрывать свое истинное лицо, и тогда, если еще будет кого спасать, она сможет избавиться от всех ёкаев.

Сиракава была процветающей и удивительно мирной в столь напряженное время деревушкой. По улицам сновали женщины, носились дети, шумели спорящие мужчины, и только ближе к окраине становилось спокойнее. Аямэ, недолго думая, направилась исследовать эту местность.

Земли со стороны леса она решила не трогать, как и те, что были неподалеку от храма. Большую часть территории вокруг Сиракавы занимали рисовые поля, однако недалеко от въезда в деревню виднелось весьма отчужденное место. Отдаленное ото всех и идеальное для того, чтобы там скрывался какой-нибудь ёкай.

Основная дорога вела к рисовым полям, но небольшая тропинка уходила в сторону одиноко стоящего дома. Где, как не на этом отшибе, мог осесть демон? Йосинори обмолвился, что в деревне жил еще один ёкай, и Аямэ хотела лично убедиться, что он не станет представлять угрозы.

Первым, что она ощутила, приблизившись к небольшому домику, была не ки, а удушливый запах табака. С трудом поборов поднимающийся по горлу кашель, она тихо выругалась и подошла к огражденному редкими кустами зданию. На энгаве в облаках сизого дыма сидел старик с длинной кисэрой и не сводил взгляд с юноши, который отрабатывал ката. Движения парня были уверенными, сильными и быстрыми. Прежде Аямэ видела такую скорость только у оммёдзи, которые тренировались с детства, чтобы поспевать за нечеловеческой скоростью демонов. Но деревенский юноша? Она скрестила руки на груди, следя за его техникой.

– Мечом орудуешь? – спросил старик, и Аямэ резко повернулась на его голос. Она была уверена, что стояла так, чтобы не бросаться в глаза, не говоря уже о сокрытии своей ки. Но старик столь легко ее заметил, будто она и не затаилась. Аямэ ощутила, как внутри поднимается волна столь привычного раздражения.

Юноша завершил ката и обернулся на гостью, давая рассмотреть себя внимательнее. Он точно был простым человеком – Аямэ в этом не сомневалась, – даже ки этого парня едва ощущалась. Значит, ёкай – старик, и он по какой-то причине обучал юнца владению мечом.

Аямэ никак не могла уложить это в голове, а потому долгое время молчала и лишь внимательно рассматривала демона, пытаясь понять, к какому виду он относится.

– Мечи вон там, если умеешь ими пользоваться и решишь потренироваться с Тетсуей-куном, а если нет, то ступай своей дорогой и не отвлекай никого, – проворчал старик, поднося трубку к губам. Тетсуя поморщился, когда дыма после выдоха учителя стало еще больше, но промолчал.

– С чего вдруг я не должна уметь пользоваться мечом? – спросила Аямэ и, перемахнув через живую изгородь, направилась к стойке с мечами. Клинки были добротными – их явно ковал мастер, – и она с толикой раздражения поняла, что кузнецом был явно не этот Тетсуя.

– Мозоли на пальцах, – кивком указал на руки девушки старик. – Ты явно больше занималась с луком.

«Наблюдательный», – это в ней говорило уже не раздражение, а тихая злость. Ёкай был опасным. По какой-то странной и необъяснимой причине он ковал оружие, обучал человека владению мечом, ощутил ее присутствие, хоть она и скрывалась. Если им придется сражаться, Аямэ не могла с уверенностью сказать, что бой вышел бы легким.

Она удобнее перехватила меч и стала в стойку. Тетсуя отреагировал сразу, хотя и бросил на учителя несколько недоуменный взгляд, однако так ничего и не сказал, а только крепче взялся за собственное оружие.

Отлично. Аямэ как раз хотела выпустить пар. Будь она сейчас в Бюро, то младшие ученики или другие оммёдзи подошли бы для совместной тренировки, и она дала волю эмоциям, здесь же под удар попадет этот парень. «Деревня, в которой духов и демонов едва ли не больше, чем в столице, и при этом нельзя никого из них убить или изгнать», – эта мысль заставила Аямэ еще больше разозлиться. Ёкаи заслуживали смерти! Но пока… пока ей придется терпеть их присутствие. И сражаться с Тетсуей, только бы хоть немного укротить гнев, что горел у нее внутри.

Глава 15. Знакомство

– Добавь еще пару имен ками на офуда, – посоветовала Генко, следя за тем, как Йосинори создает защитный талисман. Его движения были идеально выверенными, твердыми и элегантными, каллиграфия – безупречной. Не знай Генко, что Йосинори орудует мечом столь же ловко, как сейчас кистью, то подумала бы, что перед ней сидит ученый муж.

– Бумага может не выдержать, – спокойно ответил Йосинори, заканчивая очередной талисман.

– Попробуй, – упрямо настояла Генко.

Йосинори оторвал взгляд от чистого листа и посмотрел ей в глаза. Она в ответ только улыбнулась и тонким пальчиком указала на будущий офуда, словно говоря тем самым «продолжай». Йосинори покачал головой и, взяв предыдущий талисман, добавил сначала одно имя, а спустя мгновение – второе. Бумага нагрелась, будто готовая загореться в любой момент, но в итоге все же вернулась к первоначальному состоянию, только казалась чуть более теплой.

Генко хмыкнула, но промолчала, однако самодовольство было написано на ее лице весьма отчетливо, и Йосинори не смог сдержать обреченный вздох. Генко рассмеялась.

Они встречались так уже больше недели: либо Генко приходила в храм, как сегодня, либо Йосинори поднимался к ней в горы, и вместе они тренировались. Порой это были бои на мечах. Генко, как оказалось, мастерски владела любым видом оружия, но отдавала предпочтение либо катанам, либо и вовсе собственным рукам, пальцы которых в полузверином обличье обладали длинными и острыми когтями. Порой Генко наставляла Йосинори в каллиграфии, хотя, стоило признать, нуждался в этом он крайне мало. Его мастерство было на достаточно высоком уровне, чтобы учителя уже могли и сами брать у него уроки, однако Генко часто настаивала на том, чтобы следить за его работой. И иногда ее советы действительно помогали улучшить и без того сильные талисманы.

– Офуда ведь обжигают тебя? – расписывая следующий лист, задал вопрос Йосинори.

– Будь я, как и прежде, в свите Инари-сама, то и сама могла бы создавать талисманы, но изгнание связало мне руки, да еще и понизило уровень способностей, – весьма равнодушно пожала плечами Генко, внимательно смотря на Йосинори и отмечая, что выглядит он сегодня особенно хорошо. – Я не стала обычной кицунэ, но да, теперь качественно созданные офуда могут меня немного задеть. Это не опасно для жизни, но весьма неприятно.

– И если кто-то применит такой талисман на тебе…

– Если ты пытаешься узнать, способно ли это отвлечь меня настолько, чтобы противник уловил момент для атаки, то да – талисман достаточно навредит мне, чтобы я отвлеклась.

Йосинори нахмурился, явно раздумывая над тем, как же изменить офуда. Генко молчала, лишь с интересом следила за ним. Вот только создать талисман, который бы не вредил ёкаю, было невозможно, но, конечно, он мог попытаться.

Генко улыбнулась, глядя на то, как сосредоточенно Йосинори размышлял над талисманом, а после решительно принялся выводить символы богов и кандзи[71] на пергаменте. Движения его были быстрыми; складывалось впечатление, что Йосинори абсолютно уверен в своих действиях. Генко невольно заинтересовалась и даже подалась вперед, но, глядя на надпись вверх ногами, не могла понять, что же Йосинори писал.

Его сосредоточенный вид заставил Генко улыбнуться и терпеливо дождаться окончания работы. Символы показались ей знакомыми, но, с другой стороны, за годы своей жизни Генко видела уже столько талисманов, в том числе и созданных ею самой, что это было не удивительно.

Вместо того чтобы размышлять над создаваемым талисманом, Генко предпочла сосредоточиться на Йосинори. Чуть сведенные вместе брови образовали небольшую морщинку, и Генко с трудом подавила желание разгладить ее пальцем. Это было невежливо, даже грубо. Но желание от этого никуда не пропало, и, чтобы не слишком задумываться о своих странных порывах, Генко принялась рассматривать Йосинори.

Он выглядел… лучше. Йосинори со своей названой сестрой жили в Сиракаве уже почти полмесяца, за которые не произошло ничего существенного. Если не считать наведавшегося в гости Карасу-тэнгу и заскочившего в гости к Генко Кагасе-о, который вновь вознамерился украсть пару кувшинов саке, но которого с шипением, подобно особенно злобной нэкомате[72], выгнала дзасики-вараси. Саке, впрочем, Кагасе-о все равно утащил.

Нынешний Йосинори выглядел более оживленным. В нем все еще скрывалась ненависть. Генко ощущала ее так отчетливо, словно та принадлежала ей самой, но ненависть эта уже не стремилась поглотить Йосинори.

Первые их встречи после возвращения она могла назвать только неловкими. Он странно на нее смотрел, часто хмурился и не отвечал на вопросы, отвлекаясь во время беседы на собственные мысли. Йосинори метался, как пойманная в силки птица. Порой он был собой, тем собой, с которым познакомилась Генко. А иногда той каменной статуей, в которой он запер темные эмоции, и только по состоянию ки Генко понимала, что Йосинори злится.

Когда это происходило, она старалась его отвлечь. Тренировки помогали лучше всего, но порой это были и тихие, спокойные беседы за чаем, занятия каллиграфией и прогулки по лесу в компании мелких духов, которые ластились к Йосинори, словно щенки. В такие моменты Генко отдыхала душой, отпуская тревоги, что все чаще посещали ее сердце. И полностью сосредоточивалась на Йосинори.

Казалось, одно присутствие Генко помогало ему расслабиться и собраться с мыслями. И Генко это нравилось. Она так давно не ощущала себя нужной, что теперь буквально упивалась этим чувством. Да и видеть Йосинори спокойным и собранным тоже было приятно. Ему не шли скованность плеч и порывистость движений. Он должен быть водой – текучим и плавным, а не молнией с ее острыми изгибами и резкостью.

По крайней мере, Генко считала именно так. И предпочитала наслаждаться обликом и компанией Йосинори именно в таком его состоянии. Но, себе она могла в этом признаться, злой и напряженный он ей тоже нравился. Было в этом что-то притягивающее и завлекающее, из-за чего перехватывало дыхание.

Холод Йосинори не прошел полностью. Он напрягался из-за Соры. С осторожностью относился к убумэ, как если бы осознал, что она по природе своей злой призрак. И порой в их присутствии стискивал челюсти, только бы не сделать что-то неразумное, за что после будет корить себя. По большей части Йосинори искренне старался оставаться собой, но эти детали слишком бросались в глаза Генко, которая привыкла все подмечать. Пусть это выходило у нее теперь и не всегда.

Йосинори наконец завершил свой талисман и едва заметно улыбнулся. Генко затаила дыхание. За эту неделю он ни разу не изогнул губы, и теперь видеть его мягкое выражение лица было подобно благословению.

С трудом поборов желание улыбнуться в ответ, Генко спросила:

– Закончил?

– Да, попробуй.

Аккуратно сложив лист пополам, чтобы Генко раньше времени не увидела надпись, Йосинори протянул ей офуда. Она ухмыльнулась и быстро выхватила листок из его рук, чтобы… ничего не почувствовать.

Талисман не обжигал. Генко ощущала в нем силу – энергию Йосинори как создателя офуда, мощь ками, чье имя было начертано на бумаге, – но ничто из этого не стремилось навредить ей, хотя Генко была ёкаем, что уж точно не изменилось за то время, пока Йосинори создавал талисман.

Бросив на него потрясенный взгляд, Генко развернула офуда и тихо выдохнула. Ками, она действительно поглупела за годы в этих горах. Отсутствие постоянного общения с богами, тем более теми, кто покровительствовал мудрости, давало о себе знать.

Ведь даже находясь в изгнании, она оставалась верной Инари. И кто, как не богиня плодородия и покровительница всех лисиц, в итоге будет настроен благожелательно к одной из своих подчиненных?

– Ты действительно умен, – улыбнулась Генко, с тихим удовольствием глядя на ответную улыбку Йосинори.

– Я просто быстро усваиваю информацию и понимаю многие вещи, – в знак благодарности поклонился он, а Генко рассмеялась и встала, намереваясь приготовить чай.

– Это именно то, что я сказала: умен!

Йосинори тихо рассмеялся, и Генко на мгновение замерла. Этот мужчина действительно был слишком хорош, а улыбка украшала его и без того красивое лицо. Она знала, что надень он обычное кимоно, а не строгое черное одеяние оммёдзи – женщины не могли бы оторвать от него глаз. Все же формальные кимоно выдавали в нем принадлежность к оммёдзи, а большинство весьма настороженно относились к людям, которые могли изгонять демонов. И даже привлекательная внешность Йосинори не всегда помогала избавиться от этих опасений.

– Соблазнить меня решил?

– Что?.. – ошарашенно начал Йосинори, но замолчал, увидев хитрую улыбку Генко.

Она рассмеялась громко и безудержно, как не делала уже довольно давно. И с нескрываемым удовольствием увидела, как Йосинори отвел взгляд, смущенный и неловкий. Это было необычно, и Генко восхищенно смотрела на Йосинори, жадно запоминая выражение его лица.

Их прервали самым неожиданным и возмутительным способом. Сёдзи сдвинули в сторону с таким оглушительным треском, будто намеревались сломать. В проеме появилась девушка. Она тяжело дышала, как после бега, волосы прилипли ко лбу, а в руке были зажаты несколько стрел.

Очевидно, это была та самая Аямэ Сайто, наследница древнего клана оммёдзи, владелица благодати Сусаноо-ками-сама, сестра Йосинори и девушка, которая всячески избегала встречи с Генко.

Кицунэ смотрела на Аямэ оценивающе и немного раздраженно. Оммёдзи выглядела интересной. Поддразнивать Йосинори было забавно, Генко давно не испытывала такой легкости в общении с мужчинами, а прибывшая Аямэ разрушила их покой. Генко внимательно осмотрела каждую деталь одежды: начиная от удобных гэта поднялась по широким темно-синим хакама и остановилась на красной хаори. Любопытно, что девушка не носила традиционные одеяния оммёдзи. Генко особенно тщательно изучила закрепленный за спиной лук – длинный, крепкий, со спущенной тетивой и явно часто используемый. Генко криво ухмыльнулась, элегантно спрятав руки в рукавах кимоно и передумав идти за чаем. Наконец они встретились, и Генко хотела узнать, каким человеком была Аямэ.

Аямэ захотелось убить кицунэ еще больше, чем прежде. Она не желала встречаться с лисицей, просто хотела пригласить Йосинори на поединок. Самостоятельная стрельба из лука не избавила от всех мыслей, которые так и лезли в голову. Тетсуя, который на деле оказался не так уж и плох во владении мечом, был занят на своих полях, а потому не мог составить ей компанию. Йосинори же запретил уничтожать духов и ёкаев. Поэтому она не могла избавиться от негативной энергии, причиной возникновения которой и стало вечное отсутствие Йосинори: стоило им прибыть в Сиракаву, как он начал пропадать на встречах с проклятой лисой!

Аямэ возненавидела эту кицунэ всей душой, даже если брат и просил быть к ней более доброжелательной.

– Меня зовут Генко, – тем временем, не прекращая улыбаться, представилась та, и Аямэ едва не зарычала от злости.

Эта паршивка наверняка над ней издевалась! Там, где большинство видели дружелюбную улыбку, Аямэ чувствовала ехидство и злорадное веселье. Будто эта черная дрянь была лучшее нее, Аямэ, оммёдзи в шестнадцатом поколении!

Мерзкая обольстительница. Все в Генко буквально кричало об этом: идеальная поза, расправленные плечи, мягкий наклон головы, взгляд из-под опущенных ресниц, легкие и, очевидно, приглашающие к большему движения руками и бедрами! Да чем она вообще отличалась от гейш или юдзё? Не работала в юкаку?

– Ками, сколько же в тебе глупых и ненужных мыслей, – вздохнула Генко, еще больше раздражая Аямэ.

Да что эта лиса вообще могла знать о ней? Говорила так уверенно, словно видела насквозь, хотя понятия не имела, кем являлась Аямэ.

– А ты знаешь, о чем я думаю? – буквально прорычала она. Стрелы в руках угрожающе затрещали.

– Все твои чувства и эмоции легко можно увидеть по лицу и ауре, что тебя окружает. Если хочешь обмануть противника или хотя бы ввести его в заблуждение, советую лучше себя контролировать. – Генко выразительно посмотрела на крепко сжатую руку Аямэ.

– Я не нуждаюсь в советах проклятых ёкаев, которые считают себя выше других!

Генко вскинула брови, а прежде доброжелательное выражение сошло с лица, оставив лишь равнодушие с примесью раздражения. Она приподняла подбородок, из-за чего облик ее стал несколько высокомерным. Окинув холодным взглядом Аямэ, Генко выпрямила спину и произнесла:

– Не приписывай мне свои мысли и фантазии, оммёдзи.

– Не ты ли только что насмехалась надо мной?

– «Насмехалась»? Ты видишь желаемое, а не истину, Сайто Аямэ. Удивительно, как ты с таким мышлением дожила до своих лет. – Голос Генко под конец стал более жестким, в нем проскользнули ледяные нотки, так что Аямэ напряглась и уже готова была прибегнуть к своим сикигами, но резкий удар ладонью по столу не дал этому случиться.

– Довольно!

Никогда прежде Йосинори не говорил так властно и требовательно. Он переводил тяжелый взгляд с одной девушки на другую, пока не остановился на сестре.

– Аямэ, Генко не насмехалась над тобой, она лишь проявляла дружелюбие.

У Аямэ перехватило дыхание, а земля, казалось, ушла из-под ног. Этого ведь не могло быть, да? Йосинори ведь не мог…

– Ты на стороне этой лисицы? – Возмущение пополам с недоверием от предательства так отчетливо звучали в голосе Аямэ, что даже Генко поморщилась.

– Я на стороне здравого смысла…

– Сколько мы знакомы?! – вскричала Аямэ и так крепко стиснула стрелы, что те в итоге действительно треснули. Сломанные половинки впились в ладонь и пальцы, на пол упало несколько капель крови. – Ты знаешь эту демоницу меньше полугода, но уже принимаешь ее сторону? Она и тебя околдовала?

В доме резко похолодало, а ки Аямэ стала столь ощутимой, что давила на присутствующих, заставляя тех поморщиться. Генко пренебрежительно цокнула языком и отвернулась, а Йосинори наоборот – внимательно смотрел на сестру, словно требуя от той извинений.

– Аямэ!

– Я не права? Ты едва знаком с кицунэ, а уже веришь ей? Ты ведь знаешь, что ёкаям нельзя доверять: все они лживые и бессердечные твари!

Не дожидаясь ответа, Аямэ развернулась и поспешно покинула дом. Злость, что и прежде теплилась в ее сердце, сейчас полыхала столь неудержимым пламенем, которое могло только уничтожать. Ей отчаянно хотелось что-то разрушить, сломать, раскрошить, только бы избавиться от гнева, который терзал ее не прекращая.

В доме за спиной воцарилась тишина, но, что она значила, Аямэ не понимала и не желала узнать. Она поспешно уходила, не уверенная, что сможет сейчас сдержаться и не попытаться убить кицунэ. У демонов не хватило на это сил, вот только Аямэ была оммёдзи, ее с младенчества обучали уничтожать таких, как эта Генко.

Удаленность храма от деревни сейчас была благословением. Выйдя за ворота, Аямэ тут же направилась в сторону леса, не заботясь о том, что ее энергия могла ранить любого, кто бы оказался рядом. Она слышала, как торопятся уйти с ее дороги животные, как разлетаются птицы и как кодама поспешно покидают свои деревья, только бы уйти от разъяренной оммёдзи.

Во всем была виновна эта лиса! В том, что деревня подверглась нападению они, что Йосинори, всегда разумный и рассудительный, вдруг стал на сторону кицунэ и что она, Аямэ, сейчас была в таком состоянии. Брат всегда занимал нейтральную позицию. Он никогда не соглашался с ее словами, но и не отрицал их, так что Аямэ справедливо полагала, что в глубине души он согласен с ее мнением. Но сейчас он впервые высказался против нее, и это било по гордости похлеще мокрой розги.

Она понимала, что ведет себя глупо и в какой-то степени по-детски, но обида жгла так сильно, что на глаза наворачивались слезы. В этом мире, где было полно ками и ёкаев, Аямэ привыкла рассчитывать только на брата. Когда она потеряла сестру, то искренне думала, что больше никому не будет доверять так, как доверяла Рэн. Но Йосинори легко вошел в ее жизнь и прочно там обосновался, принял ее достоинства и недостатки как должное, не требуя ничего взамен. Он даже не просил, чтобы Аямэ что-то в себе поменяла, как это делали многие, за что она была ему благодарна.

Но произошедшее сейчас…

Ёкаи.

Всегда и во всем в этом мире были виновны ёкаи. Она бы не удивилась, узнай, что даже войну в стране начали именно демоны и лишь переложили свою жажду страданий на людские плечи, дабы уже те проливали кровь и сражались за власть. Обычным мирным жителям в большинстве своем было плевать на то, кто ими правит. Только бы налоги не завышали да не требовали ничего невыполнимого.

Аямэ зло пнула камень, вложив в удар ки, так что он врезался в дерево с такой силой, что вонзился в кору и застрял там. Это не помогло избавиться от злости, но дало идею, как злости выйти наружу. Она хотела что-то разрушить? Почему бы тогда не уничтожить хотя бы часть леса, который так любит эта кицунэ?

Прикрепленный к поясу клинок быстро перекочевал в руку. Лезвие танто было пусть и значительно короче, чем у обычного меча, но не менее острым. Ветки и листья разлетались в стороны, на деревьях расцветали порезы, земля под воздействием энергии Аямэ буквально каменела. В каждый удар она вкладывала всю накопленную ярость и наконец впервые за все время, сколько была в Сиракаве, ощутила, что может дышать.

– Какое кощунство!

Стоило последнему удару снести особенно толстый сук, на месте которого Аямэ представляла голову демона, как раздался мужской голос. Резко обернувшись, она вскинула танто, готовая защищаться, но замерла в нерешительности.

Перед ней стоял мужчина, но человеческим у него был только облик. Сила, энергия, ощущения, которые он дарил от одного только своего присутствия, – все это указывало на то, что перед ней отнюдь не человек. Но и не демон. Аямэ не чувствовала ни тошнотворного запах гниения, ни холода, ни мрака, ни даже подавляющей ауры, которая стремилась подчинить себе всех.

Аямэ впервые столкнулась с подобным существом, а потому не знала, что ей следует делать. Убить на всякий случай, чтобы не было угрозы в будущем? Или же оставить, ведь злых намерений она не чувствовала?

– Этот лес рос не для того, чтобы какая-то взбалмошная девица решила его уничтожить! – тем временем разглагольствовал незнакомец.

Он быстро, с нечеловеческой скоростью, подскочил к особенно пострадавшему дереву и приложил к нему руку. Из-под земли тут же хлынул поток воды – чистой, прозрачной, веющей освежающей прохладой. Вода заструилась по коре, взбираясь вверх, и в тех местах, где прежде были борозды от клинка, дерево восстанавливалось. Медленно, неохотно, но оно принимало свой первоначальный облик.

– Вы – ками, – тихо выдохнула Аямэ, когда на дереве не осталось ни следа от ее разрушений.

– Ты прежде не видела бога? Ты ведь оммёдзи! – Бог недовольно покосился на нее и направился к следующему пострадавшему, чтобы исцелить и его.

Аямэ нахмурилась. Тот факт, что она оммёдзи, никак не способствовал ее встречам с ками. Ни разу. И, должно быть, это отразилось на ее лице, потому что бог тяжело вздохнул и пробормотал что-то о ставших слишком заносчивыми ками.

– Меня зовут Озему, я божество реки, которая находится на вершине этой горы. – Он легко поклонился.

– Сайто Аямэ, Озему-сама, – поспешно ответила она на приветствие, затаив дыхание.

Аямэ всегда представляла себе богов как существ, отстраненных от мирской суеты. Они вряд ли на самом деле интересовались тем, что происходит в мире людей, если это не касалось их лично. Наверняка они были бы высокомерными, ведь, обладая могуществом, неподвластным никому из людей, мнили себя всесильными. И ни один из богов, в представлении Аямэ, никогда бы не поклонился ни ей, ни кому бы то ни было.

Однако немного, но спина ками согнулась перед человеком, чья жизнь коротка и несущественна. И это никак не укладывалось в ее голове.

– Я чем-то могу помочь? – спустя несколько минут молчания нерешительно спросила Аямэ, переминаясь с ноги на ногу. Странно, она обычно никогда не ощущала такого смущения и неуверенности, а рядом с этим ками вдруг стала испытывать неловкость.

– Благодарю, но нет. Я направлялся в гости к моей знакомой, – с достоинством покачал головой ками.

Он выглядел как ученый муж. Осанка, манеры, жесты – все выдавало в нем человека, жаждущего знаний и открытий. И Аямэ просто не могла отвести от него взгляд. Весь облик ками, наполненный благородством и утонченностью, настолько привлекал внимание, что на него отчаянно хотелось смотреть.

– Генко-чан давно не навещала меня, вот я и решил повидаться с ней лично. – Озему был достаточно любезен, чтобы утолить любопытство Аямэ. Вот только даже упоминания имени кицунэ было достаточно, чтобы Аямэ вновь ощутила гнев.

– Вы общаетесь с этой лисой? – Прежнего почтения словно не бывало. Аямэ стиснула зубы, готовая извиниться, но в итоге промолчала и отвела взгляд, лишь краем глаза наблюдая за ками.

Озему выглядел откровенно удивленным. Он не злился, но было в его лице что-то, чего Аямэ не смогла понять. Нечто среднее между потрясением и недоверием, вот только она сомневалась в том, что правильно опознала эмоции. В конце концов, она не сказала ничего, что могло бы вызвать такую реакцию.

– Генко-сан тебе не особо нравится.

– Мне не нравится никто из ёкаев, – резко бросила Аямэ.

– Пожалуй, я впервые встречаю такого человека, как ты. Хотя, стоит признать, не особо часто общаюсь с людьми, – задумчиво произнес Озему, поглаживая подбородок. – Мое общество весьма скудно: Генко-сан и еще один бог – Кагасе-о-сан. В столь отдаленной местности тяжело найти компанию.

В голосе ками слышалась улыбка, хотя внешне он казался серьезным и собранным. Это располагало, и гнев вновь начал покидать Аямэ. Мысль была неожиданной, но приятной, а еще немного наивной: «Если бы все существа, наделенные силой, были подобны богам или хотя бы этому богу, мир стал бы куда лучше».

– Ну, а кицунэ вот с легкостью нашла себе новых друзей. – Последнее слово было произнесено с особой интонацией, будто подразумевалось нечто иное. – Сейчас как раз общается с одним из них.

– Ох, что ж… – Озему, казалось, замялся, а после вновь мягко улыбнулся и еще раз поклонился. – Тогда не буду никому мешать. Доброго дня тебе, Аямэ-чан.

Он растворился в воздухе брызгами воды, оставив после себя легкий запах водяных лилий. Аямэ глубоко вдохнула этот аромат и позволила себе небольшую улыбку. Пусть у ками был паршивый вкус на друзей, но сам он казался буквально воплощением прекрасного бога. Возможно, Йосинори ошибался и вовсе не Генко питала эти земли. Возможно, это делал именно Озему. И возможно, этот мир действительно не так уж и плох, если хотя бы часть богов схожа с этим ками.

Глава 16. Раскаты грома

Воздух пропах грядущей опасностью еще с рассвета. Генко всматривалась в тяжелые облака, нависающие над лесом, и хмурилась. Убумэ и дзасики-вараси, которые, пожалуй, впервые не ссорились, напряженно переглядывались, ведя одними глазами какой-то диалог. Кодама и рядовые лисицы жались к дому Генко, а вот сорьо и ёрикама, наоборот, кружили неподалеку и изредка рычали, словно готовились к сражению.

Генко это совершенно не нравилось.

Она опустилась на колени, зарылась пальцами в землю и сосредоточилась на ощущениях. Сиракава и вся окружающая ее местность были в покое: не слышно ни капли зла и дурных намерений, если не брать в расчет девчонку Сайто, но чувство опасности никак не проходило.

– Коу. – Генко надоело бездействовать, но и покинуть дом она не решалась: враги, кто бы это ни был, могли атаковать ее обитель, где скрывались слабые и беззащитные духи.

Лиса со шрамом на морде оказалась перед своей госпожой практически мгновенно, давно ожидая приказа. Она коротко тявкнула, беспокойно перебирая лапами, и покрутила головой во все стороны, изредка ведя носом. Ветер не приносил никаких посторонних запахов, лишь свежесть леса и грядущей грозы, но это отнюдь не успокаивало.

– Коу, возьми с полсотни лисиц и исследуй лес. Не отходите друг от друга далеко, чтобы в случае опасности могли подать сигнал и прийти друг другу на помощь, – поднявшись на ноги, отдала приказ Генко.

Лиса фыркнула в знак согласия и коротко залаяла. Из леса раздались ответные голоса других лисиц, после чего тихий шум десятков лап разнесся по лесу, и вновь стало тихо.

Последний месяц выдался слишком спокойным. Генко уже давно следовало обратить на это внимание, но она так легко вернулась к ложному ощущению мира, сопровождавшему ее все время в изгнании, и теперь не могла не корить себя. Она расслабилась, общаясь с оммёдзи. И пусть присутствие Йосинори она воспринимала как благо, но оно же и не дало ей задуматься о подозрительной тишине. Сначала частые нападения других ёкаев, а после ничего? Слишком уж странно.

Но Генко не могла не признать, что дарованное Йосинори спокойствие также позволило ей не тревожиться по пустякам. Будь она все это время напряженной, смогла бы сейчас оставаться такой собранной?

– Госпожа, – раздался рядом напряженный и встревоженный голос Соры. Старый ямабуси-тэнгу прибыл в компании Тетсуи, который настороженно осматривался по сторонам, игнорируя всех духов и лисиц, принадлежавших Генко. Большой шаг вперед – юноша, который так яро ее ненавидел, теперь принимал и кицунэ, и ее подопечных.

– Ты что-то чувствуешь? – кивнула в ответ Генко. Она позволила своим лисьим ушам показаться, дабы лучше слышать все происходящее, но посторонних звуков, как и прежде, не было.

– Только грядущую битву, – покачал головой Сора. Его рука лежала на рукояти меча, явно готовая в любой момент выхватить его из ножен и использовать в бою.

Генко вновь посмотрела на небо. Близился полдень, но тьма стояла как поздним вечером. С вершины горы уже доносились раскаты грома, но дождь никак не шел. В этом году цую настал точно в срок, но ливни оказались более обильными, чем ожидалось, что не могло не настораживать. Война людей, пропадающие боги, взбунтовавшаяся природа – слишком много негативной энергии, от которой в последующем будет избавиться сложнее, если все затянется.

– Генко. – Звук голоса Йосинори не удивил ее. Они не намеревались встречаться сегодня, но Йосинори, очевидно, тоже ощутил волнения в воздухе и сам прибыл к ней, чтобы помочь в случае необходимости.

Сора и Тетсуя бросили на него быстрые удивленные взгляды.

– Йосинори, – легко поклонилась в ответ Генко.

Сора пару раз моргнул, словно услышанное никак не укладывалось в его голове, но в итоге все же промолчал и только слегка качнул головой. Что не укрылось от глаз Генко, которая ухмыльнулась в ответ. За эти несколько недель она так часто была в компании оммёдзи, что в итоге они просто отбросили все формальности. Они общались как старые друзья, всегда находя темы для беседы и еще чаще – для дискуссий, как сходясь, так и расходясь во мнениях.

Впервые за долгое время Генко чувствовала такое единение с кем-то. Ощущения были приятными, и она не намеревалась лишать себя этого удовольствия.

Мгновение покоя нарушил оглушительный рев, из-за которого содрогнулись деревья, а птицы взмыли в воздух, пронзительно крича. Одновременно с этим на землю хлынул проливной дождь. Крупные капли просачивались сквозь листву, уменьшая и без того не слишком хороший обзор, но все знали, что выйди они за пределы леса – промокли бы до нитки за считаные мгновения. И только густота крон деревьев вокруг дома Генко спасала их от дождя.

Рев тем временем повторился уже ближе, но Генко все еще не чувствовала приближения того, кто его издавал. Задрожала земля, словно кто-то огромный несся к ним.

– Что здесь происходит? – Аямэ ворвалась в лес с началом дождя и теперь с танто наперевес стояла перед ними, гордо вскинув подбородок, будто ожидала, что ее прогонят.

Генко поджала губы, во-первых, потому, что и сама не знала ответ, во-вторых, из-за того, что знала иное – практически любое ее слово Аямэ воспримет плохо. Йосинори молчал, явно неуверенный в том, что Аямэ хочет его слышать в принципе. Сора был посторонним человеком, а Тетсуя вряд ли отчетливо понимал, что грядет, потому и ничего толкового сказать не мог.

В итоге вопрос Аямэ повис в воздухе, но казалось, что она и не стремилась услышать на него ответ, однако Генко все же заговорила:

– Это неправильно.

– О чем ты? – Йосинори приблизился к ней, почти касаясь грудью плеча, и это успокоило Генко.

– После того как сюда прибыла юки-онна, я стала внимательнее следить за… непрошеными гостями. И ни один враг не мог появиться настолько близко, чтобы мне не стало известно об этом. Только если его не пригласили те, кто знает эти земли.

Мысль была тревожной, неприятной. Она отдавала кислым запахом предательства, и Генко хотелось бы верить, что это просто ее предположение. Но интуиция, лисье чутье, опыт прожитых лет – все свидетельствовало о том, что кто-то предал ее.

Грохот становился все ближе. Слух подсказал Генко, что вторженец не один: несколько пар ног неслись сквозь лес, круша на своем пути деревья. Они падали с оглушительным скрежетом и треском. Уши Генко дернулись, когда их достиг очередной скрип. Звук был слишком неприятным, но приходилось терпеть. Сердце наполнялось тревогой: кто-то приближался, а ее хвостатых помощников не было видно и слышно. Если они пострадали…

Лисий скулеж и лай раздались с противоположной от шагов стороны. Генко вслушалась в голоса подчиненных, в их протяжный вой и ощутила, как кровь стынет в жилах.

– Мононоке…

Одного ее слова было достаточно, чтобы остальные напряглись и встревоженно переглянулись. Мононоке считались самыми сильными, жестокими и кровожадными ёкаями, существовавшими в этом мире. Агрессивные, движимые негативными эмоциями – ненавистью, завистью, жадностью, – они стремились к разрушению и полному уничтожению всего, что видели. Их было практически невозможно успокоить и устранить. Неоднократно погибали люди: сотни мирных жителей и десятки подготовленных оммёдзи. А сейчас оммёдзи было лишь двое, а еще два ёкая да Тетсуя, только недавно начавший постигать азы борьбы с демонами.

Со стороны, откуда доносились шаги мононоке, к дому Генко выскочила Коу. Ее шерсть была залита кровью. Лисица едва держалась на лапах, но упрямо мчала к своей госпоже, которая с ужасом смотрела на свою сорьо.

– Убумэ!

Призрак выскочила из дома мгновенно, подхватывая Коу на руки и протягивая ее Генко, которая тут же принялась передавать часть своих сил раненой сорьо. Коу протестующе заскулила, а после тихо тявкнула, предупреждая еще об одном враге, и окончательно смолкла.

Генко потрясенно смотрела на Коу, грудь которой прекратила вздыматься, а после пустым взглядом уставилась в том направлении, откуда пришла сорьо. Мгновение ничего не происходило, но потом крик, полный злости и неконтролируемой ярости, разнесся по округе.

Ки оглушила всех на мгновение. Генко, частично принявшая облик лисы, скалилась и низко рычала, острые уши торчали на макушке, а хвосты рассекали воздух, в котором теперь кружили кицунэ-би.

Коу жила с ней дольше остальных лисиц, готовилась вот-вот получить свой второй хвост и начать обращаться человеком, но ей не дали этого сделать! Она была связующим звеном между Генко и Бьякко, преданной соратницей и одной из самых ласковых, но в то же время свирепых в бою лисиц. И ее лишила жизни какая-то проклятая кошка?!

Нэкомата, погубившая Коу, возникла перед ними, круша деревья и размахивая двумя хвостами, из-за чего во все стороны летели листья и ветки. Она шипела, раздраженная дождем, но при этом ухмылялась и плотоядно облизывалась. Нэкомата была огромной, не менее дзё[73] в высоту, смотрела на них сверху с видом победительницы, и ей оставалось только начать мурлыкать, чтобы показать, насколько же она довольна увиденным.

Это взбесило Генко еще больше, и она уже готова была броситься на нэкомату, как с другой стороны, зажимая их в тиски и издавая рев, появился мононоке – огромный скелет. Он поднялся на ноги, возвышаясь над деревьями, в пустых глазницах клубилась тьма, в которой, подобно зрачкам, сияли две красные точки. У ног мононоке вились с десяток нукэкуби. Они выглядели совсем как люди, но полосы красных символов на шеях выдавали их принадлежность к ёкаям. Эти монстры-людоеды хихикали, улыбались во весь рот, демонстрируя крепкие зубы, и явно с нетерпением ждали возможности сразиться с людьми, чтобы ночью, когда головы нукэкуби отделятся от тел, полакомиться человеческой плотью.

– Да чтоб вас Ёми поглотил… – злобно пробормотала Аямэ, переводя взгляд с нэкоматы на мононоке и нукэкуби. – Не много ли ёкаев для пятерых человек?

Она на короткое мгновение застыла, вдруг осознав, что непосредственно людей было только трое, но решила не исправляться.

– Акугё: басси сикигами – Бьякко, Генбу!

Генко дернулась, услышав знакомое имя из уст Йосинори, но появившийся тигр, не уступающий в росте нэкомата, прояснил ситуацию. Тигр был белым, как и сестра Генко, что объясняло имя сикигами. Генбу, разумеется, черная черепаха, о чем свидетельствовало начало ее имени, схожее с именем Генко, тяжело рухнула перед людьми, прикрывая от хищных взглядов нукэкуби.

Нэкомата тем временем зашипела и зарычала, привлекая к себе внимание. Генко стояла перед ней с видом императрицы, гордо вскинув подбородок и одним видом обещая расплату за Коу. Нэкомата же смотрела на нее с видом кошки, которая выследила добычу и теперь намеревалась ее поймать, но пока не решалась нападать.

Они замерли, не сводя друг с друга глаз, когда демон задумчиво, протяжно мяукнула, всем своим видом показывая, что нашла выход из ситуации и не намерена просто так отпускать свою жертву.

Генко зарычала так внезапно и громко, что стоящий рядом с ней Тетсуя дернулся от неожиданности. Но Генко сейчас смотрела исключительно на нэкомату, и взгляд ее сулил лишь боль и страдания.

Мононоке тем временем окончательно поднялся на ноги и опять заревел. Не ясно, как скелет вообще способен издавать звук, но рев тем не менее был оглушительным. Он буквально лишал сил и возможности двигаться.

Звонкий голос Аямэ перекрыл на мгновение крик мононоке:

– Сикигами – змея, волк, медведь!

Три животных, каждый из которых был не меньше нэкоматы, возникли из ниоткуда и нацелились на нукэкуби, но без приказа не двигались. Нукэкуби прекратили смеяться, их тела напряглись, как перед прыжком, а в руках появились короткие клинки, что прежде скрывались в поясных ножнах. До тех пор пока нукэкуби оставались в человеческом обличье, они и вели себя как люди, а потому и сражаться могли только так.

– Тетсуя-кун, не волнуйся. Ты сможешь с ними разобраться. – Сора ободряюще хлопнул Тетсую по плечу и поднял меч, готовый броситься в сражение.

На мгновение, весьма короткое и тихое, показалось, что ничего не произойдет. Что невесть откуда взявшиеся демоны растворятся в воздухе или же их смоет дождь, но блаженный миг затишья прошел, и все ринулись в бой одновременно.

Генко сорвалась с места так быстро, что стала напоминать размытое синее, в цвет ее кимоно, пятно. Она набросилась на нэкомату, позволяя накопленной годами ярости наконец вырваться на свободу.

Удлинившиеся когти располосовали морду кошки – нэкомата зашипела и коротко взвизгнула. Ей ободрали ухо и вцепились в загривок, но нэкомата проворно скинула с себя Генко и, взмахнув лапой, отбросила от себя. Генко извернулась в воздухе, мягко приземлилась на ноги и сразу направила на кошку кицунэ-би. Запахло паленой шерстью, но это не только не остановило нэкомату, но еще больше раззадорило. Она вдруг словно стала больше и проворнее. Выгнув спину, высоко подпрыгнула и приземлилась точно перед Генко, преграждая той путь.

Гигантская лапа обрушилась на спину Генко, вдавив ту в землю, а один из острых когтей пронзил бок. Генко закричала, но не призвала ни одну из своих лисиц. Довольно. Ее подопечные и так уже достаточно пострадали.

Генко с трудом встала на колени. Прилагая неимоверные усилия, она сбросила с себя лапу. Коготь разрывал кожу и углублял рану, когда покидал ее тело.

В испорченном кимоно, залитая кровью и с жаждой мести на лице, Генко вновь набросилась на нэкомату.

Мононоке оказался неповоротливым и вместе с тем невероятно свирепым. Ему достаточно было просто взмахнуть рукой, чтобы демоническая ки поразила все живое и заставила его погибать. Деревья буквально гнили изнутри, трава жухла, насекомые, что пережидали дождь на листве кустарников, сухими оболочками осыпались на землю.

Этого демона издавна считали белой смертью, худшим кошмаром и наиболее опасным ёкаем, против которого отправляли не менее пяти каннуси или оммёдзи. Сейчас же с мононоке сражался только Йосинори, и не обладай он такими запасами духовной силы и способностями к магии, то и сам бы рухнул из-за мощи ёкая.

