АЛЕКСАС БАЛТРУНАС

ЖЕЛТЫЕ РОМАШКИ

РАССКАЗЫ

КОШКА И ГОЛУБЬ

САМОЕ ХОРОШЕЕ СЛОВО

Ко дню рождения Кястутису подарили альбом с марками. Он очень гордился подарком, показывал всем свою коллекцию, объяснял, какие марки составляют серию, какие — нет, и обязательно добавлял:

— Посмотрите, пожалуйста, у себя дома. Вдруг у вас найдутся какие-нибудь марки для меня!

Через несколько дней уже четверо ребят из нашего дома собирали марки. Едва появлялся почтальон, как четыре пары глаз жадно провожали его от двери к двери.

Вскоре эпидемия собирательства охватила всех мальчишек и девчонок. Только сестренка Антанукаса, лежа в коляске и пытаясь затолкать в рот большой палец то одной, то другой ноги, совершенно не интересовалась коллекционированием. Правда, ей было всего восемь месяцев… А остальные ну просто посходили с ума! И не только за почтовыми марками принялись охотиться: за этикетками со спичечных коробок, за открытками, значками… Шесть марок с портретами космонавтов — серия! Разноцветные спичечные этикетки с надписью: «Храните деньги в сберегательной кассе» — серия! Открытки с букетами цветов — тоже серия… Иметь полную серию стало мечтой всех ребят нашего дома.

Гедрюс придумал собирать игрушечные автомобильчики, да не какие попало, а лишь точные копии настоящих. Расяле, которую до этого вполне устраивала одна кукла, захотела иметь целую кукольную серию. А Гинтарас как-то объявил во дворе:

— Я собираю серии слов!

Услышав такое, ребята поначалу опешили.

— Ну, дает! — полезла было в спор Расяле. — Не бывает таких серий!

— А вот и бывает! — не сдавался Гинтарас. — Слушай: ПУШКА, СУШКА, ИГРУШКА. Скажешь, не серия? И другие серии есть. Например — БЕЛЫЙ, СПЕЛЫЙ…

Какой шум тут поднялся! Одни кричали, что все это чепуха, что никаких серий из слов не бывает, что каждое слово само по себе, другие, наоборот, взяли под защиту Гинтараса. Спорили, спорили, да так и разошлись кто куда. Остались во дворе только Гинтарас с Гедрюсом. Уселись на качели и принялись тихонько покачиваться.

— Знаешь что? Кажется, у меня есть еще словечко для твоей второй серии, — неожиданно сказал Гедрюс, набрал в грудь воздуха и единым духом выпалил: — БЕЛЫЙ, СПЕЛЫЙ, БЕЛЫЙ!

— Два раза одно и то же слово? Ерунда! — рассердился Гинтарас.

— И совсем не ерунда, — горячо возразил Гедрюс. — Белый цвет — это одно, а белый гриб — совсем другое. Или, скажем, лук. Один — овощ, а из другого можно стрелять. Разве это одно слово?

Гинтарас задумался, покусывая губу. А что если Гедрюс прав? Нет! Для его коллекции такие слова не подходят. Они будто две открытки с одинаковыми букетами — только одна лежит вверх ногами.

— Нет, — решительно ответил он приятелю. — Не подойдет. Головой надо думать.

Они обиженно отвернулись друг от друга и некоторое время сидели на качелях надутые и раскрасневшиеся. Качаться расхотелось. Гинтарас сполз с сидения, улегся на траву и, подложив руки под голову, уставился в голубое небо. По небу, словно снежные сугробы, плыли облака — большие и маленькие, круглые, пушистые, овальные или длинные и прозрачные, как перья. Разные-разные. Он попытался собрать серию из облаков, но пока отыскал глазами второго пушистого белого барашка, первый уже исчез за коробкой строящегося неподалеку дома. Над его высокой стеной, будто какая-то птица с длинной шеей, все время кланялась стрела башенного крана, подавая строителям кирпичи. Но Гинтарасу подумалось, что кран не кирпичи поднимает, а собирает проплывающие в небе облака, старательно сортирует их и раскладывает по разным этажам дома, на котором еще нет крыши. Интересно было бы поближе подойти к стройке и через пустые еще оконные проемы заглянуть внутрь. Как чувствует себя там облачная коллекция?

Гинтарас незаметно повернул голову и покосился на приятеля. Гедрюс продолжал сидеть верхом на неподвижной доске качелей и по всему было видно — скучал.

— Ты давно ходил к новому дому? — спросил Гинтарас, словно и не было у них никакой размолвки.

— Давно, — с облегчением отозвался Гедрюс. — А ты?

— И я давно. Может, смотаемся?

— Давай!

Гедрюс соскочил с доски, протянул другу руку, помогая ему подняться с земли, и они прямиком пустились к новостройке. Сбежали в котлован, вскарабкались по противоположному откосу, нырнули в дыру старого полуразрушенного забора. Под ногами — заросшие прошлогодние грядки, кучи битого кирпича, обломки досок и бревен… Но тут путь им преградила глубокая, наверно, недавно выкопанная канавища.

— Что ж теперь делать? — безнадежно поглядывая на влажный еще от вчерашнего дождя высокий глиняный вал, наваленный по краю канавы, спросил Гедрюс.

Гинтарас не ответил. Вот досада! Почти дошли, а тут возвращайся, несолоно хлебавши! Канава тянулась далеко в обе стороны. Так и не заглянем на новостройку? Хоть бы какой мостик, на крайний случай — доска!.. Ни мостика, ни доски. Он измерил глазами ширину канавы.

— Неужели попытаешься? — словно угадав его замысел, покачал головой Гедрюс.

Гинтарас еще раз осмотрел глиняный вал, измерил глазами глубину рва, потом глянул на такую уже близкую кирпичную стену с влекущими его пустыми глазницами окон, на кивающую по ту сторону стены стрелу подъемного крана и, вздохнув, взмахнул рукой:

— Попытка не пытка!

Отошел назад, разбежался, оттолкнулся изо всех сил и, перелетев канаву, ощутив, как ноги воткнулись в мягкую глину уже на другой стороне рва, хотел было заорать «Ура!», но в это же мгновение почувствовал, что сползает вниз. Попытался уцепиться пальцами за жидкую грязь и… шлеп! — приземлился на дне канавы, вляпавшись в размокшую от воды глину.

— Ищи палку, а то мне отсюда не выбраться! — чуть не плача, крикнул он Гедрюсу, беспомощно задрав голову, упираясь руками в крутые стенки канавы.

Несколько минут с помощью приятеля, притащившего длинный узкий брусок и протянувшего его терпящему бедствие товарищу, пытался Гинтарас выбраться из канавы, а когда наконец оказался наверху, на него было страшно смотреть: перемазался в грязи и глине так, что казалось — не человек идет, а пробирается по задворкам глиняное чучело.

Гедрюс проводил беднягу до самого подъезда и, только убедившись в том, что больше ничем не может помочь ему, зашагал вверх по лестнице, домой. А Гинтарас все еще продолжал топтаться на площадке перед дверью, не решаясь позвонить в собственную квартиру. Что ему скажет мама? И что он сам скажет ей? Как оправдается? Свалить вину на Гедрюса или на каких-нибудь незнакомых мальчишек, мол, спихнули в канаву? Ну и что? Ведь у них во дворе нет никакой канавы…

Все более печальные мысли теснились в его голове. И зачем только понадобилось тащиться к этой новостройке?! Ясно же, никаких облаков там нет, плыли себе по небу и проплыли… Сидел бы сейчас чистенький и сухой на качелях и придумывал слова для своей серии. Самые подходящие, самые хорошие слова.

БЕЛЫЙ, СПЕЛЫЙ…

Нет. Ничего не получается. Придется идти домой и сказать маме всю правду. Будь что будет… Вот только рука никак к кнопке звонка не поднимается.

И тут будто кто-то шепнул ему прямо в ухо: «А ну-ка, Гинтарас, смелее! Главное — не трусь. Смелого пуля боится, смелого штык не берет! Ты же смелый!»

Смелый? Заляпанное грязью лицо Гинтараса вдруг расплывается в улыбке. Смелый! БЕЛЫЙ, СПЕЛЫЙ, СМЕЛЫЙ! Ведь это и есть то слово, то самое, что он так долго искал для своей серии. Самое хорошее слово!

Продолжая улыбаться, тянется он к кнопке, жмет на нее, и за дверью отзывается громкий звонок.

БАБА-ЯГА

В наш двор въехал грузовик. Привез нового жильца. Им оказалась пожилая тетенька, кутавшаяся в серый платок. Водитель откинул борт и начал стаскивать вещи. Женщина помогала ему.

Ребята, сбившись кучкой, с любопытством наблюдали за разгрузкой.

Из кузова появлялись стол, шкаф, кровати, стулья, какие-то узлы, чемоданы, ящики, пачки. Все это укладывалось возле подъезда. В заключение водитель достал из кабины проволочную клетку и водрузил ее на стол. Как вы думаете, что — или вернее кто — находился в этой клетке? Живая белка! Симпатичная, с пушистым рыжим хвостом и блестящими черными глазками-бусинками. Будто желая повеселить глазевшую на нее компанию, белочка шмыгнула в устроенное сбоку клетки проволочное колесо. И колесо завертелось! Зверушка быстро-быстро перебирала лапками, цепляясь за устроенные в колесе перекладинки, но оставалась на одном месте. А колесо крутилось! Зрители замерли от восторга. Саулюс и не заметил, как для того, чтобы все получше разглядеть, забрался на стоявший возле стола фанерный ящичек с ручкой на боку и маленьким висячим замком. Стоя на крышке, он от удовольствия пританцовывал, притоптывал подошвами: тук-тук-перестук!

И тут… Ох, видели бы вы, как рассердилась вдруг новая жиличка, даже руками замахала:

— Что ты делаешь! А ну-ка, прочь отсюда, негодник! — Она просто задыхалась от негодования. — И вы тоже убирайтесь, — прикрикнула она на ребят. — Вот ведь озорники! Ни стыда, ни совести!

Ребят как ветром сдуло. Но и попрятавшись, слышали они сердитые причитания тетки. Когда, малость придя в себя, Саулюс наконец осмелился выглянуть из-за утла, то увидел, что женщина, согнувшись, обтирает крышку ящичка фартуком. Потом она бережно подняла его и словно какую-то драгоценность потащила в подъезд.

— Вот ведь злыдня, — покачал головой Саулюс.

— Точно! Настоящая ведьма, Баба-Яга, — согласился Гинтарас. — И чего разоралась?

— А… а может, она вправду настоящая Баба-Яга? — в испуге помаргивая большими глазищами, прошептала Расяле.

— Да нет… — усмехнулся Саулюс. — Настоящих не бывает. Только в сказках.

И все-таки к новой соседке сразу прилипло прозвище — Баба-Яга. Утром, едва встретившись во дворе, ребята спрашивали друг у друга:

— Ну как, видел уже сегодня Бабу-Ягу?

— Не… А ты?

Они стали следить, когда появится и куда пойдет злая тетка. Но в то утро она, как назло, долго не показывалась. Тогда Саулюс с Гинтарасом подкрались к ее двери и стали слушать, что там, в квартире. Ни звука. Решили посмотреть в окно, благо жила Баба-Яга на первом этаже. Гинтарас присел на корточки, а Саулюс залез к нему на плечи и, ухватившись за подоконник, заглянул в комнату.

— Чего она делает? — нетерпеливо прокряхтел Гинтарас.

— Ящичек тот, с замочком, рассматривает. Открыла крышку и уставилась, — недоуменно доложил Саулюс. Действительно, что она там увидела? И главное, так внимательно пялит глаза. Присела перед ящиком на корточки, смотрит и улыбается. И улыбка какая-то странная — то ли радуется, то ли плачет…

— А что там внутри, в ящике этом? — снова с натугой спросил Гинтарас, как-никак, а Саулюс у него на плечах стоит.

— Не видать, — вздохнул Саулюс и спрыгнул на землю.

Несколько дней не сводили они глаз с окошка, на котором уже висела желтенькая занавеска, следили за дверью, где была прикреплена табличка с цифрой «1». Неприязненно провожали глазами новую жиличку, когда она отправлялась в магазин и возвращалась с хлебом и другими продуктами. И все сильнее и сильнее ненавидели ее, сами не зная за что. Проходя мимо дверей первой квартиры, фыркали, а минуя окно, норовили хоть камешек с дорожки пнуть ногой в его сторону. Однажды тетка привязала во дворе веревку для сушки белья, так они эту веревку в тот же вечер отвязали и бросили прямо на землю…

В одно прекрасное утро на двери квартиры № 1 появились нацарапанные мелом кривые буквы, призывавшие: «ОТОМСТИМ БАБЕ-ЯГЕ!» Баба-Яга стирала их, но они снова возникали.

Через несколько дней к нашим воротам подкатило такси. Из машины вышел бравый моряк, достал из багажника два больших красивых чемодана. Ребята, забыв о своих делах, принялись, конечно, глазеть на приехавшего — не каждый день вылезают возле их дома из такси бравые моряки! А он, расплатившись с таксистом, улыбнулся и спросил:

— Где тут у вас первая квартира?

— Первая? — непонимающе переспросил Саулюс и с недоумением оглянулся на приятелей.

— Точно, первая. Там теперь моя мама живет.

От растерянности Саулюс даже не мог руки поднять, чтобы показать моряку, куда надо идти. Провожать гостя пошла Расяле.

А на другой день, когда ребята играли во дворе в футбол, к ним неожиданно подошел моряк, уже не в кителе с шевронами, а в одной тельняшке, и попросился, чтобы его тоже приняли погонять мяч. Ребята ушам своим не поверили. И еще им почему-то стало здорово не по себе. Но моряк, не обращая внимания на их смущенные и виноватые улыбки, догнал мяч, направил его Гинтарасу и крикнул: «Пасуй!»

После матча ребята уселись прямо на траве возле моряка, и он пустился рассказывать про то, как все лето проплавал штурманом в дальних морях на рыбацком корабле, который называется СРТ — средний рыболовный траулер. И про штормы, и про чужие страны, и про то, как кошельковым неводом ловят сельдь и другую морскую рыбу.

«Как же нам быть?» — вопросительно переглянулись Саулюс с Гинтарасом, когда моряк пригласил всех к себе.

— Такую штуковину вам покажу! Живая. Из плаванья привез.

«Будь что будет», — решили ребята и вслед за всеми отправились к двери первой квартиры.

Дверь открыла мать моряка.

— Знакомься, мама — мои новые друзья, — весело оглядел молчаливую компанию моряк. — Пришли с нашей черепашкой знакомиться.

Оказалось, что черепашка забилась под шкаф. Штурман отодвинул в сторонку тот самый ящичек с замочком, который послужил причиной ссоры между ребятами и его матерью, отставил большие кожаные чемоданы и, опустившись на колени, нашарил под шкафом беглянку. На столе маленькая, словно игрушечная черепашка некоторое время лежала неподвижно, не подавая никаких признаков жизни. Но вскоре осмелела, из-под коричневого с желтыми полосками костяного панциря показался любопытный черный нос, четыре голых когтистых ножки и такой же черный кожаный острый хвостик. Царапая клеенку, малютка поползла по столу. Во, здорово! Живая! Затаив дыхание, смотрели ребята на смешную, неуклюжую черепашку.

Хозяйка стола рядом с ними — невысокого роста, лицо в морщинках, губы улыбались добродушно и ласково. Она тоже любовалась живой костяной игрушкой. Потом, словно вспомнив о чем-то, открыла тумбочку, достала оттуда ключ, поставила фанерный ящичек на стул и отперла висячий замочек.

— Этот ящик называется рундучок. — Она откинула крышку, внутренняя сторона которой была сплошь оклеена разными картинками и фотографиями. В середине — фото паренька в матросской форме и бескозырке с ленточками. — Гляньте, каким был, когда его приняли курсантом в мореходку. Совсем еще мальчишка. А вот это его старая форменка, гюйс, тельняшка… Давно малы стали. А вот берегу…

Саулюс с Гинтарасом снова посмотрели друг на друга, и краска стыда залила им щеки.

Когда настало время прощаться, Саулюс несмело подошел к хозяйке и пробормотал:

— Не обижайтесь на меня… Я же тогда не знал, что это рундучок, думал, просто обыкновенный фанерный ящик, и все… Извините.

— Да что ты, детка, я и не понимаю, о чем ты…

Ребята распрощались и ушли. Затворив за собой дверь, Саулюс внимательно оглядел ее, особенно то место, где еще не так давно красовались написанные мелом обидные слова. Теперь этой глупой надписи уже не было, и только с трудом можно было разобрать следы некоторых букв.

Все еще чувствуя, как горят от стыда щеки, Саулюс вытащил из кармана носовой платок, поплевал на него и старательно протер всю дверь. Только после этого облегченно вздохнул.

МОСТ

Все-таки совсем неплохо, когда твой двор упирается не в стену соседнего дома, а в откос над рекой! Правда, внизу стоят еще несколько домишек, по песку у берега бежит дорожка, но ездят там редко. А сразу за дорожкой плещется река. Сидишь себе тут, наверху, посиживаешь, и прямо под ногами вьются дымки из труб, шумят кроны деревьев, по реке одна за другой проносятся моторки, бесшумно скользят байдарки и стремительные скифы — узкие гоночные спортивные лодки. Время от времени по фарватеру, обозначенному бакенами — там глубоко! — проплывают теплоходы, бегущие от них волны достигают и того и этого берега.

В тот день свинцовую гладь реки, может потому, что было пасмурно, не бороздили ни трескучие моторки, ни байдарки. И теплоход долго не появлялся, хотя должен был, как ежедневно, пройти в это время. Расписание.

Аудрюс устроился в траве, над самым откосом, лежал, смотрел на реку и скучал. Хоть бы Кястас был здоров! А то, как назло, заболел, когда во дворе совсем пусто, когда никто еще не вернулся ни из лагеря, ни с дачи, ни из деревни от бабушек и дедушек… Да что там Кястас! Пусть хоть бы Сигуте вышла, девчонка, малявка… А и той нет! К тетке, видите ли, в деревню укатила.

Аудрюс совсем было собрался домой, когда его внимание неожиданно привлекло яркое красное пятнышко, мелькавшее на противоположном берегу. Конечно, не пятнышко — красная кофточка, да и кофточки сами не бегают, в куклы не играют, через веревочку не скачут. Удалось разглядеть и светлые, как желтый приречный песок, волосы и всю стройную быстроногую девочку — хозяйку кофточки.

«Интересно, кто это? — задумался Аудрюс. — Раньше там такой вроде бы не было…»

Кто скажет — было или не было? Раньше-то ему никогда и в голову не приходило пристально наблюдать, что там, на другом берегу, творится. Только теперь по-настоящему разглядел: и дом с застекленной верандой, окрашенной в голубой цвет, и клумбы перед крыльцом, и просторный навес, под которым хранились спортивные скифы, байдарки, моторки. Правда, он давно знал, что на том берегу водная база спортклуба, что там частенько собираются гребцы, вытаскивают из-под навеса и спускают на воду свои узкие быстрые лодки, усаживаются, дружно взмахивают веслами и уносятся далеко-далеко. Иногда возвращаются через несколько часов, затаскивают скифы под навес и уходят. А в доме, наверно, живет смотритель или сторож этих лодок. Ведь должен же кто-нибудь приглядывать за ними?

Аудрюс попытался обратить на себя внимание той, светловолосой, в красной кофточке — прыгал с камня на камень, размахивал руками, несколько раз даже через голову перекувырнулся, но девочка, сдается, его не заметила. Тогда сложил ладони рупором и изо всех сил заорал «Эге-гей!» И снова — никакого эффекта.

— Не хочешь, и не надо, — обиженно пробормотал Аудрюс. — Подумаешь, напялила красную кофточку…

Послышалось, как за поворотом реки пофыркивают дизели еще невидимого теплохода. Если бы не это, Аудрюс уже давно бы отправился домой. Но надо же узнать, какой теплоход идет!

Наконец, раскачав волнами широкую водную гладь, появилась «Саломея Нерис» — белый, как лебедь, корабль. На палубе толпились пассажиры, а на мостике прохаживался капитан в белой фуражке и таком же кителе. За ним неотступно следовала большая серая овчарка. Красная кофточка подбежала к берегу и принялась махать проплывающим. Помахал и Аудрюс со своего откоса. Но скоро «Саломея Нерис» проплыла мимо и исчезла за следующей речной излучиной. А Красная кофточка с того берега продолжала приветно махать рукой.

Кому это? Неужели ему, Аудрюсу?

Поначалу он даже как-то растерялся, неохотно поднял руку и махнул в ответ. А потом запрыгал и стал беспрерывно махать, и махал до тех пор, пока Кофточка не скрылась на голубой веранде.

На другой день Аудрюс уже с самого утра без конца поглядывал на тот берег. Но светловолосая все не появлялась. Вышла только перед самым обедом. Заметив Аудрюса, радостно замахала ему.

— Как тебя зовут? — закричал Аудрюс, сложив ладони рупором. — Зовут как?