Впервые опасность казалась ему благословением. С момента смерти матери ярость в душе теплилась и росла, чтобы выплеснуться сейчас. Все эти демоны наверняка были на стороне тех, кто отнял жизнь Кудзунохи, и Йосинори не мог не думать о том, что он хотя бы частично отомстит за смерть матери. Не ее убийцам, пока нет, но их соратникам.

Ему пришлось призвать еще трех сикигами. Кидзина, огромное человекоподобное существо, предводителя двенадцати генералов, орудовавшего топором. Сэйрю, лазурного дракона, заставившего разрастись деревья с невиданной скоростью и ими оплести конечности мононоке. И Тоду, огненного змея, который в моменты замедления мононоке пытался его сжечь. Бьякко же носился по земле, путаясь в ногах ёкая, выламывал кости, что мгновенно возвращались на место.

Генбу же изо всех сил пытался защищать остальных людей, наваливаясь своим немалым весом на нукэкуби, но те отказывались умирать.

Дождь никак не помогал. Тяжелые капли и намокшие волосы застилали глаза, на сырой земле Тетсуя уже несколько раз едва не оступился и при этом пытался бороться сразу с двумя нукэкуби, каждый из которых размахивал кинжалом хаотично, так что никак не выходило просчитать их действия. Стоило ему только приблизиться к пониманию того, как именно движется один из противников, как второй нападал сбоку и разрушал концентрацию. Тетсуя мог только крепче стиснуть зубы и отражать атаки, все еще не готовый убить противников. Пусть они и были демонами, но выглядели как люди, и это останавливало Тетсую.

– Или ты, или тебя, – вдруг раздался буквально над ухом голос Аямэ.

Она ворвалась в его поединок быстро и проворно, лавируя между противниками и подрезая их коленные сухожилия. Нукэкуби упали, поскольку не могли больше стоять на ногах, и Аямэ с удивительным равнодушием лишила их жизни одним выверенным движением клинка по горлу.

– Запомни одно простое правило: хочешь жить – готовься убивать, – произнесла она в момент возникшей минутной передышки, после которой вновь ринулась сражаться.

Сикигами Аямэ методично нападали на четырех демонов, сваливая их на землю и уничтожая с куда меньшим изяществом и с куда большей жестокостью. Три призванных духа не наносили своей хозяйке существенный урон, но бледность выдавала напряжение, о котором Аямэ знала и из-за которого злилась. Она могла призвать восемь сикигами одновременно, но не смогла бы их всех контролировать, не говоря уже о том, чтобы усилить. Потому и пришлось ограничиться тремя, но сделать их сильнее.

В очередной раз она злилась на себя за то, что недостаточно сильна.

Только Сора был относительно в норме. Он легко вступал в схватку с нукэкуби, без тревог и сожалений лишал их жизней и старался не путаться под ногами у сикигами. Если же он оказывался рядом с мононоке, то обязательно пытался прорубить тому кость ноги, но скорость заживления ран у мононоке была слишком высокой.

Йосинори стиснул зубы крепче, из-за чего те скрипнули, а челюсть отдала болью, и призвал еще сикигами. Это было рискованно. Они все – и люди, и духи, и демоны – кружили в своей битве на весьма ограниченном пространстве, не имея возможности развернуться во всю мощь, а еще несколько духов лишь добавят проблем, но человеческими силами с мононоке они не справятся.

И наверняка все же уничтожат дом Генко, который до сих пор чудом не пострадал.

Впрочем, чудо объяснялось весьма просто: дзасики-вараси, обжигая руки, развешивала по всему периметру дома офуда и омамори, кодама натягивали симэнаву, а убумэ разжигала благовония, отпугивающие всех, кто имел дурные намерения. Дождь им мешал, но духи отказывались сдаваться, когда их госпожа рисковала собственной жизнью ради них.

Судзаку, огненная птица, Кондзин, золотой змей, и Тэнку, воин, повелевающий туманами и пылевыми бурями, набросились на мононоке с остервенением и свирепостью, которую Йосинори никогда не вкладывал в своих духов. Их гнев был чем-то новым, и он сначала не мог понять, откуда он взялся, пока осознание – простое и понятное – не пришло к нему.

Сикигами отражали его собственную ярость, питались ею. Злость на мать, которая оставила поручение и ни одного вразумительного ответа. Злость на себя, что он не смог защитить ее. Злость на мир, который поступал так несправедливо с ним, с матушкой, с Генко, которая не могла покинуть эту местность, с жителями Сиракавы, которым внушили ненависть, со всеми, кто пострадал на войне за власть, но сам не имел к ней никакого отношения.

Осознание мягко улеглось в разуме Йосинори и словно подарило ему второе дыхание. Сикигами атаковали мононоке разом, синхронно, из-за чего тот покачнулся и тяжело рухнул на спину. Тьма в его глазницах словно ожила и теперь кружилась водоворотами, а тлеющие угли зрачков, казалось, обрели сознание и хотели уничтожить оммёдзи.

Божественное пламя Йосинори, набросилось на мононоке столь быстро, словно давно мечтало полакомиться этим демоном. Мононоке издал рев, утонувший в раскатах грома, и попытался встать, но Генбу рухнул своим немалым весом на его грудь.

Пламя ками сожрало ноги мононоке, и теперь на пожухлой, мертвой земле отчетливо виднелись две полосы пепла, поспешно размываемые водой. Огонь быстро поднимался выше, заставляя сикигами отступить, и только черепаха продолжала упрямо сидеть на груди, спрятавшись в свой панцирь.

Мононоке предпринял еще одну попытку избавиться от призванных духов. Его руки поднялись в стремлении вцепиться хотя бы в одного, но Сэйрю и Кондзин вонзили в них клыки и держали крепко и надежно, несмотря на то что ки ёкая разъедала их тела. Демон горел недолго, однако впечатление складывалось совершенно иное.

Убедившись, что мононоке окончательно уничтожен, Йосинори резко обернулся к Аямэ, которая как раз снесла голову последнему нукэкуби. Она выглядела целой и невредимой, залитой чужой кровью. В глазах ее горело мрачное, темное удовлетворение, которое бы испугало любого. Йосинори позже попробует поговорить с сестрой об этом, а пока…

Кошачий вой заставил всех повернуться. На спине нэкоматы стояла Генко, раненая и тяжело дышащая. Демон под ней стремительно уменьшался в размерах, ки затухала, а голос становился все тоньше и тише, пока в итоге у ног Генко не легла обычная кошка с одним хвостом.

Генко с трудом склонилась над ней, подняла одной рукой и тряхнула. Кошка издала возмущенный вопль и попыталась исцарапать руки Генко.

– Не только у кицунэ есть жемчужины с жизненной силой.

Генко подняла на уровень кошачьих глаз крохотную, не больше горошины, бусину. Нэкомата в ее руках забилась сильнее, пытаясь лапами достать до своей жемчужины. Генко отвела руку подальше и, стиснув пальцы, раздавила сосредоточие энергии кошки.

Полный боли и грусти вой разнесся по округе, но Генко равнодушно смотрела на кошку:

– Ты больше не нэкомата. Если лишить кицунэ ее Хоси-но-Тама, то она умрет. Если забрать жемчужину жизни у нэкоматы – она станет обычной кошкой. Есть в этом что-то несправедливое, не находишь?

Она отдала насквозь промокшую кошку в руки убумэ, та завернула животное в ткань и унесла в дом. Генко проводила их взглядом и только потом позволила слабости отразиться на лице. Колени подогнулись, и она готова была рухнуть наземь, но Йосинори не позволил.

Генко так легко легла в его объятия, словно это происходило далеко не в первый раз. Она прильнула к его теплу, удобнее устраиваясь в кольце рук, и позволила себе облегченно выдохнуть, когда он крепче обнял ее. Усталость накатывала волнами, но Генко не позволяла себе окончательно расслабиться, пока рядом еще слышались отголоски чужой энергии. Она потратила слишком много сил и теперь не могла с уверенностью сказать, откуда исходила опасность и нападут ли на них еще раз. Чужое присутствие Генко ощутила почти сразу после уничтожения нэкоматы, и теперь оно царапало ее сознание.

– Ты в порядке? – тихо спросил Йосинори, поддерживая Генко.

– Нет, – голос был севшим, немного хриплым, да и пятно крови на боку кицунэ подтверждало ее слова, – но обязательно буду, – дополнила она.

– Сейчас самое время, чтобы избавиться от тебя. – Фраза, брошенная Аямэ, потрясла всех.

Аямэ крепко сжимала в руке оружие и взглядом, полным жгучей ненависти, смотрела на Генко, которую Йосинори обнимал и утешал. Гнев в глазах Аямэ рвался наружу, грозя обрести физическую форму любого из ее сикигами и уничтожить кицунэ. Она усмехнулась: ведь именно для этого оммёдзи и приглашали в Сиракаву. Чтобы избавиться от нее.

– Не могу понять, что именно тебе не нравится, – начала Генко, хотя чувствовала, что кровь в венах закипает от недовольства и раздражения. Вот только она была не молодой лисой, а потому не собиралась слепо идти на поводу своих эмоций.

– Вы! Ёкаи! – выплюнула Аямэ, гневно взирая на нее.

Генко предпочла проигнорировать столь очевидный вызов и только вскинула бровь, ожидая, не последует ли еще какая фраза после столь громкого заявления. Чужак все еще был рядом, но его никто не чувствовал. Он скрывался, и Генко ощущала его лишь потому, что это были ее земли. Или же это был кто-то из знакомых ёкаев?

Время шло, никто не нападал, и она позволила себе отмахнуться от мыслей, которые уводили ее от нынешней ситуации. Аямэ молчала, шумно втягивая воздух, из-за чего тонкие крылья носа раздувались с каждым вдохом.

– И что именно в нас не так? – задала свой вопрос Генко.

– Всё! Вы – демоны, которые только и знаете, что вредить людям да мучить их, – отрезала Аямэ, распаляясь все сильнее.

– Ты делаешь выводы, основываясь на первых увиденных тобою ёкаях? Или из-за твоей работы оммёдзи? – Генко сдвинула брови и вскинула подбородок, догадываясь, к чему все идет.

– Я и без этого знаю, что все ёкаи – зло!

– Тогда вот тебе новость: все люди тоже зло, – парировала Генко, чувствуя, что разговор забирает последние крупицы сил, оставшиеся после битвы. Объятия Йосинори немного помогали, но истощение накатывало все больше и больше.

– Не смей сравнивать нас! Демоны убивают людей с начала сотворения мира…

– Люди тоже убивают людей с начала сотворения мира. Они же убивают и ёкаев. И животных. Следуя твоим умозаключениям, люди даже большее зло.

– Я сказала: не смей!..

– Я смею и буду сравнивать людей с ёкаями, – прервала Генко и, неохотно, с трудом освободившись из объятий Йосинори, сделала шаг навстречу Аямэ, из-за чего та невольно попятилась. – Ёкаи убивают людей? Это происходит и в обратном порядке: люди убивают ёкаев. Ёкаи мучают людей? Это работает и наоборот. Вот только еще ёкаи помогают людям, защищают их, принимают на себя ваши проклятия. Злые ёкаи – это те же люди, любящие причинять боль другим. Просто признай: мы одинаковые, просто относимся к разным видам.

– Нет! – яростно воскликнула Аямэ, отрицательно мотая головой. – Нет! Нет…

Последнее слово было произнесено тихо, словно она пыталась уговорить себя же, но выходило плохо. Аямэ пыталась подобрать весомые аргументы, ответить решительным и безоговорочным отказом на все заверения Генко, но не могла. Демоны убивали демонов и людей. Люди убивали людей и демонов. И чем же они тогда отличались? Тем, что по природе своей Аямэ была человеком, а Генко – кицунэ? Но тогда…

– Тебе никогда не говорили этого, да? Или ты сама не давала никому высказаться, – продолжила Генко. – В прошлую нашу встречу ты обвинила меня, что я веду себя так, словно все о тебе знаю. Я простая кицунэ, мне неведомо то, что ты скрываешь, но кое-что о тебе я могу понять. Ты столь уверена в своей правоте, что не видишь другое мнение и не приемлешь его. Ты явно пострадала от демонов, из-за чего срываешь свою злость на каждом ёкае. Ты прячешься за своей ненавистью, потому что боишься отпустить ее, ведь не знаешь, кем будешь без нее. А теперь скажи мне, Сайто Аямэ, в чем я ошиблась?

Генко стояла ровно, будто и не была ранена, хотя бледность и тяжелое дыхание указывали на обратное. Она смотрела на Аямэ сверху вниз, спрятав руки в рукавах кимоно и поджав губы, лисьи уши подрагивали, и было неясно почему – из-за возможной опасности или раздражения.

Аямэ беспомощно посмотрела на склонившего голову Йосинори, который словно задумался над чем-то, на неловко мнущегося Тетсую, на отстраненного Сору, а после ее взгляд вновь вернулся к Генко. Та не изменилась в лице, все так же холодно глядела на Аямэ, и это все больше походило на предательство близкого друга – открывшаяся болезненная правда, что была лучше удобной лжи.

Сжав кулаки, Аямэ развернулась и устремилась назад к храму. Ей нужно было все обдумать, все понять и, возможно, принять, но не рядом с теми, кто слышал сказанное кицунэ. Не с теми, на кого она отвлекалась, невольно начиная задаваться вопросом, что они теперь о ней думают.

Трава, листья, ветки и камни, что попадались ей под ноги, не мешали Аямэ быстро идти сквозь лес и повторять про себя слова Генко. Они и впрямь были такими похожими? Походила ли она на демонов в своем желании уничтожать другой вид?

Такое сравнение заставило ее содрогнуться от отвращения. Нет, она же не могла…

Аямэ замерла и резко обернулась в сторону, откуда ощутила тонкую ки ёкая. Вместо привычной ненависти в груди теперь бушевал комок спутанных чувств, и, чтобы от него избавиться, она направилась в сторону демона. Она хотела лично увидеть, кем были ёкаи – злом или же действительно в чем-то походили на людей?

И она надеялась, что этот неизвестный ёкай, которого она ощутила, поможет ей во всем разобраться. А если он окажется тем, кто привел на эти земли мононоке и нэкомату, то что ж – Аямэ с радостью выместит на нем свою злость.

Глава 17. Когда друзья становятся врагами

Среди умерших от ки мононоке деревьев, склонившись над следами, оставленными нукэкуби, сидел мужчина. Казалось, ему было плевать на дождь и грязь под ногами, что пачкали низ темных хакама. Он однозначно ощутил присутствие Аямэ, если судить по несколько напрягшейся спине, но в остальном не высказал никаких эмоций. Вместо этого он продолжал изучать следы демонов, словно видел в них нечто большее, чем отпечатки пронесшегося зла.

Мужчина медленно поднялся и принялся осматривать верхушки деревьев, будто те могли ему что-то рассказать. Несколько воронов что-то прокричали в вышине, но не задержались на мертвых ветвях, а тут же умчались дальше.

Аямэ смотрела на тихую и неясную сцену перед собой со смутным ощущением тревоги и нервозности. Сказанные Генко слова настойчиво бились в голове даже сейчас, когда внимание Аямэ было сосредоточено на человеке – ёкае – перед ней.

Он встал вполоборота, и Аямэ теперь видела не только спину, но и его профиль. Перед ней был тэнгу, и большая часть его лица скрывалась за остроносой маской, кроме челюсти и тонких бледных губ. Складывалось впечатление, что он присматривался к Аямэ так же, как и она к нему, и это несколько успокаивало.

Тэнгу неожиданно застыл, а спустя мгновение его голова резко, совсем по-птичьи повернулась в противоположную от Аямэ сторону, так что теперь она снова видела только его затылок. Его рука приподнялась в предупреждающем жесте, из-за чего Аямэ невольно напряглась, а после бесшумно юркнула за ствол ближайшего дерева. Подветренная сторона помогала скрыть ее запах, так что Аямэ сосредоточилась на том, чтобы сделать незаметной свою ки. Выходило из рук вон плохо, однако она справилась, ругаясь и цепляясь за талисман, который ей помогал в столь нелегком деле.

Она понятия не имела, почему вдруг решила послушаться тэнгу, которого даже не знала. Наверняка в этом тоже виновна отповедь Генко, но разбираться с последствиями Аямэ будет позже.

– Я разрешу тебе спать со мной, и так все это начнется…

Голос, неторопливо приближающийся к тэнгу, принадлежал мужчине, был низким, хриплым и совершенно непригодным для пения. Однако похабные слова продолжали разноситься по лесу, и по мере приближения неизвестного становилось все более очевидно, что мужчина пьян.

Аямэ не решалась выглянуть из своего укрытия не из-за страха, а чтобы не прервать встречу и понять, что происходит. Только что они сражались с демонами, сейчас она наткнулась на тэнгу, и практически сразу появился этот мужчина, аура которого не поддавалась пониманию. Энергия его колебалась между тем, что было свойственно ёкаям, и ощущениями, которые Аямэ испытала от встречи с ками.

– Карасу-тэнгу! – икнув, слишком громко произнес неизвестный, из-за чего несколько ворон, прилетевших сюда, недовольно закаркали.

Раздался шаркающий звук, быстрые шаги, а затем пьяный смех. Кажется, мужчина споткнулся на влажной земле и едва не упал, но в итоге смог удержаться на ногах.

– Кагасе-о-сама. – Голос тэнгу был в разы приятнее.

– Пф, – презрительно фыркнул Кагасе-о, – как всегда, слишком серьезный и чопорный. Хватит быть таким… таким! В Хида Такаяма есть прекрасный юкаку, там работают лучшие юдзё, которых я встречал!

– Не интересует, – весьма резко ответил Карасу-тэнгу.

– Ты даже не пробовал! – принялся уговаривать его Кагасе-о, громко и неуместно рассмеявшись. – Может, пара ночей с умелыми женщинами сделают тебя не таким скучным? А не хочешь ночь с умелой, купи молоденькую гейшу – вот уж с кем развлечешься!

– Не интересует, – недовольно и даже раздраженно повторил тэнгу.

– Я задел твою гордость или принципы? – В голосе Кагасе-о вдруг послышалось что-то темное, жестокое, Аямэ напряглась и крепче сжать талисман подавления энергии.

Она заставила себя дышать тихо и размеренно, а не глотать воздух от подкатившей к горлу паники. Даже встреча с мононоке так не повлияла на Аямэ, как тон этого Кагасе-о. Интонация, манера речи, тембр, звучание – это не походило на пьяного человека, наоборот, он звучал как тот, кто отчаянно жаждет найти причины вступить в бой. И знает, что выйдет из него победителем.

– Я не нахожу общество продажных женщин и излишнюю выпивку интересными, – просто ответил Карасу-тэнгу, и Аямэ поразилась тому, как ровно звучала его речь. Будто он не слышал скрытой опасности во фразе своего собеседника.

– Хочешь сказать, что намерен найти себе супругу и быть верным ей? – Кагасе-о вновь рассмеялся, теперь со злорадством. – Даже Идзанами и Идзанаги не смогли в итоге быть вместе, ведь он предал свою возлюбленную.

– И тем не менее Идзанаги-ками-сама так и остался верным своей супруге, да и предательство его было в том, что он ослушался запрета не смотреть на Идзанами-ками-сама, – парировал тэнгу.

– Веришь в такую же любовь? Глупец! – Теперь в голосе Кагасе-о осталось только плохо скрываемое ехидство. – Боги по сути своей те еще предатели и лжецы. Взять хотя бы ту же лисицу Инари. Не она ли говорила, что Генко нужно лишь искупить свою вину? Какое искупление длится уже две сотни лет? А Озему? Он заинтересовался дочерью Ватацуми, а тот оказался слишком горд, чтобы отдать одну из своих драгоценных дочерей в жены мелкому божку?

Карасу-тэнгу молчал, судя по всему не желая вступать в словесную перепалку с Кагасе-о, но тот этого и не ждал. Он вновь хрипло рассмеялся. Раздался глухой звук, как при столкновении предметов, в котором Аямэ с запозданием узнала стук тыкв-горлянок друг о друга. Вероятно, Кагасе-о потянулся к саке, вот только теперь Аямэ сомневалась, что алкоголь хоть как-то влиял на него.

– Кагасе-о-сама, почему вы здесь? – спросил тэнгу. – Мы встречались у Генко-сама на прошлой неделе, когда вы утащили у нее три бутылки саке. Обычно вы бы исчезли по меньшей мере на месяц.

Стало тихо. Настолько, что единственными звуками были падающие капли дождя да редкий шелест крыльев воронов на деревьях. А потом раздался очередной взрыв смеха.

Аямэ зажала рот рукой, боясь издать хоть звук. Только проклятая дзёрогумо нагоняла на нее столько ужаса, как этот Кагасе-о. Его смех был холодным, резким и жестоким. Из-за него все тело Аямэ задрожало, потому что вместе с пугающим звуком на свободу вырвалась ки – тяжелая, густая, убийственная и настолько сильная, что Аямэ едва могла думать. Она всегда считала себя искусной мечницей и лучницей, способной противостоять самым мерзким демонам, но они не шли ни в какое сравнение с той энергий, которую она ощущала сейчас.

Ей казалось, будто на плечи рухнуло само небо – неподъемное и необъятное. Воздуха стало катастрофически не хватать, а собственная энергия, растраченная в бою с нукэкуби, была безжалостно подавлена ки Кагасе-о, бога, если судить по той мощи, которой он обладал.

Возможно, не используй она так много сил, чтобы противостоять удушающей энергии мононоке и для создания сикигами, Аямэ не отреагировала бы столь остро. Но теперь присутствие ками давило на нее, готовое стереть с лица земли.

– Ты всегда был очень умным, Карасу-тэнгу. Настолько, что это стало опасным, ты не находишь? – Холодный голос Кагасе-о разрезал воздух, как тончайшее лезвие.

– Вы наслали на Генко-саму демонов?

Аямэ не могла понять, как тэнгу остается таким собранным и спокойным.

– Что меня выдало?

– Отсутствие перемещений ёкаев по лесу. Они просто появились здесь и сразу ринулись к дому Генко-сама. Из всех ками, кто владеет данной способностью, лишь вы знаете этот лес достаточно хорошо.

– Как я уже сказал, слишком умный, – посетовал Кагасе-о обманчиво мягким голосом. – Но у меня тоже есть вопрос: та девчонка, что скрывается за деревом, не она ли твоя женщина, из-за которой ты отказался от лучших юдзё?

Аямэ задохнулась от ужаса, когда ки Кагасе-о ринулась на нее, подавляя своей жесткостью и мощью. Оммёдзи как-то отстраненно посмотрела на талисман в руке, просто чтобы убедиться, что он исправен. На плотной бумаге вязь иероглифов, наполненная энергией создателя, едва заметно сияла, что указывало на то, что талисман работал. Вот только это не помогло ей скрыться от чутья ками, который, очевидно, нашел ее в тот же миг, как оказался в лесу.

Тэнгу сбил ее с ног, оберегая от опасности, когда Кагасе-о, больше не пытаясь притворяться ни пьяным, ни сколько-нибудь вежливым, взмахнул огромным мечом. Клинок рассек мертвое дерево легко, словно толстый ствол был полой трубкой из бумаги, и мог бы снести Аямэ голову, не спаси ее ёкай.

– Не время смотреть по сторонам! – В голосе тэнгу слышалось напряжение, но не раздражение, что невольно напомнило ей Йосинори. Брат до смерти своей матери тоже редко на кого злился.

Воспоминания о Йосинори развеяли туман в голове Аямэ, так что дышать стало значительно легче, а божественная ки больше не давила на нее, заставляя дрожать от страха. Аямэ пару раз моргнула, сгоняя пелену с глаз, и уставилась на Кагасе-о.

Он походил на простого мужчину во всем, не считая исполинского роста и сильной ауры. Облик его был самым обычным, и Аямэ неуместно ощутила укол разочарования: отчего-то ей казалось, что все боги должны обладать примечательной внешностью, красивыми и правильными чертами лица. Но Кагасе-о походил скорее на поглощенного боями генерала, а не на бога, какими она их представляла. Примечательным в ками был только его меч – огромный настолько, что в длине своей мог сравниться с ростом владельца.

– Ты пришла в себя? – вновь уводя Аямэ от удара, тихо спросил Карасу-тэнгу. – Я не сразу понял, что он использовал подавляющую силу своей ки. Обычно он покрывал ею большие территории, чтобы снизить концентрацию врага, но я никогда не видел, чтобы вся ее сила была направлена на одного человека. Удивительно, как ты смогла выстоять против него так долго, в конце концов, Кагасе-о – бог сражений.

Пояснения, прерывистые, из-за того что они постоянно избегали атак, поспешно произнесенные и весьма тихие, но более чем понятные, позволили Аямэ успокоиться. Она не бессильна. С ней все в порядке.

За спиной тэнгу развернулись два иссиня-черных крыла, когда он вновь ушел от удара, крепко прижимая к себе Аямэ. Она тихо охнула, оказавшись над землей. Вот только Кагасе-о ни на мгновение не остановило то, что его противники теперь находились в воздухе. Он криво улыбнулся, внимательно следя за полетом тэнгу, которому не мешал дождь, и ухмылка его не предвещала ничего хорошего.

– Почему нас не ощущают другие? Брат, кицунэ, ямабуси-тэнгу… – Мысль пришла в голову неожиданно, когда клинок в руках Кагасе-о каким-то неведомым образом стал длиннее и почти достал их.

– Барьер. – Голос Карасу-тэнгу остался удивительно ровным. – Кагасе-о-сама контролирует свое поле боя. Он ками битв и в выбранном им месте сам устанавливает правила.

– Ты даже в нынешней ситуации остаешься вежливым?! – невольно возмутилась Аямэ.

Тэнгу промолчал, предпочтя увернуться от очередного выпада, а не отвечать на этот вопрос, поэтому Аямэ решила задать другой:

– Почему он запер нас в своем барьере сейчас, а не пока мы сражались с ёкаями раньше? Или почему не связал, как только кицунэ?..

– Он могуществен, но не всесилен. Кагасе-о-сама просто бы не удержал столько энергии в одном барьере. Что касается Генко-сама… Ты еще не видела ее истинные способности, а она почему-то не решается их использовать.

В ушах Аямэ свистел ветер, когда они уворачивались от колющих и режущих ударов бога, но ответы ёкая она слышала. Хлопанье крыльев не давало сосредоточиться, что было бы сейчас весьма кстати, но Аямэ молчала. Сложно жаловаться на неудобства, когда тебя спасают.

Карасу-тэнгу крепко держал Аямэ за талию, прижимая к себе и маневрируя между ветвями, которые мешали Кагасе-о их достать. Оставалось загадкой, как ёкай сам не путается среди деревьев, но пока он их спасал, и Аямэ была невольно благодарна тэнгу.

Удача не могла длиться вечно, как и крылья ёкая не могли удерживать вес двух человек слишком долго. Скорость стала снижаться. И если со стороны могло показаться, что ничего не изменилось, то от Аямэ это не укрылось.

Предвкушающий возглас Кагасе-о заставил Аямэ сосредоточиться, а тэнгу сощурился и стал внимательнее следить за ками. Кагасе-о медленно поворачивался вокруг своей оси, неотрывно следя за полетом своих жертв, и жутко улыбался. Аямэ перевела дыхание, стараясь успокоиться.

И уже в следующий миг произошло сразу несколько вещей: совсем рядом сверкнула молния, окрасив лес в оттенки белого, раздался треск падающего дерева, гром грянул с небывалой мощью, а Кагасе-о сделал один-единственный выпад, который достиг своей цели. Крыло Карасу-тэнгу хрустнуло под весом плашмя обрушившегося меча – и ёкай вместе со своей ношей камнем рухнул вниз. Каким-то образом тэнгу извернулся в полете, так что в итоге он сам упал на землю, а Аямэ повалилась на него.

– Подстреленная птичка больше не взлетит, – довольно произнес ками, и Аямэ ощутила, как гнев поднимается по ее жилам и стремится вырваться наружу.

Ёкай… ёкай спас ее, она признавала это и в какой-то степени сейчас соглашалась с утверждением Генко, что далеко не все демоны – зло. По крайней мере, конкретно этот. Настоящее зло находилось точно напротив нее, и как оммёдзи она обязана была от него избавиться любой ценой.

Аямэ вскочила на ноги и, достав из складок оби несколько влажных от дождя офуда, бросила талисманы наземь, создавая пусть не идеальный, но барьер, который хотя бы ненадолго задержит Кагасе-о. Ей достаточно короткого мига, чтобы призвать своих сикигами, больше ей и не нужно.

– Тебе не хватит энергии, – словно прочтя ее мысли, произнес Карасу-тэнгу.

– Использую всю, что есть, – прорычала в ответ Аямэ и призвала духов.

Медведь, волк и олень, огромные, но сжирающие невероятное количество сил, набросились на ками. Кагасе-о присвистнул и принялся отбиваться от сикигами.

– Неправильно!.. – Тэнгу попытался возмутиться, но застонал, и это заставило Аямэ обернуться к нему.

Первой реакцией было удивление. Маска упала с лица Карасу-тэнгу, и теперь Аямэ могла видеть привлекательное лицо ёкая с глазами разного цвета – один темный, почти черный, а второй казался расплавленным золотом. Через левый светлый глаз вверх тянулся тонкий шрам и скрывался под ниспадающими на высокий лоб темными мокрыми волосами. Нос, в отличие от маски, оказался самым обычным: ровным, с высокой переносицей и лишь чуточку острым на кончике. В целом тэнгу выглядел как действительно красивый мужчина, вот только сейчас нужно было сосредоточиться на другом.

Как выяснилось, мечом Кагасе-о задел не только крыло, но и плечо тэнгу. Темная, с золотыми вкраплениями кровь стекала по хаори, смешиваясь с дождем. Рана выглядела ужасно: глубокая, с рваными краями; Аямэ увидела поблескивающую кость в ней и с трудом отвела от нее взгляд.

– Ты отдаешь всю энергию своим сикигами – это неправильно, – прохрипел Карасу-тэнгу. Он взял себя в руки – и его голос вновь звучал ровно, несмотря на ранение.

– А как иначе? – взвилась Аямэ.

Сколько она себя помнила, ее обучали этой технике, мастерству призыва сильных сикигами, учили развивать свою духовную силу, чтобы она могла с легкостью противостоять могущественным противникам при любом раскладе. А этот ёкай утверждал, что она делала это неправильно?

– Возьми лишь часть энергии и просто управляй ею. Не отдавай больше: сикигами не используют ее, а просто выпускают наружу.

Аямэ едва не зарычала от раздражения. Ёкай ее спас, да, но это не давало ему права учить, как использовать ее же силы. Ей с рождения было суждено стать оммёдзи, ведь быть частью клана Сайто значило стать на путь борьбы с демонами с первого вздоха. И неважно, какого-то ты пола – мужского, женского, – ты обязан сражаться до последнего.

Хотя от девушек все же требовали большего.

Слабое тело, нечестивые мысли, отсутствие воли к сражениям, врожденная лень, нетерпимость крови… За свои восемнадцать лет Аямэ выслушала столько упреков, стремясь получить хоть каплю похвалы, что могла по одному выражению лица определить, что из вышесказанного собираются ей сообщить в этот раз.

Так что Карасу-тэнгу не имел никакого права давать ей советы. Не после того, как она столько терпела и обучалась у своего клана и в Бюро. Не могли же они все давать ей неверную информацию. Ведь так?

С трудом перетащив тэнгу за дерево, стараясь не задеть его раненое плечо, Аямэ обернулась на своих сикигами. Волк был разорван на части, но медведь и олень все еще набрасывались на ками, который смеялся не прекращая. Раздраженно отбросив со лба прядь волос, Аямэ постаралась сконцентрироваться, чтобы призвать еще сикигами. Она могла бы призвать сигё – сикигами, воплощающих мысли, или же катасиро – мелких духов, запечатанных в бумажных талисманах. Но они были существенно слабее духовных сущностей, что служили исключительно своему владельцу.

– Ты не слышала? Используй ки иначе – и ты сможешь… – начал Карасу-тэнгу, резко дернув Аямэ за рукав, но это привело лишь к тому, что она зашипела от раздражения и вырвалась из его хватки.

– Не смей говорить мне, что делать!

– Я буду говорить, если это поможет нам выжить! Кагасе-о сражался с Такэмикадзути, богом меча и грома, и во многом они были равны, так что ты с нынешними способностями ему не ровня и не противник. А ведь он даже не использует свое любимое оружие!

От досады скрипнули зубы – так сильно Аямэ их сжала. И как бы ее ни раздражала сложившаяся ситуация, она понимала, что тэнгу прав по меньшей мере потому, что прожил куда дольше нее.

Крепко схватив одну руку Аямэ, тэнгу расцарапал ее ладонь длинным когтем, после чего проделал то же самое со своей рукой и скрепил их кровь через рукопожатие. Все произошло так быстро, что Аямэ не успела отреагировать, но ощутила разгорающуюся в крови мощь.

Силы было слишком много. Она бурлила под кожей, текла по венам, наполняла мышцы таким могуществом, о котором Аямэ и думать не смела. Она едва не задохнулась от тех способностей, которые пробудились в ней, заставив чувствовать буквально весь мир.

– Дыши.

Приказ тэнгу был тем, в чем она нуждалась. Судорожно втянув воздух, Аямэ ошарашенно уставилась на ёкая, лицо которого под дождем казалось особенно бледным. Его глаза тускло сияли, а рука крепче, до боли, сжимала ее руку, отдавая свою силу, только бы Аямэ воспользовалась ею, только бы боролась с Кагасе-о.

– Я не смогу его победить, – только и произнесла Аямэ, отчаянно желая вырвать свою ладонь из крепкой хватки тэнгу, но он не позволил.

– Ты никогда не думала, почему вы, люди, можете уничтожать ёкаев, если мы обладаем такими способностями? Дело в разной энергии и намерениях. Так что соберись, призови всех своих сикигами и спаси нас.

Прежде Карасу-тэнгу казался воплощением покоя и хладнокровия, но сейчас он буквально выплевывал слова раздраженным тоном, только бы Аямэ поняла его и наконец начала сражаться в полную силу.

Выругавшись так, что ёкай невольно приподнял бровь от удивления, Аямэ сосредоточилась на сикигами. Волка не вернуть, не сейчас, духу нужно время на восстановление, но остальные были ей доступны.

Никогда прежде сикигами не реагировали на ее призыв и приказ так быстро. Теперь их было семь, все духи, которыми могла повелевать Аямэ, не считая поверженного волка. И все воплотились в огромных, не меньше дзё каждый, животных, что обычно удавалось сделать только Йосинори.

Змея, ястреб, тигр, медведь, заяц, черепаха и олень. Семь некогда озлобленных духов, которых Аямэ покорила и приручила, сделав своими сикигами, чтобы те оберегали людей и помогали ей в борьбе против демонов. Семь проклятых душ, которые могли искупить свои грехи, только сражаясь против ёкаев, находясь в подчинении оммёдзи.

И пусть сейчас Аямэ боролась не с демонами, а с ками, которому могла прежде поклоняться, волнение и предвкушение битвы были такими же, как если бы она выступала против ёкая.

Сикигами ринулись на ками одновременно, поднимая невиданный шум. Рев зверей и птичий клекот создавали ужасающую какофонию, из-за чего Аямэ хотелось заткнуть уши. И даже раскаты грома не могли перекрыть тот гвалт, который творился в лесу.

Кагасе-о отчаянно отмахивался от сикигами своим мечом, но постоянный натиск мешал ему сделать хотя бы один успешный удар. С каждой новой атакой ками злился, смех его давно прекратил разноситься по окрестностям, сменившись бранью и рычанием, пока в итоге он не закричал.

С хлопком, который разбросал сикигами в разные стороны, Кагасе-о исчез, оставив после себя развороченную землю, потрепанных сикигами, тяжело раненного тэнгу и совершенно ошарашенную Аямэ, чтобы через мгновение оказаться перед ней. Карасу-тэнгу дернулся, пытаясь защитить ее, но не успел.

В ушах Аямэ раздался шум бури и шторма, когда она посмотрела в дикие глаза Кагасе-о. Ветер взревел так, будто готовился вырвать деревья с корнем. Выражение лица бога уже не было таким уверенным. Занесенный над Аямэ клинок так и не опустился. Вместо этого ками с интересом склонил голову, принюхиваясь к воздуху вокруг Аямэ.

– Занятно, что этот ненормальный кого-то отметил, – произнес ками, крепче сжимая меч в руке, но так и не пустил его в атаку. – Считай, что сегодня твой второй день рождения, маленькая оммёдзи. Жаль, что следующая наша встреча будет для тебя последней. Но я хочу увидеть, как себя поведет Сусаноо, когда я на его глазах выпотрошу его наследие. И как отреагирует тот, кто оставил на тебе метку.

Ками исчез во второй раз, и его сила отбросила Аямэ назад. Больно приложившись затылком о дерево, она медленно сползла на землю, шипя и ругаясь. Раздался треск, Аямэ резко вскинула голову, но так ничего и не увидела, только голова отдала резкой пульсирующей болью, в глазах потемнело.

– Барьер рушится. Сейчас все узнают, что тут произошло.

Так и случилось. Воздух стал чище, а со стороны дома Генко доносились звуки торопливого бега и встревоженные голоса.

Карасу-тэнгу отпустил наконец руку Аямэ, и сикигами медленно растворились в воздухе, возвращаясь в тень своей госпожи. Аямэ потрясенно уставилась на ладонь, где еще мгновение назад была рана, через которую она получала силу ёкая, но теперь там виднелась лишь тонкая полоса недавно появившегося шрама – розового и немного чувствительного.

Первой к ним приблизилась Генко. Она окинула внимательным взглядом местность и, быстро поняв, что от нее требуется, бросилась к Карасу-тэнгу. Под ее руками рана тэнгу стала медленно стягиваться, исцеляясь на глазах, но с каждым мгновением все больше бледнела и без того обессиленная Генко. Тэнгу прервал ее и негромко произнес простое «довольно». Генко нехотя кивнула, покачнулась и едва не повалилась на спину. Йосинори, который был занят Аямэ, перехватил ее, крепко прижав к себе. Аямэ старалась не поморщиться: объятия брата с кицунэ выглядели весьма противоречиво и вызывающе, но это было их дело, куда она не намеревалась пока что вмешиваться. Мысль пока что присмотреться к кицунэ, а не реагировать остро на каждое ее слово и действие мелькнула в голове и там и осела.

– Ты в порядке? – спросил Йосинори, нахмурившись.

– Да, конечно, – устало кивнула Аямэ, но Йосинори, судя по всему, ей не поверил.

– Ты уверена? Кровь…

– Не моя, – поспешно ответила она, бросив быстрый взгляд на устало привалившегося к дереву тэнгу.

– Ты спасла ёкая?

Вопрос задала Генко, и большинство наверняка бы возмутились, услышь ее интонацию, но в отношении Аямэ она была более чем оправданной – недоверие вместе с недоумением.

Аямэ поджала губы и отвернулась. На какое-то время стало тихо, даже слишком, только дождь так и шел дальше, да гром и молния порой разрезали молчание, но в итоге Аямэ заговорила тихим, в какой-то степени мертвым голосом.

– Ты угадала, – начала Аямэ. Слова шли тяжело, но она должна была их произнести, чтобы хоть немного облегчить ношу на душе. – Я действительно пострадала из-за демонов…

Все произошло, когда ей исполнилось восемь.

В клане, известном своей консервативностью и стремлением создать сильнейших оммёдзи, она родилась как вторая дочь главы и с младенчества готовилась стать запасным наследником. Это ей весьма легко удавалось – этикет, сражения, призывы духов, создание амулетов и талисманов… Она оказалась хороша во всем, кроме взаимодействия с людьми. Вспыльчивый характер не давал ей ни с кем подружиться, и только сестра да сын дяди по отцовской линии терпели ее.

Ее сестра же, первая наследница, была совершенно иной. Всего на пару лет старше, Рэн прославилась тихим, спокойным и уравновешенным характером. Воплощение грациозности и элегантности, она столь сильно отличалась от практически всех Сайто, что в какой-то момент даже поползли слухи, что девочка и вовсе не являлась дочерью главы клана. Вот только врожденная сила и дар к созданию офуда и омамори были настолько сильны, что сплетники весьма быстро замолчали.

Все произошло летом, таким жарким, что от беспощадного солнца и зноя не спасали ни тени деревьев, ни охлажденные в колодцах фрукты. Рэн как раз исполнилось десять, ее ки выросла в несколько раз буквально за считаные дни, и старшая сестра ощутила присутствие демонов задолго до взрослых.

Вооружившись вакидзаси[74], с которым обычно тренировалась, ведь отец запрещал использовать деревянные мечи, Рэн направилась в сторону, откуда почувствовала приближение ёкаев. Несформированное до конца ощущение чужого присутствия сыграло с ней злую шутку: они, которого и почувствовала Рэн, оказался не один. Их было трое, и они предвкушали, что вместе смогут покорить город. А крохотная девчонка, еще даже не получившая звания младшей оммёдзи, не могла стать проблемой на пути к их вознесению.

Все произошло на глазах Аямэ. Увязавшись за сестрой, как делала не в первый раз, она видела все, что случилось в момент столкновения Рэн и демонов.

Они были жестоки и беспощадны. Они смеялись, когда мучили ее сестру. Наслаждались ее слезами и болью. Упивались своим могуществом.

А люди… Люди, которых Рэн пыталась спасти, жались к домам, и никто даже не пытался защитить ребенка. Ни один человек не рискнул сбежать, чтобы позвать оммёдзи. Никто не пробовал отвлечь демонов, чтобы спасти маленькую девочку.

Как и мелкие ёкаи, которые выглядывали из домов и быстро прятались обратно, опасаясь за свои шкуры.