Наверно, было все-таки слишком далеко, и девочка не расслышала вопроса. Она тоже что-то прокричала, но и до Аудрюса донеслось лишь невнятное эхо.

И хотя они так и не узнали имен друг друга, но вроде бы познакомились. Теперь тот берег все время притягивал взгляд Аудрюса. Ему все время хотелось увидеть Красную кофточку. И он каждый раз радовался, когда удавалось заметить на ступеньках веранды или у навеса с лодками свою новую незнакомую знакомку. Иногда Красная кофточка спускалась к самой реке, усаживалась в лодку, прикованную цепью к бетонному столбику на берегу, и покачивалась там, вся залитая солнечным светом.

— Плыви сюда! — кричал и призывно махал ей Аудрюс, но лодка не двигалась с места.

Красная кофточка тоже что-то кричала ему, пыталась объяснить, спрашивала, но Аудрюсу ничего не удавалось разобрать, хотя он спускался с откоса к самому берегу. Так оно и оставалось. Видели, но не слышали друг друга.

В конце августа двор снова наполнился ребятами. Съехались все: и Саулюс, и Гедрюс, и Расяле. Даже малявка Сигуте вернулась, пусть до школы ей оставалось еще целых три лета. Но она вернулась и хвастала тем, что в деревне у тетки ей доверяли пасти гусей, собирать смородину и крыжовник… Вообще, у всех ребят было что порассказать. Ну и Аудрюс не преминул повести рукой в сторону того берега, где виднелись песочно-желтые кудряшки и красная кофточка.

— Видите? Лодки сторожит… — И, помолчав, солидно объявил: — Может, на тот год и я в лодочники подамся.

Ребята удивленно поглядывали то на Аудрюса, то на маячившую вдали красную кофточку. И принялись расспрашивать. Эта история их заинтересовала. Пришлось Аудрюсу рассказывать все по порядку.

— Но ведь ты даже не знаешь, как ее зовут! — усмехнулась Расяле и, недовольно надув губки, уколола: — Тоже мне, лодочник!..

Чтобы скрыть залившую щеки краску, Аудрюс отвернулся к реке. Наступило неловкое молчание.

— Погодите, вот закончат мост, тогда все и узнаем, — поспешил на выручку приятелю Саулюс.

Аудрюс приободрился. И как это не пришло в голову ему самому? Сделают мост, и они с Красной кофточкой станут соседями! Мост этот уже второй год строят, днем и ночью грохочут, вбивая в берега и речное дно железобетонные сваи. А он-то, Аудрюс, еще время от времени раздумывал: «И зачем это нужен людям мост? Жили бы себе каждый на своем берегу — и там и тут достаточно магазинов, аптек, школ. Нет, мост им понадобился…» Вот ведь глупец!

Первого сентября Аудрюс и Саулюс пошли в первый класс. Это был такой волнующий день, что они даже забыли, как обычно делали каждое утро, глянуть на тот берег. Что там происходит? А когда наконец, уже вернувшись из школы, посмотрели, Красной кофточки не обнаружили. На ступеньках голубой террасы виднелась фигурка в коричневом платье и белом передничке. Значит, тоже в школу пошла, сообразили ребята, гордо прохаживаясь по откосу в своей новенькой школьной форме.

Наступила осень. Двор усеяли красные кленовые листья. А мост все еще строили. Казалось, конца краю не будет этому строительству. Теперь, возвращаясь из школы, Саулюс и Аудрюс обязательно заворачивали посмотреть, как идут дела. Пространство, разделявшее берега, становилось все меньше и меньше. И вот обе половинки моста сомкнулись! Над рекою, словно белая чайка, взлетел мост — легкий, изящный, стремительный. Закончили? Куда там — еще надо асфальтировать, устанавливать парапет, светильники…

В то утро им не надо было в школу. Воскресенье. Большими хлопьями падал снег.

В квартиру приятеля, распахнув двери, ворвался Саулюс.

— Скорее! Бежим скорее! — задыхаясь, звал он.

— Куда?

— На мост! Сейчас будет открытие. Туда уже музыканты пошли. Скорее!

И в самом деле — со стороны моста долетели звуки духового оркестра. И на этом и на том берегу толпились люди. Много-много людей. Пока ребята добежали до места событий, ленточки уже перерезали, два человеческих потока хлынули навстречу друг другу и слились на самой середине моста.

Схватившись за руки, чтобы не потеряться в этом многолюдье, Саулюс с Аудрюсом бегом припустили по широкой асфальтовой ленте, плавно взлетающей вверх, чтобы потом так же плавно опуститься на другой берег.

Вдруг Аудрюс крепко сжал руку приятеля и остановился.

— Смотри, смотри! Вон там, видишь?

На них задорно поглядывала какая-то девочка. Глаза у нее озорно сверкали. Она? Теперь только бы набраться смелости и заговорить с ней! Но как заговоришь? Что скажешь? Спросить, что ли, не из того ли она дома с голубой верандой? Или хотя бы ввернуть в разговор упоминание о моторках и скифах, которые лежат там на стеллажах под навесом днищами вверх? А может, еще что-нибудь придумать? Однако некогда уже было что-либо придумывать. Девочка подошла к ним чуть не вплотную и сама, как ни в чем не бывало, спросила:

— Любите плавать?

Саулюс с Аудрюсом недоуменно переглянулись. Девочка тоже вдруг отчего-то смутилась.

— Если любите… — продолжила она менее уверенно. — А то многие ребята уже записались. Скоро начнем тренироваться в бассейне. А потом организуют группы для младшего возраста… Ну как?

— Еще бы! — дружно выпалили ребята. Бассейн-то был на другом берегу…

— У нас во дворе желающих навалом будет, — добавил Аудрюс.

Они отошли к парапету, чтобы не мешать толпе, все еще заливавшей мост и валившей кто туда, кто сюда.

Разговорились. Припомнили и «Саломею Нерис», проплывшую по реке в тот летний день, и то, как бегали смотреть, когда же наконец достроят мост. Оказывается, девочка тоже с нетерпением ждала этого часа.

— А я так и не поняла, что ты мне кричал тогда со своего берега, — сказала она вдруг Аудрюсу.

— Хотел узнать, как тебя зовут, — смутился он.

— А-а… — заблестели белые зубки. — Меня — Аушра. А тебя?

— Аудрюс. А его, — он кивнул на приятеля, — его Саулюс.

Толпа на мосту постепенно редела. Теперь люди уже спокойно шли в обе стороны по тротуарам, а посередине ехали машины. Только ребята все еще стояли на самой верхушке моста. Не хотелось расходиться. Внизу поблескивала серая свинцовая вода. По реке проплывали маленькие льдинки — отсюда, сверху, они казались цветами больших белых лилий.

«Как же это здорово, что теперь у нас есть мост! — разглядывая проплывающие льдинки, думал Аудрюс. — Как хорошо!»

Что имел он в виду? Многое. И сам мост, огромной белокрылой чайкой соединивший речные берега, такие далекие раньше друг от друга, и то, что этот мост дал ему возможность по-настоящему познакомиться с Красной кофточкой — девочкой Аушрой, и то, что теперь запишется он в секцию юных пловцов и будет ходить в бассейн — ведь до бассейна теперь тоже рукой подать: перейдешь мост, и все!

А может, мосты в мире для того и существуют?

ЧЕЙ САД КРАСИВЕЕ?

Затяжные весенние дожди наконец прекратились. Теперь если и польет, то ненадолго, не так как раньше. Саулюс только по привычке бегает еще во двор слушать, о чем поют стекающие с крыши после дождя капли.

«Блям-блям-блям» монотонно вызванивают они, падая из жестяной трубы. Но Саулюсу в этом звоне чудится, как он утверждает, весенняя песня дождевых капель.

Не все ребята с нашего Двора верят, что дождевые капли умеют петь. Вот и сейчас Расяле, увидев Саулюса, замершего возле водосточной трубы (только что отшумел короткий дождик), рассмеялась. Саулюс обернулся и покраснел.

— Слушатель… Пойдем-ка лучше кленки пересаживать. Такой красивый садик можно сделать. Идем! — позвала она. — Воробьи над этой твоей «музыкой» смеются…

Саулюс еще больше покраснел. Обидеться, что ли? Но не стал обижаться. Что поделаешь, если Расяле не слышит… Помолчал, поднял голову, внимательно, до самой крыши осмотрел трубу из белой жести. Капли кончились. Тучка ушла.

— А где ты эти кленочки возьмешь? — спросил он.

— За двором, по ту сторону забора выросли. Много-много. Идем!

Саулюс помедлил, но так как ничего более интересного не предвиделось, отправился следом за Расяле, прихватив возле песочницы забытый кем-то совок. В тени за забором, на влажной черной земле действительно высыпало множество кленовых росточков. На тоненьких стебельках по два, а то уже и по четыре пятипалых зеленых листочка.

— Ну, что я тебе говорила? — с гордостью глянула на Саулюса Расяле, уже сидевшая на корточках и палочкой выковыривавшая ростки. — Берись за дело!

Саулюс тоже принялся выкапывать нежные стебельки. Набрав их по целой пригоршне, они вспомнили, что еще не решили, где же будут сажать сад. Возле железной бочки с песком? Не подойдет. Там все потопчут. И скамейка рядом, и щит с багром и лопатами — пожарный инвентарь. Не подойдет. Так может, возле сарайчиков? И там плохо. Все время ходят. А за цветочными клумбами? На клумбах взрослые сажают георгины, а подальше недавно еще клочок земли раскопали, но ничего не посеяли. Может, там? А что, совсем неплохо! Земля рыхлая, мягкая. И солнца много.

Расяле своей палкой начертила на вскопанной земле линию: тут будет ее садочек, а тут — Саулюса, отвернулась и, загораживая свою работу спиной, принялась делать той же палкой лунки и вставлять туда ростки кленов. Саулюс, вытянув шею, пытался рассмотреть, что она делает.

— Ишь, хитрый! Сам придумай, как сажать, — недовольно проворчала Расяле. — Подсмотреть да слямзить каждый дурак сможет… Не подглядывай!

Саулюс осторожно выкопал саженцы, которые уже сунул было в землю, разровнял грядку, начертил совком вдоль и поперек прямые линии, и снова стал копать ямки, там, где эти линии пересекались.

— Чего это вы тут делаете? — заинтересовалась пробегавшая мимо Снегуте.

Расяле даже не глянула на нее — сопела и рылась в земле, очень занята была своей важной работой.

— Садочки сажаем, из кленков, — объяснил Саулюс.

У Снегуте вспыхнули глаза: так захотелось тоже поиграть в садовников.

— Примите меня, а? Можно я помогу тебе, Саулюс? Можно посажу в эти вот ямки? Я осторожно, я умею.

— Сажай, — согласился Саулюс. — Будет наш сад.

Подошел Гедрюс. Они и его приняли. Стали работать втроем. Советовались, спорили: какой кленок куда, не тесно ли им будет… Расяле пренебрежительно косилась на них через плечо. Наскакивают друг на друга, как воробьи. Одной куда лучше! Обхаживала свой садочек, сопела и никому не разрешала даже глазком взглянуть, что там у нее получается. Только окончив посадку и отправляясь за песком, чтобы посыпать аллейки между деревцами, заявила:

— Теперь можете смотреть. Все равно мой куда лучше вашего!

Садочек у нее и на самом деле получился замечательный, прямо парк: посередине звездой посажены большие, с четырьмя листочками ростки, а по углам — с двумя — круглыми такими островками… И от островка к островку цепочкой маленькие клены! Красота! Саду, который сделал Саулюс с ребятами, далеко до Расялиного. И они это признали, особенно, когда Расяле посыпала землю между стебельками желтым песочком. Разглядывали, радовались, словно сами этот садочек сотворили.

— На свой любуйтесь! — не утерпев, буркнула Расяле и отправилась домой мыть руки.

Два дня бегали ребята смотреть, как растут их деревца. Рыхлили землю, поливали. Как-то даже Расялины кленочки полили. Но она, появившись из-за клумбы, прикрикнула на них: свои поливайте, о моем садочке и без вас есть кому позаботиться!..

В воскресенье она отправилась с мамой на рынок, и мама купила ей целый пучок рассады маргариток. Домой они возвращались в троллейбусе. Ну уж этот троллейбус! Ползет, как улитка. Расяле прямо извелась от нетерпения, так ей хотелось поскорее посадить в своем садочке цветы. Наконец подбежала, и… у нее даже дыхание перехватило от огорчения и обиды. Возмутительно! На рыхлой, присыпанной песком земле, между ее кленами виднелся отпечаток чьей-то маленькой сандалии. Два ростка смяты. Эх, вы! Расяле не стала выяснять, нарочно или нечаянно кто-то наступил на них. Надо пересадить отсюда! Зачем? А затем, чтобы всякие зеваки не могли пялить глаза на ее садочек да еще топтаться по нему, как слоны. Нет! Надо немедленно найти другое местечко!

И нашла. Раскопала землю в самой глубине двора, у забора. Тут тоже хватало солнца, а от ветра и любопытных глаз кленки будут заслонять густые кусты смородины. Снова сад вышел на славу. Несколько дней Расяле в одиночку любовалась им. Гордилась. Радовалась. Вперемежку с кленовыми листочками зеленели в саду кустики маргариток… Но однажды она застукала возле своего садочка Снегуте, Гедрюса и Саулюса. Это ее не на шутку рассердило.

— Чего вам здесь надо? Чего приперлись? Опять вытоптать собираетесь? А ну, убирайтесь!

— Мы ничего… мы только посмотреть хотели, — смущенно оправдывались ребята.

Тогда, прямо у них на глазах, Расяле вырвала из земли и клены и маргаритки.

— Вот теперь смотрите, сколько душе угодно, — ехидно усмехнулась она и ушла, унося свой прекрасный сад.

Установилась ясная солнечная погода. Дни были такие замечательные, такие жаркие, что ребята в заботах о своем садочке совсем позабыли про Расялин. Может, и совсем о нем не вспомнили бы, не подойди как-то Расяле к клумбе с уже взошедшими георгинами.

— Я тоже хочу поливать, — как ни в чем не бывало, заявила она.

— А как же твой? — спросил Саулюс.

Расяле не ответила, словно не слышала вопроса. Взяла из рук Снегуте лейку и побежала за водой.

На следующий день, к вечеру, в небе начали собираться дождевые тучи. Первые капли дождя застали Саулюса в зарослях сиреневых кустов. Он совсем уж было собрался бежать домой, но вдруг увидел в самом укромном местечке квадрат раскопанной земли, на котором красивыми островками и звездочками топорщились засохшие и скорчившиеся листочки кленов. Садочек Расяле? Сомнений не было — среди кленков, тоже высохшие, кустики маргариток. Почему же погиб ее сад? Саулюс потянул один из ростков — маленький клен легко вылез из земли. Корешок его был черным и сухим. Погиб, как погиб и весь садочек. Слишком много раз пересаживала.

Саулюсу вдруг стало жаль мертвого садочка. Самого красивого. Ведь были они такими живыми, крепкими, эти кленочки. Такими зелеными…

А дождь стучал все сильнее. Подняв воротник курточки, Саулюс заспешил домой. Только в подъезде перевел дух, обтер ладонями волосы и мокрые щеки.

«Блям-блям-блям-блям» — услышал он знакомые звуки.

Перезвон дождевых капель. Саулюс прислушался. О чем поют они? О весне, о цветущих лугах, о сугробах облаков в синем небе?..

«Нет, сейчас у них другая, совсем незнакомая песенка…»

И это было правдой. Капли горевали о садочке, о самом красивом саде, который вырастает не только с помощью дождя и солнышка, но и потому, что берегут его дружба, желание порадовать всех окружающих, растят любящие руки, помогающие друг другу…

ЖЕЛТЫЕ РОМАШКИ

— Дядя, а скоро наш поезд? — торопясь к переезду, кричит Антанукас.

— Скоро, скоро. Глянь-ка вон туда, за осинник — уж не паровозный ли дымок там появился? Видишь? У тебя ведь глаза молодые, зоркие, — поглаживая вихрастую голову малыша, говорит дядя Йеронимас.

Живет Антанас совсем рядом с переездом. Он еще не ходит в школу и поэтому ежедневно в одно и то же время торопится к дяде Йеронимасу — путевому обходчику, чтобы вместе с ним «принять» скорый поезд. Летом отправляется встречать его босиком, в выгоревшей на солнце рубахе, зимой — в больших валенках и нахлобученной на лоб лохматой заячьей ушанке. И никакой ветер, никакая вьюга не могут ему помешать. Если он вдруг не выходил к скорому, то дядя Йеронимас знал: или заболел мальчуган, или еще что-то непредвиденное случилось. Поэтому, как только оканчивалась его смена, Йеронимас обязательно заглядывал в соседний дом.

— Что с тобой, Антанукас? — спрашивал он, снимая форменную железнодорожную фуражку и укладывая ее на край стола. — Ждал, ждал сегодня помощника, да так и не дождался…

— Ноги вчера промочил твой помощник, — объясняет мать. — Кашляет. Рвался встречать, да я не пустила.

Антанукасу обидно. Сердится на маму за то, что не пустила, но появление дяди Йеронимаса незаметно улучшает его настроение.

— Завтра приду. Обязательно, — обещает он. И тут же спрашивает: — А много сегодня пассажиров ехало?

— Много, очень много! — отвечает дядя Йеронимас. — Даже дополнительный вагон прицепили.

— Не трудно одному-то принимать? — немного смущаясь, спрашивает мальчик.

— Еще спрашиваешь! Конечно, не легко. Привык я вместе с тобой, а тут одному пришлось.

Антанас и верит, и не верит дяде. Все кругом говорят, что он еще маленький, ничего не умеет, что ему еще два года до школы, а вот дядя Йеронимас нуждается в его помощи.

Проводив скорый, они обычно усаживаются на скамеечку возле будки путевого обходчика и беседуют.

— И куда это люди едут? Все едут и едут…

— А что было бы, если бы паровоз вдруг отцепился от состава?

— Почему это машинист, когда к переезду подъезжает, всегда из окошка выглядывает?

Дядя Йеронимас, попыхивая сигаретой, не спеша рассказывает помощнику, сколько дел у взрослых, как сцепляются между собой вагоны, объясняет, что желтый флажок у него в руке — знак машинисту: путь в порядке, можно спокойно ехать дальше — вот машинист и смотрит.

— А у меня нет флажка, — озабоченно сказал как-то раз Антанукас. — Стою рядом, а руки у меня пустые. Никто и не знает, что я помощник.

Дядя Йеронимас расправил ладонью усы и внимательно посмотрел на малыша.

— Конечно, по уставу не положено. А знаешь, неплохо было бы, если бы ты держал в руке… ромашки! У них сердечко желтенькое! Глянет машинист, увидит желтый цвет, ему и спокойно — все, значит, в порядке.

Ромашек у них видимо-невидимо. Вся полоса вдоль насыпи заросла ими, и в кюветах, и за кустами — полно ромашек. Рви сколько угодно, сто поездов в день можно встретить. И теперь, серьезно сдвинув брови, Антанас ежедневно выходил к скорому, поднимая в руке букет ромашек. Как-то ему даже сам машинист помахал и улыбнулся.

В окнах вагонов мелькают лица — мужские, женские, детские — и все они кажутся теперь Антанасу приветливее, веселее: ведь поезд может уверенно катиться вперед — путь в порядке! И когда от дальнего ельника, за которым скрывается последний вагон, долетает до переезда звук веселого паровозного гудка, а перестук колес утихает, мальчику становится спокойно и хорошо.

Лето дошло до середины.

В саду уже наливалась грушовка, поспевала малина. И первые сыроежки вылезли в ельнике. Все больше и больше летних радостей сулил каждый день. Но, как всегда, Антанукас спешил в полдень к будке обходчика, зажав в руке букет ромашек. Одно только беспокоило мальчика — все чаще и чаще стал поговаривать дядя Йеронимас об уходе на пенсию.

Кто придет на его место? Потребуется ли тому, новому обходчику помощь Антанаса?

В тот день, проводив скорый, они по обыкновению присели возле будки. Дядя Йеронимас был не так разговорчив, как обычно. Вздыхал, покуривал. Наконец сказал:

— Так, значит… Кончилась моя смена, Антанукас. Навсегда кончилась. Старость. Ничего не поделаешь. Завтра вместо меня другой заступает. Знаешь Пятраса Андрюлиса?

Антанас молча опустил голову. Пятраса он знал — молодой, крепкий. Но дядю Йеронимаса ему было очень жалко. И еще — нужна ли будет этому Пятрасу его, Антанаса, помощь?

— А ты приходи, все равно приходи встречать, — будто угадав его печальные мысли, ободрил дядя Йеронимас. — Не Пятрасу, так машинисту поможешь, да и всем пассажирам…

На следующий день Антанас с тревогой подходил к переезду. Подбадривал себя, храбрился, даже придумал, что скажет Пятрасу Андрюлису: так, мол, и так, помогать пришел… И дядя Йеронимас велел…

Но ни у насыпи, ни в дверях будки нового обходчика не было.

«Где же он? — заволновался Антанас. — Ведь сейчас поезд… А если его совсем нет? Может, мне одному придется?..»