Аямэ видела все с поразительной четкостью, словно время замедлилось и запечатлелось в ее памяти навечно. Как кричит ее сестра, добрая, нежная и бесконечно оберегающая всех. Как ломаются ее кости, льется кровь и рвутся жилы…

А вот дальнейшее Аямэ помнила лишь частично. Она закричала, подобрала вакидзаси Рэн и бросилась на они. Она помнила силу, столь мощную, что детское тело с трудом с ней справлялось. Помнила густую темную кровь демонов, которая заливала глаза. Помнила ужас в глазах людей, которых спасла вместо сестры, помнила, как потом обнимала сестру, но спасти так и не успела.

Ее нашли опоздавшие взрослые – отец и кто-то из дядюшек. Их попытки забрать из рук Аямэ Рэн не увенчались успехом: она кричала, срывала голос и рыдала так, как никогда до и никогда после произошедшего. В итоге им пришлось усыпить ее, чтобы Аямэ прекратила распространять свою ки, пугая и без того пострадавших людей, и забрать у нее остывающее тело наследницы клана Сайто.

Так что да, у Аямэ были все основания ненавидеть ёкаев. Она знала, на что они способны, и долгие десять лет после произошедшего это была ее непреложная истина.

– Теперь ты понимаешь мое отношение к вам? – спросила Аямэ, когда завершила свой рассказ.

– Да, – коротко ответила Генко после недолгого молчания, а затем склонила голову. – Мне искренне жаль, что ты пережила все это.

Генко глубоко поклонилась, выражая соболезнования, и Аямэ резко отвернулась, вскинув голову, только бы не дать слезам пролиться, пусть их и спрятал бы дождь. Эта лиса не могла ничего исправить, да и фактически не была виновна в произошедшем, но поклон, как жест извинения от лица ёкаев, отозвался в Аямэ, из-за чего впервые за долгие годы ей захотелось расплакаться.

– Все это в прошлом. – Когда Аямэ заговорила, голос был на удивление ровным. – Сейчас нужно сосредоточиться на том, что происходит здесь. Нас с тэнгу атаковал Кагасе-о, твой друг, кажется?

Лицо Генко потемнело, когда она услышала последние слова, подтверждающие ее ранние предположения, а взгляд не предвещал ничего хорошего.

«Отлично, – мстительно подумала Аямэ. – Пусть этот ками страдает».

А в небе над их головами вновь прозвучал гром.

Глава 18. Рябь на воде

Мико передвигались по храму слаженно и неторопливо, готовясь к празднику. Расписывали вееры для Бон одори[75], выбирали ленты и шили омамори для украшения ягура[76], который намеревались установить сиракавцы в центре деревни. Две мико, закончив с лентами, принялись за фонари, проверяя каждый, чтобы убедиться в их целости.

Генко сидела у окна в гостевом доме храма рядом с Йосинори и наблюдала за работой мико, чувствуя покой, которого не испытывала уже долгое время. Она знала, что это ненадолго, что в итоге война придет за ними, но пока могла немного расслабиться и просто вдохнуть полной грудью.

Мелкие демоны и ёкаи с момента атаки мононоке и нэкоматы постоянно нападали на лес, вынуждая Генко призвать всех своих подчиненных, чтобы те оберегали границы и не пропускали никого в Сиракаву.

Глубоко вздохнув, Генко перевела взгляд с мико на Йосинори. Он прикрыл глаза, наслаждаясь прохладой дома, и медленно потягивал чай. На его коленях нежилась кошка, та самая нэкомата, которая наотрез отказывалась признавать своей хозяйкой Генко, но отчего-то полюбила Йосинори, а потому жила теперь в храме.

Йосинори выглядел умиротворенным и собранным, как в день их первой встречи. В нем все еще теплилась злость, усыпленная покоем, окружавшим их, но не рвалась наружу, и Генко с небольшим самодовольством отметила, что сыграла в этом не последнюю роль. Постоянное присутствие рядом, их беседы, тренировки и прогулки хорошо влияли на Йосинори, приглушая боль потери.

Расслабленный лоб, высокие скулы, ресницы, что бросали длинные тени на бледные щеки, тонкий нос… Генко позволила себе мягкую и довольную улыбку, рассматривая Йосинори. Она давно не находилась в компании мужчины, с которым ее не связывало ничего, кроме дружбы, или о котором она знала практически все. Нет, Йосинори был загадкой, которую очень хотелось раскрыть, но она не спешила. Медленное получение ответов лишь будет подогревать интерес. Так какой смысл обладать всем и сразу, а после недолгой радости вернуться к скучной жизни без ощущения праздника? Генко предпочитала как можно дольше наслаждаться открытиями, которые ей еще предстоит сделать.

– У меня что-то на лице? – не открывая глаз, спросил Йосинори.

– Разумеется, нет, – улыбнулась Генко, взяла в руки свой чай, но взгляд так и не отвела. – Где твоя сестра?

– Тренирует Уэно Тетсую. Кажется, она нашла того, кто готов ее выслушать и не будет жаловаться, если во время занятий пострадает от ее рук.

– Ты только что в мягкой манере назвал свою сестру жестокой и вспыльчивой? – изогнула бровь Генко, стараясь не рассмеяться. Кто бы мог подумать, что он все же видит недостатки в этой девчонке?

– Нет. – Йосинори открыл глаза, в глубине которых затаилось веселье, и внимательно посмотрел на Генко. – Я лишь ответил на вопрос.

– Как скажешь, – кивнула она, сжав губы, только бы не расхохотаться и не испугать сосредоточенных мико.

Генко глубоко вдохнула пахнущий зеленью после дождя воздух. Цую еще не завершился, но в ближайшие пару дней ливней не стоило ожидать и можно было в полной мере насладиться хорошей погодой.

К ее сожалению, мгновения удовольствия продлились недолго. Тишину и покой заменила тревога, вновь всколыхнувшая память. Мысли Генко вернулись к Кагасе-о и его предательству. Наверное, этого стоило ожидать. Он всегда был против устоявшихся небесных правил и порядков, и это не говоря о том, что его уязвленная гордость из-за проигрыша Такэмикадзути жаждала отмщения. Кагасе-о, привыкшего к сражениям, битвам, войнам и победам в них, поражение и последующее прислуживание богу-победителю сделали еще более вспыльчивым. А невозможность ввязаться в хорошую битву копилась, чтобы в итоге вылиться в… месть? Жажду власти? Желание разжечь наибольшую войну, которую видел этот мир?

Генко не знала. Она всегда считала, что Кагасе-о нашел применение своему характеру, топя его в вине, которое распивал в юкаку, наслаждаясь там компанией юдзё, а на деле оказалось, что он просто хорошо лгал.

– Прекрати, – мягко произнес Йосинори, и Генко удивленно посмотрела на него. Неужто говорила вслух?

– Откуда знаешь, о чем думаю?

– Ты нахмурилась, как делаешь все время с тех пор, как узнала о своем друге.

– Был ли он другом? – Генко пожала плечами, вновь глядя на мико. – Все чаще я думаю о том, не было ли наше знакомство лишь способом разузнать о моих способностях и слабостях, чтобы после забрать Хоси-но-Тама.

– Постарайся успокоиться и не думать о произошедшем сейчас. Мы ничего не можем знать наверняка.

– И это то, что меня и… – Она задумалась, пытаясь подобрать слово. – Не пугает, но настораживает и тревожит. Не самые приятные чувства.

Йосинори какое-то время молчал, глядя на свой чай с нечитаемым выражением лица, глубоко погрузившись в свои мысли.

– Как ты думаешь, зачем ему лисьи жемчужины? – все же задал он вопрос, и Генко покачала головой.

– Я не знаю. Точнее, у меня есть мысли на этот счет, но я в них не уверена. – Она недовольно поджала губы, сдерживая злость. Скольких же лисиц убил Кагасе-о со своими приспешниками? – Хоси-но-Тама – сосредоточие жизни кицунэ, ее сила и мощь. Полагаю, они хотят воспользоваться ими. Тот, кто поглотит жемчужину, впитает способности ее обладательницы. И чем старше была убитая им кицунэ, тем сильнее станет тот, кто съест жемчужину.

– Значит, сила, – констатировал Йосинори.

Генко кивнула, догадываясь, о чем думает Йосинори. Его мать была сильной кицунэ, и то, что она умерла не просто из-за появления какого-то демона, стало для него грубым утешением. Это давало ему цель – не только отомстить обидчикам матери, но и забрать ее Хоси-но-Тама.

– Жемчужины нужно во что бы то ни стало забрать, – сказала Генко более яростно и напряженно, чем намеревалась. – В каждой хранится остаток души кицунэ, без него они не смогут переродиться.

– Вы перерождаетесь? – искренне удивился Йосинори. Никогда прежде он не задавался этим вопросом.

– В какой-то степени, – расплывчато ответила Генко. – Наша душа формируется столетиями, чтобы стать во многом схожей с человеческой. Если это удается, то после смерти мы можем переродиться. Не обязательно лисой или кицунэ, человеком тоже.

– Ты сможешь забрать Хоси-но-Тама моей матери, чтобы и она?.. – Вопрос прозвучал несколько грубо и в какой-то мере требовательно, но Генко не обратила на это внимания, а только кивнула.

Их прервала третья мико, тихо постучавшая в дверь и принесшая свежий чай и сладости. Генко тут же заприметила палочки с данго – и настроение несколько улучшилось. Не то чтобы оно стало вновь легким и беззаботным, но все же. Сладости – всегда отличный способ сделать жизнь чуточку приятнее.

Сосредоточенный, задумчивый Йосинори подарил дополнительный покой, и Генко ощутила, как невольно расслабляется. Хотя бы пока что она могла не думать о плохом, а просто насладиться мирными днями. Кто знает, сколько их еще осталось?

Присутствие Йосинори ощущалось как благословение богов. Генко позволила себе легко облокотиться на чабудай, склонившись ближе к Йосинори, и расслабиться. Ее взгляд снова вернулся к нему, и на губах заиграла легкая улыбка. В груди поднялось тепло, какое она не испытывала годами, а потому не сразу распознала. Доверие, легкая тоска, привязанность и тихая радость…

Ох…

Ками, она оказалась такой глупой, правда? Желание быть с Йосинори как можно чаще, находить утешение в его присутствии и дарить покой в ответ, бороться с неприятностями бок о бок. Все было так прозрачно и легко, но ей понадобилось слишком много времени, чтобы понять очевидное. Годы – столетия – не прошли так просто, Генко и забыла, каково это, так что, наверное, не стоило удивляться ее глупости, да?

Она качнула головой. Неуместно. Эти мысли и чувства рождались сейчас так некстати. Генко знала, к чему все приведет, и вряд ли в этот раз финал изменится. Да и стоит ли вообще вмешиваться в жизнь совсем еще юнца, если сравнивать их возраст и жизненный опыт?

Генко вновь повернула голову в сторону окна, окинула взглядом двор храма, ни на чем подолгу не задерживаясь. Наверное, все же не стоило ей сближаться с Йосинори, ведь об этом предупреждали все. Жаль только, что предостерегали ее о другом.

– Генко?

Как всегда, слишком внимательный.

– Ничего, – покачала головой она, несколько рассеянно беря в руки данго.

В этот раз сердце не билось всполошенной птицей, дыхание не перехватывало, не потели ладони, ей не хотелось смущенно отворачиваться. Нет, в этот раз все походило на долгожданное возвращение домой. Словно она грелась у очага и наблюдала первый снегопад. Будто вновь ощутила себя целой.

Генко тихо выдохнула и посмотрела на Йосинори. На душе стало одновременно сладко и тоскливо, когда она заметила его участливый и несколько встревоженный взгляд. Когда-то на нее так уже смотрели, и ничем хорошим это не закончилось. И меньше всего она хотела, чтобы и этого человека настиг тот же финал. Пожалуй, кто угодно, но не он.

С высоты прожитых лет Генко осознавала, отчего все стало раскрываться лишь сейчас. Разве надвигающаяся опасность всегда не вырывала из тайников души то, что скрывалось даже от обладателя? Не выставляла ли грядущая катастрофа секреты на обозрение всем, кто хотел их увидеть? Наверняка и Йосинори посетило то же откровение.

Они уже давно присматривались друг к другу, ища подступы, пока разум спал и отказывался замечать очевидное. Но сердца и души уже нашли дорожки друг к другу в разговорах, движениях и жестах.

Ладонь Йосинори, аккуратно и неуверенно накрывшая руку Генко, будто он проверял, допустимо ли такое действие с его стороны, была теплой и грубой на ощупь по сравнению с ее мягкими и нежными руками. Его ладонь покрывали мозоли от рукояти меча, мелкие шрамы от ожогов и порезов – результаты долгих и упорных тренировок с огненными священными талисманами и холодным оружием.

Генко замерла на мгновение, совсем немного растерявшись. Когда ее касались так в последний раз? Еще до изгнания? Генко попыталась вспомнить, но не смогла. К ней ластились лисицы, изредка она соприкасалась пальцами с Карасу-тэнгу и Озему-куном, когда передавала им чаши с чаем или саке, но подобные жесты давно покинули ее.

– Генко…

Их прервали мико, начавшие переговариваться во дворе. Генко аккуратно убрала руку, мельком взглянула на Йосинори, чтобы узнать его реакцию. Он не выглядел обиженным или расстроенным, в нем читались смирение и собранность. Как если бы он ожидал подобного исхода.

– Обон состоится через пару недель. Оота-сан считает, что в этот день могут напасть демоны.

Генко выдохнула, немного расслабляясь, хотя даже не предполагала, что была напряжена все это время. Конечно, им предстоит обсудить произошедшее, но сейчас она была благодарна за отсрочку этого разговора, потому легко поддержала Йосинори.

– Если судить по тому, что говорил Карасу-тэнгу, круг замыкается: нападения на ками становятся все ближе к центру страны, стремятся к столице. Скорее всего, они нападут на Хэйан, где будет больше всего богов.

– Вероятно, – после непродолжительного молчания согласился Йосинори. Генко так отчетливо теперь видела, как он смотрит на нее, что отругала себя за невнимательность. Как могла она игнорировать очевидное? Что еще она в таком случае пропустила, решив закрыть глаза и притвориться, будто этого нет?

Перед мысленным взором вновь возник Кагасе-о. В его предательстве было еще нечто, что огорчало и несколько злило Генко. Часть нее, та самая, которая волновалась за собственную шкуру, думала о том, не посчитают ли ками, что и она причастна к планам Кагасе-о? Все знали, что именно компанию кицунэ и речного бога Озему предпочитал предатель. А Генко так давно уже отстранена от своей богини… Не родились ли и в голове изгнанной лисы планы, как отомстить?

– Не стоит думать о плохом, – негромко произнес Йосинори, глядя на статуи лисиц.

– Не слишком ли легко ты меня читаешь?

– Я могу делать это только потому, что ты мне позволяешь.

Генко улыбнулась, покачав головой. Он ведь был прав. Кому еще, кроме своих лисиц и духов, она позволяла увидеть себя в моменты слабости? Кому разрешала утешать себя и помогать? С кем чувствовала себя свободно?

Возможно, ей стоило все же ожидать этих чувств с той самой первой встречи, когда он просто спас ее, больше не считая причиной бед Сиракавы. Или с того момента, как он тренировался с мечом, а она слишком долго наблюдала за ним, прежде чем заговорить. Или, быть может, ей стоило внимательнее относиться к той тоске, что охватила ее, когда Йосинори отправился в столицу.

Теперь она не считала это столь важным. Неизменным оставалось одно: Генко вновь открыла свое сердце человеку, который, судя по всему, отвечал ей взаимностью.

Какая-то часть нее радовалась и наслаждалась этим. Другая же, более здравая и хладнокровная, жестоко обрывала все ненужные порывы, напоминая о самой простой и неприемлемой причине не быть с оммёдзи – люди смертны и непостоянны.

Даже если предположить, что взаимные чувства подарят им долгожданное счастье, что предстоит им в будущем? Ей – еще сотни и тысячелетия жизни, если никто более могущественный не прервет ее существование. Ему – сотня-полторы лет, если учесть наследие ёкаев в крови.

Готов ли Йосинори жить с пониманием, какую причинит ей боль, когда его не станет? А рано или поздно он осознает эту горькую истину и будет корить себя. Как и она будет страдать от его ухода.

Стоит ли сотня лет вместе горя последующей разлуки? Генко в этом сомневалась.

– Генко. – Тон Йосинори подсказал, что разговор в итоге был отложен ненадолго. – Ты уже знаешь, о чем я намерен тебя спросить?

– Да. – Она опустила взгляд на чай, давно остывший и чуть более крепкий, чем она предпочитала, и поставила пиалу с ним на стол. – Но сначала я хочу задать тебе вопрос, если ты не против.

– Разумеется, – кивнул Йосинори. Его лицо не выражало ни волнения, ни тревоги, только мягкость и умиротворенность.

– Ты думал о будущем? Не о том, что произойдет через год или, возможно, лет пять, а о том, что ждет тебя по меньшей мере через десятилетие? Задумывался ли ты, что будет тогда?

Какое-то время он молчал, рассеянно водя пальцем по ободку чаши. Наконец покачал головой и честно признался:

– Нет, я никогда не задумывался о столь далеком будущем. Жизнь оммёдзи – это череда опасностей, из одной из которых в итоге можно не выбраться. Говоря начистоту, я склоняюсь к тому, что вряд ли смогу прожить эти десять лет. Если повезет выжить в той войне, что устроил бог. Даже лучшие оммёдзи оступались и погибали, а то, что я оказался сильнее остальных, не избавляет меня от опасности, которая поджидает на каждом задании.

– Согласна, – произнесла Генко. – Но давай предположим, что все закончилось хорошо, Кагасе-о со своими приспешниками повержен, а с учетом твоей силы ты переживешь и десяток, и даже несколько десятков лет. Что бы ждало нас тогда? – Когда Йосинори ничего не ответил, а только немного склонил голову, словно признавая правоту Генко, она продолжила: – Йосинори, я вернусь к своей богине, ты же часто нужен в столице и там, где пируют демоны. Я неизменна, ты же в итоге состаришься, и неведомо, кому будет хуже. Я не принижаю твои чувства, не отказываюсь от своих, но стоят ли мгновения радости лет боли?

Между ними вновь возникла тишина – напряженная и густая, как соус. Йосинори отставил чай, развернулся всем корпусом к Генко и осторожно взял ее руки в свои. Шершавый палец прошелся по выступающим костяшкам светлых рук, а затем к ладоням Генко прижались теплые губы Йосинори. Поцелуй был невесомым, мягким, полным почтения и благодарности.

– Я не намерен настаивать, Генко, и я понимаю тебя, – не выпуская ее рук, прошептал Йосинори. – Впредь я не вернусь к этой теме, но надеюсь, что мы сможем быть друзьями, как и прежде.

– Конечно, – улыбнулась она, совсем легко сжав его руки в ответ. Сердце неприятно кольнуло, но она знала, что это к лучшему. Дальше было бы хуже и больнее, поэтому стоило прекратить все сейчас, пока не стало слишком поздно.

Они замолчали, сосредоточившись на своих мыслях и не глядя друг на друга. Йосинори отпустил руки Генко, потянулся к своему чаю, осушил его одним глотком и плавно поднялся из сэйдза.

– Я намерен потренироваться. Составишь компанию?

– Не сегодня. Хочу отдохнуть как следует, прежде чем придется всерьез пустить свои когти в дело.

С поклоном и понимающим кивком Йосинори покинул ее, скрывшись в комнате, из которой вскоре вернулся с мечом. Двор был пуст, после того как мико покончили со своей работой. Йосинори выровнял стойку, успокоил дыхание, направил ки по всем конечностям и принялся повторять ката. Методичные и выверенные движения очаровывали, и Генко позволила себе слабость – наслаждаться зрелищем и совсем немного, но жалеть, что отказала ему.

Глава 19. Праздник фонарей

Вся деревня пестрела разноцветными лентами и фонарями, которые люди планировали зажечь вечером. Повсюду разносился детский смех, громкие голоса их родителей и ворчание стариков, утверждающих, что в прошлом году украшений было больше. Не обидятся ли духи, которых они приглашали в свои дома, за нынешнюю скудность? Генко же шепотом пробормотала Аямэ, что украшений ровно столько же. А вот сладости на прилавках торговок поражали неожиданным разнообразием. Ботамоти, изготовленные из сладкого риса и бобов, карамель амэ, данго, печенье сэмбэй, пирожки мандзю…

Генко, как видела Аямэ, с трудом сдерживалась, чтобы не приобрести – или, что более вероятно, украсть у особенно сварливых хозяек – все лакомства, которые попадались ей на глаза.

Аямэ, с кислым выражением лица сопровождавшая Генко, потому что Йосинори вновь отправился в столицу, невольно замерла у одного из таких прилавков. На столе аккуратными рядами стояли разноцветные ёканы[77]. Генко удивленно вскинула брови. Аямэ часто выглядела как человек, равнодушный к сладостям, поэтому удивление Генко было вполне понятным.

– Госпожа, упаковку ёканов. Только чтобы были разными! – Генко протянула плату за сладости и забрала небольшую коробочку.

Аямэ поджала губы и перевела взгляд с покупки на другой прилавок, где покупательница спорила с хозяйкой по поводу цен на сэмбэи.

– Держи, это тебе, – весьма миролюбиво произнесла Генко, протягивая ёканы Аямэ.

Совершенно бездумно Аямэ приняла коробку и пару раз недоуменно моргнула, глядя на подарок. Ей показалось, что она вернулась на десять лет назад, когда Рэн точно так же всучила ей ёканы на фестивале. Дело было не в том, что ёканы нравились Аямэ. Просто именно они оказались последним подарком сестры, из-за чего и стали важны ей.

– Это единственное лакомство, на которое ты обратила внимание. Угощайся.

Аямэ знала, что никогда не сможет подружиться с этой кицунэ, но могла проявить к ней чуть больше терпения. Это Аямэ признавала и даже решила попробовать вести себя спокойнее. Вероятно, долго она не сможет продержаться, но хотя бы на Обон попытается.

Сегодня Генко выглядела иначе. Наведенный туман, который не позволял людям увидеть ее истинный облик, превращал ее в совершенно другого человека. Весьма низкая, в противовес своему настоящему росту, так что теперь она практически сравнялась с Аямэ, с более широким носом и круглым, как луна, лицом. Все еще хорошенькая, но уже не соблазнительная красавица, а скорее миловидная девушка, из тех, кто вечно попадает в неприятности и нуждается в опеке и защите. Аямэ невольно скривилась. Кицунэ просто не могла выбрать обычную внешность, да?

Ёкан с зеленым чаем и орехами, который Аямэ намеревалась съесть, выпал из рук, когда воздух буквально закипел от количества энергии, что разлилась в воздухе. Даже она, привыкшая к присутствию демонов, ощутила, как перехватило горло и защипало глаза, как на мгновение подогнулись колени, не в состоянии удержаться под гнетом столь сильного присутствия ёкаев. Люди же, которые всего мгновение назад радовались, веселились, смеялись и наслаждались праздником, рухнули на землю, словно подкошенные. Отовсюду разносились крики и плач, вопли ужаса звенели в ушах, не давая сосредоточиться на происходящем, кто-то смог задать вопрос, на который никто так и не ответил:

– Неужели война добралась и до нас?

Что ж, в чем-то он был прав: война действительно добралась до Сиракавы, вот только не та, что разоряла страну, а более жестокая и беспощадная, в которой на людей всем было плевать даже больше, чем любым человеческим правителям.

Аямэ отстраненно наблюдала за тем, как падает из рук коробка со сладостями, как рассыпаются по земле ёканы, и не ожидала, что в чувство ее приведет именно Генко.

Хлесткая пощечина обожгла лицо, наверняка оставив яркий отпечаток ладони, но помогла прийти в себя и сосредоточиться на Генко. Она буквально пылала от гнева, туманный облик исчез, явив взору прекрасную и ужасающую в своем гневе демоницу.

Убедившись, что Аямэ пришла в себя, Генко звонко хлопнула в ладоши. Ее собственная ки распространилась по деревне, подобно волнам. Люди, сумевшие прийти в себя, поднимали стариков и детей и спешили укрыться в своих жилищах. Духи, привлеченные зовом Генко, наоборот, покидали дома, спешили к своему призывателю, мчались на зов так, будто от этого зависела их жизнь.

– Окружите деревню кольцом и создайте барьер. Ни один демон не должен проникнуть в Сиракаву. Если же не сможете удержать оборону – защищайте в первую очередь детей и женщин на сносях, потом – девушек и юношей. Старики и больные – последними. Пробудите рокурокуби[78], сил у них немного, но ки стабильная, они помогут с барьером.

Приказы Генко сыпались один за другим: сначала духам, что жили в деревне, после лисам-сорьо, которые прибыли на зов своей госпожи. Впервые Аямэ поняла, почему Генко представлялась как «бывший генерал богини Инари».

– У тебя недостаточно сил. Йосинори говорил, что ты истратила их за эти годы на поддержание мира в деревне, – сдавленно произнесла Аямэ, глядя, как послушно выполняют указания духи и лисицы.

– Мне придется позаимствовать силу у земли, забрать часть отданного, – сквозь зубы прорычала Генко. Она больше не контролировала себя: на голове теперь топорщились уши, а хвосты вздымались за спиной. Будь на улицах люди, они наверняка впали бы в беспамятство, увидев главную виновницу своих бед, но, хвала ками, все скрылись из виду в поразительно короткие сроки.

– К чему это приведет?

– Урожаи будут не такими богатыми, может, иссушу пару полей, что находятся ближе к Сиракаве. Но не бойся, людей не трону. Никогда не думала, что мне придется прибегнуть к этому…

Генко осматривалась по сторонам, словно пыталась найти источник вражеской энергии, но никак не могла. Чужое присутствие ощущалось повсюду и равномерно, из-за чего выяснить местоположение противника было невозможно. Аямэ видела, как на происходящее реагировала Генко. Ей хотелось выругаться. Вступить в бой. Вцепиться кому-то в глотку, потому что двести с лишним лет заточения в этой деревне она провела явно не для того, чтобы в один момент все рухнуло!

– Уходим в горы! – скомандовала Генко, распахивая полы своего одеяния, чтобы оно не мешало бежать. – Там пострадают только деревья, но не деревенские.

Аямэ устремилась за Генко, попутно выпуская всех имеющихся у нее бумажных сикигами. Они пусть и были слабыми, но могли помочь духам в охране Сиракавы.

Тяжело дыша, Генко и Аямэ ворвались в лес одновременно с новой волной вражеской силы. Ки стала давить еще сильнее, пока в воздухе не раздался нечеловеческий вопль. Генко резко вскинула голову и посмотрела в небо над деревней. Аямэ проследила за ее взглядом, чтобы тотчас замереть на месте и ощутить всепоглощающий ужас.

Невидимая простым людям золотая дорога, что вела с Небес на землю, превратилась в побоище. Ками, возвращавшийся в Такамагахару, отчаянно и, очевидно, безуспешно пытался отбиться от десятка демонов, которые атаковали его один за другим. В лучах солнца блестели их когти и клыки, были слышны рев и хохот, а на фоне кричал, рыдал и умолял прекратить его мучения бог.

Казалось, что чем больше ками просил, тем сильнее распалялись демоны. Аямэ хотелось закрыть уши и глаза, но она не могла – в жестокости, которая разыгрывалась на ее глазах, таилась какая-то пугающая притягательность, из-за чего было невозможно отвести взгляд.

Генко рядом зарычала, взвизгнула так, как никогда прежде, даже при нападении нэкоматы, и буквально взмыла в воздух, на бегу превращаясь в угольно-черную девятихвостую лисицу. Ее лапы словно касались невидимой дороги, поднимая все выше и выше, унося к страждущему богу. Вместе с тем Аямэ буквально чувствовала, как жизнь понемногу покидает окрестности. Листва пожухла, трава высохла на глазах, виднеющиеся в стороне поля умерли в одно мгновение, но Генко крепла. Мех начал лосниться, глаза сияли, подобно ониксам, а аура стала настолько ощутимой, что Аямэ невольно вздрогнула. Если это была лишь малая часть силы кицунэ, какой же мощью она обладала на пике своего могущества?

– Оставляю они на тебя, – раздался напоследок приказ Генко, и Аямэ резко обернулась, чтобы столкнуться лицом к лицу с двумя демонами. Их хищные ухмылки подействовали на оммёдзи совсем как недавняя пощечина – привели в чувство и заставили сосредоточиться. Она слишком сильно отвлеклась, забылась настолько, что даже не ощутила их приближение.

– Вкусная… Брат, она вкусная? – хихикая, спросил один из они.

– Наверняка! Оммёдзи обычно жилистые, одни мышцы, но у них так много ки… точно будет вкусно.

Аямэ ухмыльнулась, чувствуя, как в крови закипает азарт от предстоящей битвы. Они и правда думали, что смогут полакомиться ею? Это будет интересно. И если неожиданно жертвами станут сами демоны… что ж, им не стоило нападать на наследницу клана Сайто.

Казалось, что отворились врата Ёми и все демоны выбрались наружу.

Йосинори отбился от очередного демона только для того, чтобы рассечь клинком следующего. Им не было конца. Ёкаи и духи возникали перед ним друг за другом, едва давая перевести дыхание. Его сикигами выхватывали из толп демонов и уносили как можно дальше от людей, чтобы уже там оммёдзи начальных рангов, не владеющие сильными духами, но умеющие призывать священное пламя, избавлялись от нечисти. Мелкие ёкаи, которыми Йосинори мог командовать, пытались помогать и атаковали врагов из теней, но результата это почти не приносило.

Все произошло внезапно. Шествие на Обон в этом году было грандиозным: император, дабы отвлечь людей от проблем в стране, распорядился провести Праздник поминовения усопших как можно более пышно. Никогда прежде на памяти Йосинори Хэйан не был украшен таким количеством лент и фонарей, не было так много выступлений театра кабуки и танцев.

Он лично видел, как сходят с Небес ками. Их сияющие в свете солнца золотые повозки ослепляли, а распространяемая аура дарила людям радость и благодать, так что никто и не думал о несчастьях, что происходили за пределами столицы. Все дожидались заката, чтобы зажечь фонари и пригласить усопших вернуться к своим семьям на ближайшие три дня, но вместо этого мир охватил хаос.

Словно все кошмары ожили в один момент. Гигантские они сновали по тесным улочкам, выцепляя из толпы людей, и разрывали их на части веселья ради. Дзикининки – призрачные ёкаи-людоеды, что питались трупами и обычно не были видны при свете дня, – рыскали повсюду, сея хаос и пожирая тех, кого убили они, вгоняя людей в еще больший ужас. Сатори, зачастую трусливые, сейчас набрасывались на людей и избивали их до смерти. Демоницы-кидзё врывались в толпы и, никого не щадя, пожирали мужчин. По крышам прыгали нуэ. Чудовища с обезьяньими головами, телом тануки, тигриными лапами и змеей вместо хвоста, они разносили болезни по тем домам, на крышах которых замирали хотя бы на мгновение. А в небе, душераздирающе крича и оповещая о массовых смертях, летали сразу несколько ицумадэ, крылатых змеев с человеческим лицом.

И это были даже не все демоны, которых видел Йосинори. Все больше и больше ёкаев разных видов появлялись на улицах Хэйана, сея повсюду погибель. Землю устилали мертвецы. Обезображенные тела пустыми глазами смотрели в небо, на тех, кто раньше был их родными или знакомыми, на оммёдзи, которые давали клятву защищать мир людей, но сейчас едва могли защитить себя.

Когда людей на улицах стало меньше – кто-то смог сбежать, а кого-то постигла участь, которой не пожелаешь даже злейшему врагу, – Йосинори призвал всех своих сикигами. Двенадцать духовных сущностей ринулись в бой с яростью, которую их хозяин не испытывал даже в момент смерти матери. Он все еще ненавидел тех, кто отнял жизнь Кудзунохи, но сейчас люди умирали на его глазах, и это подпитывало его злость как ничто другое. Обретенный в компании Генко покой исчез, стоило погибнуть первому человеку.

Меч стал продолжением самого Йосинори. Он разил духов и ёкаев, упрямо шагая вперед, где, как он видел, скопилось наибольшее количество демонов. Они стояли столь плотно, что казались черной движущейся массой, неотделимой друг от друга. Демоны смеялись, ликовали, а наружу, сквозь образованный ими кокон, пробивалось сияние и крик.

Йосинори очень надеялся, что ошибается по поводу того, что там происходило.

Словно ощутив намерение Йосинори, новые ёкаи преградили ему путь. Они наваливались всей своей массой, теснили его, и если бы не помощь других оммёдзи и сикигами, то Йосинори не смог бы пробиться вперед.

Бок прошило болью столь острой, что он покачнулся, и только вогнанный в землю меч не позволил ему упасть. Кидзё, подкравшаяся со спины и нанесшая рану, теперь облизывала окровавленные пальцы. Длинные когти блестели от алой крови, а уродливое лицо искривилось в улыбке, став еще более неприятным.

Йосинори тихо выругался и приложил ладонь к ране, прижигая плоть священным пламенем, только бы кровь прекратила течь на землю, перестав привлекать еще больше внимания. Шипение сорвалось с его губ, когда огонь коснулся кожи. Зубы заныли от того, как крепко он их стиснул, но желаемого оммёдзи все же достиг: кровь остановилась, а на боку теперь виднелся свежий ожог. Он ныл и отдавал болью при каждом, даже самом маленьком движении, но Йосинори был уверен, что сможет с этим справиться.

– Какой смелый оммёдзи, – ухмыльнулась кидзё, приближаясь мелкими шагами. – Даже не побоялся причинить себе боль! И ради чего? Чтобы никто не слышал, как сладко пахнет твоя кровь?

Демоница прыгнула, готовая повалить Йосинори на землю и перегрызть ему горло, но ей помешал сикигами. Таймо никогда не относился к духам с разрушительной мощью, но его навыки боя были особенно хороши, чему помогал человеческий облик. Сикигами легко отбил нападение кидзё и тут же устремился спасать еще одного оммёдзи, на которого ринулся дзикининки. Человек еще даже не умер, а демон уже жаждал отведать его плоти.

– Скажи мне, – хриплым голосом старухи вдруг произнесла кидзё, – в твоей крови я чую наследие ёкаев. Так отчего же ты сражаешься на стороне людей?

Йосинори проигнорировал ее, как проигнорировал и острую боль в боку, и бросился на демоницу, нанося резкие удары мечом. Кидзё уворачивалась, отступая назад и не сводя взгляда с Йосинори, ожидала, что он действительно ответит на ее вопрос.

Рана на боку – самая серьезная из всех, что он получил во время этой битвы. Легкие царапины, небольшие ожоги, ссадины и порезы – все меркло на ее фоне. Йосинори стал рассеянным, слишком самоуверенным и ведомым гневом, а не праведностью и желанием защитить людей. Он всегда знал, что порывистость может сыграть с ним злую шутку, но не ожидал, что это произойдет сегодня, в тот момент, когда его силы и способности действительно нужны.

И он не мог винить никого, кроме себя.

Демоница отскочила на несколько дзё назад и неожиданно замерла. Ее лицо на мгновение стало сосредоточенным, а после искривилось в тошнотворно-радостной гримасе, и, вместо того чтобы наброситься на раненого Йосинори, она ринулась к одной из разоренных лавок.

Йосинори понял, в чем дело, слишком поздно. Детский плач, приглушенный криками людей и воплями ёкаев, ударил по нему, словно попавшая в дерево молния, разрушающая и испепеляющая его сердцевину до остатка.

– Кондзин!

Крик разнесся по улице, привлекая внимание всех, но главное – дракона. Сикигами заскрежетал когтями по черепичной крыше одного из домов, замедляя слишком резкое падение вниз, и набросился на кидзё. Демоница раздраженно зашипела, но не отказалась от своей цели, вновь и вновь бросаясь к ребенку, но Кондзин упрямо преграждал ей путь, пока Йосинори бежал к ним. Ёкаи всегда были особенно быстрыми, но с раной догнать их становилось буквально невозможно.

Оммёдзи проскользнул к разрушенной лавке, как никогда благодарный сикигами, которые были достаточно сильны, чтобы сдерживать особенно яростных и кровожадных демонов. Плач разносился из-под обломков, и Йосинори принялся как можно быстрее убирать завалы. Он слышал, что его окружили несколько оммёдзи, отбивающиеся от ёкаев, которые слетелись на молодое мясо. Кидзё верещала что-то о том, что это ее добыча, Йосинори старался сосредоточиться на своей задаче.

Сначала он увидел женскую руку – изломанную, покрытую кровью и принадлежавшую явно уже покойнице. Это оказалась девушка, совсем юная, не старше пятнадцати лет. Она закрывала своим тощим телом мальчика. Вероятно, родители отправили следить за лавкой старшую дочь, навязав ей младшего брата, вот только вместо прибыли теперь их ждало холодное тело дочери.

Нужно было торопиться. Йосинори слышал совсем рядом крик одного из оммёдзи, которого ранили. Сгусток тьмы со странным сиянием внутри разрастался все больше и больше. Дракон отбивался уже не от одной кидзё, а сразу от трех…

Произнеся короткую молитву о покойной и мысленно прося у нее прощения, Йосинори сдвинул тело в сторону и подхватил мальца трех-четырех лет. Ребенок уже не плакал, а только всхлипывал, размазывая по лицу грязь, слезы и сопли. Он судорожно вздыхал, пытаясь набрать воздух в легкие. И хотя тело его было маленьким и худым, что легко прощупывалось сквозь пусть и аккуратную, но далеко не новую одежду, мальчик упрямо и с неожиданной силой сжимал в руке красную нитку коралловых бусин.

Йосинори легко прикоснулся ко лбу ребенка двумя пальцами, заставляя его уснуть, и сразу бросился к пострадавшему оммёдзи.

Отбившись от нуэ, Йосинори всучил мальчика раненому и отозвал Кондзина от демониц, помогая спасенным взобраться на дракона.

– Отнеси их в Бюро и возвращайся!

Сикигами заревел, хвост его дернулся из стороны в сторону, и дракон лентой взвился в небо, унося подальше от сражения ребенка и совсем еще молодого оммёдзи.

Времени провожать их взглядом не было, потому что оставшиеся ёкаи набросились на Йосинори. Сцепив зубы и изредка ругаясь, чего обычно себе не позволял, он бил грубо и резко, буквально прорубая себе дорогу к самому центру развернувшегося кошмара.

Не в первый раз Йосинори ощущал, как его поглощает страх, но масштаб происходящего не шел ни в какое сравнение с тем, что он испытывал раньше. Когда умирала мать, он думал о том, что так и не смог достойно попрощаться. Когда Генко сражалась с нэкоматой, он волновался о том, чтобы она не пострадала. Но это…

Повсюду, куда ни посмотри, лежали трупы. Мирные жители, части тел они, которые пытались собраться воедино, оммёдзи, не сумевшие сдержать натиск чудовищ, мико, облаченные в церемониальные платья, ёкаи, которые еще не обратились в прах, но уже были повержены. Как? Как среди этого ужаса могла жить надежда на то, что все закончится?

Йосинори хотелось кричать от бессилия. Какой смысл быть сильнейшим оммёдзи, но не суметь предотвратить эту бойню? Зачем иметь силу, которая не может защитить всех? Почему он не может сделать больше?

На мгновение Небеса, казалось, смилостивились над ним. Дорога к сгрудившимся вокруг света ёкаям была открыта: подоспевшие на помощь из Бюро оммёдзи перетянули на себя внимание ёкаев, и Йосинори со всех ног поспешил в образовавшийся проход. Его сикигами все разом набросились на толпу, выхватывая демонов из этого скопления, сжигая их или разрывая на части.

Еще несколько оммёдзи смогли пробиться к Йосинори и теперь вместе со своими призванными духами стремились к тому, что было в центре. Казалось, что ушли часы, прежде чем они смогли добраться до сердцевины тьмы. И Йосинори впервые так сильно сожалел о том, что его догадка оказалась верной.

Среди толпы ёкаев и духов, источая ауру ками, стоял мужчина. Высокий, с нахальной улыбкой на лице и с тыквами-горлянками на поясе. Судя по всему, это был Кагасе-о. Он держал в руке жемчужину, маленькую, размером не больше боба эдамамэ, и идеально круглую. К ней тянулась тонкая, едва заметная золотая нить, берущая свое начало из груди поверженного бога, который уже не кричал, а едва хрипел, с невыразимым ужасом глядя на стоящего над ним Кагасе-о.

Йосинори никогда не видел ни одну Хоси-но-Тама, но был уверен, что это она. Жемчужина искрилась, сияла, переливалась и с каждым мгновением, казалось, становилась все ярче и ярче. А вот распластанный на земле ками наоборот – серел. Краски сходили с его лица так стремительно, будто кто-то плеснул воду на только что нарисованную картину. Даже одежда становилась все более тусклой.

Йосинори интуитивно понял, что бога уже не спасти, как ни старайся.

– Какая честь! – неожиданно пробасил Кагасе-о, подняв взгляд от ками. – Сами оммёдзи почтили нас своим присутствием!

Духи и ёкаи засмеялись, но никто не напал на людей. Оммёдзи крепче сжимали клинки в руках, так что костяшки побелели от напряжения, но хранили молчание и были готовы в любой момент вступить в бой.

– Что ты делаешь? – первым заговорил Йосинори, отвлекая внимание от остальных.

– Разве ты не видишь? – искренне удивился Кагасе-о. – Или в ваше время оммёдзи уже не такие сообразительные?

Йосинори стиснул зубы, переводя взгляд с сияющей жемчужины на ками.

– Ты забираешь у бога его силу, – догадался Йосинори, и оммёдзи, что были рядом, взволнованно зашептались. – И собираешься сохранить ее в Хоси-но-Тама, чтобы использовать потом.

– А ты не так уж плох! – неуместно добродушно рассмеялся Кагасе-о. – Верно! Кицунэ даже не задумывались никогда, какой драгоценностью обладают. Жаль, что одной жемчужины хватает только на одного-двух божков, а потом она может треснуть. И все – начинай заново!