За невысокими елочками, посаженными вдоль насыпи, слышалось вжиканье косы. Обрадовавшись, мальчик перебрался через кювет, пролез сквозь густые елочки — хотел поздороваться с косцом, но не успел и рта раскрыть, слова так и застряли в горле: Андрюлис скосил всю траву — и за кюветом, и по ту сторону елок. В только что сваленных прокосах желтели поникшие головки ромашек. Все до единой были скошены.

Послышался гудок приближающегося поезда. Идет скорый. Новый обходчик воткнул косовище в землю, неторопливо вытащил из-за голенища свернутый в трубочку желтый флажок и, не глядя на Антанаса, зашагал к переезду.

Жаркий туман слез заслонил перед Антанукасом и переезд, и железнодорожную насыпь, и погромыхивающий на стыках поезд…

ЗВЕНИ, ВЕСНА!

— К телевизору не подходи, — предупреждает папа. — Нельзя. Мал еще.

— Внучек, почему супа не доел? Так и не вырастешь, так и останешься навсегда маленьким, — ворчит бабушка.

— Сыночек, спать пора! — напоминает мама, хотя за окнами еще совсем светло. — Все малыши уже давно спят.

Гядас, или как все называют его ласково — Гядукас, нехотя моет лицо, руки, чистит зубы и отправляется в постель. Его преследуют невеселые мысли. Ох, и нелегко быть маленьким. С утра до вечера только одно и слышишь: тебе нельзя, мал еще. Все мал да мал! Разве он виноват, что маленький?..

Хорошо Аудрюсу, старшему брату: ему еще летом пятнадцать исполнилось, недавно в комсомол приняли, в редколлегию выбрали, и он теперь рисует для стенгазеты маленькие картинки, которые называет виньетками. Зачем так называет? А скорее всего затем, чтобы ему, Гядасу, младшему брату, непонятно было, чем занимается старший! Сестре Бируте десять лет. Она пионерка, в танцевальном кружке занимается. Не танцевать учится, а «репетирует». Почему «репетирует»? Тоже, наверно, для того, чтобы младшему было непонятно, чем занимаются пионеры в кружке бальных танцев.

Ох, что ни говорите, а маленьким быть нелегко. Ты и не комсомолец, и не пионер. Никто тебе не предлагает рисовать для стенгазеты таинственные виньетки, не зовет репетировать в танцкружке. Даже телик не посмотришь вволю, другие смотрят, а тебе — нет.

— Иди лучше какую-нибудь книжку полистай. Это фильм для взрослых, — советует брат.

— Вечером свою «Спокойной ночи, малыши» посмотришь, — успокаивает сестра.

Да, хорошо им… Смотри все подряд… Его бы, Гядукаса, воля — он бы все так разделил: компот, к примеру, считался бы «Спокойной ночи, малыши», а рассольник с огурцом — «только для взрослых». А то как обедать — всем одно и то же, а как смотреть — «маленький!»

Забравшись в кровать, он поглядывает на потолок, на тени от пригашенной люстры. А потом глаза постепенно начинают закрываться. Но и засыпая, Гядас не забывает пожаловаться маме:

— Почему это всем можно, а мне нельзя?

— Чего нельзя?

— Ничего нельзя: ни красками Аудрюса рисовать, ни в танцевальном кружке репетировать, ни…

Мама смотрит прямо в его слипающиеся глаза и говорит:

— Вот растает снег, придет весна, потом будет лето, потом осень, зима, еще одна весна — и ты вырастешь большой, пойдешь в школу. Тебя примут в октябрята, научишься трубить в горн и бить в барабан…

— Горн… барабан… — еле слышно шепчет Гядукас и засыпает сладким сном.

Просыпается он, когда давно уже рассвело. Дома — только бабушка. Она помогает внуку одеться, кормит завтраком, обувает в теплые сапожки и отправляет гулять во двор.

Ночью, видать, крепко подморозило. Стекла окон покрылись ледяными цветами. Но сейчас погода хорошая. Нехолодно. Дворник дядя Лауринас даже телогрейку скинул, так разгорячился: соскребает лед с обмерзшего тротуара, посыпает ледяную корочку чем-то белым, похожим на манную крупу, и снова шаркает скребком.

— Это чего ты делаешь, дядя Лауринас?

— Тротуар чищу, — отвечает дворник.

— А посыпаешь чем? Сахаром?

— Солью. От нее лед быстрее тает.

— А снег?

— И снег.

Гядас раздумывает, что бы еще такое спросить, но дядя Лауринас так быстро работает скребком, что мальчик даже не успевает заметить, как он отходит, берет ведро и сыплет на тротуар несколько горстей соли.

А может, это не соль? Может, дядя Лауринас только в шутку сказал, что соль? Почему это от нее лед быстрее тает?

Мальчик приседает на корточки и, отыскав несколько белых крупинок, сует их в рот. Брр, как солоно! Соль, настоящая соль! А если насыпать много-много соли? То весь снег растаял бы. И тогда…

«Вот растает снег, придет весна… и ты вырастешь большой… — вспоминаются мамины слова. — Пойдешь в школу…»

Дядя Лауринас снова приближается, сгребая широкой лопатой осколки льда с тротуара.

«Спросить или нет?» — размышляет Гядас.

Дворник уже опять далеко, «вжик-вжик-тррр» скребет лопата.

— Дядя, а где ты берешь соль? — подходит к нему Гядукас.

— В магазине покупаю.

— А она дорогая, эта соль?

— Шесть копеек кило, — отвечает дядя Лауринас, с удивлением рассматривая малыша. Зачем ему?

Гядас вздыхает. Шесть копеек — это дорого… Впрочем, у него же есть копилка, и там кое-что можно наскрести! Наверно, уже целая горсть этих копеек! И папа давал, и мама. И бабушка несколько раз опускала туда денежки. Гядас собирается купить себе акварельные краски, чтобы рисовать такие же «виньетки», как Аудрюс. А если купить на все эти копеечки соли и посыпать двор? Снег растает, зачернеет земля и наступит весна! И он, Гядас, скорее станет большим, и уже никто не посмеет называть его малышом! Никто!

Только продадут ли ему соль в магазине? Вдруг детям не продают? «Ты еще маленький, — скажут. — Тебе еще нельзя». Магазин на первом этаже их же дома, все продавщицы знают Гядаса, даже по имени его называют. Сколько раз бывал там. И с бабушкой, и с мамой. Даже один. Продадут! Недавно он сам себе конфеты купил — дал большую белую монетку, а ему за это три огромных леденца. И еще сдачу. Продадут!

И вот деньги из копилки крепко зажаты в кулаке. Гядас — в магазине, возле прилавка. И боязно, и сердце стучит от радости. Подошла его очередь.

— Чего тебе, Гядукас? — улыбается продавщица.

— Соли, — отвечает он и разжимает ладонь.

— Соли? — продавщица удивлена. — Может, конфет? Не ошибся ли ты, малыш?

— Нет… Соли! — решительно повторяет Гядас и выкладывает на прилавок свои монетки.

Продавщица, пожав плечами, отсчитывает несколько копеечек, а остальные возвращает мальчику вместе с пачкой соли.

— Спасибо! — Счастливый Гядас, не оглядываясь, спешит во двор. Там вроде бы еще теплее стало. А может, это просто тяжелая пачка соли греет его ладони, грудь, сердце? Он осторожно вскрывает пачку, зачерпывает пригоршню белых кристалликов и, взмахнув рукой, высыпает их на снег. Потом вторую горстку, третью…

Не заметил, что прошло столько времени — бабушка зовет обедать. Потом послеобеденный сон…

Когда он проснулся, то первое, что услышал, был перезвон капели за окном. Текло с сосулек! Гядас соскочил с кровати и, подбежав к окну, внимательно оглядел весь двор. Снег осел, потемнел, местами на нем уже поблескивали лужицы…

— Ура! Уже весна! Уже пришла весна! — обрадовался Гядас. Ему показалось, что он растет, растет с каждой минуткой. Скоро станет совсем большой. Сердце ликовало, и от радости малышу захотелось запеть песенку о весне, которую он недавно слышал в передаче «Спокойной ночи». Жаль только, не все слова запомнил, только самое начало: «Звени, весна!..»

Он вытянулся, замахал руками и затопал ногами, как солдат, замаршировал по спальне и все повторял и повторял начало песенки:

— Звени, весна!.. Звени, весна!.. Звени!..

ПОЧЕМУ ПЛАКАЛА КУКЛА

Из угла в угол слоняется Андрюс по двору, не находя себе места. Вот скукотища! Малышам что — чирикают с утра до вечера, как воробьи, набившись в песочницу. Напекут куличиков, а потом в булочную играют. Йонялис — продавец. На доске перед ним — песочные куличи. Малявки выстроились друг за дружкой в очередь и важно просят:

— Пожалуйста, дайте два батона!

Или:

— А мне буханку черного!

Если кто-то никак не может сообразить, что ему нужно, Йонялис сам за него просит, сам отсчитывает из зажатых в кулачке покупателя листочков сколько нужно и бережно выдает на лопатке очередной кулич, который в руках сразу рассыпается. Зеленые листики сирени — деньги.

— Тоже мне, булочная! — презрительно кривит губы Андрюс. — Я этих ваших денег могу целый карман нарвать и сразу всю вашу лавочку купить.

Малыши растерянно смотрят на него. Они так верят, что все у них настоящее: и деньги, и хлеб, и продавец…

— Ну так сам продавай, если лучше умеешь, — обиделся Йонялис.

Ребята с ожившей надеждой поглядывают на Андрюса. Он старший, он такую игру может придумать!..

Подобрав старую тетрадку, Андрюс начинает разрывать ее исписанные листки и обложку на аккуратные квадратики.

— Это будут деньги, — объясняет он. — Синие — рубли, а белые — копейки.

Потом Андрюс собирает у малявок все их игрушки, валяющиеся возле песочницы — лопатки, совки, формочки, грузовики, ведра, мячики — и за каждую выдает хозяину деньги — кусочки бумаги. Кому синенький и три белых, а кому и два синих — от обложки.

Наконец на широкой доске песочницы, где раньше стояли куличики, красиво разложены новые товары, и покупатели нетерпеливо выстраиваются в очередь. Интересно. Что и говорить! И товары настоящие, и деньги бумажные, не какие-то там листочки — нарви сколько хочешь. Еще бы не интересно. Даже трехлетняя Сигуте сама заявляет, что хочет купить, Андрюсу приходится лишь отсчитывать ее «деньги», сама она еще не умеет… По правде сказать, он и за других деньги считает, и цену на товар сам устанавливает: разве малыши могут сообразить, что почем?!. А когда товаров становится меньше, продавец снова скупает их, но платит столько, сколько ему нравится.

— Я же тебе за мячик одну синенькую и две беленьких заплатил, а ты мне только синенькую даешь, — пытается спорить Йонялис. Но Андрюс только усмехается:

— Значит, подешевел твой мячик. Видишь, какой царапаный?

Не прошло и получаса, как к Андрюсу вернулся не только весь товар, но и все «деньги». Первой из игры вышла Сигуте. У нее не осталось ни единого клочка бумаги. Йонялис сбегал домой, притащил двух оловянных солдатиков и губную гармошку. Другие ребята тоже кое-что принесли. Андрюс только руки потирал, отсчитывая бумажные квадратики.

— Сейчас, — объявил он, — мы откроем отдел культтоваров. Но смотрите, чтобы у всех были деньги. Задаром не продаем!

И снова первой без денег осталась Сигуте. Отошла в сторонку и завистливо смотрела, как покупают другие ребята.

— Чего стоишь? Денег нет? Так продай мне еще что-нибудь, — покосившись на нее, предложил Андрюс.

Сигуте отрицательно покачала головой и обиженно отвернулась. Руки она спрятала за спину. Явно что-то держала в них.

— Что там у тебя? А ну, покажи! — приказал продавец.

Сигуте молчала, только снова отрицательно затрясла головой. Не поворачиваясь спиной к «прилавку», попятилась задом, подальше от песочницы.

Андрюс оставил свой магазин, решил сам посмотреть, что это она там прячет. И увидел самодельную, сшитую из лоскутов куклу.

— Хочешь, два синеньких дам? — предложил он.

Девочка, сжав губы, опять молча затрясла головой.

— Хорошо. Бери три! Знай мою доброту, — заявил Андрюс.

— Не… Она не продается, — пробормотала наконец Сигуте, вытащив куклу из-за спины — все равно увидели! — и прижимая ее к себе. — Не продам я ее…

— Ну и балда! — возмутился Андрюс. — Хочешь, четыре синих дам и еще четыре белых? Ну? Высшая цена!

— Продай, продай! — загалдели ребята, пытаясь уговорить упрямицу. — Захочешь, опять купишь.

Сигуте посмотрела на ребят, на куклу, потом снова на ребят, и наконец положила куклу на «прилавок».

Андрюс отсчитал ей четыре синих и столько же белых квадратиков бумаги. Теперь Сигуте была самой богатой из покупателей, могла приобрести все, что ей захотелось бы. Но кода подошла ее очередь, она попросила свою же куклу.

— Что, сразу все деньги истратить хочешь? — пожал плечами «продавец». — Возьми-ка лучше вот это ведерко или двух солдатиков.

— Куклу, — настойчиво повторила покупательница.

— Кукла подорожала, — схитрил Андрюс. — Вот мячик можно.

Сигуте положила на прилавок все свои деньги. Губы у нее дрожали.

— Ты чего? — удивился Йонялис.

— Кукла плачет… — ответила Сигуте и, глотая слезы, отвернулась.

— Во балда! — засмеялся Андрюс. — Плачет… Ну, кто покупает? Чья очередь? Не теряйте времени! Самые лучшие товары! — торопил он малышей.

Но почему-то больше никто не захотел ничего покупать. Может, им тоже показалось, что кукла плачет?

— Хватай — налетай! Подешевело! — пытался соблазнить покупателей Андрюс. — Объявляется дешевая распродажа! Торопитесь, пользуйтесь моментом!

Но ребята, тесным полукольцом обступив бойкого продавца, ничего не покупали, а только недружелюбно смотрели на него. Сделав вид, что ничего особенного не происходит, Андрюс наводил порядок на своем прилавке, перекладывал товары с места на место, посвистывал.

— Ну что? Будете покупать? — еще раз спросил он.

Ребята молчали, опустив головы.

Наконец Йонялис вскинул глаза и смело ответил:

— Нет. Не будем.

— Почему?

Ковырнув носком ботинка песок, Йонялис глубоко вздохнул.

— Ты не слышишь, как плачет кукла. Мы лучше будем без тебя играть.

— Не хотите, как хотите, — поджал губы Андрюс. — И зачем я только связался с этими малявками…

Он лениво, напоказ, потянулся и побрел в тенек, к густым кустам сирени, улегся на траву, долго, сквозь ветки смотрел на синий клочок неба, на проплывающие по нему обрывки белых облаков…

А возле песочницы снова, как воробьи, расчирикалась малышня.

«Неужели кукла вправду плакала? — подумалось вдруг Андрюсу. — Разве тряпичные куклы могут плакать?..»

КОШКА И ГОЛУБЬ

Аудрюс стоит на балконе. Глаза еще заспанные, волосы растрепанные, в руках шлейки от штанишек и картонная коробочка.

— Гули-гули-гули! — зовет он.

Внизу, на покрытом гравием дворе, топчутся голуби. Подскакивают, взлетают, бегают друг за другом или солидно прохаживаются. Ждут. Они слетаются сюда рано-рано, едва солнышко успеет выглянуть из-за невысокой крыши соседнего дома и залить двор своими лучами.

Живущие в нашем доме ребята отлично знают каждого из прилетающих сюда голубей. Кое-кого даже кличками наградили. Большой сизарь, любящий отгонять от крошек других, прозван Ворчуном. Тот, у которого плохо срослась сломанная лапка, — Хромушей. Но всеобщий любимец — Белокрылый. Он ослепительно белый. Как снег. Шея у него гордо выгнута, грудь колесом, а на головке, на самой макушке — ну совсем как шапочка! — желтеет взъерошенный хохолок.

Аудрюс сыплет из картонной коробки крошки, еще вчера вечером заготовленные, и, перевесившись через перила, наблюдает, как сбиваются голуби в кучу. Только Хромуша запаздывает — пока подойдет, глядишь, все уже склевали. Неужели в коробочке больше ничего нет? Мальчик вытряхивает остатки крошек в ладонь и бросает в сторонку, Хромуше.

Я занят. Сижу и пишу. И у меня нет времени смотреть вместе с Аудрюсом, как наперегонки завтракают голуби. Когда через минуту снова бросаю взгляд в окно, то вдруг вижу, что в тени кустов крадется кошка, пушистая, полосатая. Медленно, осторожно переставляя лапы, почти ползком приближается к стайке голубей. Глаза — как два острых шила, шея вытянута, голова чуть ли не по земле стелется.

— Не смей, Мурлыка! Брысь! Брысь! — кричит Аудрюс с балкона.

Голубей как ветром сдуло с посыпанного гравием двора. Но Хромуша очутился в когтях у кошки. Он бьется, машет крыльями. Кошка отскочила, но тут же вновь кидается на голубя.

— Брысь, Мурлычища, брысь! — вопит Аудрюс.

Я забыл о том, что работаю, пишу. Оглядываю стол. Чем бы запустить в эту разбойницу? Пепельницей? Стеклянная, разобьется. Настольным календарем? Горшком с кактусом? А может, вот этой деревянной белочкой на подставке, которая грызет большущий грецкий орех? Жалко. Мне ее друг ко дню рождения подарил… Слышу, как по лестнице дробно стучат каблучки. Хлопает дверь подъезда. Наверно, Аудрюс. Точно. Он. Выскочил во двор. Озирается.

Где кошка? Где голубь?

Что-то зашуршало в кустах. Аудрюс бросается туда. Мурлыка с голубем в зубах пытается перебежать двор и скрыться в доме.

— Ах ты, противная! — Аудрюс подбирает комок земли и бросает в охотницу. Та оставляет голубя и молнией ныряет в подвальное оконце, куда ссыпают уголь, чтобы зимой топить котел.

А голубь лежит на середине двора и не шевелится. На шее и грудке красные бусинки. Кровь.

Вижу, как Аудрюс поднимает голубя, подносит к лицу, что-то шепчет. Может, пытается своим дыханием отогреть убитую птицу?

А на лестнице снова перестук шагов. Во дворе появляются Расяле с Гедрюсом.

— Вот… — протягивает им Аудрюс сизаря.

У ребят вытягиваются лица.

— Кто? — спрашивает Гедрюс.

— Мурлыка. Я с балкона видел. Подобралась да ка-а-к цапнет!

— Противная! — возмущен Гедрюс. — Мы ее судить будем.

— Даром ей это не пройдет, — соглашается Расяле.

Не зная, что делать дальше, ребята топчутся посреди двора, не сводя глаз с мертвого голубя.

— Надо его похоронить, — предлагает наконец Расяле. — Вон там, под кустами.

Они находят палки и копают ими ямку, выгребая землю руками.

А во двор снова слетаются голуби и, словно ничего не случилось, расхаживают, греются на солнышке.

Я беру ручку и продолжаю писать. Но меня опять отрывают.

— Что тут случилось? — раздается голос Розите. На девочке цветастое платье, в волосах огромный бант. В руке у Розите апельсин. Корка нарезана ровными лепесточками и отогнута вниз: кажется, что девочка держит не апельсин, а большой белый цветок с желтой сердцевиной.

— Вот… — Аудрюс сует ей под нос мертвого голубя.

— Ой, да это же Хромуша, — удивляется Розите, отковыривая от апельсина дольку и отправляя ее в рот. — Что это с ним?

— Что, что… Мурлыка твоя. Я сам с балкона видел.

— Такая противная кошка, — подтверждает Гедрюс. — Ну, это ей даром не пройдет. Мы ее проучим.

— Узнает, как за голубями охотиться! — поддерживает Расяле.

Лицо Розите хмуреет. Минуту она о чем-то молча раздумывает… Это ее кошка. И она любит Мурлыку, играет, гладит, на руках таскает. Иногда даже повязывает ей на шею свой розовый бант.

— А кто еще видел, что она? — наконец спрашивает Розите.

Аудрюс пожимает плечами.

— Так я сам точно видел. С балкона. Сам видел, — повторяет он.

— Сам, сам… — сердито передразнивает его хозяйка Мурлыки. — А может, ты сам этого голубя… Мурлыка у нас добрая, никогда не царапается, никого не обижает… Ох, наверно, сам ты…

Расяле и Гедрюс растерянно поглядывают то на Аудрюса, то на Розите. А та отколупывает по дольке от своего апельсина и протягивает им. Сначала ребята не берут, но апельсин так вкусно пахнет. Сочный, свежий. И они не выдерживают.

— Тут могилка будет? — отвернувшись от Аудрюса и дожевывая остальные дольки, по-деловому осведомляется Розите. Ребята грустно кивают. — Хорошее местечко. — Она кладет похожую на цветок апельсиновую корку на дно ямки. — Так ему мягче будет. А сверху мы еще клеверок посадим. Ладно? Вот красиво будет!