Кто-то из оммёдзи охнул, но Йосинори мог смотреть только на Хоси-но-Тама. Его мать погибла из-за того, что ее жемчужина могла вмещать и хранить в себе силу ками. И Генко…

Его словно ударили в живот. Генко! Будто картина обрела смысл в один момент благодаря простому росчерку кисти. Одна из древнейших, если не самая древняя кицунэ на земле. Та, что служила Инари и уже поглощала божественную силу. Та, чья Хоси-но-Тама была почти пуста из-за постоянной отдачи энергии Сиракаве.

Генко, чья жемчужина могла впитать силу куда большего количества по-настоящему могущественных ками. И если потом поглотить ее…

– Вот зачем вам Генко! – Йосинори буквально кричал. – Они нападают на нее, потому что ее Хоси-но-Тама более сильная и вместительная, верно? Самая сильная.

Кагасе-о прекратил улыбаться и, прищурившись, оценивающим взглядом окинул оммёдзи. Но практически сразу посветлел в лице и довольно произнес:

– О, ты, должно быть, Такаги Йосинори, сын Кудзунохи! Она долго сражалась, достойная противница. А ты умный малый, и главное – прав. Ее жемчужина действительно сильнейшая. Выращенная при участии самой Инари, годами хранившая в себе благодать богини, а сейчас почти пустая – она идеальный сосуд. А зная, насколько сильной когда-то была сама Генко, я не удивлюсь, если ее Хоси-но-Тама выдержит мощь сразу трех старших богов!

Сияние, которое все это время исходило из умирающего ками, окончательно погасло. В отличие от демонов, бог не превращался в пепел и пыль, а медленно исчезал, растворяясь в воздухе. Кто-то из оммёдзи всхлипнул от страха: если уж житель Небес не устоял против этих чудовищ, то что могли сделать они?

– Ну, вот и всё, – произнес ками, когда тела окончательно не стало, а сам он спрятал Хоси-но-Тама в мешочек на шее. – Передай Генко, что я – Кагасе-о – лично приду забирать ее жемчужину. Пусть не слишком там расслабляется. Я рассчитываю на хороший поединок. Вот только… сможешь ли ты это сделать, Такаги Йосинори? Все же справиться со всеми демонами будет сложно даже для тебя.

Кагасе-о, тот самый бог, который напал на Аямэ, дико ухмыльнулся и исчез, оставив после себя толпу ёкаев, которые сразу же набросились на оммёдзи и разъяренного, дрожащего от переполнявшего его гнева и жаждущего уничтожить, растерзать, разорвать на части Кагасе-о Йосинори. Пусть они не спасли ками, но убедились, за что погибают кицунэ и ради чего у них забирают жемчужины.

До тех пор пока не появится шанс отомстить, Йосинори позаботится о тех ёкаях, которые уничтожают Хэйан. А после вернется в Сиракаву и защитит Генко, чего бы ему это ни стоило.

Глава 20. Отравленная река

Императорский дворец гудел. Министры и чиновники носились между зданиями, а в них – по узким коридорам, постоянно спорили, кричали или перешептывались, ругались, обсуждали последние слухи, и все, как один, были испуганы. Нападение ёкаев на столицу, сердце страны, повергло всех в ужас. Не было больше гула голосов на торговых улицах, дети прятались по домам, идзакаи[79] закрыли, и даже юкаку не принимал посетителей. Владельцы опасались, что кто-то из гостей может оказаться демоном в людском обличье, и предпочли на время приостановить работу, чтобы не потерять и юдзё, и клиентов.

Коридоры прислуги и тайные дорожки, которыми Йосинори пользовался и в этот раз, были поистине благословением богов. Еще и суток не прошло после сорванного праздника, а Бюро уже осадили с вопросами и требованиями ответов, почему оммёдзи не смогли защитить всех.

Как будто это было им под силу. Не с тем количеством ёкаев и духов, напавших на Хэйан. Разве могли полсотни оммёдзи, многие из которых только получили свое звание, противостоять сотням, если не тысячам духов, что подчинялись ками?

Этим утром на рассвете Йосинори присутствовал на церемонии прощания с девятью своими братьями и сестрами. Семь из них даже не достигли восемнадцатилетия. Двое лишь месяц как стали полноправными оммёдзи.

И если бы Йосинори сейчас пришлось отвечать на бесполезные, глупые и одинаковые вопросы о том, почему Бюро не смогли предотвратить опасность… Что ж, его спокойствие и без того в последнее время держалось лишь на силе воли и упрямстве, так что встреч с теми, кто мог с легкостью нарушить покой Йосинори, все же следовало избегать любыми способами.

Сёдайбу-но-Ма, или, иными словами, кабинеты министров, были переполнены посетителями. Все, как один, жаждали встретиться с императором. Прислуга, отвечающая за сопровождение гостей к правителю, неустанно кланялась и приносила свои извинения, хотя было неясно, за что именно. За долгое ожидание аудиенции или же за количество людей, собравшихся здесь сегодня.

Йосинори тихо проскочил мимо просителей, избегая слуг и стражников, и вошел в Сейрё-дэн. «Прохладный» зал использовали только летом, фактически он даже не предназначался для приема посетителей, однако именно здесь жаркими днями просители могли увидеть императора и обратиться к нему.

Государь сидел на троне, навалившись на подлокотники, и прикрывал глаза от солнца. Чуть позади него неловко мялся наследный принц, изредка посматривая на отца, но не решался ни заговорить, ни уйти. Появление Йосинори ребенок воспринял с нескрываемым энтузиазмом, первым заметив оммёдзи, о чем тут же громко сообщил скрывающейся в тенях страже и самому императору:

– Такаги-сан!

Император опустил прикрывающую глаза руку тяжело и неохотно. Казалось, что даже это незначительное действие причиняет ему невыносимую боль. Выражение его лица было нечитаемым, однако Йосинори провел слишком много времени подле правителя, чтобы понять, насколько тот зол.

– Да осветит Аматэрасу-сама ваш день, владыка, пусть род ваш правит вечно, – склонившись в низком и почтительном поклоне, произнес Йосинори. Макушкой он чувствовал негодование правителя.

– Встань и объяснись, – холодно произнес император вместо привычного ответного приветствия. – Этим утром Нас посетил твой учитель, и он так и не смог ответить Нам на простой вопрос: что вчера произошло?

– Ёкаи сорвали праздник, мой госпо…

– Скажи что-то, чего Мы не знаем! – рявкнул император, ударяя кулаком по трону. – Только потому, что зал Омима во дворце освящен рукой самой богини-матери Аматэрасу, демоны не смогли туда проникнуть! Мы наслаждались выступлением мико, когда Нам донесли, что в столице и стране хаос. Не вы ли, оммёдзи, должны не допускать подобного? Сначала даймё, теперь еще и демоны!

– От лица всех оммёдзи я прошу прощения за наши ошибки. – Вновь поклонился Йосинори, скрывая досаду. Никто не мог предвидеть произошедшего, но все ожидали, что оммёдзи обязаны предотвратить случившееся.

– Какой прок от извинений?! – вскричал правитель, поднимаясь на ноги и чудом не наступая на полы длинного, расшитого драконами кимоно. – Даймё фактически забрали Нашу власть, министры ежедневно грызут Нас за то, что Мы ничего не предпринимаем, а теперь еще и в столице погибло больше сотни человек из-за демонов! Как извинения могут это исправить?!

Йосинори молча склонил голову, стойко принимая вспышку злости и оскорбления императора. Тот ходил по открытой комнате, словно тигр в клетке, – метался из стороны в сторону и только не рычал от ярости и раздражения.

Стоять под палящим солнцем в черном официальном кимоно, почтительно склонившись, было мучением, но Йосинори терпел неудобства, ожидая, когда же утихнет гнев правителя. Время, по ощущениям, замедлилось, пока все же император не вернулся на трон, после чего небрежно махнул рукой, чтобы оммёдзи выпрямил спину.

– Так как Нобуо-сан уже приходил к Нам с официальными извинениями, то ты, очевидно, пришел с прошением. Говори.

– Я пришел просить у вашего величества императора меч, который символизирует мужество вашего величества и нашей страны. Я молю вас дать на время Кусанаги-но-Цуруги, – опустившись на колени и коснувшись лбом земли, произнес Йосинори, замерев теперь в этой позе.

– Ты слышишь свой вопрос? – вновь вскипел правитель, ударяя ладонями по трону, чтобы хоть так выплеснуть раздражение. – Кусанаги – символ императорской власти, один из трех предметов, которыми одарила своего внука и Нашего великого предка Аматэрасу-омиками, и ты смеешь просить Нас о нем?

– Да, ваше величество, – упрямо согласился Йосинори. – Потому что только этим мечом можно убить бога.

В Сейрё-дэн стало оглушающе тихо. Даже стражники не смели двинуться с места, не уверенные в том, как им следует поступить – взять наглеца под стражу или же позволить и дальше говорить. Тишина затягивалась, но в итоге император произнес:

– Продолжай. Что же случилось, что ты вдруг решил убить бога?

– Один из них повинен в произошедшем, – послушно ответил Йосинори, не вставая. – Я лично видел, как он сотрудничал с демонами и даже погубил другого ками. Дабы не допустить его злодеяний в мире людей вновь, я готов сразиться с богом и убить его.

– Предположим, что ты достаточно силен, чтобы совершить это. Но не вызовут ли твои действия гнева других ками?

– Согласно закону Небес, боги на земле обязаны подчиняться людским правилам. Нападение на Микадо[80] карается смертью.

Император промолчал, только задумчиво погладил остроконечную бородку и внимательно посмотрел на Йосинори. У них была не слишком большая разница в возрасте, чуть менее десяти лет, и чаще всего правитель весьма благосклонно относился к Йосинори. Особенно после того, как оммёдзи спас императора от Тамамо-но-Маэ.

Наследный принц, который так и не покинул зал, неловко переминался с ноги на ногу, глядя то на отца, то на оммёдзи, и не знал, куда себя деть. Но копошение за спиной вывело в итоге императора из раздумий, и он тяжело произнес:

– Мы дадим тебе на время Кусанаги. В знак благодарности за Наше спасение, дабы отомстить за нападение на Нашу столицу и… возможно, твоя победа вернет Нам благосклонность богов, и Мы будет править страной как прежде. Но за меч ты отвечаешь головой, и чтобы с реликвией ничего не случилось, ты свяжешь себя с оружием.

– Да, ваше величество.

Йосинори незаметно перевел дыхание. Он рисковал, когда обращался к императору с подобной просьбой, даже если однажды спас императору жизнь. Кусанаги был мечом, добытым из хвоста восьмиглавого змея Ямато-но-Ороти, сильнейшим оружием в мире людей и священным символом власти и принадлежности императорской семьи к роду самой Аматэрасу-омиками. Так что связать себя с реликвией – это не высокая цена. Да, Йосинори не сможет дать меч в руки никому другому ни на мгновение, даже в целях защиты. Не сможет потерять его, сломать, уничтожить любым способом, а если сделает это, то тотчас умрет. А меч вернется на свое законное место, где Йосинори оставит часть себя: каплю крови, прядь волос, дорогую сердцу вещь.

Но иметь взамен этого возможность уничтожить бога?

Оно того стоило.

Он отомстит Кагасе-о за мать, погибших людей, Генко и предотвратит дальнейшие беды. Даже если в итоге это приведет к его собственной погибели.

Лисы жались друг к другу в попытках согреться и поддержать раненых собратьев. Убумэ и дзасики-вараси ходили между пострадавшими, оказывая им помощь, и постоянно поглядывали на свою госпожу, которая расположилась на энгаве и вместо привычного чая пила уже второй кувшин саке. Генко небрежно отказалась от предложенных закусок и просто осушала чашу за чашей, сосредоточенно глядя в пустоту и размышляя о произошедшем.

Она не смогла спасти бога.

Генко залпом выпила еще одну пиалу и слишком резко поставила ее на чабудай, на который опиралась левой рукой. Взгляд ее задержался на перебинтованном запястье – единственная рана, которую она получила в битве, оказалась банальным растяжением. И от этого Генко злилась еще сильнее.

Мононоке – не такой огромный, как напавший на них в лесу, но более сильный и человечный, потому выглядевший не как голый скелет, а как высокий и тощий мужчина – вытягивал жизненную энергию из ками, помещая ее в лисью жемчужину. Первой реакцией Генко было недоверие, но стоило ей ощутить Хоси-но-Тама, узнать, кому она принадлежала, почувствовать в жемчужине уже имеющуюся силу другого бога…

Уничтожить духа никогда не было так просто, как в тот момент, когда осознание ударило ее, подобно тарану. Вот только это не спасло ками.

Фумайо-ками-сама был довольно мелким божеством, покровительствовал поэзии, которую сочиняли дети. Особой силой он не обладал, но славился добрым характером и легким нравом. И в итоге погиб на руках Генко, обязанностью которой была его защита.

Разумеется, боги не раз тратили свою силу так, что той оставались крупицы, поддерживающие их жизнь, но в итоге мощь всегда возвращалась. Но, отнятая насильно, энергия не могла вернуться обратно ни в каком виде. Стоило ее забрать, как рушилась связь с людьми – те теряли веру в бога, – и восстановить связь не представлялось возможным. Результат всегда был один – смерть.

Генко перевела взгляд на маленькое глиняное блюдце, которое все время стояло рядом. На нем сиротливо лежала Хоси-но-Тама, отнятая у мононоке и сияющая силой двух ками. Фумайо-сама умирал, но упрямо настаивал, чтобы кицунэ забрала его силу себе, только бы это помогло ей сразиться с врагами, которые подбирались все ближе.

Она так этого и не сделала.

Это было бы просто. Расколоть жемчужину, лишь слегка сжав пальцами, и выпустить содержащуюся в ней мощь. А когда та вырвется на свободу – поглотить без остатка, впитать в себя, словно сила всегда принадлежала Генко.

Вот только чем бы тогда она отличалась от тех, кто ради этой силы убивал богов?

Присутствие ками она ощутила задолго до его появления. Генко поспешно спрятала Хоси-но-Тама за отворот своего кимоно, ближе к телу, чтобы никто не ощущал бурлящей силы, и кивнула дзасики-вараси. Ёкай сразу же бросилась в дом, а вышла из него с закусками и еще одной пиалой для саке.

Никому не стоило знать, чем владела Генко, ни единой душе. А потому и следы своих тяжелых мыслей тоже стоило скрыть.

Прибывший в гости Озему выглядел… уставшим. Он массировал длинными пальцами висок, будто пытался избавиться от головной боли, вот только боги не болели. Так что он явно о чем-то напряженно думал. Генко невольно задалась вопросом: не слишком ли пострадал вчера старый знакомый? Или же его спасла извечная отчужденность? Из года в год Озему игнорировал праздники, предпочитая книги обществу богов. Могло ли быть так, что это и спасло его от нападения?

– Генко-чан, – поклонился в приветствии Озему, неторопливо поднимаясь на энгаву и сочувствующе глядя на раненых лисиц.

– Озему-кун, – вернула поклон Генко и указала на стол. – Присоединись ко мне. Питье в одиночестве никогда не приносило мне радости, а твое присутствие и вовсе избавило от этого сомнительного удовольствия.

Он принял приглашение без вопросов, с благодарностью взял протянутую пиалу. Сливовый привкус саке, одного из самых дорогих видов, которые были у Генко, приятно обжег горло, но также показал, насколько она напряжена. Генко слишком редко подавала этот алкоголь. Обычно распивала его в праздничные дни или когда тоска так сильно вгрызалась в сердце, что хотелось приглушить ее выпивкой. Не напиться до беспамятства, но утешить себя, вспоминая прошлое.

– Как ты? – почтительно спросил Озему, отставляя саке, которое едва попробовал.

Генко промолчала, только недовольно поджала губы и осушила свою чашу. Как она? В ярости, легком отчаянии, страхе, тревоге… Она давно не испытывала такого водоворота эмоций и теперь чувствовала, что одно неверное движение – и ее затянет в трясину, а выбраться она уже не сможет.

– Оммёдзи?.. – попытался еще раз Озему начать разговор.

– О ком из них ты говоришь? Если про девчонку Сайто, то она отделалась парой царапин да выплеснутой злобой – смогла убить четырех они. Двоих в лесу и еще парочку на окраине Сиракавы. Ее силы заметно возросли с тех пор, как она оказалась в деревне.

– А Йосинори-сан?

Генко не смогла подавить реакцию, что точно заметил Озему. Она отказывалась думать о Йосинори, потому что мысли о нем сразу же начинали заполонять разум, вытесняя остальное. Тревога и волнение охватывали ее без остатка, стоило только подумать об этом глупом оммёдзи, так что она предпочитала просто избегать мыслей о нем. Все ли с ним в порядке? Он не пострадал? Сиракава была в полутора днях пути от Хэйана, но Джуничи ощутил развернувшуюся там схватку даже здесь.

– Уверен, с ним все хорошо, – примирительно произнес Озему. – Главное, что ты не пострадала и в итоге вернулась к нам.

– Ты все видел? – Признаться, она была удивлена. Отчего-то Генко думала, что Озему скрывался на вершине своей горы, опасаясь за собственную жизнь. И она бы поняла это его решение, но если он наблюдал…

– Сложно было устоять, – покачал головой он, виновато опустив голову. Будто бы стыдился своего любопытства.

Какое-то время понаблюдав за Озему, Генко вновь налила себе саке и осушила чашу. Образовавшаяся тишина позволяла ей снова и снова воспроизводить в памяти произошедшую битву, изредка мысленно возвращаясь к Йосинори только для того, чтобы снова запретить себе о нем думать.

– Как ты считаешь, Генко-чан… – начал Озему, привлекая к себе внимание, за что она была ему благодарна. – С нами обошлись справедливо?

Она замерла, так и не налив себе новую порцию саке, а после и вовсе поставила кувшин обратно на стол и требовательно посмотрела на Озему.

– Что ты имеешь в виду?

– Я размышлял о том, что погибший вчера бог встретил несправедливую смерть, – пояснил Озему, разглаживая свое весьма простое, но добротно сделанное кимоно. – Он не вершил зла, никому не вредил, но его убили, словно нет других богов, которые уж точно заслуживают смерти. Ему просто не повезло оказаться именно здесь. Выбери он любую другую деревню или же город, остался бы жив.

– Ты винишь Фумайо-сама в его выборе? Потому что виноваты в этом только демоны, которые напали на богов.

– В тебе говорит саке, а не здравый смысл. Ты ведь понимаешь, что я не это подразумевал.

– Тогда выражайся яснее.

– Ты никогда не думала, что во всех этих нападениях на ками есть смысл? Что ты просто однобоко рассматриваешь ситуацию?

Генко моргнула один раз, второй, но так и не поняла, что ей пытался сказать Озему. Он… защищал тех, кто был виновен в смерти богов и кицунэ и сеял хаос среди людей? Как мог он говорить о том, что в этих жестоких поступках есть смысл?

– Озему-кун, ты себя слышишь? Ты хоть понимаешь?..

– Да! – поспешно, резко и слишком пылко воскликнул Озему, внимательно и требовательно глядя на нее. – Я полностью осознаю то, что говорю. Но Генко, разве ты не видишь, что они делают? Они свергают власть, чтобы добиться лучшей жизни для нас, тех, кто оказался на самой окраине нашего мира: ками и ёкаев.

– Они просто убивают других богов, – зло припечатала Генко, едва не рыча.

– Они пытаются сделать мир более справедливым! – отмахнулся речной бог с той убежденностью, которая присуща всем, кто уверовал в подходящую им истину. – Разве Инари-сама поступила справедливо, когда изгнала тебя? Несколько убитых тобой людей в противовес всем, кто умирал от голода, когда твоя богиня была не в духе. А я? Презираемый лишь за то, что моя бабка оказалась человеком! Ватацуми-сама отказался выдавать за меня свою дочь из-за этого! Разве это справедливо?

– Даже не знала, что Кагасе-о так хорошо умеет говорить, раз ты решил последовать за ним!

– Ответь, Генко, почему ты до сих пор так привязана к Инари-омиками? Почему все еще предана ей? Разве все годы изгнания и молчания с ее стороны не охладили твое чувство долга?

Так вот что он о ней думал? Что все испытываемое Генко к Инари было лишь чувством долга? Почитание, уважение, обожание – даже этого было недостаточно, чтобы описать всю глубину ее отношения к богине.

– Ты знаешь, кто я, Озему-кун? – низким и несколько угрожающим тоном спросила Генко. – Я была первой кицунэ. Я родилась лисой, черной, как беззвездная ночь, первой среди семи щенков, и тут же была отброшена собственной матерью вместе с младшей, последней и белой как снег, Бьякко. Над нами сжалилась только Инари-сама: забрала нас и вырастила, дала нам возможность стать кицунэ, а после возвысила до личных помощниц. Мои чувства к богине не долг, а любовь дочери, которая не знала иной матери. А ты своими словами пытаешься убедить меня, что я должна отказаться от Инари-сама только потому, что была на время забыта?

Озему молчал и только внимательно смотрел на разозленную Генко. Что-то в его взгляде было иное, опасное и настораживающее.

Генко напряглась, готовая в случае необходимости вступить в бой, защищать себя и честь своей богини, но какая-то часть ее жаждала, чтобы разговор разрешил это недоразумение.

– Это твоя причина? Разве достойная цель не выше семейных уз?

Словно перед ней был другой человек. Холодный, расчетливый и равнодушный. Озему упрямо поджал губы и вскинул подбородок, готовый спорить, доказывать свою точку зрения, настаивать на ней.

– Ты правда считаешь, что цель тех, кто убивает ками, достойная?

– Посуди сама: боги упиваются своей властью. Но только старшие, наиболее старые и известные из них. Больше почитания, больше веры, больше подношений, а результат один – они получают всё, а мелкие боги, как я, каким был Фумайо-сама, довольствуются объедками.

– Так что это? Зависть?

– Возможно. Но главное – жажда справедливости! Разве не был бы идеальным мир, где все боги равны? Никто не отброшен в сторону, всех почитают в равной степени, и уважение между богами равное. Нет униженных, нет тех, чьи последователи переметнулись к другому ками, из-за чего они медленно умирают в муках, лишенные молитв. Нет оскорблений, нет недопонимания. Все было бы прекрасно.

– Это невозможно, – покачала головой Генко, еще пытаясь переубедить Озему, указать ему на ошибочность мыслей. Но даже она не могла спорить с тем, что в мире богов правила твердая иерархия, вершины которой достичь невозможно, если ты не рождался там.

– Только потому, что никто этого еще не делал, не означает, что это невозможно, – возразил Озему, твердо глядя на упирающуюся Генко. – Просто увидь этот мир. Где ты не привязана к этой земле без возможности покинуть ее, не разлучена с сестрой, не отказываешь себе в радости жить с тем, кто тебе дорог.

Звуки исчезли. Растворились так, словно их никогда не существовало, а осталась лишь необъятная тьма и пустота. Все вдруг встало на место, будто улеглись круги на воде и спрятанное в глубине открылось смотрящему. Она была такой глупой и наивной.

– Я никогда не говорила тебе о том, что меня привязали к Сиракаве.

– Да, как и не говорила о том, что тебе интересен молодой оммёдзи, – кивнул Озему, немного склонив голову. – Но я наблюдал за тобой и замечал все! Твои желания, страхи и надежды. Я помню твои страдания, когда люди убили твоего возлюбленного. Я видел, насколько ты расстроена тем, что твоя богиня забыла о тебе. Я знаю, что Йосинори-сан для тебя не просто знакомый, с которым ты нашла общий язык, а кое-кто важный. И ты можешь иметь все это! Спокойно мстить, видеться с желанными тебе ками и ёкаями, быть с тем, кто тебе дорог. Просто сделай правильный выбор.

Перед ней действительно было другое существо. Не тот неуверенный и расстроенный бог, который пришел к ней в гости, а кто-то другой, кого она прежде не знала, не видела или же не желала замечать.

Озему сейчас был шире в плечах, более не пытаясь казаться меньше и безобиднее. Не отводил взгляд, боясь смотреть собеседнику в глаза. Даже речь его изменилась: стала уверенной, в каждом слове сквозила убежденность, он говорил пылко и страстно, так что его словами невозможно было не проникнуться.

– Это не Кагасе-о решил свергнуть богов. Ты все организовал, – прошептала Генко. – Ему бы не хватило терпения, но ты…

Лисы вокруг зарычали, вскочив на лапы. Дзасики-вараси и убумэ были готовы в любой момент ринуться защищать свою госпожу. Даже духи, маленькие и практически бессильные на фоне остальных, выглянули из-под крыши дома и скалили свои крохотные зубы на гостя, которого еще месяц назад с радостью привечали.

Озему спрятал руки в рукава кимоно и внимательно, но главное – весьма спокойно осмотрел всех, кто готовился выступить против него в случае необходимости. Он мягко улыбнулся, и раньше бы эта улыбка подарила покой, однако теперь только насторожила, и он медленно поднялся с дзабутона.

– Обдумай мое предложение, Генко-чан. Скоро пройдет Хякки яко[81], я буду ждать твоего ответа не позднее этого дня.

Он растворился в воздухе, оставив после себя запах лотосов, бегущей реки с плывущей по ней листвой и опасности.

Чаша в руке Генко раскололась, когда она крепко сжала ее, так что осколки с остатками саке осыпались вниз и испортили ярко-синее, расшитое журавлями кимоно. Присоединиться к ним? Тем, кто убивал кицунэ ради их Хоси-но-Тама, чтобы украсть силу богов? Сотрудничать с теми, кто нападал на нее, потому что им была нужна и ее жемчужина?

Да она скорее умрет, чем согласиться работать с Озему и его прихвостнями!

Следил за ней? Знает ее желания? Тогда он слишком плохо старался, раз так и не понял, что Генко никогда не откажется от своих принципов, как бы соблазнительно и заманчиво ни звучали речи Озему.

– Разнесите вести по всей округе, сообщите всем, кому сможете, – поднявшись на ноги, начала Генко, даже не скрывая рычания в своем голосе: – На Хякки яко враги нападут вновь. И к этому времени мы должны быть готовы отразить их атаку.

Лисы залаяли, приняв приказ, и тут же бросились врассыпную. Духи поспешно покинули свои места и умчались в лес поведать новости природным духам, пусть с ними кицунэ никогда тесно не общалась.

Когда же дом опустел, а убумэ и дзасики-вараси скрылись из вида, Генко вновь достала Хоси-но-Тама из-за отворота своего платья и какое-то время смотрела на нее. Жемчужина переливалась на ладони, маня и привлекая, но никогда раньше еще не вызывала у кицунэ такого отторжения.

– Будьте свободны, – тихо прошептала она жемчужине и сжала ее в ладони.

Хоси-но-Тама раскололась бесшумно, мгновенно выпуская на волю все хранившиеся в ней силы. Энергия искрилась, сверкала золотой пылью, словно ожидала, что вот-вот найдет себе новый приют, но время шло, а Генко все так же просто смотрела на нее, ничего не предпринимая. Энергия тускнела, ее частички разлетались все дальше и дальше друг от друга, пока мерцание окончательно не угасло.

Генко подняла голову, глядя, как над горами и вершинами деревьев поднимается луна, и молча вошла в дом.

Вот-вот грянет битва.

Глава 21. В горах, где живет лиса

В лесу было темно и тихо. Растущая луна только показалась на небосклоне, одинокая в беззвездном небе, но возле дома Генко было ярко, как днем. Точно напротив нее, источая ровный белый свет, стояла Бьякко, словно светлое отражение черной кицунэ. Даже кимоно на ней было белым, с едва заметными вышитыми лотосами.

– Давно не виделись, – в итоге произнесла Генко, грациозно усаживаясь на дзабутон. Убумэ тут же оказалась возле хозяйки, предлагая ей чай и сладости.

– Сестра, – едва заметно склонила голову Бьякко, провожая взглядом призрачную женщину. Убумэ никак не отреагировала на вторую кицунэ, полностью преданная своей госпоже. – Ты все же не изменилась – если кто-то верен тебе, то так будет до конца.

– Как сказать, – неопределенно ответила Генко и поджала губы. – Некоторые все же предали меня.

– Кагасе-о предал всех нас.

– Как и Озему…

Бьякко недоуменно посмотрела на сестру, ожидая пояснения, но Генко только криво улыбнулась и указала на второй дзабутон, предлагая младшей присоединиться, но та покачала головой, отказываясь от приглашения. Ей явно этого хотелось, но что-то останавливало белоснежную кицунэ.

– Я прибыла как посланница нашей великой госпожи Инари-сама. – Торжественность и благоговение, проскользнувшие в голосе Бьякко, были столь очевидными, что в искренности ее слов нельзя было усомниться ни на миг. – Сегодня великий божественный посланник Ятагарасу-сама принес на Небеса вести. Его вороны узнали, что истоки зла, вырвавшиеся на свободу во время Обона, находятся на вершине этих гор. Демоны и духи стекаются сюда со всех уголков страны и соберутся вместе не позднее…

– Хякки яко, – вместо сестры закончила Генко. – Озему мне уже поведал об этом.

Вероятно, в Такамагахаре еще не знали о том, что именно речной бог оказался зачинщиком происходящего. Либо он сам все еще скрывал это от остальных ками и признал свою вину лишь перед Генко, либо среди богов притаились и другие предатели, помогающие отвести от Озему подозрения. Оба варианта выглядели одинаково плохо. Впрочем, второй был даже хуже. Кто знает, скольких богов он успел привлечь на свою сторону, убедив их в правильности своих идей и необходимости действий?

Но прежде, чем темные мысли окончательно овладели Генко, она ощутила, что в Сиракаве появилась еще одна аура. Энергия Йосинори бурлила, но при этом была неравномерной, словно его серьезно ранили, из-за чего радость скорой встречи быстро сменилась легкой тревогой.

Бьякко мягко и заинтересованно повернула голову в сторону деревни, тоже ощутив прибывшего оммёдзи, и на мгновение, короткое, но его было достаточно, чтобы Генко это заметила, ее губы неодобрительно поджались, словно она увидела что-то особенно неприятное.

– Сестра, только не говори, что… – начала Бьякко, но Генко ее безжалостно прервала:

– Бьякко, не задавай вопросы, на которые не желаешь получить ответ.

– Не ожидай от меня этого. Одного раза тебе было недостаточно для понимания, что люди – это не лучший объект для увлечений?! – вспылила Бьякко. Источаемый ею свет на мгновение взорвался яркой вспышкой, но Генко только фыркнула и сделала глоток чая.

– Ты и вовсе никогда ни к кому не испытывала истинного влечения, так что тебе ли меня осуждать?

– Ты уже пострадала из-за человека, настолько, что оказалась здесь, а теперь, когда вот-вот вернешься на Небеса, вновь решила найти себе мужчину? Я один раз уже теряла тебя. И этого было достаточно!

– Никогда прежде ты не выражала своих сестринских чувств, – ухмыльнулась Генко, – а теперь вспомнила, что мы из одного выводка? Насколько же сильно ты не справляешься с двойными обязанностями?

Бьякко зарычала, крепко сжав кулаки, а ее лисьи уши раздраженно дернулись, но она ничего не сказала. Генко ухмыльнулась, понимая, что оказалась права – Бьякко действительно устала. От непослушных лисиц, которые верно следовали исключительно за Генко и точно не приветствовали ее младшую сестру. От навалившихся разом обязанностей, с которыми ей не могли помочь даже самые талантливые кицунэ, выбранные Бьякко лично в свои помощницы. От невозможности оказаться везде, где она была необходима. Генко видела это и понимала. И испытывала какое-то мрачное удовлетворение.

– Есть ли еще что-то, что ты должна мне сказать, или ты закончила? – В образовавшейся тишине вопрос Генко был равносилен пощечине, которая привела Бьякко в чувство.

Расслабив руки и переведя дыхание, Бьякко вскинула подбородок и со всем почтением, на какое была способна, произнесла:

– Наша богиня желает встретиться с тобой, сестра. Инари-ками-сама вернет тебе благодать, как и намеревалась. И она хочет сделать это как можно быстрее, так как ваша встреча на Обон не состоялась.

Генко дернулась, и будь в чаше еще хоть немного чая, она бы расплескала его по всему своему наряду. Обон она ждала во многом из-за встречи со своей госпожой. Та беседа с Бьякко в начале весны подарила ей надежду на возвращение в свиту богини, но последующие сражения с врагами заглушили бурлящий восторг от предстоящего воссоединения. Радость теплилась где-то в глубине сердца и сознания – на Обон ее должны были вернуть на Небеса, но этого не произошло.

И сейчас Бьякко…

– Она готова снизойти к тебе, сестра.

Лес залило золотом, словно солнце взошло прямо здесь, перед небольшим домом Генко. Она торопливо вскочила на ночи и соскользнула с энгавы, чувствуя одновременно радость и тревогу, когда склонялась в глубоком, почтительном поклоне, отражавшем поклон Бьякко.

Сначала раздался звон колокольчиков и тихий лисий лай. В воздухе разлилась свежесть, запах зелени стал насыщенным, потускневшие из-за поглощенной из них энергии деревья и трава вновь налились силой и жизнью, а духи, что обитали в лесу, слетались на свет, подобно мотылькам.

А после ки – чистая, сильная, могущественная – распространилась повсюду, и присутствие ками стало очевидным любому, кто находился в ближайшей округе.

– Встаньте, дети мои. – Голос Инари был таким же, как Генко его помнила: мягким, подобным шелку, что приятно окутывал тело; и Генко с трудом поборола дрожь.

Она не смела ослушаться приказа, даже сказанного столь нежно, и неуверенно, чего не испытывала уже очень давно, подняла взгляд на свою богиню.

Инари-ками-сама была прекрасна. Генко часто слышала из уст людей, что кицунэ или юки-онны были самыми красивыми женщинами в мире, а потому столь легко соблазняли мужчин, но смертные никогда не видели богов и богинь. Лицо Инари было подобно луне – округлое, с настолько светлой кожей, что она сияла. Угольно-черные тонкие брови, яркие глаза с чуть приподнятыми вверх уголками, тонкий и аккуратный нос и маленькие, пухлые губы, которые часто изгибались в легкой улыбке. Ни единой родинки на идеальном теле богини. Волосы, густым водопадом спадающие до самого пола, и лишь несколько прядей были собраны нефритовыми шпильками-кандзаси на затылке, чтобы не попадали в глаза. Инари была совершенством, и Генко никогда не считала иначе, пусть большинство и называли прекраснейшей из богинь Аматэрасу-омиками.

– Генко-чан.

Дыхание перехватило, стоило ей услышать столь знакомое обращение.

– Моя богиня, – почтительно прошептала Генко, вновь склоняясь перед Инари.

– Я отослала тебя на слишком долгий срок и не исключаю, что это повлекло за собой проблемы. – Боги не ошибались и не признавали своих ошибок, по крайней мере не перед зрителями. Но Генко так давно служила своей госпоже, что даже спустя два столетия могла расслышать искренне звучащие нотки раскаяния в обычно спокойном голосе Инари. Это не было извинение в традиционном его понимании, но именно им и являлось по своей сути.

– Моя богиня ни в чем не виновата, вам не стоит так говорить, – твердо произнесла Генко, уверенная в своих словах.

– Встань, дорогая. Если бы я не знала тебя, Генко-чан, то посчитала бы эти слова лестью, но подобное тебе не свойственно.

Она выпрямилась, вновь ощущая, как перехватывает дыхание от силы ками. Фумайо, которого Генко не смогла спасти во время Обона, не мог сравниться силой с богиней плодородия, число почитателей которой значительно превосходило его. Мощь Инари походила на океан: она разливалась повсюду, и невозможно было понять, где ее край.

Вот только невольное сравнение погибшего бога с полной жизни богиней невольно вызвало в памяти слова Озему. Пусть Генко не соглашалась с ним, но признавала зерно истины в его замысле. Ками не равны по силе, и всегда будут недовольные и ущемленные.

– Какие темные мысли гложут тебя, дитя? – Инари не могла не заметить изменение в своей подданной.

– Я вспомнила о виновнике происходящего…

– Ах, да. Озему-кун. – Голос богини не изменился, но возникшее в воздухе напряжение дало понять, что она была недовольна и даже немного зла. – Ятагарасу как раз принес новые вести в Такамагахару. Впрочем, наверное, стоило ожидать этого от низшего из богов, да еще и не совсем чистой крови.

Генко опустила голову, не в силах смотреть на Инари в этот миг. Со стороны могло показаться, что она винила себя в дружбе с этим богом, но на деле стыдилась она по иной причине, которую не хотела признавать.

Старшие ками действительно были во многом слишком себялюбивы.

– Нет твоей вины в том, что он обманул тебя, дитя, – милостиво произнесла Инари, и это заставило Генко еще больше напрячься. – Впредь это будет уроком для всех.

– Да, моя госпожа.

Генко тяжело сглотнула, не в силах больше произнести ни слова, и подняла голову, когда убедилась, что может это сделать. Бьякко не сводила взгляд с ками, и буквально все в ее облике говорило о том, что она полностью разделяет мнение богини. И, наверное, не проживи Генко так долго среди людей, она бы считала так же, во всем соглашаясь со своей госпожой, но сейчас… Она не хотела сомневаться, но и не могла этого не делать.

– Я пока не могу оставаться слишком долго в мире смертных. – Инари медленно и плавно подошла к Генко, освобождая ее от тревог и неуверенности столь близким присутствием. – Дарую тебе благодать, моя дочь, и надеюсь, что ты сможешь покончить с хаосом, который здесь творится. Битва будет на земле, так покажи, на что способен мой генерал.

Губы ками мягко и невесомо коснулись ее лба – и Генко буквально задохнулась. Божественная ки растекалась по телу бурным водопадом, проникала в кости, оседала под кожей и гудела в крови. Силы было так много, что казалось, будто ей нет конца, что Генко не выдержит этой мощи и в итоге растворится в небытии. Глаза видели только яркий свет, в ушах звенели колокольчики, тело было словно невесомым и податливым, как глина, готовая принять любую форму.

– Ты так опустела за эти годы, но так хорошо поработала. – Мягкая ладонь на щеке медленно приводила Генко в чувство, возвращая в реальность. – До Хякки яко будь здесь и оберегай людей. А во время парада демонов мы уничтожим наших врагов.

В сиянии звезд, что устремились в небо неисчислимым количеством ярких точек, Инари и Бьякко исчезли, и лес вновь погрузился в блаженную тьму. Лисы и духи, которые и прежде наблюдали за случившимся, теперь сосредоточились на Генко.

Она тяжело дышала, все еще приходя в себя. Генко отвыкла от благодати достаточно, чтобы теперь все тело бурлило от силы, что ее переполняла. Она даже не догадывалась, насколько ей этого не хватало, как медленная потеря своей энергии незаметно отдаляла ее от некогда привычных способностей.

Руки все еще мелко дрожали, но Генко видела не это, а мягкое, едва заметное серебристое сияние, которое источала ее кожа. Неконтролируемая пока энергия пыталась улечься в теле, пробираясь глубже, в самое сердце и заполняя Хоси-но-Тама до краев.

Лисицы, ёкаи и духи, что не сводили с нее глаз, склонились, когда Генко оторвала взгляд от своих ладоней и заметила их. Почтение и благоговение, источаемые ими, были ощутимы едва ли не на физическом уровне. Генко обернулась к дому: на энгаве стояли дзасики-вараси и убумэ. Они обе улыбались, почтительно кланяясь своей госпоже, и держали в руках аккуратно сложенное черное, как самая глубокая ночь, кимоно, расшитое звездами.

– С возвращением, – в один голос произнесли ёкаи, и Генко наконец ощутила, что действительно вернулась.

Взмыленная лошадь тяжело дышала, когда Йосинори ворвался в деревню поздним вечером. Занимающую обычно полтора дня дорогу он преодолел за один, загнав одного коня и заменив его на другого в одной из небольших деревень. Пока Йосинори добирался до Сиракавы, повсюду видел отчаяние и страх. Согласно донесениям, празднование Обона было сорвано по всей стране, а в некоторых городах и деревнях завершилось кровавой бойней, где погибли ками, оммёдзи и мирные жители. Словно было мало затянувшейся войны.

Тории храма казались потускневшими, а Оота – еще более сгорбленным и дряхлым. Мико пытались выполнять свои обязанности, но по их встревоженным и уставшим лицам он понял, что зажигание фонарей на территории было последним, о чем они думали. Аямэ не было видно, но Йосинори не волновался о ней. Он бы не удивился, узнай, что она воспользовалась всеобщим отчаянием, чтобы выслеживать демонов и уничтожать их на месте.

Быстро расседлав лошадь, проведя предхрамовое омовение и поприветствовав обитателей храма должным образом, Йосинори убедился в прочности пояса, на котором был закреплен Кусанаги, и направился к Генко. Будь обстоятельства другими, он бы никогда не потревожил ее в столь позднее время, но нависшая над всеми опасность гнала его вперед.

Йосинори видел очередной кошмар и больше не сомневался в том, что сон станет реальностью. Пылающие деревья освещали все вокруг гигантскими факелами. Ёкаи и духи заполонили собой землю и небо. Воздух гудел от энергии демонов и богов. Дрожали горы. Звон металла и вспышки божественного пламени разносились повсеместно. Крики боли и рев победы заполонили пространство. А на фоне этого полная луна кровавым диском повисла в небе, равнодушно глядя на происходящее.

До красного полнолуния оставалось меньше месяца, если предсказатели правильно высчитали время ее появления.

Ночь медленно вступала в свои владения, над горами в беззвездном небе уже всходила растущая луна. Лес, примыкающий к храму, молчал и в сочетании с надвигающейся тьмой настораживал и пугал. Оммёдзи отругал себя за поспешность. Прежде он не ходил в эти горы ночью – тропинка виднелась не дальше, чем на пару шагов, а после она терялась, и было слишком легко сбиться с правильного пути. Следовало взять с собой фонарь или хотя бы пару бумажных сикигами, чтобы они освещали дорогу, но он не хотел тратить ни капли драгоценного времени. Если Кагасе-о доберется или уже добрался до Генко…

Он запретил себе об этом думать.

Загоревшийся в шаге от него бледно-голубой огонек заставил Йосинори замереть, а после сосредоточиться на пламени. Шар света плясал на ветвях, медленно стекая вниз, подобно капле воды, чтобы потом впитаться в кору дерева и вновь появиться на ветке. От огонька не ощущалось никакой негативной энергии, так что Йосинори отмахнулся от духа и поспешил дальше. Но стоило ему сделать еще пару шагов – как вдоль тропы появились такие же шары света. Они не обжигали ни жаром, ни холодом, не наносили никакого вреда деревьям, а только освещали путь.

Тихо поблагодарив духов за помощь, Йосинори ускорил шаг.

Яркая, ослепительная вспышка света озарила лес и устремилась в небо. Йосинори едва не сорвался на бег, но лес словно стал гуще, преграждая путь к дому Генко. Но как только последние сияющие искры света исчезли в вышине, дорога стала просторнее, ровнее и буквально вытолкнула Йосинори к Генко, которая как раз медленно спускалась по ступенькам дома, облаченная в столь темный наряд, что могла слиться с ночью, если бы сама не источала легкое сияние.

– Спасибо, что привели его, цурубэ-би. – Она не дала Йосинори задуматься над происходящим. Огоньки, что направляли Йосинори, на мгновение стали ярче, после чего вновь успокоились. – Рада тебя видеть, Йосинори.

Она легко подошла к нему и внимательным, несколько требовательным взглядом впилась в его бок. Тот самый, куда его ранил демон. Туго затянутые бинты не давали ране разойтись и кровоточить, но немного сковывали движения и заставляли Йосинори двигаться резче, что, вероятно, и заметила Генко.

– Рад, что с тобой все в порядке, – вместо ответа произнес Йосинори, внимательно осматривая ее. – Но…

Присутствие Генко теперь ощущалось иначе. Более ярко и насыщенно, словно она заполоняла собой все пространство, но не подавляла, а лишь давала о себе знать. И при этом казалось, что ей немного не по себе. Движения были чуть более скованными, шаг меньше, а выражение лица – несколько напряженным.

– Что случилось?

– Только что здесь была Инари-сама.

Она больше ничего не произнесла, но этого было достаточно. Йосинори кивнул, испытывая противоречивые эмоции, что разрывали его на части. Он ощущал облегчение и благодарность богине и теперь понимал осторожность в поведении Генко. К вновь обретенной силе все же еще нужно было приспособиться. Но в то же время тревога от мысли, что Генко совсем скоро покинет земной мир и вернется в небесное царство, тяжело осела на сердце.

Несмотря на переполняющую ее божественную энергию, выглядела Генко уставшей и несколько отчужденной. Тяжесть предательства, о котором Йосинори узнал, когда они расположились на энгаве, давила на нее куда больше, чем Генко готова была показать.

– Прости, я повела себя ужасно грубо, – вдруг произнесла она, мягко поведя пальцами, словно играла на кото[82].

На ее пальцах вспыхнул свет. Серебристое сияние превратилось в нити. Они извивались в воздухе подобно волнам, затем протянулись к Йосинори, а после безошибочно устремились к ране, которую лекари грубо зашили, обработали мазями да затянули потуже бинтами.

Сила Генко работала иначе – мягко и тепло. Йосинори не видел, что именно происходило с его телом, но чувствовал, как срастается кожа, вновь собираются вместе мышцы и исчезает боль.

– Спасибо, – искренне поблагодарил он, чувствуя, что двигаться стало легче, а боль прошла.

– Не стоит, – покачала головой Генко. – Я огорчена тем, что тебя ранили. И раз уж могу теперь легко помочь, то почему бы не сделать этого? Да и ты не успел бы полностью исцелиться до сражения.

– В следующем месяце.

– Да. В Такамагахаре уже об этом известно. Все случится на Хякки яко.

Это совпадало с увиденным во сне. Парад в этом году, судя по всему, действительно приходился на кровавую луну, и это не предвещало ничего хорошего.

Какое-то время они сидели в тишине, каждый думал о своем. Дзасики-вараси неторопливо подала ужин, предварительно заботливо осмотрев свою госпожу и ее гостя и решив, что это именно то, в чем они нуждаются.

За едой вернулся и разговор. Йосинори поведал, что точно перед его отъездом из Хэйана в главный храм к каннуси прибыли сразу несколько посланников богов, а к его собственному наставнику прилетел Карасу-тэнгу. Боги намеревались объединить усилия со смертными в грядущей битве, только бы не позволить демонам захватить власть. Этим утром еще не никто не знал, когда точно ёкаи нападут на ками, но связь Небес со смертными теперь была постоянной и устойчивой.

– На Такамагахару не нападет ни один демон или бог. – Генко произнесла это со всей возможной убежденностью. – Там действуют совершенно иные правила и законы мироздания, основным из которых является невозможность смерти. Так что нападение будет на людей и храмы. Чем больше человек убьешь – тем меньше последователей. Чем меньше храмов – тем меньше влияние бога и опять же меньше последователей. Итог прост.

– Боги ослабнут, – кивнул Йосинори.

– Да, и постепенно сами исчезнут, – подтвердила кицунэ, рассеянно ковыряя хаси в своей пиале с рисом. – Такой исход возможен, но окончательного результата пришлось бы ждать слишком долго. Сомневаюсь, что Озему и его приспешники рассчитывают на это. Они наверняка предполагают другой исход.

– Но что будет с богами, которые предали Небеса? Разве они не пострадают?

– Думаю, – спустя время нерешительно произнесла Генко, – они нашли способ поддерживать свою энергию. Хотя бы с помощью Хоси-но-Тама, но, скорее всего, есть и другие варианты, которые мы пока не видим.

– Но зачем богам вступать в бой самостоятельно? Расчет ведь на это?

– Потому что ками – самоуверенные и самовлюбленные и даже в сражении видят выгоду, – весьма сурово припечатала Генко, поднимая взгляд от своей еды. – Даже если погибнет половина ныне существующих богов, вторая останется в выигрыше, ведь у них прибавится последователей. Все просто: умирает бог, люди о нем забывают, а последователи переходят к тому, кто остался победителем.

Возникшая тишина не была гнетущей, но нависшая угроза давила куда сильнее, чем возможная недосказанность. Генко рассеянно смотрела на свои руки, которые то вспыхивали звездным сиянием, то становились неотличимы от рук обычной женщины. Йосинори внимательно следил за тем, что делает Генко, но не вмешивался, а только вновь и вновь вытаскивал из памяти сон, в котором демоны атаковали людей, где умирали невинные и где Генко, лежа на его руках, улыбалась, но губы ее были окрашены кровью, а силы стремительно покидали изломанное тело.

Пророчества нельзя изменить, не заплатив за это цену. И впервые Йосинори готовился отдать что угодно, но не жизнь кицунэ.

Глава 22. Невидимое взору

Туман был столь густым, что уже через дзё все терялось из виду.

Генко осмотрелась, но даже ее обостренные зрение и слух не дали возможности узнать о происходящем, пусть она и ощущала присутствие богов. Ками постепенно нисходили на землю; и, хотя никто их пока не видел и не слышал, присутствие чувствовалось более чем остро. Она давно не ощущала такого количества богов и ради людей хотела бы и дольше не испытывать этого, но если сегодняшняя битва на Хякки яко будет проиграна… Парады демоны будут проводить каждую ночь, а не только эту, и уже никто не сможет помочь людям.

Тетсуя поежился, пытаясь хоть что-то рассмотреть, хотя и знал, что ничего не выйдет. Упорства ему было не занимать, так что Генко решила не одергивать парня в который раз, безуспешно напоминая ему о пустой трате времени и энергии. От мальчишки растекалась гулкая, равномерная сила, которой прежде не было в жилистом теле. Однозначно работа Аямэ. Девчонка вбила себе в голову, что просто обязана сделать из Тетсуи хотя бы мало-мальски приличного воина, и почти каждый день тренировала его вместе с Сорой. Злилась, недовольно косилась на ямабуси-тэнгу, но упрямо продолжала работать.

Сиракава же погрязла в молчании. Гнетущая тишина накрыла деревню и не отпускала ни на мгновение последние несколько недель, и по мере приближения Хяккияко становилось только хуже. Местные, кто обладал хоть какой-то внутренней силой, несколько раз приходили в храм и настойчиво требовали избавиться от Генко, заявляя, что с момента прибытия оммёдзи ситуация в деревне только ухудшилась. Каннуси и мико заверяли, что с проблемой разбираются, но вскоре даже не пришлось использовать эту маленькую ложь. Туман, столь нехарактерный для этого времени года, сгущался с каждым днем всю последнюю неделю, знаменовал прибытие ками на землю и загнал людей в дома. Иногда, когда Генко подходила близко к человеческим жилищам, она слышала встревоженный шепот, что война, разросшаяся по стране, наконец добралась и до их деревни.

Йосинори бесшумно приблизился к Генко и стал справа от нее. Кусанаги, прикрепленный к его поясу, притягивал взгляд, даже находясь в ножнах, тем, что ловил редкие вспышки света от духов и факелов своим темным металлом. Оружие, способное убить бога. Ёкаи старались держаться от Йосинори хотя бы на расстоянии четырех шагов, только бы не попасть под удар клинка. Большинство знали, что опасность им не грозит, но страх перед оружием, которое добыл в бою сам Сусаноо, заставлял их сторониться меча.

– Так и ощущаются боги? – Тетсуя едва не дрожал от переполнявших его эмоций из-за разливающейся в воздухе ки. С каждым мгновением она становилась все гуще и насыщеннее, так что теперь ее могли бы ощутить и обычные люди, окажись они поблизости. Но Генко не была настроена на то, чтобы сиракавцы пострадали, так что вокруг деревни установила барьер, и местные относительно спокойно переживали все происходящее в домах.

Сора, стоявший возле своего ученика, кивнул, рассеянно поглаживая свое оружие. Старый, даже древний меч-тати, который Генко помнила по давним сражениям, был верным спутником ямабуси-тэнгу в каждом бою, где ёкаю приходилось участвовать.

– Лучше соберись, иначе быстро потеряешь концентрацию и будешь лишь помехой в сражении. – Аямэ поправила колчан со стрелами и сурово посмотрела на взволнованного Тетсую. Он немного стушевался, но окончательно так и не успокоился, только прикусил губу и крепче сжал кулаки.

Тишина, в которой отчетливо звучали птичьи трели, журчание ручья и редкие крики животных, давила. Генко недовольно поджала губы, но продолжила стоять, ожидая, когда же ками окончательно появятся на земле.

Когда к ней прилетел Карасу-тэнгу и сообщил, что на Хякки яко боги намерены снизойти, она восприняла это спокойно, но когда он еще и уточнил, что они снизойдут сюда, в горы, окружавшие Сиракаву, то самообладание Генко пошатнулось. Не столица, не опустошенные войной земли. Нет. Ками выбрали своим полем битвы деревню, к которой она была привязана. Они решили, что раз Озему живет здесь, то и уничтожить его следует на месте.

И хотя Генко понимала богов, это не отменяло того, что она не желала разрушений этой земле. За время, проведенное здесь, Генко в какой-то степени начала считать эти леса и горы своими. Никто не хочет, чтобы то, что принадлежит им, было уничтожено. А битва точно не обойдется без потерь, и неважно, будь то природа, люди, ёкаи или же ками.

Когда стало известно место грядущей битвы, Йосинори вновь отправился в столицу, в этот раз за подмогой. Оммёдзи и некоторые каннуси изъявили желание присоединиться к сражению, о чем он узнал благодаря письмам от своего сенсея. И чтобы доказать серьезность ситуации и выразить благодарность за помощь, Йосинори лично вызвался сопроводить людей в Сиракаву.

Генко тогда согласилась, что его сопровождение будет благом, но следующие несколько дней до возвращения Йосинори с подмогой никак не могла успокоиться.

Никто не смог подняться в горы, чтобы выследить Озему и разобраться с ним до грядущей битвы. Туман Ёми так плотно окутывал вершины гор, что любой, кто приближался к дому ками, упирался в непроходимую стену. Генко подозревала и отчаянно надеялась, что барьер к Озему был столь крепким, потому что ками окружил им себя, как коконом. И когда придет время, туман последует за Озему на поле битвы, оставив горы без защиты.

Мысли Генко медленно, но неотвратимо перетекли к Йосинори. Воспоминания о его ране были слишком свежи, мелкие боги продолжали пропадать, а она сама никак не могла вырваться, все так же привязанная к этим землям, в чем винила все того же Озему. Даже Аямэ, кажется, начала думать, что отношение Генко к ее брату было не только дружеским. Генко предпочла проигнорировать это, сосредоточившись на том, чтобы вновь в полной мере овладеть возвращенными способностями.

Воздух задрожал и покрылся рябью, из тумана вышел Карасу-тэнгу и вежливо поклонился Генко. Он выглядел не слишком напряженным, но и спокойным его нельзя было назвать, особенно после того, как он бросил нечитаемый взгляд на Аямэ. После столкновения с Кагасе-о Карасу-тэнгу иногда странно посматривал на Аямэ, словно пытался в ней что-то увидеть. Генко было любопытно, в чем причина столь пристального внимания, но вмешиваться в дела ёкая не намеревалась.

– Ками Небес, жители Такамагахары, спустились сегодня на землю, чтобы восстановить высший порядок и возвратить мир, что был так жестоко нарушен, – торжественно произнес Карасу-тэнгу, из-за чего Генко отчаянно захотелось закатить глаза, но она сдержалась. Все же люди дурно на нее влияли. Прежде она не позволяла себе такие вольности.

Туман медленно и неохотно начал растворяться, когда сияющая золотая дорога появилась в небе и, расширяясь, устремилась на землю. На ее вершине, сияя подобно драгоценностям, стояли боги – могущественные и ужасающие настолько же, насколько были прекрасны и величественны.

Духи и мелкие ёкаи торопливо припали к земле, люди почтительно склонились в глубоком поклоне, Генко и тэнгу поклонились не настолько низко, как люди, но достаточно, чтобы показать всю степень своего почитания и уважения богам.

Дышать было сложно. Энергия ками давила настолько сильно, что хотелось рухнуть на землю, свернуться младенцем и дрожать от той мощи, которая грозила все уничтожить. Генко слышала, как люди стали дышать чаще, пытаясь прийти в себя, как крепче стискивали зубы, как дрожали всем телом, не в состоянии выносить присутствие богов.

Незаметно и аккуратно кицунэ направила поток собственной энергии на людей, покрывая их тонким слоем защиты. Это не спасало от божественного влияния полностью, но теперь они хотя бы могли вдохнуть полной грудью, а не жадно глотать воздух короткими вздохами.

– Как всегда, слишком заботишься о людях. – Голос был подобен грому – раскатистый и гулкий, пробирающий до дрожи.

Более слабые оммёдзи вздрогнули и еще больше прогнули спины в поклонах, но Йосинори и Аямэ, которые и до этого чувствовали себя вполне спокойно, остались на месте. Разве что Аямэ нахмурилась, но смолчала. Что было разумно – Сусаноо-но-Микото был вспыльчивым и быстрым на расправу, так что задавать вопросы ему следовало только в том случае, если он сам позволял это сделать.

– Это моя обязанность, – спокойно ответила Генко, чуть ниже склонив голову.

Сусаноо какое-то время молчал, но вскоре хмыкнул и небрежно произнес:

– Встаньте, у меня спина разболелась от одного взгляда на вас, а вы застряли в этой позе и не разгибаетесь.

Неторопливо все выпрямились, но взгляды все равно остались прикованы к земле, не рискуя гневить бога. Одобрительно загудев, подобно буре, Сусаноо прошелся взглядом по людям. На мгновение он задержался на Кусанаги, прикрепленном к поясу Йосинори, но Сусаноо смолчал, лишь продолжил дальше осматривать смертных, вдруг замер, а после и вовсе рассмеялся.

– Я помню твой клан! – в мгновение ока оказавшись перед ошарашенной Аямэ, громко произнес ками. – И даже припоминаю тебя…

Аямэ дернулась от неожиданности и подняла взгляд, чтобы встретиться с такими же пронзительно-голубыми глазами, как и у нее.

– Я вижу в тебе свой нрав. Хоть кто-то из Сайто унаследовал мое благословение. Против богов остатки моей благодати не помогут, но раз ты достаточно схожа со мной, то выдержишь еще немного.

Аямэ успела только непонимающе покоситься на Йосинори и Генко, как большая, сверкающая молниями рука тяжело опустилась на ее плечо. Аямэ охнула, напряглась всем телом, задрожала и тут же стиснула зубы крепче, чтобы больше не проронить ни звука. Генко знала, что боль Аямэ не шла ни в какое сравнение с обычной раной. Благодать, которой делился Сусаноо, была такой же, как и ее владелец, – буйной, резкой, пылающей, и она часто сжигала своих носителей дотла.

Рука бога поднялась с плеча Аямэ. Ее трясло, она судорожно втягивала воздух, а в дыхании слышался запах крови.

– Сильна! – одобрительно прогудел Сусаноо. – Даже не закричала – все выдержала! Вот это мое наследие!

«Только вот язык или щеку прикусила, лишь бы не рыдать от боли», – мелькнуло в мыслях Генко, когда она смотрела на тяжело дышащую Аямэ.

Стоило богу отвернуться и обратить внимание на других оммёдзи, большинство из которых благоразумно смотрели в землю, Генко подскочила к Аямэ и быстро и незаметно распахнула ее ворот хаори и нижнюю рубашку. На бледной коже отчетливо виднелась багровая, словно родимое пятно, метка ками – отпечаток ладони.

– Умница, что смолчала, – рассеянно пробормотала Генко, прикладывая к пылающей метке два пальца, прохладных и оттого приятно контрастирующих с ожогом.

Йосинори высился за спиной Генко подобно стражу, оберегающему свою госпожу, и, пока она залечивала рану и облегчала последствия божественной благодати, Аямэ внимательно следила за братом. Генко знала, как он сейчас выглядел: более хмурый и сосредоточенный, чем обычно. Темные глаза находились в постоянном движении – он то и дело осматривал окрестности, ища опасность, которой не было. Сусаноо заставил всех отступить, не говоря уже о том, что на землю сходили и другие боги.

Стоило только закончить с лечением, как лес засиял золотом, и Генко отвернулась от Аямэ, склонившись так низко, что волосы касались земли.

– Инари-сама.

Она была не первой богиней, спустившейся с Небес, но первой, кто привлек к себе столько внимания. Аямэ и Йосинори, равно как и остальные оммёдзи, повторили поклон Генко, но, когда та выпрямила спину, остальные не поднялись.

Инари действовала совсем как Сусаноо: сначала осмотрела всех несколько придирчивым взглядом, а после разрешила подняться. Взгляд ее лисьих глаз был острым и требовательным, из-за чего, как знала Генко, у многих возникала непрошеная мысль: пусть физически Сусаноо и был сильнее, но Инари явно могла выиграть в сражении за счет ловкости и хитрости, которые сквозили в ее выражении лица и движениях.

– Мое дитя, – богиня мягко обратилась к Генко, которая вежливо и почтительно кивнула, – уже освоилось с силами.

– Да, моя госпожа.

– Я рассчитываю на тебя и твоих лисиц.

Генко чуть нахмурилась, испытывая неловкость: лисы были самыми обычными животными, и пусть уже бросались в бой против они, в битве против могущественных богов и демонов им не выстоять. Даже если Генко отдаст им все свои силы.

Инари, явно поняв замешательство своей подчиненной, улыбнулась и мягко отступила в сторону, так что теперь стала видна часть леса, что прежде была скрыта в божественном сиянии.

Двадцать лисиц идеально ровными рядами сидели на земле, опустив головы. Разных оттенков шерсть лоснилась в сиянии, что источали ками, ветер колыхал траву у их ног, но сами лисы замерли, как статуи. Ни одно ухо или хвост не дернулись за то время, что Генко и оммёдзи смотрели на них.

– Это…

Дыхание Генко перехватило, а глаза защипало от сдерживаемых слез. Она была счастливо взволнованной, неотрывно глядела на неподвижных лисиц, пока Бьякко не произнесла:

– Твои командиры заждались твоего возвращения. Отдай им приказ, сестра.

– Поднимитесь.

Голос Генко был шепотом, но лисицы тотчас подняли свои морды и уставились на своего генерала. Она улыбнулась немного беспомощно и неуверенно, но этого было достаточно – лисы бросились к ней, на бегу превращаясь в женщин.

– Кицунэ!.. – недоверчиво пробормотала Аямэ.

Конечно же, командиры Генко не могли быть простыми лисицами, но все равно появление двадцати разодетых в пестрые наряды женщин оказалось слишком неожиданным. Все оммёдзи сделали несколько шагов назад, только бы избежать столкновения с явно взволнованными красавицами, которые, ластясь, окружили Генко.

Йосинори не отводил от Генко взгляд, но дал больше личного пространства, хотя отголоски пророческого сна давили, заставляя думать о худшем. Долгожданная встреча Генко со своими командирами была настоящим благословением, которое оказала Инари, и Йосинори подозревал, что это некая форма извинения за столь долгое наказание.

Взгляд его метнулся к богине, которая тем временем плавно подошла к Тетсуе. Он едва дышал, неотрывно глядя на ками и не обращая внимания на остальных богов, заинтересованно посматривающих на человека, что привлек внимание Инари.

– Очень дальний родственник, – туманно произнесла богиня, спрятав руки в рукавах ярко-алого, как паучьи лилии, кимоно. – Возможно, по линии сестры? У него была сестра?

Инари посмотрела на Бьякко, которая не отходила от своей госпожи, хотя порой и бросала заинтересованные взгляды на старшую сестру. Бьякко задумчиво покусала нижнюю губу, силясь вспомнить что-то, а после нерешительно произнесла:

– Да, но не родная, по дяде со стороны отца. Он тогда понравился Бисямонтэн-сама.

Тетсуя нервно сглотнул, переводя взгляд с богини на кицунэ, но задать вопрос боялся.

– Точно, – кивнула Инари, а после повернулась к Тетсуе, еще раз осматривая его с ног до головы. – Дальний и не прямой потомок того парня, из-за которого я изгнала Генко. Воля Небес действительно странная вещь.

Йосинори дернулся, словно ему дали пощечину. Это казалось нереальным, чтобы Тетсуя… Генко всегда ощущала в нем каплю божественной энергии, будто кого-то из предков одарил благодатью ками. Но она даже не подозревала, что юноша мог сохранить каплю ки, которой Генко лично одарила своего возлюбленного и его родных, которых, видимо, тоже оберегала. Могла ли тогда сестра возлюбленного Генко сохранить в себе отголоски энергии, а после передать ее через поколения Уэно Тетсуе?

Вряд ли Йосинори узнает ответ на этот вопрос, но часть его не могла прекратить думать, что почувствует Генко, если узнает, что парень, который пытался ее убить и так долго ненавидел, – дальний потомок бывшего возлюбленного? Очевидно, увлеченная беседой со своими подчиненными, она не слышала откровения Инари, но надолго ли это неведение?

– Думаю, ты достоин.

Инари оказалась перед Тетсуей мгновенно. Он заметно вздрогнул и поспешно опустил голову. Ками словно ждала этого. Подавшись вперед, она едва коснулась губами его лба, а Тетсуя шумно вдохнул. На короткое мгновение он вспыхнул золотистым сиянием – благодать Инари-ками-сама слилась с ним, – но благодаря свету, что исходил от богов, вспышка осталась незамеченной. Лишь те, кто следил за богиней плодородия, видели произошедшее.

Генко к их числу не относилась.

Ками продолжали сходить с Небес. Сияние и аура каждого из богов разнились: кто-то ощущался ярче и сильнее, кто-то, наоборот, казался тихой заводью на фоне бурной энергии более могущественных богов. Десятки тех, кто правил этим миром, устанавливал свои правила и требовал безоговорочного почитания, сейчас стояли бок о бок со смертными и взирали на происходящее со странной смесью пренебрежения, презрения и опасения во взглядах.

Кто-то из богов был более расположен к беседам, поэтому подходил к смущенным и явно польщенным оммёдзи. Другие ками стояли с высоко поднятыми головами, вздернув подбородки, не желая опускаться до разговора с простыми смертными. Сусаноо высился над Сорой, скрестив могучие руки на груди, так что его одеяние плотно обтягивало крепкие и толстые, словно стволы деревьев, предплечья. Ямабуси-тэнгу на фоне бога казался тонким, едва ли не хрупким. Инари же стояла в стороне. Она не выглядела слишком отдаленной от людей, но и не стремилась к ним, заняв позицию независимого наблюдателя.

Боги сходили на землю кто сам, кто с помощниками. Ками уже сравнялись числом с людьми, ненамного уступая в количестве, а их подданных было еще больше, но врата в Такамагахару никак не закрывались. Наконец на золотой дороге появился последний из богов. Окицу-хико-сама прибыл один, без своей сестры, с которой практически никогда не расставался, но был в сопровождении инугами, которого Генко уже однажды видела. Именно эта псиная голова вместе с Карасу-тэнгу прибыла к ней в гости, чтобы сообщить о пропаже ками.

– Что ж, я даже не удивлен, – рассмеялся Сусаноо, когда сразу после прибытия бога домашнего очага дорога, ведущая в Такамагахару, исчезла. – Аматэрасу и Цукуёми никогда не участвуют в хороших битвах!

– Они наши Солнце и Луна, их место на Небесах. – Инари мягко выступила вперед, привлекая к себе внимание. Ками за ее спиной закивали, соглашаясь.

– Признаться, я удивлен, что ты тоже здесь, – Сусаноо смерил Инари внимательным взглядом. – Думал, опять все скинешь на своего генерала и ее помощниц.

– Я именно там, где должна быть, Сусаноо-сама.

Атмосфера из дружелюбной быстро превратилась в напряженную. И пусть их все еще сдерживали правила Небес, ками могли развязать битву и стереть Сиракаву с лица земли.

Люди предусмотрительно попятились, ощущая опасность, приправленную запахом надвигающейся грозы и свежей травы. Генко готова была податься вперед, чтобы защитить свою богиню, но твердая рука Йосинори на ее плече не позволила этого сделать.

– Подожди, – попросил он.

Генко сдержала колкую фразу, которая наверняка бы задела Йосинори, и просто повернулась к богам. Сусаноо нависал над Инари скалой, но богиня выглядела уверенной, расслабленной и непринужденной; и развяжись сейчас настоящее сражение – никто бы не рискнул угадать победителя. Бог грома был огромным и опасным, но и богиня плодородия не выглядела беспомощной.

Они не отводили взгляды друг от друга довольно долгое время. Люди напряженно посматривали на ками, не решаясь ни отвернуться, ни просто отойти чуть дальше. Ёкаи и духи, наоборот, заинтересованно вытягивали шеи, внимательно следя за происходящим. Еще бы! Не каждый день можно увидеть, как два могущественных создания готовы вцепиться друг в друга. Живя на землях под покровительством Генко, они в большинстве своем вели довольно скучное существование.

– Не сейчас, – в итоге коротко произнесла Инари, и воздух мгновенно прекратил дрожать от силы ками.

– Разговор не окончен, – недовольно проворчал Сусаноо.

– Зачем только устраивать войну против ками, если они сами могут друг друга убить?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что все тотчас замерли и принялись крутить головами в поисках говорившего. Йосинори поспешно достал из ножен Кусанаги и стал точно между Генко и Аямэ. Последняя возмущенно покосилась на брата, очевидно оскорбленная столь покровительственным жестом, но в итоге смолчала. Остальные же оммёдзи встревоженно озирались, глядя то на ёкаев, то на богов.

– И кто же это сказал? – потребовал ответа Сусаноо, положив внушительных размеров ладонь на рукоять своего клинка.

– Тот, кто с каждым днем видит в идее Озему-ками-сама больший смысл, чем в существовании нынешнего божественного порядка.

Генко обводила быстрым взглядом каждого из присутствующих, пыталась прочесть в их аурах эмоции, но ничего не выходило. Все, кого она видела, были встревожены, напуганы или же напряжены. И ни одного предвкушения и мрачной решимости, которая так отчетливо звучала в голосе говорившего.

– Вверху! – Тетсуя указал пальцем на суги, на ветвях которого сидел инугами.

– Ты!..

Окицу-хико выглядел потрясенным. Его помощник ведь не мог оказаться предателем; он лично очищал эту голову, чтобы дух не превратился в онрё, но…

– Вы хороший ками. – Слова инугами звучали особенно оскорбительно, после того как он признался, что предпочитает Озему остальным богам. – Но вы беспомощны. Следить за семейным очагом людей и покровительствовать молодоженам? Не желать достичь вершин власти, а довольствоваться ролью незаметного бога? Окицу-хико-сама, вы с сестрой слабы, вас подавляют такие боги, как Сусаноо и Инари, что забирают себе всех почитателей, оставляя остальным богам лишь крохи веры. Разве вы не видите, что это ослабляет вас?

Кровь вскипела в Генко, когда она услышала практически те же слова, что ей говорил Озему. То же указание на несправедливость, живущую в Небесных чертогах, практически те же фразы, призывающие изменить основы мироздания.

– Он сошел с ума, – фыркнула Аямэ, гневно взирая на инугами.

– В его словах есть зерно истины, – возразил Йосинори, и Аямэ с Генко вперились него взглядом.

– Брат!..

– Я не согласен с ним, если ты опасаешься этого, – тут же успокоил он Аямэ. – Но это не значит, что я не могу видеть в его словах долю правды. Признавать правоту врага – его личную правоту – не значит принять его сторону.

Инугами же тем временем перелетел с одной ветки на другую, что была повыше, предвидя будущие атаки Сусаноо, и, подняв голову к небу, произнес:

– Луна сегодня особенно красива – никогда не видел, чтобы она была такого насыщенного красного цвета. Как кровь тех, кто не согласен с видением мира Озему-ками-сама.

На мгновение, совсем короткое, вокруг стало слишком тихо. Ни ветра, ни жужжания насекомых, ни пения птиц или копошения животных, ни единого движения людей. А в следующий миг лес ощетинился, заревел и завыл, осклабил клыкастую пасть – и на всех собравшихся отовсюду ринулись демоны.

И если раньше Йосинори считал, что Ёми отворили врата в Хэйане, то теперь был уверен: преисподняя ожила здесь.

Глава 23. Кроваво-красная луна

Кровь текла едва ли не реками. Демоническая, человеческая, даже божественная – вся она смешалась, окрасив землю в неестественные оттенки. Когда последователи Озему напали, никто не смог сориентироваться быстро, так что кровь теперь была повсюду. Черная и густая принадлежала ёкаям, насыщенно-красная – людям, сияющая золотом – ками. «Ее слишком много, – отстраненно думала Генко, – особенно для сражения, которое только началось».

Молниеносная атака врага, которого никто не ощутил, забрала жизни одной из ее кицунэ, нескольких оммёдзи и каннуси. Кто-то из младших богов был ранен, но Генко не видела, кто именно, потому что никак не могла освободиться от собственных противников. Юрэй набрасывались на нее, словно собаки на кость, онрё хохотали и атаковали без разбора, раня как своих собратьев, так и противников. Будто все призраки страны собрались здесь сейчас. Сколько бы Генко ни уничтожала их, место развеянного духа тут же занимали два других.

Йосинори, оттесненный наплывом ёкаев, отчаянно пытался пробиться к ней, но его окружили они, которые, пусть и опасались Кусанаги, все равно стремились добраться до оммёдзи. Генко изредка бросала взгляды в его сторону, убеждаясь, что Йосинори цел, а затем вновь принималась уничтожать призраков.

«Почему никто не ощутил стольких врагов?»

Эта мысль билась и билась в голове Генко, когда она с помощью лисьего пламени уничтожала очередного онрё. Что могло так повлиять на восприятие ёкаев и ками, что они не почувствовали постороннего присутствия? Это было настолько же неправильно, как если бы мононоке вдруг стали не нападать на людей, а оберегать их.

Генко извернулась всем телом, уходя от атаки сразу трех юрэй, чтобы едва не наткнуться на десяток онрё. Призраки ухмылялись своими широко раскрытыми пастями, готовые вцепиться зубами и когтями в стройное тело. Решение на мгновение обратиться лисой пришло быстро – и Генко сразу рухнула на землю, четырьмя лапами ударяясь о мелкие камни, чтобы тут же увильнуть от призраков и уже за их спинами вновь принять человеческий облик и уничтожить нападавших.

Крик одной из помощниц заставил Генко оступиться, и онрё мгновенно вцепился в ее руку зубами. Кисть обожгло мертвой энергией, которая потянула за собой энергию жизни кицунэ. Она громко, уже никого и ничего не стесняясь, выругалась, скидывая духа резким движением и посылая ему вслед пламя. Призрак заверещал, оглушая, но Генко отмахнулась от этого, взглядом выискивая пострадавшую кицунэ.

Холод сковал Генко, а воздух застрял в горле, когда она увидела, как из еще живой девушки изымают Хоси-но-Тама. Когтистая рука они погрузилась в грудь кицунэ, ковыряя там толстыми пальцами. Демон держал лису в воздухе, пока она отчаянно и безуспешно пыталась разжать его хватку на своем горле, царапая и нанося удары по руке. Даже издалека было видно, что силы покидают кицунэ, пока они пытался вырвать жемчужину из ее груди.

Хоси-но-Тама не желала покидать свою владелицу, цепляясь изо всех сил за постепенно ослабевающее тело, но в итоге оказалась в пальцах демона. Крохотная перламутровая жемчужина переливалась во вспышках света от луны и сияния богов, пока они внимательно осматривал ее со всех сторон.

– Качество куда лучше, чем у всех предыдущих лисиц.

Генко не слышала, а скорее прочла по губам бормотание демона, когда бежала к нему. Он же отбросил кицунэ в сторону, словно набитую соломой куклу, и осторожно положил лисью жемчужину в мешочек, отдаленно напоминающий омамори. Энергия Хоси-но-Тама сразу прекратила ощущаться, а ее владелица, прежде еще пытающаяся вернуть свою жизнь, рухнула на землю и больше не двигалась. Краски медленно стекали с нее, пока в итоге лисица не рассыпалась искрящимся пеплом, который подхватил ветер и унес ввысь.

Все произошло слишком быстро. Настолько, что Генко даже не успела добежать до они, как ее помощница уже исчезла из бытия, а демон обернулся в сторону остальных кицунэ, намереваясь забрать и их жемчужины.

Воинственный клич заставил Генко отвести взгляд от удаляющегося они. Аямэ, прежде беспрестанно выпускающая стрелу за стрелой в летающих в небе нуэ, ринулась на демона, орудуя мечом как продолжением собственного тела. Острый клинок опустился резко и решительно, отсекая руку демона по локоть, и он заревел, привлекая к себе внимание.

Тело погибшего из-за санмэ-ядзура оммёдзи рухнуло точно перед Генко, сбив ее с бега, и теперь приходилось уворачиваться еще и от ударов этого чудовища. Восьмиглавый демон уставился на нее тремя глазами, казалось, немного растерянно. Не то не ожидал пересечься с наиболее желанной из кицунэ, не то не мог понять, кто именно перед ним находится, хотя торчащие уши и девять хвостов давали яркое представление о противнике.

Санмэ-ядзура бросился на Генко, размахивая толстыми, как бревна, руками. Несколько каннуси, усмиряющие духов, торопливо отбежали в стороны, здраво опасаясь быть задетыми. Генко раздраженно отступила, пытаясь при этом одновременно отбиться от все еще преследующих ее юрэй и онрё и следить за Аямэ с они. На призраков даже не действовала распространяемая Генко аура, и это начинало злить.

Короткая вспышка света ослепила, мешая сосредоточиться. Генко зарычала; повсюду и без того что-то сияло, горело, кто-то кричал и плакал, со всех сторон раздавались вой и рев.

– Отдай ее Озему-сама!

Генко повернула голову так быстро, что шея хрустнула. Они, против которого сражалась Аямэ, бросил оставшейся рукой мешочек с Хоси-но-Тама ками, хмурому и сосредоточенному, который презрительным взглядом смерил высших богов, сражающихся с десятками демонов каждый.

Генко знала этого бога. Не по имени, но порой она встречалась с ним, когда разносила вести на Небесах. Она помнила его как добродушного и заботливого бога-покровителя маленьких святынь в одной из отдаленных от столицы префектур. Люди приходили молиться к нему редко, да и в большинстве своем это были старики. Запомнила его Генко только потому, что он всегда следил за детьми и оберегал их от опасности. Не важно, кто возносил молитву и за кого, особое внимание он отдавал именно малышам не старше десяти лет. Те чаще всего случайно натыкались на святыни, разбросанные в окружающих деревеньки лесах, когда сбегали от родителей.

Что могло случиться, раз даже настолько добрый ками решил избрать другой путь?

– Тэмотсу! – проревел Сусаноо, одним движением отбрасывая от себя сразу нескольких демонов. – Как ты посмел предать нас?

– Не твоя ли в этом вина? – Холод, с которым говорил ками, мог заставить воду покрыться льдом.

– Что ты несешь?!

– Что я несу? Полстолетия назад ты решил устроить бурю, потому что тебе было скучно, – выплюнул бог, потемнев лицом, но ничто более не указывало на его ярость. – Я умолял тебя успокоиться, но ты отмахнулся от моих просьб, жаждал показать свою мощь! Знаешь ли ты итог? Три деревни были разрушены накануне зимы из-за твоей скуки. Люди не успели восстановить свои дома до холодов, многие заболели из-за дождей и не смогли оправиться. Семнадцать детей погибли из-за твоей скуки.

«Обвинение было пощечиной в сторону Сусаноо, но он не понял этого», – осознала Генко с пугающей ясностью.

Что может заставить бога изменить своей природе и предать таких же богов?

Теперь Генко знала ответ. Ками, что искренне заботился о людях, которые его даже не особо чтили. И ками, который уничтожил людей, поклоняющихся ему. Жестокая ирония, заставившая кицунэ вздрогнуть от суровой реальности.

– Так ты отвернулся от нас, потому что из-за меня умерло несколько твоих последователей? – возмущенно и недоверчиво воскликнул Сусаноо.

– Нет, – на удивление терпеливо и отстраненно ответил Тэмотсу, когда привел мысли в порядок. – Ты убил людей.

С последним словом, повисшим в воздухе, ками исчез вместе с жемчужиной, а демоны и духи с новыми силами бросились на богов и людей, как если бы слова Тэмотсу вдохновили их.

Онрё, вновь напавшие на Генко, заставили ее сосредоточиться на битве. Как бы она ни хотела оплакать погибшую сестру, время было неподходящим – следовало подумать о живых. Бросив последний взгляд на Аямэ, которая яростно налегала на демона, Генко пустила в ход когти, пытаясь проредить бесконечные волны призраков.

Аямэ наносила удар за ударом. Крепко стиснув зубы, потому что болезненные отголоски благословения звучали в ее костях, она рубила мечом яростно и неудержимо. Они ускользал от нее с увертливостью змеи, так что чаще всего клинок обрушивался на головы тех, кто вставал на пути к демону.

Они отступал. Не столько из-за мощи Аямэ, сколько из-за отсутствующей руки, которую она предусмотрительно сожгла. Сражаться в половину силы было несподручно, так что он предпочел отступить, но ему не позволяли. С упрямством осла Аямэ шла за демоном, даже когда другие его собратья бросились к ней наперерез.

Призванные сикигами – все восемь огромных животных – кинулись на противников, и это словно подтолкнуло остальных оммёдзи призвать собственных духов. Звери-сикигами набросились на врагов, не щадя себя, и воздух заполонили крики птиц и вой животных. Смешались с грохотом битвы и зазвучали мелодией загробного мира, которую никто не желал слышать.

Когда перед Аямэ возникла невиданная прежде демоница, девушка на мгновение замерла, не зная, как бороться с этим врагом. Это была женщина, по крайней мере когда-то ею являлась, но вся нижняя часть тела представляла собой длинный змеиный хвост. Вокруг демоницы то и дело вспыхивало пламя, и, когда она открывала рот, чтобы совсем по-змеиному затрепетать языком, из пасти вырывались язычки огня.

Оммёдзи выругалась. Это Йосинори владел сикигами, который умел управлять водой, она же обладала простыми духами животных, пусть и многократно усиленными ее энергией. Но размышления о том, как следует разобраться с этим ёкаем, прервало хлопанье крыльев.

Карасу-тэнгу рухнул сверху точно перед Аямэ, заслонив собой. Демоница отпрянула, не ожидая его появления, но быстро пришла в себя и раздраженно зашипела:

– Защищаешь человека из ряда тех, кто считает себя праведными? – Отчего-то в ее голосе слышалась старая неутихающая боль, прикрытая жгучей ненавистью.

– Киё-химэ, – поприветствовал демоницу как доброго друга Карасу-тэнгу, но по напряжению его спины и легкой дрожи перьев на крыльях можно было сказать, что он насторожен. – Не все люди такие, как тот монах.

Демоница зашипела, изо рта вырвались клубы дыма и еще больше пламени. Карасу-тэнгу единственным упоминанием какого-то монаха смог сильнее разозлить эту Киё-химэ, просто замечательно! Аямэ хотелось рвать волосы от досады, ударить тэнгу за его неосторожные слова и вновь броситься в погоню за они, который даже с одной рукой смог ранить оммёдзи, пока сама Аямэ не могла обойти женщину-змею.

– Не стоит напоминать женщинам об их неудачах в любви.

Еще один голос раздался позади Аямэ – и она ощутила, как спина покрывается холодным потом, когда услышала знакомое звучание. «Только не это, только не этот демон!»

Медленно, едва двигаясь, оммёдзи обернулась, став спиной к спине с Карасу-тэнгу, и шумно сглотнула. Перед ней, перебирая тонкими паучьими лапами, стояла дзёрогумо. Женское тело на раздутом паучьем туловище было настолько же прекрасным, насколько и ужасало, и Аямэ не хотелось ничего, кроме как сбежать отсюда как можно скорее. Она вновь ощутила то отвратительное чувство беспомощности и подступающей паники, которое не желала испытывать никогда и ни при каких условиях.

И словно одного присутствия дзёрогумо было недостаточно, ёкай сосредоточилась на Аямэ.