И они уже втроем: Розите, Гедрюс и Расяле опускают в ямку Хромушу, засыпают землей, делают сверху холмик и сажают кустик клевера. Аудрюс стоит в стороне, понурив голову. Чувствую, что глаза у него полны слез.

Могилка действительно вышла на славу.

— Я сейчас за мячом сбегаю, поиграем, — говорит Розите, когда они закончили украшать невысокий земляной холмик. И ребята тут же забывают и о могилке, и о похороненном в ней Хромуше.

— Неси!

Розите вприпрыжку отправляется за мячиком.

— В футбол… будешь? — тихо, словно извиняясь, спрашивает у приятеля Гедрюс.

— Я на воротах, а ты — нападающим, — предлагает Расяле.

Но Аудрюс не отвечает. Как будто и не слышит их. Потом, сжимая в руке палку, которой вначале копал яму, направляется к подвальному окошку и, нагнувшись, заглядывает туда.

— Вон она, вон! Смотрите, вон! — Голос его сразу оживает. — Видите — зеленые глаза светятся? Мурлычища!

Он бросает в окно палку. Фыркая, свернувшись дугой, из соседнего окошка выскакивает Мурлыка и пускается наутек.

Расяле и Гедрюс стоят, опустив головы. Понимаю, что им не по себе, неловко, скверно на душе. И мне неловко. Мог же швырнуть в разбойницу пепельницу или горшок с кактусом. В конце концов — и вырезанную из дерева белочку, подаренную другом ко дню рождения. Мой друг — добрый человек, неужели обиделся бы, что бросили его подарок? Ведь спасали жизнь!

Но тогда не случилось бы того, о чем я сейчас вам рассказываю, — пытаюсь я оправдать себя, — и Расяле с Гедрюсом не поняли бы, как это стыдно предавать друга за апельсиновую дольку. И сам я не подумал бы, что иногда в душе человека встречаются голубь и хищная кошка. Встречаются? Сталкиваются? К сожалению, да, хотя вместе им там нет места, как нет места лжи. Рядом с правдой.

ЛЕСНАЯ КРАСАВИЦА

КАК ПРИШЛА ЗИМА

Все разошлись: папа на завод, мама в магазин, старший брат в школу. Только Видас с бабушкой остались дома. Сидят на кухне и беседуют.

— Бабушка, а когда начнется весна? — спрашивает внук.

— Когда прилетят из жарких стран жаворонки.

— А лето?

— Когда первая земляника поспеет.

Видас задумывается. Значит, сначала поспевает земляника. Потом солнышко становится таким горячим, что согревает реки и озера. Даже в море тогда можно купаться. А потом…

— Бабушка, а когда осень начинается? — снова спрашивает Видас.

Теперь задумывается бабушка. Лицо у нее такое морщинистое, что, кажется, для новой морщинки и места не найдется. И все-таки в уголках глаз собирается еще несколько.

— Осень, внучек, приходит тогда, — раздумчиво произносит бабушка, поглаживая теплой ладонью вихрастую голову Видаса, — когда зацветают георгины. Они словно бы предвестники осени…

Видас помнит георгины. Еще с прошлого лета помнит. Их пышные шапки цвели под окнами. Белые, желтые, светло-розовые и темно-красные. И правда — зацвели и вскоре началась осень. Становилось все холоднее и холоднее, пошли бесконечные дожди.

«Бррр!..» — Видас даже плечами передернул.

Нет, ему совсем не хочется, чтобы наступала осень.

— Бабушка, а если георгины не расцветут, осень все равно придет?

Бабушка снова задумывается. И снова несколько новых лукавых морщинок собирается в уголках ее глаз.

— Может, и не придет, — улыбаясь, говорит она. — Сколько себя помню, сначала всегда зацветали георгины, и только потом наступала осень.

Тут Видасу захотелось выбежать во двор и посмотреть, уж не собираются ли цвести георгины, посаженные под их окнами бабушкой. Обулся, надел полотняную шапочку с козырьком и тихонько, чтобы бабушка не заметила, выскользнул из дома.

Мощные кусты георгин буйно зеленели и вроде не собирались цвести. Однако, если хорошенько присмотреться, на них можно было заметить несколько уже довольно крупных бутонов. И Видас погрустнел: значит, через несколько дней бутоны распустятся, и лето кончится? Дни пойдут на убыль, солнышко станет светить не так ярко, зарядят дожди…

«А что если сорвать эти бутоны? — пришло вдруг Видасу в голову. — Ведь бабушка сказала, осень не придет, пока не зацветут георгины!»

Он огляделся по сторонам, посмотрел на кухонное окно, нету ли там бабушки, быстро отщипнул все бутоны и, выкопав в песке ямку, зарыл их туда. А потом долго расхаживал по двору, гордо вскинув голову и заложив руки за спину, словно собирался всем сообщить, что отныне и солнышко, и тепло, и даже дождь в полном его, Видаса, подчинении!

Прошло еще несколько дней, может, неделя. И Видас опять заметил на георгинах новые бутоны. Один из них уже начал распускаться… Мальчик быстро сорвал и его, и другие, едва набухшие. Только когда бабушка пожаловалась за ужином, что на георгины напали какие-то вредные гусеницы — отглодали все бутоны, Видас приуныл. Разве он гусеница? Нет, он только хочет, чтобы не так быстро кончалось лето. Пусть солнышко греет уже не очень тепло. И листва на деревьях уже не по-летнему яркая, желтеет, но Видас не желает верить, что это наступает осень. Не согласен, и все! Грызет себе яблоки, лакомится сочными сливами. Насобирал опавшие листья и разложил их между страничек в книжках брата, чтобы красиво засушились, не утратили красно-желтого цвета. Но в то, что лето кончилось, что наступает осень, все равно не хотел верить. Как-то раз, гуляя во дворе, даже поссорился с приятелем.

— Вот и осень, — сказал тот, указывая на летящую по воздуху паутинку.

— А вот и нет! — не согласился Видас.

— Много ты понимаешь…

— Это ты не понимаешь, — презрительно хмыкнул Видас и гордо направился к георгинам. На них — ни единого бутона. Откуда же взяться осени?!

Он даже с бабушкой повздорил — не соглашался надевать шарф. Кто летом носит шарф? А поскольку без шарфа гулять не пускали, то, выйдя во двор, он стащил его с шеи и сунул в карман. Дул пронзительный ветер, моросил дождь. По небу, скрывая солнце, непрерывно бежали хмурые серые тучи. Холодный воздух обжигал горло, но Видас решил, что это сущие пустяки. Ну и что, ведь летом не все дни солнечные и теплые!

А на другое утро он почувствовал, что больно глотать. Поднялась температура, приехал врач и прописал лекарства.

— Катар верхних дыхательных путей. Простудился, — сказал врач бабушке.

Пришлось лежать и лечиться. Глядя в потолок, Видас тоскливо ждал, когда же наконец бабушка сварит обед и придет к нему поговорить. Вдвоем веселее, и время быстрее бежит. Лежа в кровати, он мечтал о лете, вспоминал, как славно было купаться в озере, собирать в лесу землянику.

«Может, новые бутоны выросли?» — вдруг испугался он. Ведь так давно не проверял!

Босиком дошлепал до окна, забрался на подоконник, надеясь увидеть отсюда георгины. Но увидел совсем другое: почерневшие кусты клонились под белым снежным покрывалом. А снежинки — крупные, пушистые — все падали и падали.

— Бабушка, а когда приходит зима? — спросил Видас, едва бабушка, кончив варить обед, вошла в комнату и присела у кровати.

— Зима? — задумалась бабушка. — Зима, милый, приходит тогда, когда кончается осень и ложится первый снег.

— А может зима без осени прийти?

— Без осени? Нет. Только после осени.

— Но ведь осени-то не было! Ты же сама говорила: сначала должны зацвести георгины. А они не цвели.

— Я их потому и не выкопала, что не цвели. Кому они нужны, если не цветут? Клубни замерзнут, но не жалко, раз не цвели. А осень, внучек, все равно была. Как всегда.

Видасу стало жалко и себя, и давно миновавшее лето, и гибнущие георгины.

— Нет, бабушка, ты их выкопай, — сказал он. — Обязательно выкопай. На следующий год они наверняка будут цвести, и мы узнаем, когда начнется осень.

Бабушка удивленно посмотрела на внука и все поняла по его виноватым глазам.

— Ладно, выкопаю, — сказала она и пощупала лоб Видаса. — Только ты поскорее выздоравливай, потому что другие ребята уж на санках катаются.

ЗАБЫВАКА

Зимой темнеет рано. Большие рыхлые снежинки, падающие на освещенную фонарями улицу, кажутся порхающими, белыми бабочками. Мужчины и женщины, возвращаясь с работы, спешат в магазины. По улицам взад-вперед снуют заснеженные такси. Дворники торопливо сгребают снег с тротуаров, не дожидаясь, пока прохожие его утопчут. Только Ауксе никуда не спешит, бредет, едва передвигая ноги, глазея на витрины магазинов. На ее ранце с книгами и тетрадками, на плечах и меховой шапке — целые сугробики снега. Глядя со стороны, можно подумать, что это не школьница идет, а снежная баба!

Перекресток. Ауксе остановилась, потопталась, повернув вправо-влево возвышающийся на голове снежный сугроб, подождала, пока проедут машины, и все так же медленно зашагала на другую сторону улицы.

— Ты куда это, Ауксе? — окликнули ее.

В подворотне мелькнула заячья шапка. Это Кястас, он из их второго класса.

— Домой, — важно объяснила Ауксе и поплелась еще медленнее. — А что?

— Ничего. — Кястутис сдвинул свою ушанку на затылок. — Вот бедняга! Тебя что, после уроков оставили? — с деланным сочувствием уколол он.

Ауксе надула губы.

— А вовсе вот и нет… — собралась было она объяснить, почему так поздно идет домой, но Кястаса и след простыл.

Задержалась она у подружки, у Милды. Они дружат, сидят на одной парте. Только в школу им не по дороге: Ауксе живет возле универмага, а Милда — по другую сторону реки, за мостом. Сначала Ауксе собралась только немножко проводить подругу, но они заболтались и не заметили, как очутились возле милдиного девятиэтажного дома. Пришлось зайти. Ну и пошло-поехало: перерыли все милдины книги, наигрались с пушистым сибирским котом; и даже после того, как милдина мама напомнила: не пора ли приниматься за уроки, Ауксе не сразу распрощалась. Ушла, когда уже начало темнеть. Путь неблизкий, но Ауксе нравилось идти под снегопадом, и она не спешила. Даже вздохнула, когда в снежной пелене появился наконец ее дом. Во многих окнах уже горел свет. Светились окна и в их квартире. Только теперь, поднимаясь по лестнице, девочка ощутила какую-то тревогу, вернее — укоры совести. Ясно, что мама не похвалит за такой поздний приход. Ведь уже сердилась в прошлое воскресенье, когда, возвращаясь из кино, Ауксе задержалась у подружек. И раньше, когда праздновали день рождения Кястаса… Но разве она виновата, если забывает о времени? Даже не обижается, когда ее забывакой называют. Просто вылетело из головы, что пора возвращаться домой. Вот и сегодня лишь у дверей квартиры сообразила, что поступила нехорошо.

Повздыхала, нерешительно нажала кнопку звонка.

Дверь открыла мама. Не дожидаясь упреков, Ауксе уже в прихожей принялась оправдываться:

— Не сердись, мамочка, что я задержалась! У Милды была. И, понимаешь, совсем, совсем забыла, что пора домой. Вот только теперь вспомнила… Ты же знаешь, какая я забывака…

Мама ничего не ответила. Отряхнула снег с дочкиной шапки и пальтишка, повесила одежду на вешалку.

«Вот здорово! — обрадовалась Ауксе. — Совсем не сердится!»

Надо было скорее садиться за уроки. Что там задано на завтра? Ага! Три задачки по арифметике, страничка чистописания. И еще стихотворение нужно выучить. Целых четыре строфы!..

Ауксе разложила на столе книги и тетради, достала задачник, переписала условия. Еще не приступив к решению второй задачки, почувствовала, что очень голодная.

— Мама, кушать хочу!

Ответ мамы был неожиданный, как гром среди зимы:

— Так ничего нет. Все съели. Ай-яй-яй, только теперь вспомнила, что ты не обедала!

Ауксе насторожилась. Шутит, что ли? Но мама говорила совершенно серьезно, и не оставалось ничего другого, как только решать задачки дальше.

Дописывая задание по чистописанию, Ауксе вспомнила, что завтра физкультура и учительница велела принести матерчатые тапочки. Маме об этом Ауксе еще в прошлую пятницу сказала. И мама обещала пошить. Теперь Ауксе решила узнать, готовы ли.

— Как там с тапочками, мамочка?

— С какими тапочками? — удивилась мама.

— Как это — с какими? Для физкультуры. Я же тебе говорила, что учительница…

— А-а-а!.. Совсем забыла! — всплеснула руками мама. — Придется тебе босиком заниматься.

Ауксе закусила губу. Забыла?.. Повторяет ее собственные слова. Уже в который раз. Нет, лучше уж поругала бы как следует за опоздание… И все осталось бы по-прежнему. И обед готов, и тапочки пошиты. А мама и не собиралась сердиться. Наоборот, казалось, что она смущена, чувствует себя виноватой.

Девочка попыталась учить стихотворение, но ничего в голову не лезло и горло перехватывало до слез. Встала, пошла на кухню, прижалась к теплой маминой руке.

— Я больше никогда не буду так делать, мамочка, — прошептала она, сдерживая плач. — Не буду больше забывакой…

ЛЕСНАЯ КРАСАВИЦА

Долгое время никто не знал, как называется эта груша. О ней даже не вспоминали. И она, старая, высокая, росла себе, втиснувшись в самый уголок двора, словно и не надеялась на лучшее место. Только осенью, когда сбрасывала она листья и украшалась крупными краснобокими, таящими во рту плодами, все вдруг вспоминали о старушке — и дети, и взрослые. «Наша груша, наша вкусная груша!» — дружно повторяли они, облизывая сладкие губы и липкие от ароматного сока пальцы. Но когда опадали последние плоды, о ней снова забывали. Надолго, до следующей осени.

— «Лесная красавица»? — повертев в руке краснобокий плод, удивился сосед из дома напротив. Откусив и посмаковав сочную мякоть, он подтвердил: — Голову даю на отсечение — «Лесная красавица»! В отцовском саду таких целых три росло.

Ему поверили, и старая груша обрела наконец свое настоящее имя. Да еще такое звучное, такое гордое: «Лесная красавица»!..

— Но ведь она уже совсем старая, — после того, как ушел сосед, засомневался Алпукас. — Какая же это красавица, если старуха?

— Не просто красавица, а лесная! — возразил Валдас. — Понимаешь, самая красивая из всех деревьев.

— Но в лесу-то груши не растут.

— Растут! Дикие.

— Но наша ведь — не дикая. Старая, и все.

Алпукас был прав, и Валдас вынужден был, прикусив губу, задуматься. Действительно, странное имя, ничего не скажешь…

— Наверно, так назвали не ее, а ее бабушку или прабабушку, которая росла в лесу, — решил наконец Валдас. — Ведь могло же такое быть? Могло!

Теперь должен был согласиться Алпукас. Ему еще только шесть лет, он на целый год моложе братишки, потому, хочешь не хочешь, а приходится иногда уступать. Ладно, главное, что теперь у их груши будет имя.

Миновала неделя. Шла середина октября. С каждым утром ветер гонял по двору все больше и больше желтых грушевых листьев. И спелых плодов на дереве день ото дня оставалось все меньше. Зато как ждали теперь ребята, чтобы они упали, а утром, отыскав в росистой траве краснобокую грушу, просто нарадоваться не могли. «Наша красавица!» — говорили они.

Наконец осталась только одна «красавица» — высоко-превысоко, на самой верхушке груши. Когда дул ветер, она раскачивалась на тонкой плодоножке, но не падала, а если в просвет между тучами улыбалось солнышко, ее бока сияли, будто позолоченные.

И Алпукас, и Валдас лелеяли в душе надежду, что один из них окажется тем счастливчиком, который первым найдет утром в траве краснобокую красавицу. Она же, как нарочно, и не собиралась падать. Ребята и палки бросали, и ствол пытались трясти, а груша, казалось, лишь посмеивалась, словно ей суждено было качаться на верхушке до самого Нового года.

«Все равно моей будет! Все равно я… — выходил из себя Валдас, все сердитее поглядывая на недосягаемый плод. — Залезу на самый верх и палкой, палкой ее! Уж как-нибудь да собью на землю…»

Один раз совсем уж было собрался позвать на помощь Алпукаса, чтобы подсадил, но передумал. Зачем? Груша всего одна, последняя. Двоим даже по большому куску не достанется. Да и помощник из Алпукаса никакой. Нет, уж лучше сам…

Улучил момент, когда мама пошла с Алпукасом в магазин, покупать ему ботинки. Подобрал две палки, связал их, огляделся по сторонам и полез на дерево. Кто-то вроде зашебуршал за калиткой. Валдас прижался к стволу, чувствуя, как кровь ударила ему в лицо. То ли страшно стало, то ли стыдно…

«А, ерунда!..» — успокоил сам себя и снова стал карабкаться вверх. Но тут ветви были гуще, все больнее царапали руки и лицо, цепляли за одежду. И связанную палку все труднее было удерживать. Несколько раз он вертел головой, надеясь, что груша уже рядом, но она, как была, так и оставалась далеко наверху. Не достанешь!

«Все равно я до тебя доберусь! — обняв ногами ствол и утирая рукавом пот с лица, пригрозил Валдас. — Все равно!..»

Еще один сучок преградил путь. Тонкий. Ногу на него не поставишь… А вдруг уже можно палкой?

Он напрягся, вытянул руку с палкой. Нет, ничего не выходит, придется лезть на тонкий сучок. Выдержит ли?

Валдас глянул вниз и ужаснулся — как высоко! Коленки дрогнули, сердце тревожно забилось.

«Ну еще, еще немножко, — подбодрил он себя. — Еще совсем немного…»

Носок ноги нащупал тоненькую ветку, попытался встать на нее. Выдержит?

И в тот же миг его охватил жуткий страх.

Еще успел подумать: «Падаю?!»

Нет, падал не он, только выскользнувшая из руки палка. А его самого кто-то крепко держал за шиворот. Не сразу сообразил, что зацепился за ветку. Попытался освободиться. Не тут-то было. Тогда уцепился за ствол руками и ногами, сполз немного вниз и кое-как отцепился. Пот лил градом. О краснобокой красавице Валдас совершенно забыл.

«До земли добраться бы», — жалобно думал он, все еще боясь опереться ногой на случайно подвернувшуюся ветку. Наконец решился. Раз, еще раз… Ветви становились все реже, все толще, земля постепенно приближалась, но утраченная смелость не возвращалась. Внутри все дрожало. И лишь встав на траву, мальчик вздохнул с облегчением.

Потянул ветерок, еще несколько позолоченных осенью листьев «лесной красавицы» спланировали вниз. А на самой вершине груши по-прежнему висела освещенная лучами холодного солнца краснобокая красавица.

ПТЕНЧИКИ

Уже вечерело, когда они приехали к бабушке. Дул прохладный ветер, и мама не разрешила Лаймутису искупаться в озере. А ему так хотелось забрести в воду хотя бы по коленки, почувствовать, как тычутся в голые икры проплывающие мимо мальки.

— Я не пойду глубоко. Я только рядом с берегом поброжу, — упрашивал Лаймутис маму.

Услышав, что с озера доносятся детские голоса, бабушка вступилась за него:

— Пускай сбегает. Побудет немножко и вернется.

И мама согласилась! Лаймутис, оседлав палку, рысью помчался вниз с холма.

Озеро совсем близко, сразу за соседским садом. И тропинка бежит прямо через этот сад, пересекает дорогу и ныряет вниз, к самой воде. С холма, от бабушкиной усадьбы, все озеро как на ладони. Небольшое, с трех сторон окруженное лесом, поэтому вода зеленая-зеленая, как бутылочное стекло.

Забравшись по пояс в воду, около большого камня возились трое мальчишек. Два побольше — рыжеволосые, очень похожие друг на друга, наверно, близнецы, только у одного веснушки, а у другого нет, а третий поменьше, примерно одного возраста с Лаймутисом.

«Чего это они там копошатся?» — заинтересовался Лаймутис, не сразу сообразив, что ребята нащупали под камнем забившуюся туда рыбу и пытаются ее вытащить.

Подошел поближе, к самой воде — очень хотелось посмотреть, кого поймают.

— Есть! Сейчас я ее…

— Держи, держи!

— Сам держи! К тебе пошла! К тебе!..

Однако добычи как не было, так не было. Наконец вся троица выбралась из воды посиневшая, дрожащая от холода и злая из-за того, что не удалось вытащить рыбу. Словно только теперь увидев Лаймутиса, они обступили его.

— Откуда этот городской прыщик выскочил? — язвительно осведомился один из мальчишек.