– Молодая девушка с голубыми глазами, да еще и в мужском одеянии… – Демоница приблизилась к Аямэ, которая отступила и уперлась в широкую спину Карасу-тэнгу. – Паучки донесли до меня слух, что мою дорогую сестру уничтожила именно такая оммёдзи. А я не видела других девиц с цветом глаз, как у тебя.

– Займись Киё-химэ, я разберусь с дзёрогумо.

Голос Карасу-тэнгу звучал над самым ухом, но Аямэ смогла осознать услышанное только через несколько мгновений. Судорожно кивнув, она позволила тэнгу приобнять ее за талию и развернуть лицом к змеиной женщине.

– Как ты могла в детстве противостоять сразу нескольким они, а сейчас боишься какой-то паучихи?

Аямэ вздрогнула всем телом, когда услышала бормотание Карасу-тэнгу. Откуда он знал об этом? Эту часть прошлого она хранила в тайне, как свой наихудший кошмар, наибольший провал, сильнейшую боль, о которой старалась не вспоминать. Из всех ёкаев об этой части ее прошлого знала только Генко, но Аямэ искренне сомневалась, что кицунэ будет делиться чужими секретами.

– Откуда?..

– Не сейчас!

Что ж, он был прав: сейчас точно не время обсуждать далекое прошлое, как бы сильно ей ни хотелось узнать источник осведомленности Карасу-тэнгу. Киё-химэ гневно уставилась на Аямэ, и в глазах ее пылала такая ненависть, что оммёдзи невольно задумалась, не ее ли предок оказался виновником неудачной любви этой демоницы. Кажется, в роду были несколько монахов, жаль, Аямэ никогда не интересовалась их судьбами.

Киё-химэ бросилась на Аямэ со стремительностью змеи, которой и являлась. Быстрый выпад заставил Аямэ отпрыгнуть в сторону, попутно снося голову нуэ, и упасть на землю, только бы клыкастый рот не впился в ее шею. Киё-химэ раздраженно зашипела и плавно извернулась всем телом, что выглядело в какой-то мере даже привлекательно.

– И откуда у ёкаев столько ненависти к людям? – пробормотала Аямэ себе под нос, но демоница услышала ее и громко расхохоталась.

– Ты думаешь, что я просто так ненавижу людей, и тем более святош? – смерив ее презрительным взглядом, прошипела Киё-химэ. – Я полюбила монаха, а он обманул и предал меня! Так ответь: моя ли в этом вина?

– Нашла бы себе такого же демона…

– Я была человеком! Девушкой! – В голосе женщины-змеи так отчетливо звучали горечь и боль, что Аямэ поморщилась. – Он пообещал жениться на мне, воспользовался моим доверием и обесчестил, а потом просто ушел, клялся другим монахам, что даже не знает меня! Глупая малышка-оммёдзи, ты правда думала, что ёкаями рождаются? Порой демонами становятся те, кто больше всех их боялся и избегал.

Киё-химэ сделала очередной выпад, метя в ноги Аямэ, так что ей снова пришлось уворачиваться. Сикигами-ястреб с громким криком подхватил Аямэ и сбросил на голову Киё-химэ, которая проворно увернулась и была готова сама ударить в ответ, но гигантская черная черепаха появилась между ними буквально из ниоткуда, грузно рухнув на землю. Генбу Йосинори неторопливо посмотрел сначала в одну сторону, потом в другую, пытаясь понять, кто враг, а затем приподнял голову – и из его раскрывшейся пасти на демоницу хлынул нескончаемый поток воды. Пламя змеи зашипело, медленно исчезая под волнами, уничтожающими не только огонь, но и ближайших мелких демонов, а главное – пауков, которые, как оказалось, пытались приблизиться к Аямэ. Слишком сосредоточившись на увертливой Киё-химэ, Аямэ не заметила, как, скрываясь в тенях, все ближе подползают к ней восьмилапые чудовища.

– Тода!

Огонь охватил ёкаев и лес, сжигая все на своем пути. Йосинори оказался рядом с Аямэ совершенно неожиданно, но крайне вовремя, и она ощутила прилив благодарности к названому брату.

– Я разберусь с ней, ступай за тем они. – Йосинори говорил отрывисто и резко, что было ему несвойственно, но Аямэ только кивнула в ответ и устремилась за демоном, который, возможно, уже давно сбежал.

Киё-химэ готова была ринуться за своей противницей, но Йосинори не позволил. Генбу навалился всем своим немалым весом на хвост демоницы – и та закричала от боли, а облаченный в тяжелые доспехи Тэнку заслонил собой убегающую Аямэ. Киё-химэ несколько мгновений смотрела в спину девчонки, рубящей мечом особо неудачливых ёкаев, что решили заслонить ей дорогу, а потом с яростью повернулась к остановившему ее Йосинори.

– Ты!.. Как же ты похож на Антина! Скажи, юноша, уже обманул ту, кто отдала тебе свое сердце?

– Нет, и не намерен этого делать, – ровно ответил Йосинори, бесстрастно глядя на демоницу.

– Сколько мужчин говорили эти же слова? – надрывно, с нескрываемой иронией рассмеялась Киё-химэ. – Ты не первый лжец, которого я встречаю. Не намерен обманывать несчастную, что в тебя влюбилась… Неужто? И позволь узнать почему?

Она извивалась во все стороны, пытаясь выскользнуть из-под Генбу или хотя бы избежать неотступно следующего за ней Тэнку, но оба сикигами неотрывно следили за змеей.

– Пусть лучше она вырвет мне сердце, чем я хоть как-то ее оскорблю.

Киё-химэ закричала. В ее вопле смешались боль, отчаяние и зависть – такая жгучая и темная, что Киё-химэ буквально вспыхнула. Огонь покрыл ее от кончика хвоста до самых волос, искрами сверкая на угольных локонах. Жар был таким сильным, что Генбу болезненно загудел, переступая массивными лапами, и из-за этого демоница смогла вырвать свой хвост из хватки сикигами.

Тэнку бросился вперед так быстро, как только мог, но этого было недостаточно. Источая пламя столь сильное, что оно сжигало даже духов и других демонов, Киё-химэ набросилась на Йосинори.

– Лжец! Лжец! Лжец!

Когтистые руки били не прекращая, огонь выжигал воздух и уничтожал все на своем пути, так что образовавшийся дым забивался в нос и рот, мешая дышать. Йосинори пытался увернуться, атаковать в ответ, но сила и мощь, напитанные гневом, не давали ему передохнуть ни на миг. Кусанаги лишь несколько раз достал до Киё-химэ, оставив на ее теле незаживающие раны, но в пылу битвы она словно не замечала боли. Она все так же повторяла «лжец» и все так же продолжала наносить удары, пока в итоге не дотянулась до своей жертвы.

Это было опасно и рискованно, но стоило попытаться. Подставить плечо, но уничтожить демона казалось вполне равноценным обменом. Но когда когти буквально насквозь пробили тело, лишь чудом не сломав ключицу, и вцепились в него, Йосинори осознал, что затея была неудачной. Кусанаги, который он вогнал в грудь демоницы, забирал ее жизнь быстро и беспощадно, не позволяя телу восстанавливаться, вот только и Киё-химэ не собиралась сдаваться. Ее рука, все еще погруженная в тело Йосинори, загорелась, сжигая одеяния и плоть, так что сдержать крик было невозможно.

– Теперь точно не обманешь…

– Нет!

Крик Генко раздался совсем рядом, однако из-за застилавшей разум боли было сложно сказать наверняка, так ли это. Но в промежуток между выдохом и вдохом Йосинори отчетливо ощутил ауру кицунэ. Она хлынула таким мощным потоком, словно с гор сошел оползень. Сила, направленная только на Киё-химэ, разила, как и Кусанаги, с беспощадной и смертоносной остротой.

Чистый воздух ворвался в легкие свежестью листвы, запахом жасмина и зеленого чая, столь характерных для Генко. Рана не болела, будто ее никогда и не было, но плечи сжимали в крепких объятиях, и руки дарителя незамысловатой ласки едва заметно дрожали.

С трудом сосредоточив взгляд, потому что глаза застилала мутная, туманная пелена, Йосинори увидел перед собой Генко. Кицунэ была напряжена. Она тяжело дышала, грудь ее высоко и часто вздымалась, а в глазах застыла влага, но ни одна слеза не скатилась вниз.

– Ты такой глупец! – сквозь зубы выдавила Генко, чуть крепче обнимая его.

– Пожалуй, – с легкой и не совсем уместной полуулыбкой согласился Йосинори, аккуратно и немного нерешительно кладя руку на ее талию.

Генко не отстранилась и не вздрогнула, вместо этого поджала губы и впилась взглядом в лицо Йосинори. Он не знал, что она ищет, но готов был подождать те недолгие мгновения, которые у них были. Аура Генко отталкивала любого врага, а сикигами Йосинори, почему-то так и не развеянные из-за его тяжелой раны, уничтожали любого, кто приближался к ним.

– Забудь все, о чем я говорила.

Он не успел задать вопрос, а мягкие губы Генко уже порывисто прижались к его. Теплый, чуть влажный поцелуй на короткий миг лишил Йосинори способности думать, заставив сосредоточиться на этом моменте.

Она прижалась к нему всем телом, обвивая обманчиво-хрупкими руками шею, ластилась и целовала так отчаянно и нежно, что сердце застывало в груди и отказывалось биться дальше. Йосинори отреагировал практически сразу, притянув Генко к себе, обхватив одной рукой ее талию, а второй зарылся в водопад волос. Ему отчаянно, до боли хотелось раствориться в этом моменте, продлить удовольствие чуть дольше, но жестокая реальность была беспощадна. Короткое мгновение близости подошло к концу, слишком поспешно возвращая в суровую действительность, где погибали боги и люди и не было возможности все разрешить.

– Я жалею о том, что отказала тебе тогда, – тихо прошептала Генко, ускользая из его объятий.

Он поднялся вслед за ней, вновь сжимая в руке Кусанаги, оброненный в бою. Когда все закончится, они поговорят еще раз, обсудят все, и в этот раз он не отступит.

Йосинори перевел дыхание, мягко сжал в свободной руке маленькую ладонь Генко и вновь направился сражаться. Следовало покончить со всем как можно скорее.

Глава 24. Истина и ложь

Боги нахмуренными статуями стояли поодаль от людей, раздраженно переругиваясь друг с другом. В любое другое время Генко попыталась бы образумить их, чтобы те не показывали подобного отношения к верующим, но сейчас это было бесполезно. Да и почитатели сейчас совершенно не обращали внимания на ками, сосредоточившись на себе. Мелкие и более серьезные раны, слезы от страха или по погибшим товарищам, ужас от осознания пережитого – оммёдзи и каннуси жались друг к другу, как лисята в норе, пытаясь принять произошедшее.

Генко тихо ходила между пострадавшими, излечивая их тела, но не души. Почти все смогли выстоять против первой атаки демонов и духов, но она сомневалась, что больше не будет нападений. Озему так и не появился, и это настораживало.

Йосинори вместе с Аямэ, Карасу-тэнгу и несколькими более стойкими оммёдзи уносили с поля боя тела погибших, дабы после сжечь их божественным пламенем. Аямэ хотела попросить Сусаноо оказать честь тем, кто покинул мир живых, но Генко сомневалась, что ками согласится. Сусаноо и в лучшие времена был непредсказуемым, вспыльчивым и упрямым, а теперь, когда он стал причиной отступничества некоторых младших ками, когда не мог сражаться во всю мощь… Крайне сомнительно, что он окажет такую услугу, хотя не следовало исключать и настойчивость Аямэ. Она поразительно раздраженно посматривала на бога-покровителя своего клана.

Но если Сусаноо все же откажет в просьбе, Генко обратится к Инари. Ее богиня вряд ли поступит столь жестоко. Бьякко, которая неотрывно находилась возле госпожи, наверняка поможет сестре в этом вопросе.

– Почему?

Генко присела перед незнакомой оммёдзи, мягко касаясь рассеченного лба еще совсем юной девушки. Кровь стекала по ее лицу не прекращая, но казалось, что она даже не осознает этого.

– Что именно «почему»? – негромко задала вопрос Генко, ощущая присутствие Йосинори за спиной. Она быстро покосилась в сторону богов, к которым решительно двигалась Аямэ. Генко искренне пожелала, чтобы девушку не сочли излишне дерзкой и не испепелили на месте. Присутствие рядом с Аямэ Карасу-тэнгу немного успокаивало.

– Почему ками сдерживались? – Пустой взгляд девушки устремился на Генко, но она сомневалась, что оммёдзи ее видит. – Они могли уничтожить врагов одним движением, но вместо этого…

– Мы не можем, дитя. – Инари бесшумно приблизилась к людям, большинство из которых испуганно попятились, низко склонив головы. Но девушка, которой богиня ответила, все тем же пустым взглядом смотрела вперед. – На земле мы скованы правилами Небес – слишком схожи с вами, людьми. И если проявим свою истинную силу рядом с вами, если убьем человека напрямую, то и сами будем наказаны согласно небесным законам, которые не простят нам этого. Нам приходится сдерживаться, чтобы не ранить ни себя, ни вас.

Оммёдзи кивнула, но Генко сомневалась, что она действительно поняла сказанное. Девушка равнодушно сдвинулась в сторону и уткнулась лицом в колени, скрываясь от всех в собственном маленьком пространстве.

Решив больше не беспокоить ее, Генко встала, окинула взглядом людей и, убедившись, что больше нет раненых, повернулась к Инари. Богиня смотрела на своего генерала не осуждающе, но что-то в том, как она это делала, заставило Генко внутренне подобраться и насторожиться.

Инари какое-то время молчала, неотрывно глядя на Генко, а после медленно повернулась к Йосинори, словно пыталась оценить его. Он стоял, склонив голову, но наверняка чувствовал интерес богини, хотя и не выказывал никакого волнения или страха. Казалось, что это удовлетворило Инари, и она вновь повернулась к Генко:

– Помни, где на самом деле твое место.

Только когда Инари вернулась к остальным богам, Генко смогла выдохнуть. Она даже не осознавала, что все это время не дышала, опасаясь не за себя, а за Йосинори. Инари не могла не знать, что ее подданная второй раз обжигалась о то же пламя, однако не предприняла никаких попыток остановить это, и Генко восприняла такое отношение как некое смирение. Богиня точно не одобрила увлечение своей кицунэ, но дала разрешение, хоть и указала на то, что должно быть на первом месте в жизни Генко. И это было куда больше того, на что она рассчитывала.

– Ты в порядке? – едва ли не шепотом спросил Йосинори, аккуратно беря Генко за руку.

– Нет, но буду, – таким же приглушенным голосом ответила Генко и покачала головой.

Хякки яко… Никто и предположить не мог, что этой ночью шествие сотен демонов достигнет таких размеров. Вряд ли теперь хоть кто-то будет в порядке. Люди, сражавшиеся с таким количеством ёкаев, больше никогда не смогут жить как прежде. Ее верные помощницы-кицунэ, что оплакивали погибших сестер, еще долго не оправятся от потери. Сотни исчезнувших духов, прежде населявших этот лес, никогда не вернутся, чтобы позаботиться о деревьях, животных и птицах, обитающих здесь.

Понадобится время, много времени, чтобы хоть немного восстановиться после произошедшего.

И ведь это даже не был конец.

Ветер, неожиданно спустившийся с горы, принес запах водяных лилий и опасности. Каннуси и оммёдзи позади Генко взволнованно поднимались на ноги, так поспешно, что спотыкались и едва не падали. Они торопливо призывали своих сикигами и всматривались в темноту, боясь открыть рот и задать вопрос. Девушка с пустыми глазами не отреагировала – она продолжала сидеть на земле, сгорбленная и отстраненная.

Генко взволнованно посмотрела на Йосинори, крепче сжав его руку, и он понял ее без слов. Его собственный сикигами – старуха Тайин – нависла над маленькой оммёдзи, оберегая ее от грядущей опасности. Генко отказывалась думать, что девушка уже сдалась, что пережитое настолько сильно отразилось на ней, что душа ее уже была мертва, хоть тело пока держалось.

– Нужно покончить с этим как можно скорее.

Сусаноо вышел вперед, грозно глядя на вершину горы, откуда дул ветер. За его спиной полыхал погребальный костер, и Генко невольно отметила, что просьба Аямэ все же была удовлетворена. Красная луна угрожающе нависала над лесом, словно пыталась запугать людей и богов, но их упрямые и решительные взгляды указывали на готовность встретиться с врагом.

– Нужно ослабить Озему, – произнесла Генко, рассеянно глядя на потерянную оммёдзи и бездумно поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони Йосинори. – Теперь это может получиться. Как я и думала, туман Ёми, который не давал нам подняться в горы, следует за Озему.

– Что нужно сделать? – Он отреагировал сразу.

– Иссушить реку. Силы Озему привязаны к ее истоку. Он наверняка поглотил Хоси-но-Тама с силами ками, но если изначальный источник жизни оборвать или хотя бы ослабить, мощь его снизится.

– Насколько могущественным он может быть сейчас?

Словно в ответ на вопрос, в воздухе разлилась оглушающая ки, но не такая, как при схождении богов, а во много раз хуже. Подобно кислому запаху яда, распространяемая аура губила все, чего касалась. Лес умирал на глазах. Ветви опускались, сыпалась листва, жухла трава. И врагов было много. Если прежде Генко считала, что количество первых нападавших ужасало, то теперь… она не могла их счесть. Ки ёкаев вспыхивали темным пламенем, отдавая горьким вкусом предвкушения и жажды крови.

– Слишком могуществен.

Йосинори напоследок крепче сжал руку Генко, а после обхватил Кусанаги, готовый вступить в бой. Остальные оммёдзи тоже обнажали свои клинки и призывали еще сикигами, но помимо этого в каждом человеке отчетливо слышались страх и отчаяние. Их учили сражаться с демонами, да, но не становиться живым щитом между ками и их противниками.

– Я займусь источником, надеюсь, ты права. – Йосинори взглянул на Генко, ища в выражении ее лица принятие или же несогласие с его решением. Она молчала, и только поджатые губы указывали на то, что ей не хотелось отпускать его далеко от себя.

– Мы с тобой.

К ним приблизились Аямэ и Тетсуя. С благодатью богини последний стал выглядеть немного старше и значительно более уверенным в собственных силах. Рассеченная губа почти зажила, из-под разодранного в клочья рукава косодэ виднелось исцапаранное когтями предплечье, но благословение Инари способствовало скорейшему заживлению ран – можно было не волноваться о нем.

Генко осмотрела их, все еще неуверенно хмурясь, но решение было необходимо принять как можно скорее.

– Вам нужно уходить сейчас, пока они не добрались сюда, – в итоге произнесла она, задержав взгляд на Йосинори. – Река берет начало в одной из пещер на юго-востоке, из подводного источника. Достаточно закрыть вход в пещеру, чтобы река хоть немного обмельчала, – и Озему потеряет свои силы.

Тревога пожирала сердце, пока Генко рассказывала, как добраться до истока, но она старалась не выказывать своего страха. Она участвовала не в одном сражении в прошлом, но ни разу – в столь огромном и всеохватывающем.

– Не стоит волноваться, мы вернемся, – заверил ее Йосинори, очевидно заметив состояние Генко.

Она могла только коротко и нервно рассмеяться, покачав головой. Слишком громкие слова. Давать клятву в таких сражениях было глупо, но какая-то наивная часть Генко вцепилась в нее когтями и клыками, надеясь на лучшее.

Коротким кивком попрощавшись, Йосинори с Аямэ и Тетсую направились в гору, широкой дугой обходя приближающихся врагов. Краем глаза Генко заметила, как напряженным взглядом Сора проводил своего ученика, но в итоге отпустил.

Аура ёкаев становилась все более удушающей, но сами они не спешили показываться на глаза, заставляя всех присутствующих дрожать от напряжения. Тошнотворный запах разложения и гниения становился все гуще и гуще, пока в итоге не поглотил всех. Ками упрямо распространяли собственную ки в бессмысленной надежде перебить возникшую вонь, но не выходило.

Темная пелена накрыла лес, настолько черная, что не было видно ни единого дерева. Казалось, что к ней можно прикоснуться, как к шелку, – она извивалась, колыхаясь на ветру, но не пропускала ни капли света. И из этого всепоглощающего мрака вышел мужчина.

Сначала никто не узнал Озему. Он словно стал шире в плечах, а нагината[83] в его руках подчеркивала высокий рост. Одеяние, подходящее скорее самураю, а не ками, алым пятном выделялось на фоне черноты, но приковывало к себе внимание лицо. Восковая бледность кожи сияла могильным светом. Это было не привычное божественное свечение, отливающее серебром или золотом, это было тяжелое сияние Ёми, которое Генко видела только один раз в жизни и надеялась никогда больше не увидеть.

– Что он с собой сделал? – Бьякко, оказавшаяся рядом с Генко, зашипела кошкой, напряженно и настороженно глядя на Озему. Сестра явно хотела убраться подальше, но долг обязывал стоять до последнего, защищая мир и свою госпожу.

– Генко. – Голос Озему разнесся по лесу рокотом речных порогов, перекрывая шум. – Ты обдумала мое предложение?

Ками, ёкаи, духи и люди – все как один обернулись к ней. Генко же зарычала, обнажив верхний ряд зубов. Прежде она никогда так не поступала, но теперь ясно высказала свою позицию, дав безмолвный ответ.

– Я искренне полагал, что ты умнее. – В голосе Озему слышались разочарование и усталость, будто он до последнего верил в благоразумие Генко. Как родитель, чей отпрыск только расстраивает, но и отказаться от него невозможно.

– Тогда ты совсем меня не знаешь.

– О нет, Генко, – протянул Озему, улыбаясь так, что холод пробежал по ее спине. – Я знаю тебя очень хорошо.

Нагината в его руках резко опустилась – и тьма за спиной ками реки распалась на две части, разрезанная оружием. Скрытые под пологом мрака демоны склабились, рычали, извивались и неотрывно смотрели на тех, кого считали своей добычей. Тысячи ёкаев и духов замерли, ожидая приказа, готовые ринуться в бой.

– Озему – мой! – заревел Сусаноо, выдвигаясь вперед, но Озему лишь покосился на старшего ками и небрежно ответил:

– Я буду сражаться только с Генко. Мне есть что с ней обсудить.

С его последним словом тьма хлынула вперед, сметая все на своем пути.

Демоны сносили деревья, устремившись на людей и небожителей. Несколько богов, примкнувших к Озему, улыбались так, словно были не ками, а порождениями Страны мертвых.

Сразу несколько мононоке набросились на Сусаноо. Их огромные скелетообразные тела нависали над богом, проводя атаку за атакой. Им помогали кидзё – из-за высокого роста мононоке атаковали сверху, демоницы же наносили удары снизу, и в итоге Сусаноо оказался в западне, окруженный со всех сторон. Будь он на Небесах, его ярость давно бы превратилась в сметающую все на своем пути бурю, способную разрушать города. Но в мире людей, скованный нерушимыми законами Небес, он мог лишь отражать удары, распространяя вокруг свою ауру, столь тяжелую и подавляющую, что она не давала людям дышать.

Инари с истинно лисьей гибкостью ускользала от окруживших ее дзикининки. Ее тэссэн – боевой веер разрушительной мощи – рассекал врагов, как самый острый клинок. Взгляд богини всегда перемещался на того, кто следующим замертво падал от ее удара.

За спиной ками серебристой вспышкой двигалась от духа к духу Бьякко. Юрэй и онрё пытались подобраться к Инари сзади, но каждый раз натыкались на когти Бьякко. Призраков было меньше, чем тех, кто ранее нападал на Генко, но Бьякко все равно не расслаблялась. Кто знает, не хлынет ли помощь к нападающим?

Остальные боги, кто сам, кто со своими помощниками, отбивались от собственных врагов. Их ауры и ки вспыхивали яркими кострами, когда они боролись с демонами. Они, санмэ-ядзура, онрё, нэкоматы, дзёрогумо, юки-онны, нуэ и даже каппа[84], прежде избегавшие сражений… ёкаев было так много, что они казались единственными живущими в мире существами.

Хуже всех приходилось людям. Сикигами, как их собственные, так и несколько оставленных Йосинори, защищали оммёдзи и каннуси, но под влиянием демонов и богов духи ослабевали. Подпитываемые духовной силой людей, они едва держались. Ки бессмертных слишком сильно подавляла человеческую, и из-за этого сражаться было еще сложнее.

Среди разверзнувшегося хаоса только Генко находилась в одиночестве. Противники огибали ее, как море – скалы, а напротив с легкой улыбкой на лице стоял Озему. Пока вокруг все сражались, он лишь наблюдал. Его спокойный, в какой-то мере даже равнодушный взгляд медленно скользил по побоищу, развернувшемуся в некогда тихом лесу, и только когда темные глаза видели ранение какого-либо бога, в них вспыхивало мрачное ликование.

Крик одного из младших ками на мгновение заставил битву замереть, но она быстро продолжилась. Генко намеревалась направиться на помощь пострадавшему, но дорогу ей преградили предатели. Ками плечом к плечу стояли перед кицунэ с умиротворенными, как у Будды, лицами. И в тот миг, когда она готова была пробиваться с боем, Озему сдвинулся с места.

Каждый его шаг был окутан такой тьмой, что она уничтожала все на расстоянии кэна[85] от места, где ступала нога Озему. Его глаза неотрывно следили за Генко, пока руки вращали нагинату с уверенностью, свойственной мастеру. Кицунэ смотрела на него в ответ, отмечая каждый шаг, который приближал к ней бога, но все равно Озему оказался перед ней слишком быстро.

– Ты и представить себе не можешь, как долго я шел к этому! Как долго длилось мое ожидание крошечного, малейшего шанса, чтобы доказать всем этим заносчивым богам, что они неправы! Как долго я ждал тебя! – едва слышно, практически шепотом, чувственным и страстным, произнес ками.

Генко на мгновение замерла, не ожидавшая такого начала разговора, но тут же поспешила увернуться от резкого выпада нагинатой. Острое лезвие оставило в земле глубокую борозду, но Озему этого словно не заметил. Он быстро развернулся в сторону ускользнувшей Генко, неотрывно глядя на нее жадным взглядом.

– Что значит «ждал меня»?! – вновь уходя из-под удара, спросила она, раздраженно дергая лисьим ухом.

– Я составлял десятки, сотни планов того, как мне добраться до богов, как обрести хотя бы частицу их силы, чтобы противостоять им, а потом появилась ты! Ты, кицунэ, чья Хоси-но-Тама могла поглощать энергию жизни и хранить ее. Я так отчаянно хотел заполучить твою жемчужину, потому что она дала бы мне все: энергию и силу, которая способна свергнуть небожителя, если наполнить ее божественной ки. И ты так удачно влюбилась в человека именно из Сиракавы! Ты даже не представляешь, какая это была удача, будто само провидение вело меня!

Дрожь пробежала по телу Генко, когда она начала осознавать, что все произошедшее с ней когда-то, вероятно, было не просто трагическим стечением обстоятельств, а тщательно проработанным замыслом Озему. Она не хотела в это верить, отказывалась, не желала слушать его и в то же время жаждала узнать, почему все случилось именно так.

– Что ты наделал? Что?!

– Людьми так легко управлять, – послушно ответил он, не прекращая атаковать. – Деревня только строилась, а та крошка мико оказалась столь наивной и уверенной… Я говорю истинную правду, ведь ками всегда наставляли своих служителей, верно? А мужчины? Как легко было убедить их через мико, что парень принесет в деревню беды, если продолжит встречаться с коварной обольстительницей. Соблазн самим повстречать прекрасную кицунэ, желание проявить себя истинными защитниками… опасное сочетание, которое сработало именно так, как я и ожидал. И наконец, твое изгнание! Все происходило, как и должно: тебя обязали жить здесь, в месте, куда изгнали меня; и тебя было столь легко привязать к этой земле.

Нагината полоснула Генко по одному из хвостов – и боль пронзила все ее тело, будто душу терзали демоны в самом сердце Ёми. Генко всегда именно так представляла себе объятия Идзанами-ками-сама, которая готовилась приветствовать ёкая в подземном мире.

Ей с трудом удалось прийти в себя, но Озему не нападал, словно решил соблюдать кодекс чести. Вместо этого он опустил кончик нагинаты в землю, растрескавшуюся и умирающую.

– Твоя ярость и боль были так сильны, что ты даже не поняла, кто связал тебя, кто не давал и шага ступить прочь из этих лесов и гор, – продолжил Озему. – Отвлекать Инари от тебя было сложнее, но тоже выполнимо. А потом я ждал. Это то, что я умел делать – ожидать удачного момента. Ждал, пока ты растратишь все свои силы, чтобы Хоси-но-Тама была пуста и я смог наполнить ее энергией богов! Но все испортил тот они. Он поспешил, привлек ненужное внимание, приехал оммёдзи, и все начало рушиться. Вот только я не намерен сдаваться! Я уже столького достиг! А если бы ты приняла нашу сторону, все сложилось бы намного лучше, жаль, я подумал об этом так поздно… Так что все, что мне нужно, – забрать твою жемчужину, даже если она опять полна благодати Инари! Кто знает, может, так даже лучше?

Генко с трудом увернулась от нагинаты, прыжком назад уходя от взмаха острого лезвия. Это не могло быть правдой. Бог, один из немногих, кому она доверяла с момента изгнания…

– Как вышло, что все сотворенное тобой началось с меня? Почему именно я?

– Из-за твоей близости к людям.

Генко даже не осознавала, что задала свой вопрос вслух, пока Озему ей не ответил.

– К тебе было проще добраться. Твоя сестра всегда стремилась угодить Инари, отстранялась от всего смертного, да и от бессмертных тоже. Но ты! Всегда открытая к общению, всегда жаждущая защищать всех. Как можно не обратить внимания на ту, кто так этого жаждал?

– Я никогда не хотела такого внимания! – прорычала в ответ Генко, поднырнув под клинок и скользнув по земле ближе к Озему. Ее когти тут же впились в его бедро, прорезая кожу и мышцы едва ли не до кости.

Ками заревел, припадая на раненую ногу, но Генко не могла радоваться даже этой маленькой победе. Кровь Озему была ядом. Густая, черная, как смола, она стекала на землю и буквально прожигала все, чего касалась. Рука Генко, которой она ранила бога, горела. Черная кровь была словно живая – те несколько капель, что попали на тело, теперь разрастались, проникали под кожу и там уже впивались в плоть. Рука багровела, наливалась кровью, которая темнела вслед за кровью самого Озему, и благодать не успевала ее уничтожить.

Генко не смогла сдержать крик. Это была настоящая агония, и Генко не представляла, что боль может поглощать все естество настолько сильно. Когда-то она наивно полагала, что ни одна боль не способна сравниться со страданиями, пережитыми от потери возлюбленного. Но сейчас, в этот миг, когда ее словно раздирали на части, она хотела отвесить прошлой себе пощечину. Потому что нынешняя мука совмещала в себе страдания не только плоти, но и души, будто саму суть Генко, все, чем она являлась, уничтожали.

– Скоро все прекратится. – Голос Озему успокаивающей волной пробился к замутненному сознанию, и только столетия опыта и тренировок позволили Генко увернуться от удара.

Она моргнула, заставляя себя хотя бы на мгновение отвлечься от боли, но выходило с трудом. Хотелось рухнуть на землю, свернуться клубком и выть, но она упрямо смотрела на Озему. Выражение его лица на мгновение стало почти восхищенным, но быстро сменилось раздражением.

– Как всегда – одно сплошное упрямство. Моя кровь вскоре доберется до твоего сердца и поглотит его, но прежде мне нужно забрать Хоси-но-Тама. Облегчи собственные муки: дай мне забрать жемчужину – и ты сразу станешь свободна! – В конце голос Озему сорвался, став высоким и напряженным. Вот как. Проклятая кровь могла уничтожить Хоси-но-Тама. Генко не могла позволить этому произойти, нельзя было допустить, чтобы Озему добился своего.

Разум, затуманенный влиянием дурной крови, в итоге нашел решение. Тяжело дыша, Генко бросилась в сторону, сбегая от бога. Кисть почернела, перестала слушаться и висела вдоль тела мертвым грузом, а проклятие проникало дальше, выше, переключившись на предплечье. Кицунэ с трудом видела, куда бежит, ноги подкашивались, и часть пути она едва не ползла, а позади Озему не отставал ни на шаг, пытаясь достать ее нагинатой.

Лезвие меча мелькнуло в лунном свете, и Генко бросилась к нему, выхватывая оружие из остывающих пальцев погибшего оммёдзи – остекленевшие глаза совсем еще мальчишки смотрели на звезды. Сердце заколотилось в груди, но она не позволила себе долго размышлять. Клинок, неожиданно ставший тяжелым, взмыл вверх, а после резко опустился, отсекая пораженную черными язвами руку. Боль на фоне уже испытанной даже не ощущалась, туман в голове и перед глазами стал медленно, нехотя рассеиваться, и Генко хрипло выдохнула. На дрожащих ногах она обернулась к приближающемуся Озему, с досадой отмечая, что нанесенные ему раны почти затянулись и он лишь слегка прихрамывал.

– Что ты с собой сделал? – низким и угрожающим голосом спросила Генко, лисьим пламенем окутывая то, что осталось от руки.

– Стал сильнее, – злобно, с нескрываемой яростью ответил Озему, не сводя глаз с раны. – И стану еще больше, когда заполучу тебя!

И с воинственным криком он взмахнул нагинатой, вновь атакуя Генко.

Глава 25. Гнев богов

Йосинори старался не думать о Генко, как и о тех оммёдзи, кто последовал в Сиракаву за ним, чтобы помочь. Большинство прибывших были совсем юны, он сам еще не преодолел рубеж тридцатилетия, все слишком молоды, чтобы воевать не только с ками, но и с таким количеством демонов.

Тетсуя и Аямэ бежали позади, тихие и сосредоточенные на задании. Над верхушками деревьев изредка слышалось хлопанье крыльев, и Йосинори подозревал, что за ними присматривает Карасу-тэнгу. Почему этот ёкай вдруг проявил к ним такой интерес, в особенности к Аямэ, оставалось не ясно, но Йосинори намеревался разобраться с этим в другой раз.

Бежать вверх, пробираясь сквозь темный лес, огибая каменные валуны и перепрыгивая тонкие ручьи, было сложно и отнимало драгоценное время. Немного помогали цурубэ-би, призванные Йосинори на помощь, но слабые духи лишь освещали путь. Когда же им в спины ударила донесшаяся с поля боя ки, тяжелая, как таран, из-за которой они сбились с шага, Йосинори с трудом сдержал желание броситься назад. И только осознание, что иссушение источника больше поможет битве, заставило его двигаться вперед.

– Что-то не так, – вдруг произнес Тетсуя, замедляясь и осматривая лес.

– О чем ты? – тут же раздраженно спросила Аямэ, невольно останавливаясь.

– Почему позади нас словно все демоны мира устроили пир, а мы так легко движемся вперед? Разве нас не должен хоть кто-то преследовать?

Оммёдзи застыли. Это действительно было странно и неправильно. Учитывая количество ёкаев и духов, оставшихся позади, неужели не нашлось ни одного достаточно сильного, чтобы броситься за ними в погоню?

– Что случилось? Нужно торопиться! – Спустившийся на землю Карасу-тэнгу осмотрел людей, по-птичьи вращая головой.

– Ты видел врагов рядом с нами? – бросилась к нему Аямэ.

Тэнгу напрягся, и Йосинори отчетливо осознал: их что-то связывает. Это было несколько странно, учитывая ненависть Аямэ к ёкаям, пусть уже и не настолько сильную.

– Не было никого…

– Когда ты спишь с двумя сестрами, то сначала ты должен лечь со старшей…

Грубое пение прервало их, заставив всех повернуть головы. Раздался звон цепей, Карасу-тэнгу напрягся еще сильнее и выдвинулся вперед, обнажая танто.

– Когда ты ляжешь с дочкой продавца тыкв, можешь положить тыкву под голову… – Пение продолжалось, и, даже несмотря на напряженную ситуацию, Йосинори не мог не заметить, как презрительно и недовольно искривилось лицо Аямэ.

Звон цепей прекратился, и одновременно с этим из пустоты, из самого воздуха появился Кагасе-о. Развязная улыбка на лице ками могла показаться безобидной, всего лишь продолжением похабной песни подвыпившего бога, если бы не глаза: расчетливые, жестокие и беспощадные.

– Миленькая оммёдзи! Я помню тебя и сдержу свое слово – убью, но позже. И ты, Карасу-тэнгу, отойди. Этот бой будет между мной и этим парнишкой-оммёдзи, – обманчиво-мягким голосом произнес Кагасе-о, сначала глядя на Аямэ, а после переведя взгляд на Йосинори.

Аямэ ощетинилась, уже готовая броситься в бой, но рука Карасу-тэнгу не дала ей этого сделать. Он перевел взгляд на Тетсую, который послушно отступил назад, а после на Йосинори, уже обнажавшего Кусанаги.

– Он прав – это мой бой, Аямэ, не вмешивайся, – негромко попросил Йосинори. – Карасу-тэнгу, позаботься о них.

– Ты не понял, юнец, – ухмыльнулся вдруг Кагасе-о. – С тобой сражусь я, но и для них есть противники.

Их было не много, ровно по двое демонов на каждого, но появившиеся они и кидзё оказались огромными, и в них таилась неизвестная прежде мощь. Йосинори поднял меч, с легким ужасом угадывая источник этой мощи. Мощи, с которой он никогда прежде не сталкивался.

В каждом демоне была лисья жемчужина с силой бога.

Кагасе-о ухмыльнулся, открепил от оби тыкву-горлянку, которую тут же осушил и выбросил, а после завел руки за спину. Звон цепей повторился, и ками достал пару кусаригам. Серповидные клинки-кама, скрепленные между собой длинной цепью, тускло отливали темнотой металла в лунном свете. Оружие кричало об опасности, и Йосинори невольно сжал рукоять Кусанаги крепче.

– Когда ты спишь с двумя сестрами, то сначала ты должен лечь со старшей… – пропел Кагасе-о и метнул кама в голову Йосинори.

Кувырком назад Йосинори уклонился от оружия и призвал несколько сикигами. Драконы заревели, бросаясь на Кагасе-о, но тот лишь равнодушно отмахнулся от них. Сколько бы Кондзин и Сэйрю ни атаковали Кагасе-о, он взмахивал кусаригамой, всякий раз раня драконов. Камы каждый раз возвращались ему в руки благодаря длинной и прочной цепи, в которой бы Кагасе-о давно запутался, не будь у него столько опыта в использовании этого оружия.

Он продолжал петь. Каждая строка песни завершалась тем, что кама в очередной раз ранили сикигами, пока Йосинори искал способы обойти сражение стороной и добраться до источника силы Озему. Но каждый раз ему не давали этого сделать. То кусаригама Кагасе-о проносилась перед носом Йосинори, то преграждали путь демоны.

Они, набросившиеся на Аямэ, – и Йосинори не исключал, что сестра сама на них ринулась, – трижды оказывались на его пути. Выглядели демоны ужасающе, но Аямэ игнорировала это обстоятельство. Благодаря силе Сусаноо она чувствовала себя непобедимой и атаковала ёкаев с яростью и стремлением, которые Йосинори видел лишь пару раз. Решительность наносимых ею ударов впечатляла и несколько пугала, но сейчас было самое время выпустить наружу собственное зло, если оно могло помочь уничтожить истинную тьму.

Тетсуя держался хуже Аямэ, но на порядок лучше и выше, чем при первой их встрече. Он хмурился, сосредоточенно поджимал губы и решительно набрасывался на кидзё. Движения его были выверенными и четкими, все еще слишком традиционными, не способными застать врага врасплох. Было очевидно, что это первый настоящий бой Тетсую, и Йосинори искренне надеялся, что он не станет последним.

Еще два они нападали на Карасу-тэнгу. Он отбивался решительно, убрав танто и используя только свои когти и перья, поразительно острые, словно тонкие кинжалы. Он уклонялся, взлетал и тут же падал вниз, нанося удары всеми доступными ему способами, но сам не получил ни одного ранения. Опыт прожитых столетий, если не тысячелетий, позволял ему избегать опасности и разить противников даже без привычного оружия.

Острое лезвие камы метнулось в Йосинори, скользнув под крылом сикигами. Он тихо выругался, уклоняясь от оружия, и поднял Кусанаги. Стоило только ему стать в стойку, готовясь к сражению, кусаригама вновь ударилась о меч, разбрызгивая искры, и Йосинори ощутил, что пятится. Сила удара, вложенная в бросок, была чудовищной настолько, что руки заныли от напряжения. Не будь в нем крови кицунэ, он бы выронил Кусанаги, не в силах держать оружие. Генко как-то обмолвилась, что Кагасе-о больше всего ценил хорошую битву и всегда искал достойного противника как среди ками, так и среди людей. И, вероятно, нашел.

– Ты хорош! – восхищенно воскликнул Кагасе-о, смеясь дико и неудержимо. – Я так давно не видел достойного противника! А ты и впрямь сын Кудзунохи – лишь она хоть немного развлекла меня в последний раз. Не посрами честь матери!

Глаза заволокла алая пелена. Последняя встреча с матерью так ярко всплыла в памяти, как если бы все происходило сейчас. Бледнеющее, растворяющееся в дымке лицо Кудзунохи, ее последние слова и его детская злость. Он вспомнил, как она не смогла или не захотела произнести имена тех, кто пленил ее и после забрал жизнь. Как расплывчато матушка сказала, что виновны боги и демоны, но смолчала, кто именно. И Йосинори злился из-за этого. Из-за тайн, которые она скрывала даже в посмертии, отказываясь давать ответы хотя бы на часть вопросов, что терзали его разум. Теперь же все сплелось в тугой ком ярости, клокочущей в груди и жаждущей вырваться на волю, чтобы не защищать – сокрушать и уничтожать.

Кусанаги вспыхнул, отвечая нынешнему владельцу, и Йосинори ощутил, как сила – дикая, необузданная и пылающая – рвется наружу, как устремляется в тело оммёдзи, проникает под кожу, наполняя такой энергией, о которой прежде он и не догадывался.