— Я не выскочил, я пришел, — обиделся Лаймутис.

— Пришел? — в свою очередь в тон первому спросил второй. — Так-таки и пришел своими маленькими ножками: топ-топ?

Лаймутис понял, что мальчишки издеваются над ним, и молча отвернулся.

«Возвращаться домой или еще побыть здесь?» — раздумывал он.

Ребята, наверно, соседские, ссориться с ними не хотелось. К тому же, их трое… Лучше жить в мире. Но как? И вдруг Лаймутис вспомнил про свой ножик-рыбку, который недавно подарил ему дядя Раполас, капитан дальнего плавания.

Лаймутис как бы невзначай вытащил ножик из кармана, повертел в руках, открыл, срезал сверкающим лезвием ивовый прутик и стал его стругать. У местных, казалось, дыхание перехватило, когда они увидели этот ножик, металлическая рукоятка которого была подобием маленькой рыбки с серебристыми плавниками.

— Придешь завтра купаться? — тут же сменив гнев на милость, миролюбиво спросил веснушчатый.

— Приду. А вы?

— И мы придем, — в один голос подтвердили ребята.

С озера потянуло сырой прохладой, и все заторопились домой. Лаймутис даже забыл в кустах палку, на которой прискакал к берегу, — так приятно ему было идти в гору вместе с ребятами, дружной компанией.

На следующий день, едва проснувшись, Лаймутис озабоченно поглядел на небо. Северный ветер непрерывно гнал тяжелые, свинцовые тучи. Проситься на озеро в такую погоду — дело безнадежное. Но к обеду, разогнав тури, ветер стих, а еще через час солнышко сияло вовсю.

Клятвенно заверив маму и бабушку, что в одиночку в воду не полезет, Лаймутис снова прямиком побежал с холма. Однако уже на полдороге, в соседском саду, остановил его громкий хохот. Смеялись вчерашние ребята. Лаймутис долго не мог понять, что их так насмешило. Подошел, присел около них и стал смотреть, как у самого забора мечутся ласточки. Они были явно взволнованны, тревожно кричали, а в их обычном «вит-вит!» чувствовалось и желание успокоить кого-то, и призыв о помощи. Только теперь заметил Лаймутис, что в траве у забора бьются два птенчика; видимо, они еще не умели летать, а может, упали сюда после неудачной попытки совершить первый вылет. Их-то звали и пытались ободрить ныряющие в воздухе ласточки.

Вот один из птенцов распрямился, расправил крылышки, взмахнул ими, на мгновение поднялся в воздух, но тут же снова упал на землю.

— Да ведь он привязан! — разглядел вдруг Лаймутис и недоуменно уставился на ребят. — Он же привязан ниткой к забору! Потому и не может взлететь!

— А куда ему спешить? — ухмыльнулся веснушчатый. — Образование у нас бесплатное, так что — спешить некуда.

— … образование бесплатное, — как попугай повторил меньший из трех братьев.

— Нельзя обижать птенцов! Вот бессовестные, — чуть не плача, сказал Лаймутис.

— Конечно, бессовестные, — согласился второй братец, и вся троица снова расхохоталась. — А ты кто, птенцовый благодетель? Друг пернатых? Юный натуралист? Ха-ха-ха!

Лаймутис понял, что спорить с ними бесполезно.

— Если тебе уж так их жалко, можем подарить. У тебя же есть ножичек. Чик, и перережешь нитки. Птенцы твои, а ножик — мой.

— Как это твой? — удивился Лаймутис.

— А очень просто: я же ясно сказал — птенцы тебе, ножик мне.

Лаймутису стало не по себе. А ласточки все кружились и кружились, тревожно выкликая свое «вит-вит!» Мальчик встал и тяжело, будто на чужих ногах, поплелся вверх.

— Эй ты, слышь, мы сейчас купаться пойдем! — догнал его голос веснушчатого.

Лаймутис только дернул плечами.

Вернувшись, забился в самый дальний угол бабушкиного сада, спрятался в кустах крыжовника и до самого вечера сидел там тихий и грустный, сам не свой. И спать лег, отказавшись ужинать. Бабушка переполошилась, кинулась заваривать липовый чай, но Лаймутис уснул, не дождавшись чая. Спал тревожно. Несколько раз просыпался, снилось: кружат и кричат над ним ласточки. Прислушивался. Нет, это скрипела дверь. Лишь приняв решение отдать утром этим ребятам за птенцов свой ножик, Лаймутис спокойно и крепко заснул. Утром сразу вспомнил о своем решении. Неужели птенчики до сих пор мучаются, привязанные к забору? Он быстро оделся и по утренней росе заспешил к соседям.

В их саду — пусто и тихо. Не видно было ни ласточек, ни птенчиков. Только от сеней к сараю, высоко поднимая лапы, чтобы не замочить, пробирался по росистой траве большой кот…

САУЛЮКАС И РИТА

Хлопнула входная дверь, щелкнул замок, на лестнице затихли шаги соседки, и мы — Саулюкас, Рита и я — оставшись одни, переглянулись. Только Аттила, лохматый песик, с большими висящими ушами, по-прежнему лежал под креслом, уложив остренькую мордочку на передние лапы.

— Ну что ж, — оглядел я свою команду. — Будем заниматься каждый своим делом? — Ребята согласно закивали. Аттила шевельнул хвостом. Это означало, что и он не возражает.

Итак, Саулюкас продолжит рисовать очередной космический корабль, Рита — укладывать спать своих кукол, а я, уединившись в своей комнате, напишу несколько страниц задуманного рассказа.

— Если что понадобится, заходите, не стесняйтесь, — напомнил я ребятам и, помахав рукою, затворил за собой дверь.

Уселся за письменный стол, но сосредоточиться не удалось. Мысленно все время возвращался в соседскую комнату, к детям. Как-то они там одни? Что делают? Рисуют, играют, как собирались? А что, если им стало скучно? Если Саулюкас обижает Риту?

И зачем я столь легкомысленно согласился на просьбу соседки — приглядеть за ее малышами? Правда, только до вечера. А может, еще меньше, если их бабушка получила уже телеграмму и торопится к ним из деревни. Вот только папы Саулюкасу и Рите не приходится ждать — он у них геолог и уехал в экспедицию на все лето. Домой приезжает лишь в конце недели, на выходные. Значит, сейчас для ребят главный — я.

Снова вспомнил, что с утра не написал ни одной строчки. Неужели так и пролетит бестолку весь день?

Склоняюсь над чистым листом бумаги… К сожалению, ненадолго. В прихожей раздается перестук мелких шажков, доносится неразборчивый детский шепот. Наконец дверь моей комнаты, скрипнув, медленно приоткрывается.

— Это вы? — не оборачиваясь, спрашиваю я.

— Мы… — в один голос тянут малыши. А Саулюс добавляет: — Ритуте гулять хочется. Она уже уложила своих кукол. Спят. Можно ей во двор?

— А Саулюкас своих космонавтов нарисовал. И ракету, — добавляет Рита.

Ясно. Успели сговориться. А ведь мы условились, что выйдем погулять все втроем после обеда. Твердо договорились. И вот… Ведь еще всего одиннадцать часов, бумажный лист на моем столе по-прежнему чист, и я нерешительно поглядываю на две светловолосые пушистые головки.

— Мы недалеко, — словно угадав мои мысли, заверяет Саулюс.

— Прямо под нашими окнами погуляем, — поддерживает его Ритуте.

Хотя мне не совсем спокойно, но я не возражаю.

— Ладно. Если под окнами — ладно.

— И Аттила тоже с нами пойдет, можно? — спрашивает Саулюкас. Киваю, и шаги удаляются. Раздается радостное повизгивание Аттилы, хлопает дверь в прихожей.

Снова склоняюсь над рукописью, вздыхаю, тру виски, чтобы прогнать посторонние мысли. Постепенно возникает рабочее настроение. Значит, так…

Бывает, втянешься в писание и совершенно не замечаешь, как летят часы. Я и теперь не мог бы сказать, сколько времени прошло с тех пор, как отпустил я гулять соседских ребятишек, врученных мне под опеку их мамой. Помню лишь, что написал целых четыре страницы, а конца работы и видно еще не было.

И тут за окном — резкий автомобильный сигнал, пронзительный визг тормозов. Меня словно от сна разбудили — встряхнулся, кинулся к окну. Но услышал сердитый мужской голос на лестнице и испуганные детские всхлипы.

«Рита! Это же Рита плачет!» — обожгло меня. Бросился в прихожую, распахнул дверь и обмер: пожилой мужчина в кожаной шоферской фуражке держал за руку плачущую девочку.

— Ваша? — сердито спросил он.

— Нет… То есть, да! — растерянно промямлил я. — Соседская. Оставили, понимаете, на мое попечение, а я… Простите! Что-то случилось?

— Случилось? — передразнил он меня. — Слава богу, тормоза хорошие. Выскочила, как заяц, прямо под колеса. Едва успел… Тоже мне, опекун!

Я молча схватил Риту за руку и, когда рассерженный таксист удалился, повел ее в квартиру. Девочка продолжала всхлипывать, но все меньше и меньше. Наконец почти утихла. Только слезы все катились. Взял ее на руки, погладил пушистые кудри, прижал к себе, стал расспрашивать, как же это она выбежала на улицу, и зачем. Ведь обещала во дворе, под окнами…

— Я… я хотела для Расите (куклу ее зовут Расите), хотела туфельки ей, синие такие башмачки надеть… Они там…

Какие еще башмачки? Не сразу сообразил, в чем дело. Оказывается, «башмачки» — это синие цветы на длинных стеблях, букет которых несла по той стороне улицы незнакомая тетя. Вот Рита и побежала к ней, чтобы выпросить два цветочка, обуть в синенькие башмачки свою Расите!

— Сильно перепугалась? Ну, не плачь, маленькая. Все хорошо. — Как умел, успокаивал я девочку. — Сейчас позовем Саулюкаса, и отправимся все вместе обедать. Хорошо? Не плачь! В кафе пойдем. А после обеда погуляем, как уговаривались. Ладно?

— Саулюкас на речке, — шмыгая носиком и размазывая ладошкой по щекам последние слезы, сообщила Ритуте. — Он — рыбу ловил, а в это время у него кто-то штаны украл. Тогда он прибежал, взял Аттилу, и они теперь вдвоем вора выслеживают. Как сыщик с ищейкой.

Тут уж я совершенно растерялся.

— Ох уж эти мне сыщики… — не сдержавшись, вздохнул я, кляня на чем свет стоит свое легкомыслие.

Очевидно, Рита совсем по-другому поняла мое отчаяние.

— Вы что, не верите? Думаете, не найдут? Не поймают воров? — удивилась она. — Воров же всегда с собаками ловят!

Она так глубоко была в этом убеждена, что я проглотил готовые сорваться с языка упреки, поспешно сменил домашнюю куртку на пиджак, и мы отправились на речку разыскивать Саулюкаса.

Через добрых полчаса в густых зарослях лозняка на берегу послышался лай Аттилы, и из самой чащобы вылезли перемазанные и взъерошенные сыщики. На лице Саулюкаса, когда он увидел нас, отразилось явное разочарование.

— А я-то думал, что Аттила воров почуял… Так и рвался, чуть поводок не вырвал…

Я промолчал. Не стал его бранить. Аттила радостно вертелся у моих ног. Саулюс был жив и здоров. Так чего же сердиться-то? Мы молча зашагали к дому.

— Ой, Саулюс, смотри! — запищала вдруг Ритуте. — Смотри! — тыкала она пальцем в наклонившуюся тонкую ветку лозы.

Лицо ее братца осветила блаженная улыбка: на самом краю ветки, касаясь земли, висели штанишки, которые он искал!

Радость Саулюкаса передалась всем нам.

Вот мы и дома. Кто был грязный — умылся, лохматые — причесались, кислые (это я о себе) — забыли про дурное настроение, и вся наша четверка — включая Аттилу — отправилась обедать в летнее кафе.

Вернулись. Я снял пиджак, повесил на вешалку свою соломенную шляпу и, словно между прочим, сказал:

— Это скверно, когда люди не держат слова. Хорошо еще, что ваше «гуляние под окнами» окончилось так счастливо.

Ребята, опустив головы, молчали. Аттила вновь дремал, устроившись под креслом. Может, мне это только показалось, а может, пес и в самом деле приоткрыл глаз и с упреком глянул на меня. Невольно вспомнились слова таксиста в кожаной форменной фуражке: «Тоже мне, опекун!» Да, если говорить правду, то и я не сдержал данного слова. Так что все мы: и я, и Саулюкас, и Ритуте вели себя не лучшим образом. От этой мысли мне стало неловко. Но тут на лестничной площадке послышались шаги, приблизились к нашей двери, зазвонил звонок.

— Мама! — обрадовался Саулюкас.

— И бабушка, и бабушка! — запрыгала и захлопала в ладони Рита.

Я ничего не сказал, но у меня словно камень с плеч свалился. Сразу стало легко и хорошо.

ВОЛК, КОЗА И КАПУСТА

— Знаем! Знаем!..

Я так и думал, что вы, едва прочитав название этого рассказа, начнете хвалиться. Чего ж тут не знать: как перевезти в лодке через реку волка, козу и капусту, чтобы волк не загрыз козу, а коза не съела капусту. Это теперь и малышу известно. А я тогда уже в старшую группу ходила, осенью в школу собиралась. Зовут меня Юргита, а Козой меня прозвали ребята с нашего двора, потому, что однажды…

Нет, лучше уж все по порядку рассказывать.

Считают, что я большая болтушка, говорю много и так быстро, что даже давлюсь словами. Только разве можно подавиться словом? Ведь слово не боб, не вишня, не рыбья косточка. Но опять я не о том… Волк — соседский Томас, с нашей площадки, Коза — я, а Капуста — мой братишка Гинтарелис. Ему еще четырех не исполнилось. Другие ребята из нашего двора постарше, ходят в школу, не хотят с нами играть, а одним нам скучно. Может, поэтому мы всегда начинаем спорить, пока вконец не перессоримся. Однажды Гинтарелис захотел взять мой мяч. Я не дала. Он стал хныкать, а Томас сказал мне — «Ух ты, жадина!» Тут я рассердилась: «Почему это жадина?» — «Потому что мяча братишке не даешь». — «А ты — мокроносый!» — «Почему?» — «Потому, что нос не умеешь вытирать!..

Старшие ребята, окружив нас, смеялись.

Мы бы не на шутку разругались, но бабушка, услышав рёв Гинтарелиса, вышла из подъезда. Выслушав жалобы всей нашей троицы, она сказала:

— Вы — как волк, коза и капуста. Вас одних ни на минутку нельзя оставить вместе! Пойдем-ка, внучек! Лучше я тебе сказку расскажу, — и она увела Гинтараса домой.

А ребята животики от смеха надорвали, стараясь перекричать друг друга:

— Волк-волчище, серый хвостище! Коза-дереза, завидущие глаза! Волк козу пасти не станет, все равно ее обманет!

Так и прилипли к нам эти прозвища. Только про Гинтарелиса сначала забыли, но потом кто-то вспомнил, что и щечки у него пухлые, и голова круглая, как кочан капусты… Мы могли спорить, драться, мириться, даже дружить, однако для ребят всегда оставались Волком, Козой и Капустой.

А спорить, по правде говоря, мы так и не перестали. Мы — это Томас и я. Не отвык и Гинтарелис реветь по всякому пустяку и жаловаться: «У других вон трактора есть, а у меня — нету… Всем мороженое покупают, а мне — никогда! У других папы на самолете в Палангу летают, а наш поездом ездит…»

— Растяпа ваш папа, — ухмыльнулся Томас. — Ничего-то он не может.

Эти слова меня как крапивой обожгли. Подумать только — наш папа ничего не может? А кто троллейбус водит? Отец Томаса всего лишь в типографии линотипистом работает. И все. Как вам это понравится?

— Сам ты растяпа! — отрезала я. — В троллейбусном парке на доске почета папин портрет!.. И вообще… И вообще…

— Что «вообще»? — Томас притворился, что ему очень интересно.

Я прикусила язык. За словом-то я в карман не лезу. Но почему, когда нужно сказать самое-самое верное, никак не могу его найти? Наконец, сдается, отыскала это самое точное и верное:

— … вообще — без него троллейбусы не ездили бы! Люди бы на работу опаздывали. Магазины вовремя не открывались бы… И родители не могли бы многих ребят в детский сад утром отвезти, и… — Теперь я могла бы говорить и говорить, запросто завалила бы Томаса всяческими бедами и несчастьями, если бы вдруг перестали ездить троллейбусы. Но мне показалось, что этого слишком мало. Хотелось доказать, что папина работа куда важнее, чем быть каким-то линотипистом в типографии. Я бросила на чашу весов нашего спора самый главный довод: — Вон по понедельникам газеты не выходят, но ничего особенного не случается, а если бы троллейбусы не вышли?..

На мгновение Томас растерялся. Словно в поисках помощи лихорадочно оглядывал балконы нашего дома, где в деревянных ящиках росла красная герань.

«Ну что? Получил? — в глубине души злорадствовала я, не спуская глаз с растерянного Томаса. — Гордись-ка теперь своим папочкой, который «все может»!..»

— В понедельник люди могут по радио известия послушать, — будто сам себе сказал Гинтарелис.

В глазах Томаса загорелась надежда. Я поняла: оброненная братишкой фраза могла помочь Томасу, как спасательный крут — утопающему.

— А тебя не спрашивают! Эх ты, Капуста! — даже сама не сообразила, как это вдруг вырвалось у меня уже полузабытое обидное прозвище. Но слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Томас сразу задрал нос:

— У всех, кто работает, есть выходные дни. Может, только у одной Козы нету…

— У Волка тоже! — возразила я.

Хотела еще что-нибудь добавить, но вовремя прикусила язычок. Снова получилась наша злополучная троица: Волк, Коза и Капуста. Не оставалось ничего другого, как разойтись в разные стороны. Но и в разных углах двора мы нет-нет да поглядывали друг на друга — ждали, кто первый предложит перемирие. Однако стоило Гинтарелису подойти к Томасу и начать с ним играть, как я, крикнув ему «Предатель!», гордо отправилась домой. День был испорчен.

Вот и вся история. Как видите, никакой речки в ней нету. И волк, коза и капуста — ненастоящие. А только прозвища, которые дали нам ребята. Выдумать можно, что угодно, если у тебя есть хоть немножко фантазии. Придя домой, я похвасталась бабушке, как приструнила плаксу Гинтарелиса и поставила на место хвальбушку Томаса. Бабушка выслушала меня, не перебивая, но не сказала ни слова в ответ.

— А ведь правда, бабуля, что работать водителем троллейбуса куда важнее, чем быть каким-то линотипистом?

Я надеялась, что бабушка поддержит меня. Но она и теперь не спешила с ответом. Кончила сматывать клубок ниток, снова внимательно посмотрела на меня и лишь тогда сказала:

— Все работы важны. А чужой работой хвастаться негоже, даже некрасиво.

Я покраснела. Мне вдруг стало стыдно. Долго еще чувствовала, как горят щеки. И думала: «Может, правда, в каждом из нас есть немножко волка, козы и капусты?..»

А вы как думаете?

НЕБО СНОВА ЧИСТОЕ!

Не думайте, что все пропало, если во время каникул почти все ребята с вашего двора разъехались кто куда. Неправда, еще не все рухнуло! Надо лишь не терять мужской сметки, проявить терпение. Чего-чего, а терпения и сметки Антанелису не занимать. С раннего утра бродит он по двору, наморщив лоб, думает, планирует самые невероятные приключения. Может, провести операцию «Снежный человек»? Пусть снежный человек — существо фантастическое, но, говорят, кое-кто видел его в горах. Роль снежного человека взял бы на себя сам Антанелис. Горами будет чердак над пятым этажом. Это царство снежного человека. Тут он недосягаем. Чердак — неприступные хребты. Все остальные места — долины и перевалы — лестницы, подъезды, двор и улица — перекрыты, там расставлены посты, ловушки и капканы. За снежным человеком охотится, его преследует целая поисковая экспедиция — все ребята. Беда лишь в том, что осталось их всего ничего. А без них дело не пойдет. Неинтересно. Надо изобретать что-нибудь попроще. Может, опять — в «Шерлока Холмса»? Они уже играли в этого «Холмса». Однако и для этой игры требуется немало народа: полицейские, сыщики, подозреваемые, преступники… Не пойдет!..

А если?.. Фантазия Антанелиса разгорается и подсказывает все новые, замечательные сюжеты: а если включить в игру всех посторонних, всех тех, кто приходит к ним в дом и выходит из него? Называться это будет… «Чистое небо»! Неплохо? Как вам кажется? Даже так — «Небо снова чистое»!» Для этого хватит тех, кто еще никуда не уехал. Остается поскорее собрать их.

Антанелис нащупывает в кармане завалявшийся там леденец и метко бросает в открытое окно второго этажа. Аушра должна откликнуться — это ее комнатка.

— Что? — возникает в окне ее голова.

— Выходи во двор, — зовет Антанелис.

Но Аушра не торопится, отговаривается:

— Чего я там не видела?