Кагасе-о сузил глаза, замедлив свои движения, и неотрывно следил за клинком цуруги. Кусанаги горел пламенем, обжигал, раскаляясь добела. Йосинори был уверен, что еще немного – и он сам вспыхнет мотыльком, подлетевшим к костру, или оплавится свечой, оставленной у жара печи. Он верил, что руки будут обожжены, что ладони покроются волдырями и в итоге почернеют, превратившись в два бесполезных угля. Вот только пламя не касалось его. Кусанаги разгорался все сильнее, и прежде темное лезвие стало сиять ослепительной огненно-золотой вспышкой.

– Аматэрасу, дрянь, будь ты проклята!.. – зарычал Кагасе-о, с такой ненавистью глядя на меч в руках Йосинори, будто желал одним взглядом расплавить клинок.

Жар от Кусанаги прекратился, перебравшись в Йосинори. Он тяжело дышал – внутренности обжигало, он горел изнутри, но ничего не мог сделать, только крепче сжимал рукоять в ладонях и не сводил глаз с противника, который тяжелым, грузным шагом надвигался на него. Сикигами настойчиво бросались Кагасе-о под ноги, стремясь замедлить его, но тот раздраженно отмахивался от драконов, ревя и рыча.

Пламя внутри Йосинори постепенно утихало. Мир стал иным. Все неожиданно начало восприниматься ярче: зелень нефритом сияла во тьме, вспышки энергии серебром и золотом отливали в воздухе, он отчетливо слышал отдаленный шум битвы, едва ли не различая голоса. Он видел буквально все. Движения демонов и даже Кагасе-о замедлились – они больше не казались отрывистыми и резкими настолько, что на короткие мгновения пропадали из поля зрения. Йосинори не был уверен, разум и глаза ли теперь поспевали за нечеловеческой скоростью врагов, или он сам стал быстрее.

Отбить атаку камой оказалось на удивление легко. Поднять Кусанаги перед собой, закрыв грудь от удара, – просто, а отдачи Йосинори практически не ощутил. Уж не той, что заставляет руки дрожать и неметь. Нет, складывалось впечатление, что он встретился с достойным противником, равным ему по силе, и это было странно.

– Аматэрасу! – как оскорбление выплюнул имя богини Кагасе-о, возвращая себе оружие, привычно дернув цепь. Камы послушно, почти как живые, скользнули назад, ложась в руки. – Эта стерва одарила тебя благодатью, хотя сама даже не рискнула показаться на земле?

Слова Кагасе-о подтвердили предположение Йосинори. Но если о благословении от иных богов он слышал, то помимо императорской семьи не было никого достойного благодати богини солнца.

Следующие атаки были хаотичными, резкими и злыми. Камы поочередно летели в Йосинори, намереваясь достать его, но он уклонялся, отбивал клинки и отправлял в ответ своих сикигами, потому что сам пока не мог приблизиться. Кусанаги был хорош в ближнем бою, но кусаригама просто не позволяла ему приблизиться к Кагасе-о, чтобы вести сражение на своих условиях.

В их отлаженную битву совершенно неожиданно вмешалась Аямэ. Расправившись с собственными противниками, она со спины набросилась на Кагасе-о, намереваясь застать его врасплох, но тысячелетний опыт помог тому избежать удара. С диким хохотом он увернулся от меча Аямэ, прыжком ушел от бросившихся на него драконов и в очередной раз отправил каму в Йосинори. Казалось, что его невозможно не то что убить – ранить. Даже от внезапной атаки Карасу-тэнгу с воздуха он смог увернуться.

Втроем они сражались с одним богом, но охраняй гору несколько… Они старались не думать об этом.

В пылу битвы, когда все его мысли были сосредоточены только на том, как бы добраться до противника, Йосинори забыл про Тетсую. Отстраненно, где-то на грани сознания он помнил о нем, отчаянном и решительном, готовом броситься в бой в любой момент. Но совершенно не был готов к тому, чтобы увидеть, как Тетсуя тихо, по-охотничьи, проскользнул Кагасе-о за спину и совершил то, что не смогли ни оммёдзи, ни ёкай, – ранил бога.

Кагасе-о закричал, не столько от боли, сколько от неожиданности и злости, и обернулся так резко, что погруженный в его ногу меч вырвался из рук Тетсуи. Обезоруженный, он повалился на землю, приподнялся на локтях и со смесью упрямства и ужаса на лице уставился на Кагасе-о.

– Человечишка! – презрительно пробормотал Кагасе-о, небрежно доставая из ноги меч и ломая его одной лишь силой своей энергии. – Я и забыл, ваши ауры столь ничтожны, что я даже порой их не ощущаю…

Как в дурном пророческом сне, где он был лишь невольным наблюдателем, Йосинори смотрел на то, как Кагасе-о хватает Тетсую за горло и поднимает в воздух. Ноги Тетсуи болтались над землей, безуспешно пытаясь найти опору. Страх застыл в глазах, когда он смотрел в раздраженное, почерневшее от гнева лицо бога, которому в прежние времена возносил молитвы.

Кагасе-о поднял каму и решительно, с нескрываемой яростью вонзил ее в тело Тетсуи, а после резанул ею вниз, вспарывая живот. Нечеловеческий крик боли и страданий сотряс воздух. Тетсуя еще пару мгновений дергался, отчаянно пытаясь вырваться из хватки, царапал короткими ногтями руку Кагасе-о, бил ногами воздух. Один, второй, третий судорожный выдох сорвались с губ Тетсуи, но следующего вдоха не последовало. Безвольными плетями руки повисли вдоль тела, покрытые кровью, что все продолжала стекать вниз, образуя темную лужу.

Его отбросили в сторону как ненужный мусор. Аура ками, прежде не дававшая никому приблизиться к Кагасе-о, пока он расправлялся с Тетсуей, поутихла, практически сошла на нет, вот только ни Йосинори, ни Аямэ, ни даже Карасу-тэнгу не сдвинулись с места. Разум и инстинкты их буквально кричали о том, что они обязаны двигаться, если не хотят стать следующими жертвами, но увиденное заставило их замереть.

Первым пришел в себя Карасу-тэнгу. Из тьмы, порожденной его крыльями, он извлек танто и набросился на Кагасе-о. Металл встретился с металлом – и по лесу разнесся звон и скрежет, от которого хотелось закрыть уши.

Йосинори очнулся следующим. Его сикигами атаковали Кагасе-о, но в этот раз нападали на него не напрямую, а летали понизу, чуть выше земли, метя в ноги, чтобы повалить противника. Способность контролировать собственный размер помогала: уменьшившиеся драконы свободнее перемещались по лесу, огибая деревья и порой скрываясь в кустарниках, чтобы из их теней ринуться на бога.

Аямэ замерла. Было видно, что она взяла себя в руки, готовая напасть, но выжидала, и это противоречило всему, что Йосинори о ней знал. Аямэ же чуть склонилась к земле и приподняла меч, готовая в любой момент атаковать. Ее глаза неотрывно следили за каждым шагом Кагасе-о, в то же время замечая, как движется Карасу-тэнгу и как нападает Йосинори. Она ждала и ждала. Наблюдала за тем, как Кагасе-о избегает Кусанаги, как уворачивается от танто, как морщится и недовольно рычит из-за укусов и ожогов драконов. Она выжидала и наконец…

Выпущенной стрелой Аямэ ринулась вперед, одним движением перерезая сухожилия на ногах Кагасе-о. Во второй раз он закричал, рухнул на колени, бранясь и безуспешно пытаясь подняться. Сикигами набросились мгновенно, вгрызаясь острыми клыками в руки, кусаригама рухнула наземь, и звон цепи смолк.

Подобно духу отмщения, Йосинори навис над Кагасе-о. Ками смотрел на оммёдзи, и во взгляде его читалось нечто схожее с недоумением, как если бы он не мог поверить, что его все же повергли. Страха не было вовсе. Вместо этого что-то похожее на восхищение появилось на лице бога, когда осознание настигло его.

– А вы оказались не так уж плохи! Сын Кудзунохи, отмеченная Сусаноо и наследник Великого Ворона. Вот только моя смерть ничего не изменит – вы все равно проиграли…

Кусанаги опустился со свистящим звуком, снося голову Кагасе-о. Черная кровь готова была хлынуть из раны, грозя залить собою окружение, но стоило ей появиться – как воздух стал гуще и тело ками начало исчезать. Оно растворялось не золотым сиянием, как это происходило с другими богами, а золой и пеплом оседало на землю, подобно демонам.

– Если бы раньше работали более слаженно… – начала Аямэ, но ее прервал Карасу-тэнгу:

– Скорее всего, ничего бы не изменилось. Юноше была отмерена короткая жизнь.

– Но мы могли подарить ему хотя бы еще один день!

– Это уже неважно…

– «Неважно»?! – Аямэ была возмущена настолько, что в воздухе запахло приближающейся грозой. Она тяжело дышала и смотрела на Карасу-тэнгу с такой ненавистью, словно он ее предал.

– Да, сейчас это уже неважно. Главное – остановить Озему, иначе умрет куда больше людей.

– Этого мальчика звали Уэно Тетсуя!

Карасу-тэнгу какое-то время смотрел на Аямэ, тяжело дышащую, раздраженную, но не имеющую больше слов, чтобы возразить хоть что-то, потому что он был прав. Из-за маски они не видели выражение его лица, но Йосинори подозревал, что даже открой Карасу-тэнгу лицо – они бы не смогли понять, что именно оно выражает.

– Мы оплачем его позже, а сейчас нужно завершить нашу задачу.

Резко отвернувшись от тэнгу и бросив последний взгляд на безжизненное тело Тетсуи, Аямэ нехотя кивнула и, спрятав свое оружие в ножны, бросилась выше в горы, стремясь уйти от оставшихся за спиной смерти и боли как символов их бессилия.

Генко не сражалась так уже несколько столетий, когда в ход шли только когти и клыки, а желание бороться питалось исключительно ненавистью, но не справедливостью. Ей хотелось именно этого – растерзать, разорвать, выпотрошить, раскромсать так, чтобы никто и никогда не смог найти ни кусочка проклятой плоти, но она не могла. Генко так сильно хотелось собственноручно уничтожить Озему, лично убить его, но отравленная кровь не позволяла даже приблизиться к нему, чтобы нанести достойную рану.

Вместо этого ей приходилось орудовать чужой катаной, чуть длиннее обычной, ненамного, но достаточно, чтобы сражаться одной рукой уже было неудобно. Потеря левой руки вряд ли бы ощущалась настолько остро в другое время, но сейчас, в разгар битвы, где рядом умирали люди и ёкаи, ее отсутствие оказалось существенным. Боль на месте отрезанной конечности изредка давала о себе знать, но ее Генко игнорировала. Она уже перенесла более сильные муки, чтобы обращать внимание на нынешние неудобства, и все же никогда прежде она не благодарила Небеса, что являлась ёкаем. Родись она человеком, боль подкосила бы ее мгновенно, но суть кицунэ была способна вынести куда больше.

В какой-то момент сражения, в котором теперь ей приходилось чаще отступать, чем наносить удары и тем более атаковать самой, она едва не столкнулась с Бьякко. Та взволнованно покосилась на отсутствующую руку старшей сестры, но ничего не сказала, занятая собственной битвой и попытками уводить врагов подальше от Инари. Богиня же танцевала со своим тэссэном, уничтожая противников, и со стороны могло казаться, что делает она это с поразительной легкостью, но поджатые губы и нахмуренные брови свидетельствовали об обратном. Количество нападающих духов было огромным, и это уже не столько надоедало и раздражало Инари, сколько настораживало. Каково же истинное число последовавших за Озему призраков и ёкаев, если только против нее выступали их несметные количества?

Прежде став лисой и теперь вновь приняв облик человека, Генко едва не повалилась на землю, не сразу обретя равновесие, но это спасло ей жизнь. Покачнувшись, она избежала удара Озему, и впервые поблагодарила подкосившиеся ноги, хотя всегда считала, что ни при каких условиях нельзя терять осанку и стойкость.

Генко подхватила другое оружие – вакидзаси. Орудовать им было куда легче: короткий меч не оттягивал руку, и оставшиеся силы она могла вложить в парирование атак. Нагината все чаще и весомее обрушивалась на нее, и Генко уже не могла ответить однозначно: виновен в этом Озему с его мощью, или же она потеряла слишком много сил. Крики боли и исчезающие ауры богов выбивали воздух из груди, и все чаще она одергивала себя, заставляя сосредоточиться на собственной битве, а не пытаться понять, кто погиб.

Одна из ее кицунэ оказалась рядом, готовая оттащить Генко как можно дальше, но Озему не позволил. Он с холодной решимостью взмахнул нагинатой, намереваясь отсечь лисе голову, но та рухнула вниз и прыжком набросилась на бога, скаля зубы в угрожающем рычании.

– Нет!

Не успела. Генко не успела ее предупредить о том, что голыми руками Озему не взять, что он извратил саму свою суть. И в итоге крик Генко утонул в хриплом вопле боли, когда ее подчиненная впилась зубами в предплечье ками. Кровь хлынула ей в горло, сжигая изнутри. Генко в ужасе наблюдала за тем, как тьма расползается по шее, опускается ниже, достигает сердца и в то же время скользит выше, угольными линиями очерняя прежде красивое лицо.

Кицунэ беспомощно посмотрела на Генко, но вместо ожидаемой ненависти, вместо злости в глазах умирающей лисы была тихая радость и лишь немного – грусть. Она больше не кричала. Не могла, или же боль была столь сильной, что тело просто ее не выносило и потому не отображало, но до последнего тяжелого вздоха кицунэ неотрывно следила за своим генералом, и наименьшее, что Генко могла сделать в ответ, – это не отводить свой взгляд.

Удивительно, как Озему позволил этому произойти. С высоко поднятой головой, как император, даровавший последнюю милость, он ждал, пока кицунэ растворится, рассыпавшись пеплом, на который Озему тут же наступил.

– Жаль ее, – без капли сострадания в голосе произнес он. – У нее была сильная жемчужина.

Генко хотелось зареветь так, чтобы содрогнулись вершины гор, чтобы весь мир услышал о ее ненависти к этому ками, но она знала, что это было бесполезно. На пошатывающихся ногах она встала ровно, крепко сжимая в руке вакидзаси, и вскинула подбородок, с вызовом глядя на Озему. Пусть она умрет сегодня, но это произойдет на ее условиях, она сама выберет свою смерть и обязательно захватит его с собой, чего бы это ей ни стоило.

Сражаться было сложно. Озему буквально дышал энергией и мощью, потоки ки исходили от него равномерно и уверенно, пока Генко собирала свою силу, чтобы хотя бы достойно отбивать обрушивающиеся на нее удары. Чем бы ни отравил он свою кровь, с отрезанной рукой влияние этого яда не исчезло. Казалось, что не только благодать Инари, но и все силы ушли вместе с конечностью.

– Нет сил? – с издевкой спросил Озему, наблюдая за тем, как нетвердо стоит на ногах Генко.

– Твоя кровь… – Она изогнулась назад, принимая тяжелый удар нагинатой и едва не падая на спину.

– Ты же не думала, что принять в себя ки богов будет так легко? Владей я даже сотней Хоси-но-Тама, они бы не ужились в моем теле так просто. Но есть способ…

Превозмогая боль и напряжение в мышцах, Генко оттолкнула нагинату ровно настолько, чтобы успеть отскочить в сторону, когда лезвие глубоко вонзилось в землю. Ёкаи не потели, но сейчас ей казалось, что она взмокла от усилий и все равно не могла ничего достичь. Убить Озему? С каждой минутой это казалось все менее реальным. Она даже не способна как следует защищаться, об ответной атаке не могло быть и речи.

– Знаешь ли ты, что вода из Ёми способна даровать невиданные силы? В конце концов даже Идзанаги сбегал от порождений Царства Желтых вод, – начал Озему, так лениво вращая оружие, будто они с Генко устроили дружескую тренировку.

– Любой, кто хоть что-то выпьет или съест в Ёми, проклят остаться там навечно, – отрезала Генко, невольно бросая взгляд на закричавшую от боли оммёдзи. Над ней нависал они, а защищавшему ее каннуси никак не удавалось уничтожить демона.

– Да, не спорю, – кивнул тем временем Озему, на удивление позволяя Генко отвлечься. – Но только если ты сделаешь это на землях Ёми. Однако если забрать с собой дары Царства тьмы и поглотить их здесь…

Генко широко распахнула глаза, не веря в услышанное. Насколько ей было известно, лишь Карасу-тэнгу несколько раз прилетал в Ёми и беспрепятственно оттуда возвращался, но только потому, что всегда имел при себе плоды персика, сорванные в Такамагахаре и заменявшие ему пищу в мире мертвых. Никто и никогда не пытался унести хоть что-то из Царства тьмы, опасаясь подвергнуться скверне.

– Ты больше не ками, ты…

– Демон? – Озему рассмеялся жутким, пробирающим до костей смехом. – Нет, я теперь истинный бог, которому нет нужды выбирать только один мир и подчиняться правилам Небес. Я могу быть где угодно и кем угодно, я могу делать все, что пожелаю, но мне нужно больше силы! Мой дед, что сошелся с человеческой женщиной, лишил меня истинного могущества, дарованного Небесами, и оставил меня без должного уважения! Ты хоть знаешь, сколько презрения я видел за свою жизнь только потому, что во мне есть капля ничтожной людской крови? Я был рожден для большего!

Генко уклонилась от удара, кувырком уходя от выпада нагинатой. Раненая рука ударилась об острый камень – и тело пронзило настолько резкой болью, что потемнело в глазах и заложило уши. На совсем короткое мгновение она не ощущала ничего, кроме боли, которая заполонила ее всю без остатка, но этого хватило, чтобы скрыть появление нового человека на месте развернувшегося побоища.

Его не должно здесь быть!

Мысль билась в голове настойчиво и неуклонно, пока Генко вновь сбегала от Озему, отчаянно выискивая среди богов, людей и ёкаев Джуничи Ооту. Глупый старик должен был остаться в храме и вместе с мико возносить молитвы ками, поддерживая их силы. Но вместо этого тусклое сияние его ауры было здесь, в самой гуще сражений, среди крови и погибели, под криками вестников смерти демонов-ицумадэ.

– Довольно!

Все произошло одновременно.

Озему оказался за спиной Генко, занося нагинату для решающего удара. Даже ему, жаждущему не столько сражения, сколько удостовериться в том, что он сильнее генерала Инари, надоело гоняться за своей жертвой. Она не успевала обернуться, ощущая загривком дыхание смерти, но аура Ооты вдруг стала сильной, яркой, сияющей. Точно за спиной Генко. Каннуси истратил последнюю каплю благодати на то, чтобы защитить Генко. Резко обернувшись, она увидела, как лезвие нагинаты наискось рубит старое, дряхлое тело.

Сгорбленная фигура покачнулась, заваливаясь назад, и Генко бездумно отбросила вакидзаси, чтобы подхватить Джуничи-куна. Даже в смерти старик улыбался. Из раны текла кровь, смешанная с легким сиянием благословения ками, позволившего ему так быстро оказаться здесь, в самом центре хаоса.

– Успел… Это достойная смерть… – произнес он на последнем выдохе, с несвойственной ему отеческой мягкостью глядя на почитаемую им кицунэ.

Генко вскинула голову, боковым зрением замечая, что нагината поднялась для нового удара. Ярость всколыхнулась в Генко – за нее вновь отдали жизнь. У нее не было даже доли мгновения, чтобы оплакать уход старого друга в иной мир. Она жаждала броситься на Озему сломя голову, врезаться в него и повалить, чтобы избивать его кулаками, локтями и коленями, подобно людям в грубой пьяной драке.

Но этого не потребовалось.

Озему охнул, резко схватившись за грудь, как если бы пытался вырвать себе сердце. Он задыхался и не мог стоять на ногах, так что в итоге воткнул нагинату в землю и тяжело оперся на нее, и наконец Генко поняла, что случилось.

У них получилось. Они перекрыли источник силы Озему, и теперь он не мог черпать силы из реки, к которой был привязан.

Генко ощутила, как губы растянулись в жуткой, наверняка пугающей и злой улыбке. Мрачное, по-настоящему жестокое торжество всколыхнулось в ней, но сейчас Генко не могла отругать себя за эту безжалостность. Озему заслужил это! И никто не переубедит ее в обратном.

Радость длилась недолго. Тьма разрослась неожиданно. Все застыли. В одно мгновение мрак затопил все, скрыв даже лунный свет, и лишь исходящее от богов сияние позволяло рассмотреть хоть что-то.

В самом центре тьмы, в еще большей мгле, хотя это казалось невозможным, стоял Озему и скалил почерневшие от его же отравленной крови зубы. Диким, по-настоящему безумным взглядом он обвел всех, кто находился перед ним, и тихо, хрипло произнес:

– Это не конец!

Глава 26. Последнее дыхание

Однажды, когда Генко была еще весьма молодой лисой, ей пришлось идти к вратам Ёми, чтобы отправить в Царство мертвых нескольких демонов. Каким-то образом им удалось выбраться к людям и едва ли не уничтожить целую деревню, а Генко, только получившая звание генерала Инари-ками-сама, вызвалась вернуть их назад.

На всю оставшуюся жизнь она запомнила тот ужас, что охватил ее, когда они приблизились к Ёми. Запах цветущего персика и спелого винограда смешался с вонью затхлой сырой земли, сладостью разлагающихся фруктов и гниющих трупов. Вой чудовищ, доносившийся из глубин тьмы, перекрывал воронье карканье. Птицы расположились на ветвях так близко друг к другу, что деревья казались черными от их оперения.

Но хуже всего было ощущение смерти и безысходности. Холод, что тянулся из Ёми, замораживал, подобно объятиям юки-онны, заставлял кровь стыть в жилах и лишал возможности двигаться. Тревога охватывала душу, порождая сомнения и неуверенность, тоску и безнадежность такой силы, что единственным желанием оставалось лишь покинуть мир живых и уйти в небытие. Генко помнила, как хотела убраться подальше от границы с Царством мертвых, как сильно жаждала бросить свою ношу и вернуться в Такамагахару.

Она отправила демонов в Ёми так быстро, как только могла, а после сбежала и долгое время проходила очищение в храмах, боясь, что успела подхватить скверну, хотя и не ступала во владения тьмы.

Сейчас ощущения были похожими. За спиной Озему раскрывало свою пасть Царство Желтых вод, и оттуда вновь, как сотни лет назад, тянуло фруктами и смертью.

Ужас сковал всех, кто находился рядом. Ками смотрели на врата Ёми так, словно они были иллюзией и должны вот-вот исчезнуть, но этого не происходило. Некоторые демоны, что прежде находились на стороне Озему, бросились бежать. Ревя и рыча, проклиная своего предводителя, они сбегали, только бы не оказаться в мире тьмы, откуда вряд ли смогут выбраться.

Хуже всего приходилось людям. Они бросали оружие, падали на землю, застывали, и казалось, что их сердца не выдержат. Некоторые, более сильные духом, пытались отползти подальше, кое-как пятились, но не могли избежать силы, что вырывалась из Ёми и давила на них.

Генко дышала с трудом и как-то отстраненно, словно не она наблюдала за тем, как один из молодых каннуси поднял руку с зажатым в ней танто и одним движением полоснул себя по горлу. Несколько оммёдзи схватились за голову и раскачивались из стороны в сторону, охваченные безумием. Еще один человек вспорол себе живот, кто-то бросился прямиком под ноги они, и те сбили его, затоптали, ломая своим весом тело несчастного.

Люди теряли рассудок. Не каждый ками мог находиться в Ёми и вернуться оттуда без последствий для разума.

Воинственный клич Сусаноо прорезал туман, окутывающий сознание. Генко встряхнула головой, посмотрела на Сусаноо и впервые испытала к нему что-то похожее на благодарность и благоговение. От него исходил свет – яркий, сильный, намного больше и могущественнее того, что был дозволен Небесами спустившимся на землю богам. Но это помогало. Аура Сусаноо постепенно покрывала людей, заставляла их прийти в себя и отступить от сосредоточия зла. Божественная ки насыщала людей энергией так, что они не могли с ней справиться в должной мере и горели изнутри, как в лихорадке. Но они оставались живы.

– Уходите! – Инари выступила вперед, изливая свою силу. Удвоенная энергия богов подавляла, выжигала воздух, но люди вставали на дрожащие ноги и уходили, бежали, кто мог, покидая место столкновения демонов и богов.

На фоне ночи ярким росчерком полыхнула молния, и в небе разнесся раскат грома. Было неясно, злятся Небеса, или же Сусаноо больше не сдерживался и призывал стихию на помощь.

Из врат Ёми повеяло могильным холодом, вслед за которым раздался протяжный, заунывный вой и плач. Они слышались издалека, как мелодия незаметных музыкантов во дворцах, но рык – чудовищный, грозный, вызывающий ощущение грядущей погибели – приближался. Земля задрожала. Чьи-то тяжелые, грузные шаги раздавались все ближе и ближе, и даже боги поспешили попятиться.

Генко все еще сидела перед Озему, прижимая к себе остывающее тело Джуничи, и пыталась найти силы двигаться. Она должна встать, должна вернуться к своей богине, остаться в живых, должна хотя бы еще раз увидеть Йосинори!

С болезненным шипением Генко положила старика на землю и с трудом поднялась на ноги. Неожиданные, мягкие объятия Бьякко позволили ей немного расслабиться, ровно настолько, чтобы сестра увела ее подальше от замершего Озему и разверзающегося кошмара. Грохот становился все ближе, и Генко не хотела даже думать о том, кто мог издавать такой шум.

И все равно получила ответ. За спиной Озему, заполонив собой весь проход, появились три чудовищного размера фигуры. Исходившая от них энергия была не просто подавляющей, она во много раз превосходила силы всех, кто находился сейчас в лесу, будь то ёкаи, духи и даже сами боги. И словно этого было мало, первый из троицы занес ногу над трепещущей тьмой, что разделяла мир живых и мертвых, и с некой настороженностью сделал первый шаг.

Бьякко и Генко, только добравшиеся к Инари, рухнули на колени, судорожно глотая воздух, ставший на вкус тухлым и затхлым. Бьякко закашлялась, из глаз ее брызнули слезы, а лицо выражало такой ужас, которого Генко прежде никогда не видела у младшей сестры. Бьякко отпустила ее, тут же свернувшись в комок и буквально зарываясь в землю. Рот ее раскрылся в безмолвном крике, пока вся она от ушей до кончиков хвостов дрожала.

– Госпожа?.. – прохрипела Генко, поднимая взгляд на богиню.

Инари не была в ужасе. Но в ее глазах читались недоверие и возмущение. Губы богини сжались в тонкую линию, брови нахмурились, из-за чего между ними на прежде идеально гладком лбу образовалась глубокая складка. Она так крепко сжала в ладони тэссэн, что тот грозил сломаться, хотя и был выкован на Небесах.

– Это одно из воплощений бога грома Царства мертвых – Райдзина, – проговорила Инари. – Трое из них вместе с Восемью чудовищными женщинами Ёми гнались за Идзанаги-сама, когда он пытался выбраться из их мира.

Нервный смешок сорвался с губ Генко, она перевела взгляд сначала с богини на сестру, а после на воплощение Райдзина. Он походил на скалу. Черты лица его были грубыми и угловатыми, как неаккуратно высеченное лицо статуи. Шаги напоминали шум камнепада, и любое движение отзывалось жутким скрежетом, от которого хотелось зажать уши.

– Горное божество, – догадалась Генко и облизнула пересохшие губы.

Позади Горного воплощения, извергая редкие язычки пламени, стояло Огненное божество. Своим жаром оно опаляло того, кто, очевидно, был Земляным воплощением – кожа его от близости с пламенем трескалась и осыпалась, но на ее месте быстро нарастала новая, чтобы цикл повторился вновь.

Они не выживут, если эти трое божеств покинут Ёми. Мысль пришла в голову Генко неожиданно, но на удивление спокойно, как если бы сейчас вокруг нее не замерли в нерешительности ками, а большинство демонов и духов не ревели от отчаяния и ужаса, не в силах справиться с подавляющей энергией Царства Желтых вод.

Они умрут. Все, даже боги, если не уничтожить Озему, который открыл врата. Вероятно, он был ключом, потому что так и стоял на месте, с пустым взглядом и застывшим в ярости лицом. Казалось, он даже не дышал, лишь тяжело опирался на воткнутую в землю нагинату окаменевшим изваянием.

Горное божество же пока не решалось выйти из врат, так и стояло, выставив вперед одну ногу и ожидая то ли гнева Небес, то ли нападения ками. Но не двигался никто, и только в небе бушевали гром и молнии, но ни капли дождя не сорвалось на землю.

В этот момент Генко поняла, что прежде обманывала саму себя. Тогда, всего лишь часом или двумя ранее, она верила, что убьет Озему любой ценой, даже если придется расплатиться собственной жизнью, но сейчас, когда это был ее единственный шанс уничтожить его… Она боялась. Ей не хотелось покидать этот мир. Эти горы и леса, в которых она жила так долго, что уже считала их своим домом и своей собственностью. Не хотела покидать Сиракаву, где ее ненавидели, но где она могла устраивать проказы, словно ей не было более тысячи лет. Она не хотела оставлять сестру, с которой чаще пререкалась, чем беседовала, и с которой не была особо близка, но все же любила той сестринской любовью, которая не поддавалась объяснениям. Она не хотела покидать Инари, к которой только вернулась, не настолько идеальной, как помнила Генко, но заменившей ей мать.

Но больше всего она не хотела уходить из-за Йосинори. Это было так несправедливо: вся ее жизнь сводилась к службе ками, но стоило ей найти что-то для себя, кого-то своего, как она не могла насладиться даже тем немногим временем, что отмеряла им человеческая жизнь.

Она даже не успела сказать Йосинори, как много он стал значить для нее за то недолгое время, что они провели вместе. Как быстро и легко он пробрался ей в сердце и остался там, как если бы всегда жил в нем, но отлучался и наконец вернулся назад. Генко жалела, что прежде отказала ему, глупо ссылаясь на то, что ее место рядом с Инари, что именно его жизнь коротка, заносчиво предполагая, что сможет пережить эту битву.

Она так хотела хотя бы сейчас увидеть его, а не перекошенное от злости лицо Озему, не три воплощения Райдзина, готовые выйти из Ёми и уничтожить этот мир. Она не хотела ощущать смерть, что была совсем рядом, пропитала воздух и впивалась в кожу, проникала в кровь и оседала на костях, грозя уничтожить ее в любую секунду.

И словно Небеса сжалились над ней в этот миг – крик Йосинори разнесся по полю боя, разрушая образовавшуюся тишину и на мгновение перекрывая гнев Небес.

Генко повернула лицо, как цветок, что следит за движением солнца, безошибочно и сразу находя его в толпе окоченевших демонов. Йосинори был цел. Незначительные раны на нем выглядели несущественными, а ореол золотого сияния, покрывающий тело, окончательно успокоил ее – божественная благодать вкупе с его собственными силами не позволят Йосинори пострадать и впредь.

Позади него, тяжело дыша и замерев, как и все остальные, стояли Аямэ и Карасу-тэнгу, и какая-то часть разума Генко с легкой грустью отметила, что Тетсуи с ними нет.

Грудь Йосинори высоко и часто поднималась после долгого бега, втягивая густой и едкий воздух. Его взгляд бегло прошелся по Генко, и тревога так отчетливо отразилась на его лице, что Генко едва вновь не пробрал нервный смех. При первой встрече она посчитала, что ему не занимать спокойствия, как буддийскому монаху, но стоило узнать его лучше – и она больше не могла этого утверждать.

Она знала, как выглядела сейчас. Лицо не с благородной бледностью, а скорее серое и изможденное, покрытое пылью, копотью и кровью. В облике было больше лисьего – торчащие вверх уши, мечущиеся во все стороны от беспокойства хвосты, руки… рука с когтистыми пальцами была полусогнута, готовая вцепиться противнику в глотку. Наряд тоже потрепало. Прежде всегда аккуратное кимоно залило кровью, рукава и подол безжалостно разодраны, хакама оплетали ноги.

Вряд ли бы сейчас хоть кто-то смог назвать ее красавицей, но Йосинори смотрел так, словно не видел никого другого, и от этого ей стало легче дышать.

Воздух изменился за мгновение. Генко тут же обернулась, вновь сосредоточиваясь на вратах. Исходящая от них энергия Ёми всколыхнулась, подалась вперед, черным туманом расползалась повсюду, сковывая движения. Ками возмущенно зароптали, кто-то закричал, Инари сморщилась и отступила от подбирающейся к ногам тьмы с чем-то похожим на зарождающийся в глубине глаз страх. Бьякко, что немного пришла в себя, дрожала от ужаса, плакала, но все равно заслонила собой богиню, заставляя свою Хоси-но-Тама отдавать больше энергии, чем могла. Это грозило сломать ее жемчужину и заодно убить Бьякко. Из-за этого сестра ярко сияла лунным светом, но надвигающаяся тьма замерла сама, извиваясь змеей, и не двигалась дальше.

Сусаноо вышел вперед, загораживая собой нескольких младших богов, и двумя руками взялся за меч. Его ки распространялась потоками такой силы, что воздух вокруг видимо дрожал, заставляя черный туман сначала замереть, а после нерешительно обтекать бога.

Напряжение давило на плечи неподъемным грузом, и Генко, наконец, заставила себя попробовать найти причину усилившейся ауры Ёми. В голове шумело, и уже было непонятно почему: от паники и страха или же из-за того, что она потратила слишком много сил.

Ухо дернулось, отмечая шум, слишком несвойственный тому, что происходило вокруг. Никто не двигался, но звук приближающихся шагов – частый, торопливый – заставил ее вновь отвлечься от врат и повернуть голову. К ним быстро, насколько позволяла вязкая энергия, погрузившая мир в безмолвие, спешил Йосинори. Он обходил тела погибших, пытался пробраться сквозь замерших ёкаев, но продолжал упрямо двигаться вперед. За ним шла Аямэ, медленно, будто преодолевая толщу воды, с явным нежеланием идти сюда, но врожденное упрямство не позволяло ей отступить. Ее поддерживал Карасу-тэнгу, но даже он передвигался с трудом, тяжело дышал, и крылья за его спиной едва заметно подрагивали, готовые подхватить малейшее дуновение ветра и унести ёкая как можно дальше от этого места.

Люди. Они были простыми людьми, которых ками наделили благодатью перед сражением. Даже с дарованной силой оммёдзи не могли противостоять энергии Ёми, но все равно продолжали бороться.

Сусаноо рванул вперед так быстро и неожиданно, что никто не понял, почему он это сделал. Но грохот падающих камней, скрежет горной породы быстро пояснили причину такого поступка.

Не ощутив никакого возмездия со стороны Небес за вольность и наглость, Горное божество вышло из Ёми. Значительно большее в размерах, чем казалось изначально, оно производило впечатление неповоротливого и медленного воина, но было на удивление быстрым, проворным и столь же смертоносным, как оползень или камнепад. Горное божество встретило обрушившуюся на него атаку Сусаноо с легкостью, которой на деле не было. Сила ками, вложенная в удар, обладала такой мощью, что скрестившиеся клинки высекли искры.

Вслед за божеством из Царства смерти в мир вырвались чудовища. Они с тэцубо наперевес, цутигумо на длинных паучьих лапах, кошмарные кидзё, огромных размеров мононоке, восьмиглавые санмэ-ядзура, кровожадные онрё, шипящие от ярости нэкоматы… Демоны все прибывали и прибывали, вырывались наружу вместе с тьмой, и все они были куда больше тех чудовищ, которые существовали среди живых. Их появление словно разбудило всех – ками и оставшиеся ёкаи бросились им навстречу, вновь зашумела битва голосами криков, воя, скрежета когтей и предсмертных воплей.

Оставшиеся воплощения бога грома так и стояли на землях Ёми и смотрели на сражение с пустыми лицами. Ни заинтересованности, ни желания вырваться на землю, ни злости – божества равнодушно взирали на ками и демонов и не двигались. Генко несколько мгновений наблюдала за ними, ожидая, что они предпримут, но в итоге была вынуждена примкнуть к сражению, когда несколько цутигумо бросились в их с Инари сторону.

Бьякко дышала с трудом, но отбивалась, пуская в ход когти и хвосты. Она рычала и не позволяла врагам приблизиться к Инари, изредка использовала кицунэ-би, так что жесткая шерсть на паучьих телах загоралась и издавала отвратительный кислый смрад. Генко же действовала наоборот. Она использовала не тело, а энергию. Лисий огонь танцевал вокруг нее не прекращая, то опаляя тела цутигумо, то неистовым пламенем проносясь по земле, обжигая тонкие лапы, так что демоны падали и верещали. Чувствительные к звукам уши в эти моменты хотелось зажать, но приходилось бороться дальше, не давая никому пробраться к богине.

В гуще сражения Генко потеряла Йосинори. Его аура буквально утонула в водовороте ки, которую испускали Сусаноо и Горное божество.

– Генко. – Голос Инари был твердым и настойчивым, и Генко заставила свой огонь разгореться ярче и взметнуться выше, отрезая возможность цутигумо добраться до них.

– Моя госпожа?

– Оставь демонов мне и своей сестре. Покончи с Озему.

Генко метнула взгляд на застывшего бога. Его лицо, казалось, посерело и поплыло, как расплавленная свеча, но жизнь бурлила в теле, подпитываемая Хоси-но-Тама погибших кицунэ.

Генко кивнула, напоследок опалив демонов лисьим пламенем, и бросилась вперед, чувствуя, как сердце сжимается в груди от страха и дурного предчувствия. Генко всеми силами отгоняла от себя любые мысли, стараясь сосредоточиться только на Озему. Если она сейчас подумает о сестре, о своих лисах и кицунэ, о Йосинори…

Небеса не были к ней милосердны. Голос Йосинори она услышала неожиданно и совсем рядом, его крик прорезал орущую толпу и буквально заставил Генко замедлиться и повернуть голову.

Йосинори прихрамывал. В его правую ногу впился нодзути – мелкий ёкай, больше походящий на волосатую гусеницу, чем на опасного демона, но с полным ртом острых, как иглы, клыков. Он вгрызался Йосинори в бедро, оставляя рваные раны, и будь укусы хоть немного глубже – Йосинори бы давно уже истек кровью.

Аямэ ударила нодзути танто с уверенностью лесоруба, много лет подряд орудующего топором. Демон захрипел, разжимая челюсти, и без того короткое тело двумя половинами рухнуло на землю. В мешанине движений оммёдзи в сопровождении тэнгу сдвинулись в сторону, и подползающие друг к другу части нодзути были растоптаны они и не смогли уже срастись обратно.

Ее вина. Генко понимала это с ужасающей ясностью, знала, что Йосинори пострадал не из-за проворности и силы мелкого демона, а потому, что отвлекся на Генко.

И так будет и дальше. До тех пор пока врата Ёми открыты, пока демоны выползают оттуда нескончаемым потоком, пока воплощения Райдзина готовы прийти в этот мир, пока Озему жив, – Йосинори будет страдать снова и снова, подставляя себя под удар.

Смахнув выступившие на глаза слезы, Генко отвернулась от Йосинори и бросилась к Озему, слыша окрик возлюбленного. Обходить чужие битвы и огибать тела павших, чтобы добраться до Озему, было куда сложнее, чем могло показаться изначально. Сусаноо и Горное божество Генко пришлось и вовсе обходить по широкой дуге не столько из-за размаха сражения, сколько из-за испускаемой ими силы – каждый удар их мечей сопровождался раскатом грома и вспышкой молнии, и оставалось только предполагать, было это гневом Небес или результатом столкновения божественных сил.

Тьма окутывала ноги Озему густым черным коконом, медленно взбираясь вверх. Божественные одеяния, неподвластные никаким разрушениям, тлели на нем и чернели, а прежде белые изнеженные руки ученого, что впились в нагинату, покрывала теперь тонкая паутина чернильных разводов. Некогда благородный ками становился все более похож на обитателя Ёми, и это пугало Генко даже сильнее, чем открытые врата за его спиной.

Она не могла подойти ближе чем на кэн – мрак у ног Озему тут же ожил и ринулся на Генко, готовый поглотить ее или уничтожить. И вместе с тьмой на нее поднял взгляд бог. Впервые с момента открытия врат Озему сдвинулся и теперь смотрел на Генко так, словно жаждал вырвать ее сердце из груди собственноручно. Его губы разжались, намереваясь что-то сказать, но из горла раздалось только тихое змеиное шипение.

– Генко!

Крик Йосинори отвлекал, но и дарил силы, которых, казалось, уже не было. Боль, скрываемая в его голосе, но все равно различимая, подталкивала бороться дальше, но как? Генко не была уверена, что способна еще хоть на что-то. Она не родилась всесильной, в ней не текло ни капли божественной крови, чтобы использовать больше энергии, даже под угрозой последующего наказания Небес. В ней лишь хранилась…

Ох… Она знала, что делать.

Это было так очевидно, так просто, лежало на самой поверхности, но, как и каждая кицунэ, Генко игнорировала это.

Хоси-но-Тама – жемчужина, в которой копилась вся жизненная энергия кицунэ, вся мощь, способная как излечивать своих владелиц, так и уничтожать врагов даже ценой собственной жизни. Все, что следовало сделать Генко, – пожертвовать своей жемчужиной. Излить накопленную столетиями силу, выпустить ее наружу без остатка, не сдерживаясь, чтобы даже оболочка исчезла.

Ни одна кицунэ никогда не делала этого, хотя правильнее сказать – не доводила начатое до конца. Потому что страдания от разрушения собственной Хоси-но-Тама превосходили любую пытку. Пожалуй, то, что Генко испытала от попадания крови Озему в ее тело, наверное, она могла назвать схожим, но страх испытать подобные мучения преобладал над разумом, утверждающим, что это нужно сделать.