— Т-с-с!.. — Антанелис изображает на лице таинственность и едва слышно произносит: — Небо снова чистое! Операция с тремя неизвестными! Понимаешь?

Аушра кивает, и вскоре по лестнице постукивают ее быстрые шаги. Антанелис вкратце раскрывает свой замысел, велит, чтобы Аушра позвала Ромукаса. Ладно, пусть вместе с ним и Сигуте выходит. Значит, есть еще трое: Ромукас, его сестра, первоклассница Сигуте, ее старшие ребята, правда, еще не принимают в свою компанию, но тут такое дело… Третий — Дракон — косолапый и лохматый спаниель, любимец Сигуте.

Антанелис морщится: как бы собачонка не помешала, будет болтаться под ногами, гавкать попусту. Однако Сигуте наотрез отказывается участвовать в деле без Дракона, и он уступает. Но предупреждает:

— Смотри, чтоб он своим тявканьем не мешал нам!..

Сигуте заверяет, что Дракон будет вести себя прилично, а может, даже будет полезен, если, например, Антанелис и ему даст какое-нибудь задание.

Руководитель операции «Небо снова чистое!» не обращает особого внимания на предложение Сигуте: стоит ли ломать голову из-за паршивой собачонки? Сейчас важно одно: в доме три подъезда, необходимо следить за всеми, кто входит и выходит. Первый он берет под собственное наблюдение. Тут будет и штаб операции. Во втором дежурит Аушра, в следующем — третьем — Ромукас. Сигуте будет поддерживать между разведчиками связь. Докладывать штабу где и что происходит. Заметив входящего или выходящего чужака, надо немедленно оповестить штаб условным шифром: «кошка пришла» или «кошка ушла». Слова «Небо снова чистое!» означают, что все в порядке. Ясно?

Первые минуты тянулись медленно. Не было никаких сообщений ни с одного дозорного поста. К подъезду лишь изредка приближались, но тут же снова удалялись шаги Сигуте, иногда потявкивал прогуливавшийся рядом с ней на поводке Дракон. Наконец затянувшееся спокойствие было нарушено донесением от Ромукаса:

— Кошка пришла. Поднялась на второй этаж и спустилась. Кошка ушла…

Не успел Антанелис оглядеться по сторонам, как пришла весть от Аушры. Снова «кошка», снова второй этаж, снова «пришла» и «ушла».

— Страшно… — размышлял руководитель операции. — Поднимаются на второй этаж и возвращаются. Почему? И еще в разных подъездах…

Тут послышались шаги и возле первого подъезда. В дверях мелькнула черная почтальонская сумка. Поднявшись на второй этаж, где на стене укреплены все почтовые ящики, почтальонша рассовала газеты по ячейкам и спустилась вниз. Потом, по донесению агента № 3, в шестнадцатую квартиру поднялся какой-то незнакомец с небольшим чемоданчиком, звонил, звонил и, не дождавшись, — дверь так и не открыли — спустился вниз. В две квартиры заходили соседки. Пятое событие было загадочным: «С чердака спускается кошка с мышью в зубах. Продолжаю наблюдение. Пост № 2». Штаб через Сигуте потребовал уточнений. Вскоре был получен листок бумаги со следующим текстом: «Понимать надо просто. Кошка настоящая и мышка тоже настоящая. Кошка потащила мышку в подвал. Наблюдение прекращено. Пост № 2». Ясно.

Некоторое время снова все было спокойно. Антанелис начал испытывать то ли разочарование, то ли скуку. Он даже собрался было сворачивать игру, но тут с третьего поста поступило сообщение: «На такси подъехали две кошки. Звонят в шестнадцатую квартиру. Одна из кошек уже появлялась раньше. Такси ждет».

Антанелис насторожился: снова в шестнадцатую? Гм… Но там же никого нет, Юлюс с родителями и бабушкой вчера вечером укатил в деревню к родственникам…. У Антанелиса возникло подозрение. Он наспех черкнул несколько слов Аушре: приказал не спускать глаз со стоящего во дворе такси, отдал записку Сигуте, но и сам выскользнул из подъезда и, проходя мимо, бросил взгляд на машину. Водитель спокойно читал газету.

«Может, и правда ничего особенного?», — подумал Антанелис, однако номер машины на всякий случай запомнил. Потом юркнул в открытую дверь третьего подъезда и чуть не столкнулся лоб в лоб с Ромукасом.

— Ты куда? — крепко схватил его за руку Антанелис.

Ромукас выглядел растерянным.

— Они… они отперли дверь и вошли!

— Сам видел?

— Сам!.. Своими глазами.

— Тише! Надо сообщить в милицию. Пошли, позвоним от тебя.

Дома у Ромукаса только бабушка. Она удивленно смотрит и никак не может понять, чего это мальчики сходу бросились к телефону.

— Ноль два? Милиция? — Голос Антанелиса дрожит. — Это говорят с Дубравной улицы, дом двадцать три. Двадцать три! В шестнадцатую квартиру проникли незнакомые люди. Двое, сами открыли… Таксист ждет во дворе… Да, хозяев нету, уехали… Хорошо…

Антанелис кладет телефонную трубку и оборачивается к приятелю.

— Велели не упускать из виду. И не выдавать себя.

Спустившись во двор, они делают вид, что не замечают Аушру с Сигуте, только Ромукас берет из рук сестренки поводок и спускает Дракона. Играет с собачкой и Антанелис, словно они лучшие друзья. А тревожные взгляды нет-нет да и обращаются к третьему подъезду. Наконец его двери распахиваются, из подъезда друг за дружкой выходят двое мужчин. У одного в руках тяжелый чемодан. Затарахтел мотор такси.

— Дракон, ты хороший песик, а ну — хватай этих бродяг! Взять, взять!.. — шепчет сквозь зубы Антанелис, пытаясь направить собаку на злоумышленников.

— Ты чего сердишься, Дракоша? — говорит тот, у которого в руках чемодан. Он присаживается на корточки и, улыбаясь в рыжую бородку, гладит песика.

Его голос прекрасно знаком Антанелису. И Дракону тоже. Он виляет хвостом.

— Это же двоюродный брат Юлюса, студент. В прошлом году всю зиму у них жил… — узнает и Сигуте. — Только вот бороду отрастил…

Ромас и Антанелис переглядываются и краснеют.

— Ну, ничего, — Антанелис изо всех сил хочет казаться спокойным. — Даже лучше, что ошиблись…

И вдруг соображает, что необходимо снова позвонить в милицию и все объяснить. Там ведь тоже, наверное, не рассердятся, что они ошиблись…

Антанелис машет Ромукасу, чтобы вместе бежать к телефону, а девочкам на ходу объявляет:

— «Небо снова чистое!»

УКРОТИТЕЛЬ ЛЬВОВ МЕНЯЕТ ПРОФЕССИЮ

Раньше он и не собирался стать метеорологом. Даже слова такого не знал. Но, если сказать правду, Адулис — так зовут сынишку моих соседей — никогда не был равнодушен к профессиям взрослых. Его всегда интересовало, кто чем занимается. И хотя ему еще нет и шести, он совершенно серьезно раздумывает над тем, кем быть, когда вырастет, Даже играя во дворе с ребятами, не забывает о своих планах.

Во время прошлых зимних каникул в кинотеатрах показывали фильм «Али-Баба и сорок разбойников». И тут же все ребята города превратились в этих разбойников. И с нашего двора не остались в стороне. Красные, потные, чумазые, лохматые, метались они по двору, лестницам, чердакам, орали, свистели и страшно вращали глазами. Только Адулис не принимал участия в этом безумии.

— Да иди, поиграй с ребятами, — не утерпела даже его бабушка. — Иди!

— Не. Не хочу, — отрезал мальчик и замотал головой. По тону его трудно было определить, доволен ли он своей твердостью или не особенно. Но чувствовалось, что все его мысли далеки от разбойничьих посвистов и дикой беготни, как земля от неба.

— Принимаем тебя в шайку! — милостиво объявил ему сам Кястас — третьеклассник, заводила игр и верховод всех ребят нашего двора. В ответ Адулис снова молча покачал головой. Ребята удивленно переглянулись. Во, дает! Малявка. Его серьезные люди играть зовут, а он отказывается? Почему зовут — дело ясное: сорока разбойников в одном дворе, будь он и в Фри раза больше нашего, не наберешь. А когда их всего пятеро, плюс одна девчонка, — то каждый лишний участник на вес золота…

— Айда с нами! Будешь… Али-Бабой! — завлекал Кястас.

На мгновение в глазах Адулиса вроде бы мелькнуло нечто, похожее на согласие. Кто откажется побыть Али-Бабой! Но только — на мгновение. Нет. Он опять затряс головой.

— Знаю, почему не хочет, — пискнула Викте. — Он, видите ли, собирается стать дрессировщиком, укротителем львов. Сам мне про это говорил, когда у нас в городе выступал цирк.

Эх! Если не умеешь держать язык за зубами, то рано или поздно пожалеешь об этом. Пожалел и Адулис. Надо же — разоткровенничался с девчонкой. По секрету, а она — всему свету: укротитель львов! Так и пристало к Адулису это прозвище. К нему теперь во дворе иначе и не обращались: Укротитель да Укротитель…

— Эй, ребя, прячьтесь, Укротитель идет!

Он пытался делать вид, что это к нему не относится.

— Ах, господин Укротитель, не прикажете ли доставить вам для укрощения диких кошек? А то мы — со всем удовольствием! Ха-ха-ха!

Адулис отворачивался в сторону, отходил подальше. Ну что в том плохого, если он попытался обучить тети Людиного кота Мурукаса прыгать через обруч? Обруч не был оклеен бумагой, никто его не зажигал, как в цирке, самый обыкновенный обруч, который можно гонять палочкой по асфальту… У Адулиса и кусочек сахара был припасен — дрессировщики всегда поощряют своих питомцев чем-то вкусненьким. Только глупый кот учиться не желал и сахара не ел. А где тут возьмешь настоящих львов?

И все-таки Адулис не собирался отказываться от своей мечты. Ему мерещилась африканская пустыня, оазисы с вечнозелеными пальмами, львы, чей страшный рык сотрясал выжженные солнцем песчаные барханы. Поэтому не соглашался он быть ни разбойником, ни даже их предводителем Али-Бабой, ждал лета, когда в городском парке снова откроется цирк Шапито с клоунами, фокусником и укротителем четырех львов.

Летом, проездом в Друскининкай, в гости ко мне ненадолго заглянул друг юности Ритис Гайгалас — метеоролог, заместитель начальника республиканской службы погоды. Мы сидели с ним на лавочке во дворе, в тени старого сиреневого куста и беседовали о разных разностях. Ритис рассказывал о своей работе, о метеослужбе, о том, как нелегко составлять прогнозы погоды. И о том, как поднимаются в стратосферу запускаемые ими шары — зонды, как из бескрайней выси приходят на помощь метеорологам искусственные спутники земли.

— Извините, дядя, а на этих спутниках тоже летают люди? — неожиданно вмешался в наш разговор Адулис. Оказалось, что он неподалеку играл в песочнице и все слышал. — Ну, эти ваши метере… метеорологи?

Мой друг с удивлением посмотрел на мальчугана, потом на меня и снова на Адулиса — это еще кто такой?

— Адулис, — представил я Ритису малыша. — В нашем дворе он известен… — чуть не сказал, «как укротитель львов».

Гайгалас, кажется, сам что-то понял, поманил Адулиса поближе. Тот подошел.

— Что, хотел бы стать метеорологом? — Мальчик молча кивнул. — Хочешь предсказывать, какая будет погода, чтобы в хорошую летчики с пассажирами могли спокойно лететь в далекие города, а комбайнеры спешили убрать урожай, если их предупредят, что погода может испортиться и пойдет дождь?

Адулис снова кивнул.

— Но этому надо долго учиться. И на космических спутниках метеорологи пока не летают… Там только автоматические аппараты. Они и сообщают нам, в каких местах земного шара собираются тучи, где небо чистое, где ураган. Правда, думаю, к тому времени, как ты подрастешь, может, и метеорологов будут запускать в космос. Было бы очень полезно увидеть все собственными глазами и тут же сообщать на Землю.

Глаза Адулиса разгорались все ярче, он слушал, разинув рот.

— Только надо твердо решить, кем ты хочешь стать. И уже не отступать, не передумывать, — добавил мой друг.

Много интересного рассказал нам Ритис Гайгалас о службе погоды, о тысячах метеостанций, расположенных в разных местах планеты: и на Севере, и в жарких пустынях, и в горах. Говорил, как радио беспрерывно приносит сообщения этих станций, как обрабатывают их на электронно-вычислительных машинах, чтобы знать, куда дуют ветры, где холодает, где становится теплее. Только потом можно предсказывать, какая погода ожидается в Вильнюсе или Москве, Друскининкай или Паланге… Адулис глаз с Ритиса не спускал, слушал, затаив дыхание, а я мысленно дал себе слово никому ничего не говорить о его новой мечте.

Не знаю, приезжал ли этим летом в наш городок цирк с двумя клоунами, фокусником и четырьмя львами, но зато я часто видел теперь во дворе Адулиса, который стоял, запрокинув вверх лицо, и наблюдал за проплывающими в небе облаками. Ведь так можно определить, в каком направлении дует ветер! Однажды я услышал, как тетя Люция объясняла Адулису:

— Если вороны сидят на верхушках деревьев, это к холодам. А если кошка начинает вдруг есть траву, жди дождя…

И я понял: Адулис снова кому-то проговорился, снова поделился своей мечтой о том, кем хочет быть. В кино уже не показывали «Али-Бабу и сорок разбойников». Ребята играли во дворе во что-то другое. Но я держал данное себе слово: никому не рассказывал о новой мечте Адулиса, о том, почему он часто и подолгу рассматривает плывущие по небу облака. И не стану удивляться, если когда-нибудь замечу, что Адулис тайком подглядывает за кошкой тети Люции — теперь-то я знаю, что он вовсе не собирается ее дрессировать — хочет увидеть, как кошки иногда ни с того ни с сего начинают есть траву. И будет ли после этого дождь.

ЛИНАС И ВАЛЕНТИНАС

В НЕЗНАКОМОМ ПЕРЕУЛКЕ

Мама зашла в гастроном, а Линасу с Валентинасом велела ждать ее на улице, около витрины. Буханки хлеба на витрине были невзаправдашние, их из гипса сделали и покрасили, совсем как копилку-волка из «Ну, погоди» с прорезью в голове, куда можно бросать копеечки. Валентинас-то уже давно знал, что буханки ненастоящие, еще тогда знал, когда ему было столько же, сколько сейчас Линасу — четыре года и два месяца. А Линас до сих пор думает, что в витрины кладут настоящие! Что же касается конфет в красивых фантиках, то фантики натуральные и обертки от шоколадок тоже натуральные… А вот что там внутри? Кто знает…

— Линас, хочешь шоколадку? — спросил вдруг Валентинас.

Малыш с недоверием и подозрением посмотрел на старшего брата. Нет ли тут какого подвоха?

— А ты? — спросил он.

— Я?.. — Валентинас на мгновение растерялся, но сумел вывернуться. — У меня рубль есть. Я, если захочу, могу две плитки купить. Шоколадные.

Уступать Линас не собирался.

— Подумаешь! Я даже четыре могу!

— А я — килограмм!

— А я… а я — мешок! Вот.

— А я… — Валентинас хитро прищурился, — столько, что можно целый колодец шоколадом набить, вот сколько!

Линас прямо извелся, так хотелось ему переспорить брата. Но что придумаешь больше глубокого колодца? Малыш закусил губу и, покосившись, не возвращается ли мама, приноравливался, как бы половчее угостить Валентинаса пинком. Но в этот миг улица дрогнула от неожиданного грохота: из-за угла выполз огромный тракторище. Лязгая стальными гусеницами, он медленно двигался по улице, приближаясь к мальчикам.

Затаив дыхание, разглядывали они это чудище. Эх, вот бы посидеть рядом с водителем, в его кабинке! Как бы все люди кругом удивились — такие маленькие, а уже на тракторе… А уж знакомые ребята, которых собиралось все больше и больше — они выскакивали из подъездов и подворотен — те просто пальцы кусали бы от зависти.

— Дяденька, прокати! — не очень смело крикнул Валентинас.

— Прокати!.. — Линас, как эхо, повторил его просьбу.

Но тракторист их не услышал. Как тут услышишь, когда мотор ревет, гусеницы лязгают, такой шум и треск стоит, что стекла в окнах звенят.

— Стой тут! — распорядился Валентинас на правах старшего. — Я сейчас. Погляжу и назад. Стой.

— Нет, это ты стой! — не согласился Линас и двинулся вслед за Валентинасом. Тот, увидев, что братишка не послушался, остановился и прикрикнул:

— Тебе мама где велела стоять?!

— А тебе где велела?

— Ух, какой же ты упрямый! Как осел! — рассердился Валентинас.

— Сам осел! — не сдавался Линас. Боясь отстать от старшего брата, он чуть ли не бегом поспешил за ним.

Скоро им удалось догнать трактор и, замешавшись в ватаге ребят, они пошли по тротуару рядом с грохочущей машиной. Трактор на их улице — редкая птица. Автобусы каждые несколько минут проезжают, легковушки туда-сюда снуют, грузовики тарахтят, а вот тракторы — не появляются. Да еще огромные. Валентинас, сколько себя помнит, ни разу такого не видел. А уж о Линасе и говорить не приходится.

Из подворотни выкатилась собачонка Жулька — маленькая, лохматая, хвост крючком. Жулька не из их двора, из соседнего. Но знакомая. Она несколько раз неуверенно тявкнула, но как только трактор подъехал ближе, вдруг взъерошилась, задрала хвост трубой, оскалила зубы и зарычала. Казалось, бросится на трактор и в клочки его разнесет! Однако тут же, поджав хвост, юркнула обратно в подворотню. Лишь через какое-то время, когда трактор отъехал подальше, она осторожно высунулась оттуда, подозрительно принюхалась к воняющему тракторными выхлопами воздуху и затрусила вслед за ребятами.

Ватага, сопровождавшая трактор, то густела, то редела. Одни, насмотревшись вдоволь, возвращались домой, на их месте появлялись другие. Потом и те отставали, застревали на каком-нибудь перекрестке и отправлялись по своим делам.

Только Валентинас с Линасом — самые маленькие из всех — забыли и про маму, зашедшую в магазин, и про свой дом — шагали, как зачарованные.

Трактор свернул на Садовую улицу. За ним повернули и наши герои. Потом он миновал кинотеатр «Пионер», ребята тоже прошли мимо, не заметив даже красочных киноафиш у его входа…

И лишь тогда Валентинас сообразил, что они зашли куда-то очень далеко от дома, когда Линас сказал:

— Я устал, давай пойдем обратно…

— Давай, — согласился Валентинас, оглядывая переулок. Переулок был незнакомым.

Валентинасу стало не по себе. Где это они? И он спросил у брата:

— А ты нашел бы отсюда дорогу домой, а, Линас?

Линас подумал минутку и ответил:

— А ты?

— Я-то нашел бы. Пара пустяков.

— И я — пара пустяков.

Они дошли до угла и остановились.

— Ты чего же встал? Иди, раз тебе пара пустяков.

— А ты чего встал? — не промолчал Линас.

— Я? — Валентинас старался сохранить спокойствие. — Я — нарочно. Хочу посмотреть, куда ты пойдешь.

— И я хочу посмотреть, куда ты.

Дальше стоять на этом углу не имело смысла. Валентинас повернул направо. Он все чаще и внимательнее приглядывался к незнакомым домам. Тут уж и Линас почувствовал: что-то не так. Но Валентинас ободрил братика:

— Не бойся. Сейчас будет наша улица.

— Ага. Сейчас… — согласился Линас.

Но когда они добрели до следующего перекрестка, оказалось, что перед ними совсем не их улица, а какой-то другой, незнакомый переулок.

— Кажется, я ошибся… — сконфуженно пробормотал Валентинас.

Линас промолчал.

— Давай-ка вернемся назад, — уже не скрывая тревоги, предложил старший брат.

Линас продолжал молчать.

— И мама нас ждет… беспокоится… Пойдем назад.

Тут Линас зашмыгал носом,’ потом смахнул навернувшуюся слезу. И в конце концов не на шутку разревелся.

— Ну чего ты, чего? — попытался утешить его Валентинас. Но тут и у самого задрожали губы. Снова внимательно осмотрелся по сторонам. Улочки узкие, людей почти не видать. Трактор уже давно куда-то уехал.

Скрипнула калитка, показалась пожилая женщина с корзинкой в руке. Поинтересовалась, почему это мальчики плачут. Но Валентинас не ответил, а Линас заплакал навзрыд. Остановился рабочий в замасленном комбинезоне, видимо, возвращавшийся с завода.

— Что тут у вас случилось? — спросил он.

Женщина пожала плечами.

К счастью, из-за угла вышел милиционер.

— Что происходит? — строго спросил он.

Женщина снова пожала плечами.

— Может, потерялись? — предположил рабочий.

— Как вы сюда попали? — обратился милиционер к ребятам.

— Мы за тра-а-ак-то-ром шли… — всхлипывая, едва выдавил из себя Валентинас.

— А где вы живете? На какой улице?

Валентинас молчал. Даже Линас перестал плакать.

— У каждой улицы есть название, правда? — втолковывал им милиционер. — Как называется ваша? Как называют вашу улицу папа и мама?

Мальчики переглянулись.

— Нашу улицу? — Валентинас задумался. — Так и называют: наша улица…

Милиционер улыбнулся. Улыбнулся и рабочий.

— А где ваш папа работает? — спросил рабочий.

— На заводе… — ответил Валентинас.

— Да, точно, на заводе… — поддержал его Линас.

— А как этот завод называется?

Но ребята и этого не знали. У Линаса снова задрожала нижняя губа.

— Ну-ну, не надо плакать! — успокаивал милиционер. — Мы все равно найдем, где вы живете.

Вдруг Валентинас дернул братишку за рукав и повел глазами на трусящую по переулку кривоногую собачонку:

— Жулька?

— Жулька! — обрадовался Линас.

Взрослые переглянулись.

— Ваша собачка? — спросил милиционер.

— Не наша, но с нашей улицы… — объяснил Валентинас. — Она тоже бегала за трактором.

— Ну что ж, попросим Жульку указать нам дорогу, — серьезно сказал милиционер. — Только не окликайте ее. Пусть себе бежит, как бежала, а мы пойдем за ней.

Милиционер отдал честь рабочему и женщине и зашагал с ребятами вдоль по улице, стараясь не упустить из виду Жульку. Сначала все было в полном порядке; ребята даже повеселели. Рассказали, как их зовут, как мама велела им ждать ее возле гастронома. Валентинас даже принялся было рассказывать, как Жулька летом бегает на речку купаться вместе с ребятами, но вдруг собачонка, увидев перебегающую улицу кошку, ощетинилась и с лаем бросилась за ней в первый попавшийся двор. И пропала — как в воду канула.

— Вот это да! — почесал затылок милиционер.

— Вот это да! — повторил Линас, не спускавший с него преданных глаз.

А Валентинас отчаянно закричал:

— Жулька!.. Жулька!..

Но Жулька не вернулась. Не догнавши кошку, она, видимо, отправилась домой напрямки, задами.

— Что же мы теперь предпримем? — спросил милиционер.

Мальчики обреченно молчали. Тогда милиционер сам ответил на свой вопрос:

— Пойдем в отделение милиции. Чего доброго, там уже давно ждет вас ваша мама.

И они двинулись в отделение. Минуту шагали молча. Потом Валентинас пнул кулаком Линаса:

— Осел! Ждал бы возле гастронома… И я бы тогда так далеко не ушел.

— Сам ты осел, — обиделся Линас.

— А ты… — Валентинас не успел сказать, кто такой, по его мнению, братишка Линас. Он вдруг хлопнул в ладоши и крутанулся на левом каблуке. — Наша улица! Смотрите, дядя милиционер, наша улица! Вон наш гастроном, а вон аптека!

— Наша, — подтвердил Линас. — И дом наш!

Да, это был их дом.

— Улица Лепу, — громко прочитал милиционер табличку на углу. — Теперь будете знать, как называется ваша улица?

— Будем! Лепу, — в один голос ответили мальчики.

— А дом ваш номер восемнадцать.

— Восемнадцать, — повторили Линас и Валентинас.

— Тогда будьте здоровы! — Милиционер отдал им честь, четко, по-военному повернулся кругом и ушел. А мальчики еще долго спорили, кому первому входить в дом. Спорили, наверно, потому, что дома их ждал не слишком приятный разговор с мамой.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Когда Валентинас проснулся, сквозь оконную занавеску уже пробивались солнечные лучи. Словно натянутые провода, не отдаляясь друг от друга и не сближаясь, тянулись они до самого стула, что стоял возле его кровати. На спинке висела его матроска, а рядом, на полу, освещенные солнцем, сияли новенькие коричневые ботинки. Мама разрешала надевать эти наряды только по особым случаям. Матросский костюм был начищен, выглажен и тоже казался совсем новым.

«Это почему же такое?» — удивился мальчик.

Но тут же вспомнил: сегодня не обыкновенный день, сегодня — его, Валентинаса, день рождения! Вот почему на столике у окна появилась большая синяя картонная коробка, которой он раньше и в глаза не видал.

«Понятно, подарок!..» — Валентинас сел, сбросил одеяло и резво вскочил с кровати.

В это время тихонько приотворилась дверь, и в узкой щелке блеснул любопытный глаз. Он следил, как Валентинас прошлепал к столу, забрался на стул и попытался осторожно открыть коробку. Не тут-то было — крышка не поддавалась, со всех сторон оклеена липкой лентой.

— А я знаю, что там! — не стерпев, пискнул из-за двери Линас. — Только не скажу, что в коробке один… аппаратик… Папа еще вчера купил!..

— Аппаратик? — Валентинас закусил губу. — Какой такой аппаратик? — Необходимо во что бы то ни стало выведать у брата тайну коробки. — Ничего там нет. Не верю я тебе. Какой-то аппаратик выдумал!

Придерживая длинную, до самого пола ночную рубашку, Линас босиком вступил в комнату. Ему очень хотелось сказать, что там, в коробке, но он удерживался из последних сил.

— Скажи, жалко, что ли… — просил брат. — Я тебе за это карандаш… Знаешь, тот, желтый…

Линас молча помотал головой.

— Ну, а какой хочешь?.. Хочешь зеленый? Совсем новенький, только два раза точил. А?..

Линас заколебался:

— Давай оба, тогда скажу.

— Ох, и вымогатель же ты! — выругал брата Валентинас недавно услышанным взрослым слово. — Жди! Получишь ты у меня карандаши!

Младший брат на всякий случай отступил к двери.

— Сам ты этот… вымогатель!.. А вот что в коробке — не знаешь!

Валентинас пошел на хитрость:

— А вот и знаю! Просто притворяюсь, что не знаю. Мне папа еще летом обещал купить такой аппаратик.

— Какой?

Валентинас не смутился:

— Такой, которым можно фотографии снимать. Вот какой. Что? Не знаю?

— А вот и не знаешь! Не знаешь! Там киноаппаратик, называется фильмоскоп!

— Киноаппаратик?! — У Валентинаса даже уши вспыхнули от восторга. — Ну да… Вот я и говорю, фильмоскоп.

Но тут в комнату вошла мама, расцеловала Валентинаса в обе щеки и сказала:

— Поздравляю тебя, детка, с днем рождения. Расти большой и хороший.

Велела и Линасу поздравить брата.

— Поздравляю тебя, детка… — Линас потянулся, словно тоже собирался поцеловать его в щеку, но передумал и тихонько шепнул на ухо: — Все равно это ты вымогатель!.. Отдавай карандаши!.. Обещал…

Мама открыла синюю коробку. В самом деле — такому аппарату можно было позавидовать. Ни у кого из ребят с их двора такого не было! Да что там со двора: со всей улицы, а может, даже со всего города!.. Внутри настоящая электрическая лампочка: сунул вилку в розетку, нажал кнопку — загорается. Еще раз нажал — погасла. И хоть в комнате светло, на стене виден яркий прямоугольник. Вставил киноленту, покрутил блестящее колесико — картинки меняются!

Важный и даже слегка надутый Валентинас облачался в свой матросский костюм, обувался в новенькие ботинки. Линасу тут же было сказано, что он даже прикасаться к аппарату не смел! А мама снова заглянула в детскую и напомнила:

— Можешь вечером друзей позвать: я ради твоего праздника торт испеку. А потом покажешь всем кино…

До самого обеда Валентинас не мог нарадоваться на папин подарок. Приятно было и то, что нынче он — самый главный человек во всем доме. Заглянула к маме соседка — поздравила, пришел папа на обед — тоже поздравил. Все поздравляют, все желают…

Валентинас долго ломал голову, кого бы из приятелей позвать в гости. Сначала решил пригласить всех ребят. Но чем больше думал, тем меньше хотелось приглашать всех без разбора. Стяпукаса? Можно, но он, чего доброго, начнет хвастать своим двухколесным велосипедом. А у Валентинаса только трехколесный. Ну и не надо нам Стяпукаса! Лучше уж Бируте позвать. Но тут Валентинасу вспомнилось, что осенью, когда он случайно толкнул девочку в лужу, она наябедничала маме. Нет, с ябедами лучше не связываться. Может, Римаса? Но он тоже такой какой-то…

А во дворе уже все ребята знали, что сегодня у Валентинаса день рождения, что папа подарил ему фильмоскоп, а мама испекла торт. Когда Валентинас в своем парадном матросском костюме появился во дворе, его окружили и стали наперебой интересоваться:

— Когда кино-то покажешь?

— Может, вынесешь свой фильмоскоп сюда, во двор? Мы у тебя билеты купим, выноси!

— А без билетов не пустишь?

До чего же приятно быть героем дня! Все с тобой вежливо говорят, расспрашивают, все такие милые, добрые. Но вдруг у Валентинаса прямо руки опустились: он услышал, как Линас, отведя в сторону своего приятеля Юстукаса, шепчет ему:

— Ты тоже приходи. У нас угощение будет. Торта наедимся!

— Линас! — возмутился Валентинас. — Немедленно заткнись!..

Малыш, словно он ничего никому не болтал, пожал плечами. Но как только Валентинас сам упомянул о будущем угощении, тут же дружно отозвалось семь или восемь голосов:

— Так мы уже знаем! Придем, придем!..

Бируте спросила:

— А Саулюкаса можно взять?

Валентинас прикусил губу. «Тоже мне… Всю родню притащит!» Саулюкасу, младшему братику Бируте, еще и двух-то лет нету.

— В кино таких маленьких не пускают, — наконец нашел он выход. — Тем, кому меньше четырех, билеты не продаются.

Зашмыгало и поникло несколько носов. Остальные ребята разбежались по домам — готовиться к празднику.

— Болтун! Ох, какой же ты неисправимый болтун! — догнав брата на лестнице, излил свое негодование Валентинас.

— Сам ты болтун… — ежась, возразил Линас. — И не вздумай драться… Я маме…

Стол в большой комнате накрыли белой скатертью. Посередине торт, в вазе пирамида из конфет, а вокруг целых пять бутылок лимонада.

— Где же твои гости? — спросила мама.

— Сейчас придут… — невесело ответил Валентинас, прикрепляя кнопками к стене большой лист белой бумаги — экран.

В это время зазвенел звонок. Мама открыла дверь и позвала Валентинаса:

— Это к тебе… гостья…

Бируте была чисто умыта, на голове, словно огромная бабочка, порхал белый бант. Она неловко сделала книксен и, протягивая коробку цветных карандашей «Спартак», сказала:

— Поздравляю с днем рождения и желаю… желаю быть… — Она запнулась, видимо, позабыв нужные слова, и покраснела.

— Так что же, Бируте, хотела ты пожелать Валентинасу? — улыбнувшись, спросила мама.

Линас во все глаза смотрел то на Бируте, то на маму, то на брата. И тут, вспомнив, как утром поздравляла Валентинаса мама, серьезно сказал:

— Поздравляю тебя, детка, с днем рождения… Желаю быть большим и хорошим.

— Большим и хорошим… — еще сильнее покраснев, повторила Бируте.

Потом пришли другие ребята. Одни поздравляли, другие молча вручали подарки, а Римас подарил открытку с двумя оленями и еще сунул три копейки — за билет в кино.

Началось угощение. Мама разрезала торт и каждому положила по куску на тарелочку. В стаканах пенился лимонад. И началось… Сколько же было тут смеха, разговоров — даже описать трудно. Когда же мама вышла на кухню и ребята остались одни, Линас перемазал нос кремом. Тут грохнул такой смех, что мог рухнуть потолок! Гости ели и пили, а Валентинас с нетерпением ожидал, когда же они кончат. Ему хотелось поскорее задернуть шторы и показать кино. Но ребята развеселились и вроде совсем про его кино забыли.

— Ты уже третий кусок… — буркнул Валентинас, увидев, как Стяпукас, облизав пальцы, снова тянется к торту.

Ребята притихли, перестали жевать. Видимо, каждый вспоминал, сколько уже съел. Стяпукас положил взятый кусочек обратно.

— Ну вот… кто же станет его теперь есть… обгрызанный-то!..

— Валентинас… — неодобрительно тряхнула пышным бантом Бируте. — Разве можно так с гостями?

— А что? Ты тоже хороша: три конфеты в карман сунула.

— Так я же для Саулюкаса… Но если тебе жалко… — Бируте опустила глаза и выложила конфеты обратно в вазу.

— Ябеда! Думаешь, не помню, как ты бегала жаловаться моей маме?

Ребята в растерянности один за другим поднимались из-за стола. Только у Линаса сохранялось хорошее настроение, и он, натолкав полный рот конфет, недоуменно пялил глаза на собирающихся уходить гостей.

— Куда вы? — проглотив наконец конфеты, сказал он. — Подождите, еще кино будет!

И самому Валентинасу вдруг стало неловко, он начал расставлять стулья перед экраном.

Но у всех ребят, будто они сговорились, нашлись неотложные дела.

— Мама велела поскорее возвращаться, — сказала Бируте.

— А мы с папой пойдем в настоящее кино, — заявил Стяпукас.

Короче говоря, смотреть кино остались только Линас и Римас. Римас тоже ушел бы, но ему было жаль трех копеек, заплаченных за билет.

Валентинас задернул шторы, потом заложил ленту и включил фильмоскоп. Показал сказку про трех поросят. Но ему не было весело. Наоборот — обидно, грустно. И хотя оба зрителя громко восхищались фильмом, Валентинас объявил:

— Сеанс окончен…

Комнату покинул последний гость. Линас уже клевал носом, и мама унесла его в постель. Валентинас, подперев руками голову, задумался.

Как жалко, что день рождения бывает только один раз в году!

НОЛЬ ОДИН

Не доводилось ли вам видеть, как горит дровяной склад? Нет? А вот Линас с Валентинасом видели. В то воскресное утро всех ребят нашей улицы разбудил непривычный гул.

— Пожар! Эй, слышите? Пожар!.. — Кричал кто-то на лестнице, стуча в двери квартир.

Пробормотав что-то сквозь сон, Линас натянул на голову одеяло и снова погрузился в царство снов. У ног его опять звонко плескалась вода, поблескивали серебристые рыбки. Линас ловил их в пригоршни и относил в ямку на прибрежном песке. И как же замечательно они ловились! Штук сто, если не больше, мальков, взбаламучивая воду, мельтешили в ямке.

— Дровяной склад горит… — снова послышался тот же тревожный голос.

И тут все пропало: и река, и ямка в песке, и рыбки…

Дровяной склад? Вед он совсем близко, сразу за углом. Склад — это большое пространство, огороженное высоким забором из досок. Все лето с утра до ночи громыхают в воротах склада грузовики с прицепами. Везут дрова. Их там сколько навалено, что, когда проходишь мимо, пахнет смолой, как в сосновом лесу. Только к весне склад пустеет. Как говорит наш дворник дядя Лауринас, с декабря до апреля весь склад через трубы вылетает. И в самом деле: за зиму горожане, у кого еще нет парового отопления, все дрова раскупают.

Но почему он сейчас должен гореть?

Линас приподнялся, хотел осмотреться в комнате, но тут же зажмурился: электрический свет бил прямо в глаза. Медленно приоткрыл он один, потом и другой глаз и увидел, что кровать Валентинаса уже пуста. Тут уж мигом расчухался: отбросил в сторону одеяло, слез с кровати и, подобрав длинную ночную рубашку, потопал в кухню.

У открытого окна стояла мама и придерживала забравшегося на табуретку Валентинаса. Оба смотрели на затянутый клубами дыма край неба. Самого пожара отсюда не было видно — его заслоняли сараи и соседние дома. Но слышались взволнованные голоса, треск горящих бревен и гудение пламени.

— Пошли посмотрим, мама! — охваченный какой-то странной дрожью, уже в который раз просил Валентинас.

— И я, и я тоже хочу! — вцепился в мамину руку Линас.

Мама не стала спорить. Она никогда не спорит, если сильно взволнована. Молча помогла Линасу одеться, накинула на него пальтишко, подала Валентинасу шапку, заперла двери, и все трое спустились на улицу.

Облако густого дыма окутывало весь квартал. Языки пламени плясали на штабелях бревен, расползаясь по ним все шире и шире. Раскаленный воздух, вздымая хлопья пепла, дрожал, словно прозрачный студень.

— Хорошо еще, ветра нет, — сказал мужчина в рабочем комбинезоне, обгоняя женщину с детьми. — А то огонь тут таких бед натворил бы!

По крышам нескольких соседних со складом домов уже бегали, громыхая жестью, люди с ведрами, поливали чердаки и стены водой.

— А наш дом не загорится? — забеспокоился вдруг Валентинас.

— А наш?.. — Линас не успел договорить. Из-за угла, надсадно воя сиреной, выскочила красная пожарная машина. Следом за ней — вторая, третья, четвертая!.. На приступочках машин в полной готовности стояли пожарники в блестящих медных касках подпоясанные широкими брезентовыми ремнями.

Линас, Валентинас и их мама остановились неподалеку от перекрестка, где все росла и росла толпа зевак. Пожарники уже проломили в нескольких местах забор склада и тянули туда шланги. Вскоре затарахтели насосы и мощные струи воды ударили прямо в огонь. Линас, вздрагивая, прижимался к маме и во все глаза, с ужасом смотрел на грозные языки пламени. Огонь словно не на жизнь, а на смерть бился с водой: то припадал под струями, то вновь вставал дыбом или, вильнув в сторону, вспыхивал там с новой силой. Но водяные струи и тут находили его. Пожарники в касках, вооруженные баграми и топориками на длинных рукоятках, все ближе продвигались к бушующему огню, лезли в самое пекло, растаскивали горящие бревна и все поливали и поливали их из брандспойтов. Вода шипела, поднимался пар, огню волей-неволей приходилось сдаваться. Злобно пыхтя, окутываясь клубами дыма, он медленно угасал, словно впитываясь в обуглившиеся головешки.

— Ну, как, мужичок, не страшно? — проходя мимо, спросил у Линаса пожилой пожарник и, сдвинув на затылок медную каску, смахнул со лба пот. Лицо и руки у него были в черных пятнах, измазанная пеплом и грязью одежда пахла дымом.

Линас хотел ответить, что теперь уже не очень страшно, но заговоривший с ним пожарник был уже далеко. Он и несколько его товарищей скатывали ненужные больше шланги.

Вот пожар и кончился. Любопытные постепенно расходились, высказывая разные предположения о причине пожара. Может, неосторожный курильщик бросил непогашенный окурок, а может, виноваты мальчишки, баловавшиеся со спичками, а то и чья-то злая рука… Пожарные машины одна за другой возвращались в свои гаражи. Рабочие склада, тоже прибежавшие на пожар, понемногу растаскивали обгоревшие бревна и подсчитывали причиненные огнем убытки…

Через полчаса уже в нескольких дворах ребята играли в пожарников.

И в нашем дворе тоже собирались «тушить пожар». Договорились, что «гореть» будет сарайчик, стоявший в углу двора: влезть на его крышу легко — рядом со стенкой сарайчика высокая поленица дров, да и водопроводный кран совсем близко. Оставалось лишь выбрать начальника пожарной команды и, конечно, водителя пожарной машины. Одни предлагали в начальники Римаса, другие — Валентинаса. Линас сам себя предложил.

— Мал ты еще, — отбрил самозванца Валентинас. — Тебе и на крышу не забраться.

— Подсаживай еще потом этого начальника, — поддакнул Римас.

— Ну и что? — нисколько не смутился Линас. — С вами-то настоящий пожарник не разговаривал, а со мной разговаривал!

— Подумаешь, разговаривал! Разве это разговор? Спросил, не боишься ли пожара, и все.

— А вас и вовсе ни о чем не спрашивал, — не сдавался Линас.

Начальником выбрали Римаса. Своим заместителем он назначил Валентинаса. А Линаса — водителем пожарной машины. Другие малыши остались «рядовыми». И тут во дворе поднялся такой шум, что даже голуби поднялись с крыши и долго кружили над двором, не решаясь опуститься обратно. Все сели на машину — старую колоду около сарая — ревела сирена, «пожарники» приехали, бросились к горящему «объекту», из крана ударила струя воды. На крыше сарайчика с длинными жердями в руках топтались оба «начальника», а малыши плескались в воде, перекладывали с места на место дрова, послушно выполняя указания начальства. Распахнулось несколько окон, в них замелькали удивленные лица матерей, а в дверях дворницкой показалась белая рубашка дяди Лауринаса.

— Да уйметесь вы наконец, сорванцы? — попытался поначалу миролюбиво прекратить этот тарарам дворник. Однако, разглядев, что по всему двору течет из колонки ручей, что ребята развалили дрова, что прыгают по крыше сарайчика, он не на шутку рассердился: — Вот выпорю я вас, негодники, тогда будете знать, как без толку воду лить! И матерям вашим все расскажу!