Озему вновь зашипел и попытался сдвинуться с места, но тело слушалось с трудом. Движения его были неуклюжими и дергаными, он едва мог контролировать собственные конечности, а охватившая ноги тьма и вовсе не позволяла ему сделать хотя бы шаг.

– Генко!

Она обернулась к Йосинори, уже зная наверняка, что видит его в последний раз. Израненный, с беспокойством во взгляде, крепко сжимающий Кусанаги, он был невыразимо прекрасен, и Генко не сдержала улыбки.

– Прости, – прошептала она одними губами, а после, невзирая на клубящуюся тьму, рванула к Озему, обхватила его за плечи – и ее мир объяло пламя.

Боль действительно была похожа на ту, что она испытала от влияния проклятой крови. Генко горела снова и снова, словно кожа, мышцы и кости оплавлялись, нарастали вновь, чтобы цикл повторился сначала. Хоси-но-Тама была живой, как еще одна жизнь, хранящаяся в теле кицунэ, и она отчаянно не хотела умирать, а потому боролась с собственной хозяйкой.

Агония охватила Генко, и в ушах ее раздался крик – столь громкий и душераздирающий, что заглушил собой все остальное. Только через мгновение, такое же болезненно долгое, как и до этого, она поняла, что это ее крик, и он ничего не заглушил, просто битва остановилась, и все смотрели на нее с Озему.

Он вторил ее воплю. Жемчужины убитых кицунэ в нем отзывались Хоси-но-Тама Генко и рушились, трещали, выпускали в мир силы, не принадлежащие богу, что их похитил. Озему пытался вырваться из вынужденных объятий, но не мог, потому что тело Генко окоченело от боли.

Она не чувствовала ни единой части себя. Ноги и рука застыли, скованные болезненным спазмом, и продолжали гореть-гореть-гореть, и, казалось, этому не было конца.

Но вдруг Озему замер, а после безжизненно обмяк в ее руке. В ответ на это заревели вырвавшиеся из Ёми демоны: поднявшийся невесть откуда ветер затягивал их назад, возвращал в мир, откуда они прибыли, и ёкаи с духами вопили, вырывались вперед, отчаянно жаждали остаться в этом мире.

Все прекратилось неожиданно и резко, как оборвавшаяся тетива. Боль остановилась, воцарилась тишина, и с гор пришел запах ночной свежести. Генко едва ощущала это, дыша с трудом, хрипя, выталкивая из себя воздух, на губах оставался привкус крови и пепла. Звуки стали во много раз громче. Шелест листвы, движения присутствующих, легкие шаги, что становились к ней все ближе. Она слышала их с ужасающей четкостью, которая грозила сломать ее окончательно.

– Ты справилась, дитя мое.

Мягкая ладонь коснулась лба и подарила легкий покой и долгожданную прохладу. Ее пальцы разжались – и безжизненное тело Озему рухнуло наземь и раскололось, как глиняный кувшин. Порыв ветра подхватил то, что осталось от бога реки. Пронизанный скверной из Ёми, он не исчезал крупицами света, как остальные ками, а рассыпался пеплом, как демон, коим стал.

На короткое мгновение Генко ощутила, что парит, а после ее мягко опустили на землю. Рука Инари исчезла, унося с собой блаженную прохладу. Раздались торопливые, но нестройные шаги и хриплое, словно от плача, дыхание, а после ладони – грубые, мозолистые – обхватили ее лицо, и она ощутила покой.

Медленно, с трудом открыв слипшиеся от слез глаза, Генко не сразу смогла его увидеть, хотя и знала, что это Йосинори. Он мягко притянул ее к себе, укладывая голову на свое плечо. Генко с облегчением выдохнула и закашлялась. Кровь пошла горлом, заливая подбородок и разодранное кимоно, и какое-то время она не могла прийти в себя, переживая приступ с чувством, будто в груди все рвется на части.

– Генко… – тихо позвал ее Йосинори, и она повернулась к нему, перебарывая боль, гудящую во всем теле. – Ты…

Он обнял ее. Тихо притянул к себе, аккуратно придерживая за талию и плечи, и Генко обмякла в его руках, позволяя себе впервые за долгое время расслабиться. Капли влаги на лице заставили ее поднять взгляд. Со страхом Генко смотрела на то, как Йосинори плачет.

Рука двигалась с трудом. Слабость окутала все тело, поэтому поднять руку и мягко провести по щеке Йосинори пальцами, стирая слезы, было почти больно, но Генко стерпела.

– Прости.

Она замолчала, но улыбнулась, пытливо, ненасытно глядя на него, впитывая каждое мгновение, что осталось. Рассвет, поднимающийся после кровавой ночи, позволил лучше рассмотреть лицо Йосинори, чтобы запомнить нахмуренные черные брови, потемневшие глаза, высокую переносицу и тонкий нос, поджатые губы и острый подбородок. Сейчас в нем отчетливо виднелись лисьи черты, и поэтому он казался еще ближе, чем прежде. Не физически, но духовно.

– Нам пора. – Необычайно мягкий голос Инари прозвучал над их головами, но Генко не могла заставить себя отвести взгляд от лица Йосинори. – Ей нужно в Такамагахару. Возможно…

Инари не договорила, но Йосинори так резко вскинул голову и столь требовательно и жадно посмотрел на богиню, что Бьякко невольно выступила вперед. Глаза ее влажно блестели, но Бьякко решительно и гордо вскинула подбородок и с вызовом смотрела на Йосинори.

– Не жди многого, – тяжело вздохнула Инари, пряча ладони в рукава. – Ее Хоси-но-Тама сломана, и прежде никто не выживал после такого. В Такамагахаре она может либо обрести покой и переродиться, либо, но это маловероятно, если ее воля достаточно сильна, исцелиться.

Йосинори кивнул и вновь обратил взгляд на Генко. Она бледнела с каждым мгновением, но упрямо смотрела на него, медленно моргая. Отпускать ее было трудно. Склонившись над Генко, он прижался губами к ее лбу – сухому и горячему, а после с трудом встал, держа ее на руках. Ногу прострелило болью – и Йосинори покачнулся, но устоял, а после осторожно и аккуратно передал драгоценную ношу в руки Бьякко. Она не сводила с него глаз, словно ожидала атаки, но приняла Генко легко и бережно, прижимая к себе израненное тело.

Солнце поднималось все выше, вершины гор стали светлеть, а макушки деревьев засверкали золотом восхода. По лесу разнеслись птичьи трели, духи, участвовавшие в битве, растворялись в воздухе, ёкаи медленно разбредались, скрываясь среди деревьев, и только ками продолжали безмолвно стоять рядом с двумя людьми, полукругом собравшись возле Генко.

С раскатом грома с Небес спустилась золотая дорога, на которую тут же ступил Сусаноо. Он смерил нечитаемым взглядом погибших, осмотрел оставшихся ёкаев, а после вперился взглядом в Аямэ и Карасу-тэнгу, что стояли позади сгорбленного Йосинори. Бог нахмурился, но ничего не сказал и просто исчез, оставив после себя запах надвигающейся грозы.

Остальные боги последовали за ним сразу, и вскоре на поляне остались только Инари с Бьякко и Генко, Йосинори с Аямэ и Карасу-тэнгу.

– Я буду ждать тебя. Любое твое воплощение. – Обещание, сорвавшееся с уст Йосинори, легло на всех присутствующих легко, но в то же время твердо, как нерушимая клятва.

Генко еще раз улыбнулась – попыталась улыбнуться – и закрыла глаза. Грудь ее едва вздымалась, а тело в руках Бьякко казалось безжизненным. Сравнение ужаснуло Йосинори, и он сразу отмахнулся от него, впиваясь взглядом в возлюбленную.

Инари со своими кицунэ поднялась на золотую дорогу. Она величественно взирала на людей, коротко кивнула им и исчезла. Бьякко с Генко исчезли следом, оставив позади оммёдзи и ёкая.

– Я прослежу за ней. – Карасу-тэнгу поклонился – низко и торжественно, а после перевел взгляд на Аямэ. Она вздернула подбородок, ведя с ним молчаливую беседу, но в итоге отвела взгляд, обиженно насупившись.

Йосинори не знал, что между ними происходит, но сейчас думал не об этом. Все его мысли занимала Генко. Ее уставшее, измученное лицо и улыбка – последняя, которую он увидел, такая же, как в его пророческом сне, и он отчаянно желал увидеть ее еще хотя бы раз.

«Если Небеса или хотя бы один ками слышит меня, то знайте, что я молю, впервые в жизни молю вас: сохраните ей жизнь».

И одновременно с воссиявшим над миром солнцем золотая дорога, связывающая мир смертных и богов, растаяла, словно ее никогда не существовало.

Эпилог

– Я думала, что в этом году праздник будет более скромным, да и людей поменьше, а вышло наоборот. – Аямэ хмуро осматривала пеструю толпу, лениво опираясь на рукоять меча на поясе. Даже в честь праздника она не изменила себе, вновь одевшись по-мужски.

Мимо них с Йосинори промчались дети, размахивая соломенными и деревянными игрушками. Почти каждый зажимал сладость в руке, и Аямэ брезгливо поморщилась и отступила в сторону, опасаясь, что ее зацепят липкими руками.

Люди в разноцветных кимоно и юкатах шествовали по улице, радостно улыбаясь и смеясь. Торговцы зазывали покупателей нестройными голосами, предлагая буквально все – от отрезов ткани до свежей рыбы, от кованых изделий до сладостей. Жизнь кипела, бурлила, а благодаря украшениям, развешанным повсюду, казалась яркой и красочной как никогда.

– Война в стране закончилась, ками спокойны, вот люди и наслаждаются праздником, – мирно ответил Йосинори.

– Война в стране… – пробормотала Аямэ. – Уверена, это противостояние ками так повлияло на людей, а потому и начались сражения за власть. Даже занятно, что победили Небеса, а власть императора рухнула окончательно.

Йосинори тихо хмыкнул. Когда он возвращал императору Кусанаги, правитель не произнес ни слова. Но взгляд, которым он одарил Йосинори, тяжелый и хмурый, свидетельствовал о том, насколько недоволен император сложившейся ситуацией. Боги подтвердили свою власть. Но император, потомок Аматэрасу, пал.

Мико торопились обратно в храм на торжество в честь Обона, а некоторые готовились к исполнению бон одори.

Аямэ и Йосинори пересеклись с оммёдзи, уже пятым за этот день. Все они были обязаны рассредоточиться по Хэйану и следить за порядком. Никто не хотел вновь столкнуться с полчищами демонов.

– Сейчас вернусь, – сказала Аямэ, хмуро всматриваясь куда-то в толпу. Йосинори проследил за ее взглядом, но не увидел никого знакомого, так что просто кивнул.

Она нырнула в самую гущу людей и растворилась в ней, проворно маневрируя среди мужчин и женщин, обходя замерших у прилавков родителей с детьми и пошатывающихся, как иссохшие деревья на ветру, беседующих стариков. Аямэ должна была выделяться на фоне ярко разодетых горожан в своем форменном темном одеянии оммёдзи, но низкий рост позволил ей быстро исчезнуть из поля зрения Йосинори.

Ей не могло показаться. Иссиня-черная макушка с короткими волосами, что напоминали оперение, мелькнула в толпе и исчезла, чтобы через мгновение появиться у прилавка, что стоял на углу улицы. Аямэ поспешила пересечь дорогу, лавируя между людьми и едва сдерживаясь, чтобы не расталкивать толпу локтями. Преследуемая фигура исчезла в ближайшем проулке, и Аямэ нырнула за ней.

Проулок был шире трех сяку, но Карасу-тэнгу, что стоял на другом его конце, занимал его от края до края. Угольные крылья за спиной были сложены, и казалось, что им все равно не хватает места.

– Ты долго, – грубо заявила Аямэ, крепче сжимая рукоять танто и исподлобья глядя на ёкая. – Обещал Йосинори сообщать о состоянии Генко-сан, но не появился ни разу за весь год.

– Я обещал проследить за ней, но не отчитываться перед человеком, – спокойно ответил Карасу-тэнгу и снял маску. Разноцветные глаза осмотрели Аямэ с головы и до ног, а после вернулись к упрямо поджатым губам и насупленным бровям.

Аямэ недовольно фыркнула и с вызовом вскинула подбородок, ожидая нападки, но вместо этого тэнгу продолжал рассматривать ее и более ничего.

– Почему ты здесь? – не выдержала в итоге она.

– Я один из вестников ками. Боги намерены снизойти на землю во время бон одори; я прилетел, чтобы убедиться, что ничто не испортит празднование в этот раз и что ками ничего не угрожает.

Они замолчали, не сводя глаз друг с друга, но в этот раз первой заговорила не Аямэ.

– Спрашивай.

– Откуда ты знаешь меня? Во время первого нападения Кагасе-о ты словно узнал меня, на Хякки яко упомянул о моем детстве, и вот теперь я хочу узнать, что это было.

Карасу-тэнгу молчал, только отвел взгляд, глубоко задумавшись. На лишенном признаков старения лице появилась складка – глубокая борозда между нахмуренными бровями, – а губы сжались в тонкую линию. Тишина была недолгой и на удивление не давила, поэтому Аямэ терпеливо ждала.

– Как бы я ни думал, но сказать правду кажется наиболее разумным… – в итоге произнес тэнгу, и Аямэ подавила желание возмущенно вскрикнуть. Разумеется, правда была разумнее!

– Так в чем дело?

– Впервые мы встретились в день смерти твоей сестры.

Она ожидала чего-угодно, но не этого. Аямэ даже не знала, как следует отреагировать на подобное заявление, что ей думать об этом. Он помогал тем они? Молча наблюдал за тем, как разрывают на части Рэн?

– Что ты там делал?

Последний вопрос она, вероятно, задала вслух, потому что Карасу-тэнгу ответил на него:

– Ты же не думала, что маленькая девочка, пусть даже и владеющая крупицей благодати Сусаноо-но Микото, способна убить трех демонов?

– Что?..

Он немигающим взглядом смотрел на Аямэ, а она недоверчиво пялилась на него. Рассеянно качая головой, пыталась найти ответ, возразить, но логика не позволила. Всю свою сознательную жизнь она считала, что в тот день ее питали злость и ярость. Но сейчас, услышав вопрос Карасу-тэнгу, она не могла не задуматься о том дне.

Ее нашли возле сестры – она прижимала к себе хрупкое изломанное тело, вопила, рыдала и источала ки такой силы, что взрослые и опытные оммёдзи не могли к ней приблизиться. А еще была отмечена. На ее теле, над сердцем и точно под ключицей, стояло клеймо, хотя никто так и не понял, какому из богов оно принадлежало. Старейшины клана впали в восторг: и без того обещанную ками дочь главы наградили меткой за ее способности; и с тех пор она только и делала, что становилась сильнее, пока в итоге не оказалась второй по могуществу после Йосинори.

– Ты отметил меня…

– Твои отец и мать принесли тебя новорожденной в храм Сусаноо-сама и пообещали ему, когда тебе не было даже месяца. Богам едва ли не ежедневно обещают своих детей в услужение, только бы те наградили их семьи и кланы достатком и благодатью. Сусаноо-сама не ответил на их молитвы. Но после, когда убили твою сестру, на них ответил я. Хотя, стоит признать, я забыл о метке почти сразу, да и поставил ее только потому, что весь твой клан десятилетие твердил о том, чтобы боги приняли их жертву.

Какое-то время Аямэ просто слушала его, но стоило Карасу-тэнгу замолчать, как она расхохоталась – ярко и заливисто, но в то же время с нескрываемым злорадством. Весь клан Сайто считал, что она была благословлена богами, когда выжила после встречи с они. Они верили, что ками приняли ее жертву, что она обязана служить им до скончания дней, но на деле боги не ответили на молитвы клана. Ее отметил ёкай, и это казалось насмешкой Небес и в то же время их благословением.

– И ты вспомнил об этом, когда Кагасе-о сказал о метке? – закончив смеяться, спросила Аямэ. – И именно ты помог мне отомстить тогда? В таком случае я благодарна тебе и, судя по всему, обязана жизнью, Карасу-тэнгу.

Он поморщился, словно услышал что-то неприятное, а после произнес:

– Долг жизни – да, но не называй меня более Карасу-тэнгу.

– Разве это не твое имя?

– Карасу-тэнгу – вид ёкаев, зовут же меня иначе. Я…

Имя утонуло в шуме голосов, вдруг ставших более громкими и взволнованными. Аямэ выдохнула, пытаясь осознать, что, возможно, является одной из немногих, кому известно настоящее имя ёкая, неоднократно помогавшего ей, ведь даже Генко обращалась к нему не иначе, как Карасу-тэнгу.

В последний раз посмотрев на ёкая, Аямэ обернулась и подняла взгляд. С Небес на землю спускалась дорога, сияющая золотом и искрящимся светом. На ее вершине стояли боги – яркие, источающие силу и могущество, а рядом с ними находились помощники. Аямэ едва не задохнулась, глядя на черную кицунэ, что стояла возле пышно одетой в ярко-алое кимоно Инари-ками-сама.

Генко улыбалась так ослепительно, что озаряла собой все вокруг. Ее сестра Бьякко раздраженно закатывала глаза на поведение сестры, но ничего не предпринимала. На короткое мгновение Аямэ подумала: «Не подпортит ли их поведение впечатление людей от нисхождения богов?» – но быстро отмахнулась от этой мысли. Лишь благодать позволяла Аямэ так отчетливо видеть небожителей.

Толпа вновь вскрикнула, когда Генко, поклонившись своей богине, обратилась черной девятихвостой лисой, бросилась вниз и помчалась золотой дорогой к Йосинори, что замер у ее подножия. Он улыбался, впервые за этот год, и Аямэ хотелось обнять брата, потому что впервые с Хякки яко он выглядел расслабленным и счастливым.

Йосинори ступил на дорогу, как если бы смертные могли шагать по ней наравне с ками, и подхватил на руки вновь обратившуюся человеком Генко. На мгновение ее черные как ночь волосы взмыли, подхваченные ветром, и скрыли пару от посторонних глаз. Но когда локоны вновь коснулись спины, Генко и Йосинори смотрели друг на друга неотрывно, жадно и улыбались так ярко, словно намеревались затмить солнце.

Теперь все было именно так, как нужно.

Медленно, в какой-то степени высокомерно с Небес на землю сходили ками. В Хэйане же, на глазах тысяч простых смертных, прижавшись друг к другу и забыв обо всем на свете, стояли двое. Кицунэ, что едва не покинула всех, и оммёдзи, что наконец дождался свою лису.

Конец

Глоссарий

Аматерасу – богиня-солнце, одна из главных богов в японском пантеоне, прародительница императорского рода.

Баку – самый безобидный вид ёкаев, он защищает людей от зла и кошмаров. Еще одна «химера»: баку относительно небольшого размера, обладают слоновьим хоботом и бивнями, хвостом быка и тигриными лапами.

Бакэнэко – кошка-оборотень в японской мифологии, обладающая магическими способностями.

Бисямонтэн – один из семи богов счастья в Японии. Покровитель северной части мира и хранитель богатств. Один из самых популярных богов, потому что японцы верят, что Бисямон не только хранит богатства, но и приумножает их.

Бог Грома Райдзин и его воплощения: Горное, Огненное и Земляное – три из восьми воплощений божества, которые служат Идзанами в загробном мире Ёми. Именно эти три воплощения гнались за Идзанаги, который сбегал из Ёми, когда нарушил обет, данный своей жене, – не смотреть на нее.

Ватацуми – бог-дракон водной стихии, хозяин морской стихии.

Дзасики-вараси – дух дома, аналог русского домового.

Дзёрогумо – разновидность ёкаев-оборотней, женщина-паук. Часто описывается как красивая девушка неопределенного возраста с головой и верхней человеческой частью тела, но с паучьим торсом и лапками.

Дзикининки – вечно «голодный дух». Им становится человек, который при жизни думал только о собственной выгоде, а после смерти переродился в человекоподобное существо и начал питаться покойниками. Испытывает отвращение к тому, что ест, но не может иначе.

Дзинко – разновидность кицунэ мужского пола. Дзинко встречались весьма редко, но и они славились своей красотой и могуществом.

Ёкай – общее название демонов в японской мифологии, которые могут превращаться в людей.

Ё́ми – царство мертвых, подземный мир в японской мифологии (др. название – Царство Желтых вод).

Ёрикама (иногда встречается вариант ёриката) – лисицы-помощники.

Идзанаги и Идзанами – «первый мужчина» и «первая женщина». Идзанаги – бог творения, супруг Идзанами – богини творения и смерти. От их союза родились Аматерасу, Сусаноо и Цукуёми. По легенде, именно они создали Японские острова.

Инари – богиня изобилия, риса (нередко ей приписывают покровительство над всеми злаковыми культурами), лисиц. Одна из основных и наиболее популярных божеств, по некоторым данным, ей посвящена треть всех синтоистских храмов Японии.

Инугами – дух пса, который выглядит как иссохшая голова без тела, но облаченная в церемониальные одежды. Инугами становились умершие от голода собаки, духам которых не давали превратиться в онрё. Часто инугами использовали как обереги, кладя голову возле личных вещей, а также передавали из поколения в поколение, как реликвию.

Ицумадэ – еще одна «химера» в японской мифологии. Ицумадэ обладали змеиным телом, крыльями и ужасными когтями, но при этом у них были человеческие лица с острым клювом. Они появлялись в местах стихийных бедствий, мора, на полях сражений и своим криком оповещали о множественных смертях.

Кагасе-о – более известен под именем Амацумикабоси, когда-то считался воплощением Полярной звезды. Он стал подчиненным Такэмикадзути, когда проиграл тому в сражении.

Ками – в синтоизме духовная сущность, бог.

Каппа – японская разновидность водяного, который выглядит как нечто среднее между лягушкой и черепахой.

Карасу-тэнгу – разновидность тэнгу, часто злое существо с телом человека и вороньей головой. Они разжигали пожары, вредили лесам и похищали людей. Если человеку посчастливилось сбежать от карасу-тэнгу, то возвращался домой он часто слабоумным.

Каси – ёкай, внешним обликом похожий на кошку. Появляется во время бури и крадет мертвецов, над которыми не успели провести все похоронные церемонии. Каси могла стать любая кошка, которая пережила своего хозяина.

Катасиро – мелкие духи, запечатанные в бумажных талисманах. Именно их чаще всего можно встретить в аниме, фильмах и сериалах как бумажных человечков или в виде бумажных талисманов, из которых призывают духов.

Кидзё – демоница-людоедка. Чаще всего кидзё становятся женщины, переполненные ревностью, завистью или ненавистью. Из-за негативных эмоций их облики меняются, поэтому, хоть кидзё и выглядят как женщина, внешность их весьма уродлива.

Киё-химэ – демоница, у которой верхняя половина тела женская, нижняя – змеиная. По легенде, она влюбилась в монаха, который в итоге обманул ее: вместо обещанного брака он сперва скрылся от девушки, а после и вовсе сказал, что не знает ее. Горе девушки сменилось яростью, и она превратилась в огнедышащую демоницу-змею. Хотя в итоге она и отомстила монаху, сжегши его, Киё-химэ покончила с собой, утопившись.

Кицунэ – лисица-оборотень, способная превращаться из животного в человека. Чем больше хвостов у кицунэ (до девяти), тем могущественнее, мудрее и опаснее лисица.

Кицунэ-би – «лисий огонь», голубое пламя, которое кицунэ могли создать из своего дыхания или хвостов.

Кодама – дух дерева или же само дерево, в котором живет дух.

Кусанаги-но-Цуруги – мифический меч, один из трех символов власти японских императоров. Сусаноо передал этот меч Аматерасу, которая после подарила его своему потомку, а от потомка – Дзимму, первому императору. Оригинальный меч был предположительно утрачен в XII веке (утонул во время морского сражения) и заменен на копию.

Мононоке – чудовищные мстительные духи, которые могут овладевать людьми, насылать проклятия, вызывать болезни или нести смерть. Мононоке исключительно злые духи, они питаются негативными чувствами людей и существуют только для того, чтобы сеять хаос.

Ногицунэ – дословно «дикая лиса», считалась одним из самых опасных оборотней, так как была особенно жестокой и кровожадной.

Нодзути – похожий на гигантскую метровую волосатую гусеницу ёкай без глаз и носа, но с направленным вверх ртом. Обитают в дуплах крупных деревьев и охотятся на людей буквально падая на них сверху.

Нукэкуби – разновидность рокурокуби, но голова этого ёкая может отделяться от тела полностью. Более жестоки, чем рокурокуби, и нередко жаждут отведать человеческой крови.

Нурарихён – ёкай, который выглядит как добродушный старик с большой головой. Часто изображен как лидер всех демонов и руководит Хякки яко – шествием всех ёкаев в ненастные ночи улицами Японии.

Нуэ – наиболее близкий аналог химеры. У нуэ голова обезьяны, тело тануки, лапы тигра и змея вместо хвоста. Мог обращаться черным дымом и в таком облике летать по небу. Являлся разносчиком неудач и болезней.

Нэкомата – двухвостая кошка-людоед, отличающаяся большой магической силой и особой свирепостью.

Окицу-хико – юноша-бог тлеющих углей. Вместе с сестрой Окицу-химэ (дева-богиня тлеющих углей) их почитали как покровителей домов и домашних очагов, они заботились о том, чтобы ночью очаг не погас или не разгорелся сильнее, тем самым спровоцировав пожар.

Они – клыкастые и рогатые человекоподобные демоны с красной, голубой или черной кожей. Оружием они служили тэцубо – стальные дубины, усеянные шипами.

Онрё – призрак, способный причинять вред живым. Может как ранить, так и убить человека или же наслать природное бедствие.

Рокурокуби – ёкаи, которые обычно выглядят как люди, но ночью могут удлинять свои шеи. По большей части безобидны, единственный вред – пугают людей.

Санмэ-ядзура – чудовище с восемью головами и только тремя глазами. Имел человеческое тело и обладал невиданной мощью.

Сатори – похожий на обезьяну ёкай, размером близкий к человеку. Чаще всего нападает на заблудших в горах людей, которые слишком погрузились в свои мысли. Нерадивых путников, которых сатори заманил своими способностями читать мысли, он уводит подальше от тропинок, где после поедает. Женщин часто насилует. Однако, несмотря на вышесказанное, относительно неопасен – если человек сможет очистить свой разум, то сатори станет скучно без возможности читать мысли, и он просто уйдет.

Сигё – сикигами, воплощающие мысли.

Сикигами – духи, которых мог призвать оммёдзи. Аналог европейского фамильяра.

Сорьо – в японской мифологии подчиненные богини Инари, лисицы-начальники.

Сусаноо – бог ветра, ураганов и водной стихии. Часто его описывают как темпераментного, вспыльчивого, хаотичного бога с крайне растрепанным внешним видом.

Такамагахара – в представлении японцев: верхний мир, где обитают исключительно боги.

Такэмикадзути – бог грома и меча. Он сдерживает огромного сома Онамадзу, который живет под Японскими островами. Когда Такэмикадзути теряет бдительность и сом освобождается, по всей Японии проходят землетрясения.

Тамамо-но-Маэ – наиболее легендарная кицунэ в японской мифологии, которая она соблазнила императора, стала его любимой наложницей, а после едва не убила правителя.

Тануки – японское название енотовидной собаки, но за пределами страны так называют оборотней, способных превращаться в людей. В Японии же название оборотней – бакэдануки.

Токоё-но-Куни – Страна вечной жизни, Вечная страна, можно рассматривать как аналог рая.

Тоотама-химэ – богиня, дочь Ватацуми, известная своей красотой и тем, что к ней возводит свой род первый император Японии Дзимму.

Тэнгу – японский гоблин, часто имеющий вороноподобный облик.

Убумэ – призрак умершей роженицы. Женщина, которая перед, во время или сразу после родов умерла и не может оставить своего ребенка, становится убумэ. Иногда убумэ изображают как злых духов, но чаще всего это призраки (если умерли во время или сразу после родов), которые остаются со своими детьми, чтобы присматривать за ними.

Фукурокудзю – один из семи богов счастья в Японии. Покровитель мудрости, ему приписывают способности оживлять мертвых.

Хоси-но-Тама – яп. буквально «звездный шар». Аналог корейской лисьей бусины – «ева кусыль».

Хякки яко – «ночной парад сотни демонов»; японское поверье, согласно которому ежегодно летними ночами (особенно в августе) сотни духов и ёкаев устраивают шествие улицами городов и деревень и исчезают на рассвете.

Цукуёми – бог Луны и Ночи, он управляет приливами и отливами.

Цурубэ-би – маленькие древесные духи, которые выглядят как голубые огоньки и покачиваются на ветвях деревьев.

Цутигумо – дословно «земляной паук». Паук, проживший долгое время, достигший огромных размеров и ставший ёкаем. Живут в лесах и горах, а благодаря большим размерам охотятся на крупную добычу, которой часто оказываются люди.

Юки-онна – горный дух, девушка, обладающая прекрасным обликом и замораживающая людей. Часто ее описывают как высокую, стройную молодую женщину с длинными черными (изредка – белыми) волосами, темными глазами и белоснежной кожей в белом кимоно. Порой встречаются варианты, что кимоно с красным узором, иногда девушка и вовсе обнаженная, но итог один: если встретился с ней, то она обязательно заберет твою душу.

Юрэй – духи умерших, которые не нашли покоя после смерти. Человек становится юрэй, когда им овладевает страстное желание что-то получить: отмщение за свою смерть, достойную церемонию захоронения или чтобы их тело нашли, если смерть произошла внезапно. Юрэй будет «жить» до тех пор, пока не достигнет своей цели.

Яко – дословно «полевые лисицы», низший ранг среди подчиненных Инари.

Ямабуси-тэнгу или же даитэнгу – еще одна разновидность тэнгу, горный монах-отшельник. Ими становились тэнгу, которые прожили достаточно долго, чтобы больше походить на человека, и часто брали на себя роль защитника людей. Их отличительными чертами были босые ноги и необычайно длинные носы.

Ямато-но-Ороти – восьмиглавый и восьмихвостый дракон, змей, которого победил Сусаноо и в одном из хвостов которого нашел легендарный меч – Кусанаги-но-Цуруги.

Ятагарасу – бог, который выглядит как большой ворон с тремя лапами. Небесный посланник. Именно он помог первому императору Дзимму основать японское государство, проведя его горными тропами к региону Ямато.

Благодарности

Никогда не думала, что написать благодарности будет настолько сложно. Не раз слышала это от авторов, но когда столкнулась лично, поняла, что выразить словами калейдоскоп чувств действительно очень тяжело (тут должен быть растекшийся смайлик, но оставим его в покое).

В первую очередь я бы хотела поблагодарить двух людей – Аню Неплюеву и Алину Melanchallina за веру в мою историю. Вы не представляете, насколько я была счастлива стать частью семьи МИФ. Спасибо за осуществление давней мечты, крестные мамы этой книги, вы фантастические!

Аня Золотухина, ты – лучший редактор в мире! Спасибо за ответы на все вопросы (даже когда они были заданы ну очень поздно), за поддержку и одобрение идей. Ты просто невероятная! Когда мы встретимся лично, обязательно заобнимаю тебя!

Лена Кондрацкая, потрясающий автор и не менее потрясающий литературный редактор, не устану благодарить тебя за работу с моей историей. То, что ты сделала с текстом – мечта любого писателя, и я безумно рада, что попала в твои заботливые руки!

Лера, моя драгоценная Муза, спасибо за разговоры до двух ночи, мозговые штурмы, бесконечные обсуждения, мотивационные пинки и веру. Без тебя эта книга была бы совершенно другой (и точно не в лучшем смысле). Я рада, что однажды написала тебе, это решение стало действительно судьбоносным.

Света, если бы не твое настойчивое «отправляй питч вот сюда, это классная идея», думаю, я бы так и не решилась попробовать издаться. Во многом благодаря тебе и твоему ментальному пинку эта книга сейчас существует.

Настя anaswon и Юля Арвер, вы были первыми, кто прочел «Луну», и факт, что она понравилась, делает меня безумно счастливой (особенно учитывая, что Япония не совсем в сфере ваших интересов). Я благодарна вам за комментарии в процессе чтения, эмоции и впечатления, которыми вы делились со мной. Спасибо вам, мои звезды!

БОГДАНЫ! Вы – лучшее, что случилось со мной в этом году! Спасибо вам за поддержку, ночные оры, смех, понимание и заботу. За бесконечное общение и тепло, которым вы все делитесь со мной и которое я стараюсь дать в ответ. Искренне надеюсь, что однажды мы встретимся, и тогда я смогу обнять каждого из вас!

Моя дорогая семья! Игорь, хоть ты и вряд ли прочтешь эту книгу (но благодарности я тебя прочесть заставлю), спасибо за то, что ты всегда рядом, одобряешь мои самые бредовые идеи, выслушиваешь длинные и ненужные тебе монологи, заботу и спокойное отношение к моим бессонным ночам, хотя я знаю, что тебе не нравится, когда я ложусь спать почти в четыре утра. Мама и папа, вы верили в меня с самого детства, и вот я здесь – стала писателем! Спасибо, что когда-то привили мне любовь к чтению и поддерживали все мои начинания. Я люблю вас.

И, конечно, спасибо тебе, читатель, что ты держишь эту книгу в руках. Что выбрал ее, решил прочесть и (я очень на это надеюсь) она тебе понравилась.

Обнимаю и расцеловываю в щеки каждого из вас!

Анна Кей

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Анна Золотухина

Литературный редактор Елена Кондрацкая

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор ALES

Иллюстрация обложки и форзацев KATIKO

Корректоры Лилия Семухина, Елена Бреге

В оформлении макета использованы изображения по лицензии Shutterstock.com.

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Соломенные маты, которыми покрывают пол. Здесь и далее, если не указано иное, примечания автора.

2

Один из традиционных японских способов сидения на полу.

3

Раздвижные двери.

4

Сама – суффикс в японском языке, выражающий высшую степень уважения, аналог русского слова «господин/госпожа».

5

Японская мера длины, равная 3,03 сантиметра.

6

Дух дерева или же само дерево, в котором живет дух.

7

В синтоизме духовная сущность, бог.

8

Дух дома, аналог русского домового.

9

Ёкай – общее название демонов в японской мифологии, которые могут превращаться в людей.

10

Японский гоблин, часто имеющий вороноподобный облик.

11

«Месяц произрастания», март.

12

Фрукт рода Цитрус. Гибрид мандарина и лимона.

13

Сладкие шарики из клейких сортов риса.

14

Традиционный японский алкогольный напиток, изготавливаемый на основе риса.

15

Нурарихён – ёкай, который выглядит как добродушный старик с большой головой. Часто изображается как лидер всех демонов, который руководит парадом сотни демонов – шествием всех ёкаев в ненастные ночи по улицам Японии.

16

Ки (от кит. ци) – концепция в культуре, характеризующаяся как духовная энергия, которая пронизывает все мироздание.

17

Обон, или Бон, – традиционный трехдневный праздник поминовения усопших, также известный как «Праздник фонарей». В это время люди вывешивали зажженные фонари, чтобы усопшие нашли путь домой. Отмечается с 13-го по 15-й день седьмого месяца по лунному календарю.

18

Фестиваль почитания бога.

19

Человек, практикующий оммёдо – оккультное учение, состоящее преимущественно из совершения гаданий, изгнания злых духов и защиты от проклятий.

20

Клыкастые и рогатые человекоподобные демоны с красной, голубой или черной кожей.

21

Последняя империя, включавшая в себя весь Китай. Народ хань – самоназвание китайцев.

22

Мико и каннуси – служители синтоистских храмов.

23

Сан – нейтрально-вежливый суффикс, обозначающий отношение к равному по возрасту и/или социальному положению собеседнику, аналог русского местоимения «вы».

24

«Месяц рисовых посевов», май.

25

Кошка-оборотень в японской мифологии, обладающая магическими способностями.

26

Кун – суффикс, используемый в обращении к младшему по возрасту или социальному положению человеку. Обычно употребляют по отношению к мужскому полу.

27

Историческая провинция Японии в регионе Кинки на острове Хонсю. Соответствует южной части префектуры Киото.

28

Прежняя столица Японии и старое название Киото.

29

Крупнейшие военные феодалы средневековой Японии.

30

Название Токио до 1868 года.

31

Военные диктаторы, которые фактически управляли Японией большую часть времени.

32

П-образные ворота без створок в синтоистском святилище.

33

Японские деревянные сандалии.

34

Сенсей – суффикс, используемый по отношению к учителю (в широком смысле), наставнику, преподавателю. Часто употребляется как отдельное слово.

35

Царство мертвых, подземный мир в японской мифологии (другое название – Царство Желтых вод).

36

Гэнкан – зона у входной двери, где гости могли снять обувь.

37

Японская редька.

38

В японской мифологии подчиненные богини Инари, лисицы-начальники.

39

Один из семи богов счастья в Японии.

40

Японская настольная логическая игра шахматного типа.

41

Духи, которых мог призвать оммёдзи. Аналог европейского фамильяра.

42

Детская японская считалочка.

43

Сезон дождей в Японии. Начинается примерно с июня и длится до середины июля.

44

Последовательные движения, которые базируются на проведении боя с воображаемым противником или группой противников с целью довести технику боя до автоматизма.

45

Энгава – открытая веранда, которая огибает две или три стороны традиционного японского дома.

46

Хоси-но-Тама (яп.) – букв. «звездный шар». Аналог корейской лисьей бусины – «ева кусыль».

47

Традиционные японские носки длиной до лодыжки с раздельным большим пальцем.

48

Японские палочки для употребления пищи.

49

Денежная единица периода Эдо. Монета, изготовленная из золота.

50

Пояс различной формы и размера, который носят с традиционной японской одеждой.

51

Традиционная японская постельная принадлежность, матрас, который стелили на полу на ночь, а утром убирали в шкаф.

52

Вид кимоно, которое надевается под хакама. Наибольшую популярность обрело в период Эдо (1603–1867), после того как косодэ прекратили считать нижним бельем.

53

Чан (вар. – тян) – суффикс, используемый только между близкими друзьями / знакомыми; если говорящие имеют одинаковое социальное положение. В основном употребляют по отношению к маленьким детям, девушкам, между подругами, родители к своим детям.

54

Химэ – с японского можно перевести как «принцесса».

55

В буддизме река, разделяющая мир живых и мертвых.

56

Японское искусство владения мечом.

57

Боккэн – деревянный макет японского меча, который используют для тренировок.

58

Пагода – буддийское, индуистское или даосcкое сооружение культового характера.

59

Блюдо из пресного риса треугольной или круглой формы, часто с начинкой внутри.

60

Загородный квартал в Японии, в котором работали разрешенные правительством публичные дома.

61

Собирательное название для проституток, но не гейш в Японии.

62

Японская мера длины, равная 30,3 сантиметра.

63

Страна вечной жизни, Вечная страна, можно рассматривать как аналог рая.

64

Призрак, способный причинять вред живым. Может как ранить, так и убить человека или же наслать природное бедствие.

65

Чабудай – небольшой столик на коротких, не выше 30 сантиметров, ножках.

66

Дзабутон – плоская подушка для сидения.

67

«Месяц унохана» (кустарник семейства гортензиевых), апрель.

68

Японское название криптомерии японской – вечнозеленого дерева семейства кипарисовых. Национальное дерево Японии.

69

Такамагахара – в представлении японцев верхний мир, где обитают исключительно боги.

70

Разновидность кицунэ мужского пола.

71

Японская письменность, иероглифы китайского происхождения.

72

Нэкомата – двухвостая кошка-людоед, отличающаяся большой магической силой и особой свирепостью.

73

Японская мера длины, равная 3,03 метра.

74

Короткий японский меч. Использовался преимущественно самураями и носился на поясе в паре с катаной.

75

Традиционный японский танец, который исполняли во время Обона как символ благодарности предкам.

76

Деревянная постройка в виде башни, которую возводили специально для празднования Обона. Могла также служить помостом для музыкантов и певцов.

77

Традиционная японская сладость. До XVIII века ёканы представляли собой пропаренное тесто. В период Эдо основными компонентами ёканов стали: паста из бобов (чаще используют красные), агар-агар (до его возникновения – мука) и сахар.

78

Ёкаи, которые обычно выглядят как люди, но ночью могут удлинять свои шеи. По большей части безобидны, единственный вред – пугают людей.

79

Идзакая – тип японского питейного заведения, аналог русского трактира.

80

Устаревший титул для обозначения императора Японии. Термин означал не только самого монарха, но и его дом, двор и даже государство.

81

«Ночной парад сотни демонов»; японское поверье, согласно которому ежегодно летними ночами (особенно в августе) сотни духов и ёкаев устраивают шествие по улицам городов и деревень и исчезают на рассвете.

82

Музыкальный струнный инструмент.

83

Холодное оружие с длинной рукояткой и изогнутым односторонним клинком. Длина оружия могла достигать двух метров.

84

Японская разновидность водяного, который выглядит как нечто среднее между лягушкой и черепахой.

85

Кэн – японская мера длины, равная 1,81 метра.

Content

Анна Кей
Когда луна окрасится в алый

Пролог

Глава 1. Лиса черная, лиса белая

Глава 2. Ворон, призрак и демон

Глава 3. Долгожданный гость

Глава 4. Злой тануки, старые дети

Глава 5. Духи, заклинания и лисицы

Глава 6. Кагомэ, кагомэ…

Глава 7. Владелица проклятых глаз

Глава 8. Гости и новости

Глава 9. Оковы

Глава 10. Оскорбление

Глава 11. Сожаления и ярость

Глава 12. Опасность у порога

Глава 13. Снежная женщина

Глава 14. Оммёдзи и ёкаи

Глава 15. Знакомство

Глава 16. Раскаты грома

Глава 17. Когда друзья становятся врагами

Глава 18. Рябь на воде

Глава 19. Праздник фонарей

Глава 20. Отравленная река

Глава 21. В горах, где живет лиса

Глава 22. Невидимое взору

Глава 23. Кроваво-красная луна

Глава 24. Истина и ложь

Глава 25. Гнев богов

Глава 26. Последнее дыхание

Эпилог

Глоссарий

Благодарности

Над книгой работали

Сноски