Тут уж, конечно, стало не до игры. Ребята тихонько слезли с крыши и разбрелись кто куда. Только Линас поездил еще минутку на «пожарной машине», но потом и он вышел за ворота. На улице ему встретилась Бируте. Она везла в плетеной колясочке новую куклу, которую мама недавно привезла ей из Москвы. Увидев, что кукла умеет закрывать и открывать глаза, Линас тут же забыл про пожар. Только на следующий день, да и потом время от времени хвастался: «А со мною настоящий пожарник разговаривал!»

Прошло несколько дней. Все уже позабыли и о пожаре, и о пожарниках. Но в один прекрасный вечер папа с мамой ушли в театр. Соседская бабушка, которую родители попросили присмотреть за детьми, вязала на кухне носки.

Валентинас с таинственным видом подкрался к телефону. Снял трубку, и в аппарате коротенько звякнуло. Этот звук уловило чуткое ухо Линаса. Когда папа или мама были дома, никто не позволял им и притрагиваться к аппарату, но сейчас… Линас осторожненько приблизился к двери гостиной и глянул в замочную скважину. Ну, конечно! Валентинас уже прижал трубку к уху и поспешно крутил диск с цифрами.

— А я скажу! А я скажу! — внезапно распахнув дверь, затанцевал Линас. — Ух и попадет тебе! Так попадет…

Валентинас растерялся, собрался было положить трубку обратно на рычаг, но не положил, а сделал попытку прийти к какому-то соглашению с братом:

— Ну и говори, если тебе не нужен пластилин…

— Пластилин? — Глаза Линаса засверкали. — Дашь? А когда?

Валентинас тут же укорил себя за легкомысленно вырвавшееся слово и предложил вместо пластилина пустой тюбик от зубной пасты. Однако Линас на такую замену не пошел.

— Ну ладно, ладно!.. — неохотно сказал Валентинас и набрал номер 100. Папа часто набирал этот номер по утрам, перед тем как уйти на работу. И теперь в трубке прозвучал спокойный голос, сообщивший: «Двадцать часов сорок минут». А потом раздались короткие гудки: «Пи-пи-пи…» Валентинас помедлил, снова набрал тот же номер, и снова тот же спокойный, равнодушный голос доложил: «Двадцать часов сорок одна минута». Слушать одно и то же скоро надоело, однако Валентинас не знал, какой еще номер можно набрать. Покрутил диск наобум, но никто не отзывался, только время от времени раздавались короткие гудки: «Пи-пи-пи…» Он вновь поинтересовался, сколько времени, и снова ему ответил тот же самый голос. Казалось, что это единственный живой человек у телефона.

Потом Валентинас придумал набирать номера попеременно с обоих концов диска. Ноль, один…

Вдруг в трубке что-то щелкнуло, и послышался четкий мужской голос:

— Пожарная охрана слушает!

Лицо Валентинаса вытянулось, глаза округлились, стали похожи на синие пуговицы его курточки. Он не решался ни ответить, ни положить трубку.

— Алло! Пожарная охрана слушает! — еще раз повторил тот же голос и подул в трубку. — Алло! Алло!..

Наконец, как спасение, раздались короткие гудки: «Пи-пи-пи…» Видимо, кто-то на том конце провода положил трубку. Будто не своей рукой опустил трубку и Валентинас.

— Что там было? — забеспокоился Линас. — Я тоже хочу туда позвонить!

— Дурак! Пожарная охрана ответила, — оттолкнул руку брата Валентинас.

— Пожарники? — Линас отступил на несколько шагов. — Значит, ты позвонил пожарным, и они сейчас приедут?

— Не приедут. Я же не ответил, — возразил Валентинас. — Откуда они знают, кто звонил?

Однако последние слова он произнес не слишком уверенно. А вдруг могут узнать?

Настроение было испорчено. Валентинас потребовал от брата, чтобы тот никому не проболтался, что они звонили по телефону, и главное — попали в пожарную охрану. Тот обещал, и оба отправились спать. Линас заснул сразу, а Валентинас еще долго вертелся с боку на бок, вслушиваясь в шум проезжающих мимо машин, но сон наконец сморил и его. И приснилось Валентинасу, что приехала пожарная машина. Только почему-то не с воем сирены, как на том пожаре, а резко звеня колокольчиком. Валентинас вздрогнул и проснулся. Оказалось, что это вернулись из театра и звонили у дверей папа с мамой. Перед тем как снова заснуть, Валентинас еще слышал, что мама благодарила соседку: «Спасибо вам, присмотрели за моими сорванцами». Бабушка в ответ сказала, что мальчики вели себя хорошо, даже без напоминания спать улеглись…

На утро все было забыто: и приключение с телефоном, и тревожные сны. Так никто ничего и не узнал бы, если бы перед самым обедом Линас с плачем не вбежал в комнату и не бросился к маме.

— Что случилось? — разволновалась мама.

— Пожарники при-и-ехали, — всхлипывая проговорил Линас. — Мы… мы им вчера позвонили… Вот они и…

Ничего не понимая, мама глянула в окно. Двое пожарных и в самом деле, открыв чугунную крышку, проверяли пожарный колодец. Но это было в порядке вещей: они и раньше время от времени проверяли, все ли в порядке, чтобы в случае пожара не было никаких недоразумений.

Так вот почему, сообразила мама, мальчики вчера были такими паиньками! Вот почему они так рано отправились спать!

По поводу самовольных телефонных переговоров и Линасу, и Валентинасу пришлось, конечно, объясняться с папой. Как прошло это объяснение, история умалчивает, они этого никому не рассказывали. Но когда вечером оба вышли во двор, Валентинас спросил у ребят:

— А кто из вас знает, как позвонить пожарникам?

Ребята разинули рты, словно галчата. Ни один не мог ответить на этот вопрос, а Линас и тут не удержался, похвастал:

— Я знаю: ноль один!..

МЕДНЫЙ ЯКОРЕК

Три коротких гудка — речной трамвай отчаливал от пристани. Под кормой — а Линас с мамой сидели на задней палубе — забурлила вода, по речной глади побежали волны. Пароходик поплыл все быстрее и быстрее. Разбегающиеся от носа и бортов крутые усы воды становились все пышнее. Волны обрушивались на раскаленный солнцем песок пляжа и откатывались, оставляя на нем сверкающие пузырьки.

Положив подбородок на ограждение борта, Линас неотрывно следил за искрами и пузырьками, вскипавшими в воде. Солнце уже клонилось к закату, и его лучи лишь кое-где проникали до самого дна. А там, где падала на воду тень парохода, она казалась темно-зеленой. То в одном, то в другом месте сверкали стайки серебристых уклеек и снова исчезали в кружеве пузырьков.

Впереди, неподалеку от красного бакена, отмечавшего мель, скользила белая байдарка. Молодой парень греб спаренными веслами, а девушка, перевесившись через низкий борт, ловила ладонью подбегающую от речного трамвайчика волну.

— Ох, вот увидите, опрокинет их волна! — пробасил чей-то голос. Низкий, как из густой бочки: бум-бум-бум!

Линас собрался было обернуться, чтобы узнать, кто это говорит таким басом, но не хотелось отрывать глаз от байдарки, легко рассекающей волны. И вовсе она не опрокинулась! Линас долго провожал взглядом эту стремительную тонкую стрелу, пока байдарка не скрылась вдали. Только после этого мальчик обернулся и стал рассматривать пассажиров, сидящих на лавках кормовой палубы.

Напротив Линаса и его мамы подремывал старичок с вислыми седыми усами. Рядом лежали удочки и подсачик — такой большой сачок на длинной палке, чтобы можно было подхватывать попавшую на крючок рыбу и спокойно вытаскивать ее на берег. Справа худощавый, в очках, немолодой уже дяденька в белом пиджаке и таких же белых мятых брюках. У самой кормы рылась в своей кошелке маленькая сморщенная старушка.

«Интересно, у кого из них бас? Кто сказал, что байдарка опрокинется?» — раздумывал Линас, с подозрением поглядывая то на усача, то на очкарика. Но они сейчас молчали, и определить, у кого бас, было невозможно. В окошке кабины, которая возвышалась над палубой, виднелась белая капитанская фуражка. Время от времени капитан, склоняясь к медному раструбу, произносил какие-то слова, снизу, оттуда, где гудели моторы, отзывался механик. Не разобрать, что они там говорят. Но ни у того, ни у другого баса не было. Значит, не они. Значит, бас мог принадлежать или усатому старику, или дяденьке в белом костюме.

Линас еще раз оглядел палубу. Больше никого нет. Хотя близился вечер, но в город с пляжа никто не спешил. Успеется! Да и Линас с мамой еще часок покупались бы, если бы этим вечером не должен был вернуться папа. Он уже три недели назад уехал в командировку, а вчера им принесли телеграмму: «Приезжаю завтра вечером. Папа». Возвратится и не застанет их дома? Это было бы очень некрасиво. Так говорит мама. Линас согласен с ней. Он сам за три недели очень соскучился по папе.

— Мам, а мам, лимонадика хочу, — царапая ногтем шелушащуюся краску на спинке скамьи, заявил Линас.

Мама покосилась на свои ручные часики, потом почему-то на солнышко и ответила:

— Скоро будем дома, детка.

— А я теперь хочу пить…

— Откуда я сейчас возьму тебе лимонад? — пожала плечами мама. — Потерпи.

Линас заметил, что седой старичок с подсачиком и удочками неодобрительно посмотрел на небо, пошевелил усами, словно собираясь что-то сказать.

«Наверно, это он и говорит басом», — подумал Линас.

Но старичок не вымолвил ни слова. Недовольный Линас снова отвернулся в сторону берега и продолжал наблюдать, как накатывает волна на береговые камни.

«Нет, больно хлипкий старичок, наверно, блеет, как коза, — подумал мальчик. — У всех усатых тоненькие голоса».

Думал он так только потому, что в этот момент был сердитым. Хотелось пить. Ведь, если честно признаться, то знал Линас лишь одного усатого человека — их дворника дядю Лауринаса. А тот и в самом деле тонким голоском говорил, визгливым. Особенно это было неприятно, когда во дворе собиралось много ребят и они поднимали шум…

Впереди, из-за поворота реки, вынырнул другой пароходик. Он плыл к пляжу. Столкнувшиеся волны совсем взбесились, извивались, как змеи.

«Дун-дун-дун!..» — еще громче затарахтели пароходные моторы, даже палуба задрожала. Из трубы повалили черные клубы дыма. Капитан сбежал вниз по ступенькам. Вскоре его белая фуражка мелькнула в боковом окне пассажирской каюты. Он до половины высунулся из окна и, придерживая фуражку, долго всматривался в речное дно.

— Подай-ка трос! — крикнул он.

Показалось перемазанное лицо механика. Его тельняшка тоже была в масляных пятнах. Механик открыл ящик, вытащил оттуда аккуратно свернутый трос и сбежал вниз по лесенке.

Встречный речной трамвай отдалился. И только теперь Линас почувствовал, что они стоят на месте. Это заметили и другие пассажиры.

— Так. Сели на мель, — сказал дяденька в очках. Голос у него был обыкновенный.

— Странно… — шевельнул усами старичок. — Каждый день по пять раз на пляж и обратно плавают — и на тебе! — Он взглянул на часы, осмотрел всех пассажиров, и Линаса тоже. И у него никакого баса не было. — Без пятнадцати семь я живой или мертвый должен быть дома. Мне из Москвы по телефону звонить будут. Странно, очень странно…

Очкарик сказал:

— Видимо, дожди виноваты: течение нанесло песок, вот рельеф дна и изменился…

Старик не ответил, только еще раз глянул на часы и сердито откашлялся.

— Так я и думала, — прогудело, как из пустой бочки. — Захожу на пароход, а навстречу этот перемазанный черт — механик или кто он там еще, с пустым ведром! А уж если встречаешь кого с пустым ведром, пути не будет, лучше сразу возвращайся…

Линас даже рот разинул от удивления. Так вот кто басом-то говорит! А ведь ни за что не поверил бы, что такая сморщенная старушка может говорить таким голосом…

Пароход все еще стоял на месте.

Разгоряченный, утирая со лба пот, капитан забрался в рулевую кабину. Взял какие-то железные инструменты и снова нырнул вниз. На вопрос усатого старичка, когда же мы, мол, выберемся с мели, он только пожал плечами.

Мама посмотрела на Линаса и почему-то спросила:

— Тебе не холодно, детка?

Линасу совершенно не было холодно, но он вспомнил, что просил пить.

— Лимонада хочу… — сморщив нос, заныл мальчик.

Старушка порылась в своей кошелке, достала пожелтевший огурец.

— На, погрызи, перебьешь жажду, — прогудела она будто из пустой бочки.

Линас отрицательно помотал головой.

— Ешь!

— Не хочу. — И отвернулся в другую сторону.

Только этого не хватало, чтобы он взял огурец у старухи, которая говорит, как из бочки бухает. Не дождется!

«Поменяться бы им голосами: ей и дворнику, — мелькнула вдруг у Линаса озорная мысль. — Вот смеху было бы! Ребята орут, на головах ходят. Появляются из дворницкой усы дяди Лауринаса и неожиданно: «бум-бум-бум!» Все врассыпную!

Потом он стал думать о старшем брате, который уже вторую неделю гостит в деревне у тети Морты. Интересно, как там у Валентинаса дела? Мама обещала, что на другой год и Линасу разрешит погостить в деревне…

К ним подходил возвращающийся с пляжа пароход, который им недавно встретился. Видимо, его капитан издали заметил терпящих бедствие товарищей и подплыл поближе.

— Может, и нас захватят? — просветлело лицо старичка с усами. Он снова глянул на часы. — Мне через пятнадцать минут звонить будут, — словно извиняясь, объяснил он.

Пароходик проплывал медленно-медленно, не больше чем в десяти метрах от них.

— Не остановится, — сказал дяденька в очках. — Побоится, чего доброго, сам застрять…

Пассажиры с того парохода махали платками, что-то весело кричали. Оба капитана договаривались о чем-то, но из-за шума моторов трудно было разобрать — о чем.

Вдруг мама Линаса заметила на том пароходе соседку. Она живет в одном дворе с ними. Соседка тоже махала платочком. Пароходик медленно удалялся.

— Скажите Йеронимасу, что мы тут застряли! Пусть подождет! — Мама говорила о папе, который теперь, наверное, придет домой раньше их. — Ключ у меня! Скажите…

Соседка закивала головой, видимо, поняла. А потом тот пароход уплыл, и они снова остались одни.

Линас вдруг почувствовал, что ему хочется уже не только пить, но и есть, и спать…

— Мам, когда же мы поплывем? — заканючил он, не выпуская маминой руки. — Я есть хочу!.. Ма-а-ама…

Мама успокаивала его, но Линас разревелся не на шутку.

— Такой большой мужчина, а плачет… — загудел старухин голос.

Линас замолчал, покосился на нее одним глазом и подумал: «Какое тебе дело? Ела бы свой огурец и молчала!..» И собрался было снова расплакаться, но в этот момент почувствовал на плече чью-то руку. Обернулся. Около него стоял механик в полосатой тельняшке.

— Ты чего плачешь, малец? — спросил он.

Линас не ответил. За него ответила мама:

— Устал ребенок, вот и плачет. Проголодался. Не думали мы, что так задержимся. Спасибо за приятное плаванье! — В мамином голосе послышался упрек.

Механик немного смутился, но продолжал миролюбивым, спокойным голосом:

— Не волнуйтесь, все сделаем, чтобы поскорее доставить вас в город. — Снова посмотрел на Линаса и склонился к его уху. — Ты действительно хочешь есть? — спросил шепотом.

Линас недоверчиво глянул на перемазанного моряка. Но тот был вполне серьезен, смотрел на него дружески, без насмешки.

— Хочу… — опустив голову, подтвердил Линас.

— Смотри, — механик снова наклонился к нему. — Есть у меня такой волшебный якорек. Правда, похож он на те, которые мы на фуражках носим, но так лишь кажется! Если сильно зажать этот якорек в кулаке, то расхочется и есть и пить. И сил он прибавляет. Дарю его тебе. Бери, только никому не показывай…

Механик сунул Линасу в руку блестящий медный якорек, а сам снова сбежал по лесенке вниз, в машинное отделение.

Линас разжал кулак, посмотрел. Якорек был медный и действительно похож на те, которые он видел на парадных моряцких фуражках. Только булавка, наверно, обломилась. Он крепко сжал якорек в руке и стал слушать, что там, внизу, делают капитан и механик.

За стеной темно-синего соснового леса садилось солнце. Над водой мельтешила мошкара, плескались, выпрыгивали из воды рыбки. На правом берегу какой-то дяденька поил лошадь. Было так тихо, что можно услышать, как с лошадиной морды срываются капли.

Механик вернулся на палубу и, не говоря ни слова, нырнул в машинное отделение. Снова затарахтел мотор, потянулась полоса дыма. Несколько раз пароходик тряхнуло, потом закачало. А когда на лесенке показался капитан, пароход уже плыл вперед.

Линас все еще сжимал медный якорек. Есть ему, и правда, уже не хотелось. Не хотелось и пить. Только однообразный шум мотора нагонял сон. Мальчик собирался спросить у механика еще об одном: не может ли якорек помочь усатому старичку, чтобы тот человек, который звонил ему без пятнадцати семь из Москвы, позвонил в другой раз. Но механик больше не выходил на палубу.

С пристани Линас с мамой ехали автобусом. Мальчик прислонился к маминому плечу и задремал. По лестнице его, уже совсем спящего, нес папа, встретивший их у остановки. Линасу очень хотелось узнать, как папа съездил, какие подарки привез, но трудно было выговорить даже слово. Ему казалось, что это не папа несет его на руках, а огромные волны качают на пароходе. Но он нисколечки не боялся: в руке был крепко зажат медный якорек.

ТАИНСТВЕННЫЙ ЗВЕРЬ

Уже вторую неделю гостит Валентинас в деревне у тети Морты. Солнечно, тепло, и никаких особых приключений. Тетина усадьба — на самом краю колхозного поселка, далеко от шоссе и других больших дорог, огородные грядки упираются прямо в густой березнячок. Тут целое событие, если по полевой дорожке протарахтит трактор или колхозный грузовик. В полдень и вечером пастух гонит мимо усадьбы стадо на водопой. Изредка заглянет кто-то из соседей. Вот, можно сказать, и все. Валентинасу было бы очень скучно, если бы не двоюродные братья Петрюкас и Таутвилис — дети маминой сестры тети Морты.

Петрюкас с Валентинасом ровесники, Таутвилис на два года моложе. Хотя они с Петрюкасом родные братья, но совершенно не похожи друг на друга. Петрюкас намного выше, но худенький, бледный, медлительный, у него частенько глаза на мокром месте: то палец на ноге собьет, то толкнет его кто-нибудь. Таутвилис совсем другой: круглоголовый крепыш, всегда веселый, непоседливый, заводной — вся усадьба словно им одна полна. Это Таутвилис водил Валентинаса в луга, где пасется колхозное стадо, чтобы показать городскому братцу, как сшибаются лбами бараны. Это он, Таутвилис, первый бежит купаться, это он тащит братьев по ягоды. Если бы не он, кто бы догадался кататься на тележном передке? А теперь ребята только и ждут, когда дядя Йонас, отец Петрюкаса и Таутвилиса, доставив сено на ферму, распряжет лошадь и уведет ее пастись. Сразу же приподнимается передок телеги, передние колеса вместе с оглоблями выезжают из-под него, двое хватают по оглобле, третий усаживается между колес и — но-о! Меняясь местами, они объезжают таким манером в экипаже чуть ли не полколхоза. И это еще не все. Едут, скажем, мимо колхозного сада, «экипаж» останавливается, ребята отправляются собирать падалицу. А что, после того как наездишься и набегаешься вволю, может быть вкуснее, чем зеленые яблочки с домашним ржаным хлебом!..

Но в этот четверг все телеги отправились на станцию за удобрением. Уехал и дядя Йонас. Идти на речку купаться неохота — день выдался ветренный, хмурый. И колхозное стадо, как нарочно, погнали сегодня совсем в другую сторону — в луга за шоссе…

Чем займешься, куда денешься от скуки? Думали, думали…

— Может, по малину сходим? — наконец предложил Таутвилис.

Предложение не слишком заманчивое, но все равно лучше, чем сидеть сложа руки. И вся троица отправилась в березняк.

Роса еще не сошла, да и ночью моросило. Подует ветер — и так, глядишь, обдаст тебя с ветвей холодным душем! Мокрые гроздья недозрелых орехов поблескивают, будто отполированные. То тут, то там дятлы упрямо долбят подгнившие стволы. В кустах попискивают какие-то взъерошенные пичуги. Пахнет влажным мхом и ягодами.

— Туда, по оврагу… Вперед! — скомандовал Таутвилис и первым, закатав штаны, побрел по мокрой траве.

Склоны оврага и в самом деле поросли малинником. Издалека видны крупные красные ягоды, взращенные солнцем и умытые дождем. Валентинас присел на корточки возле малинового куста, сорвал несколько ягод, сунул в рот. Тут же поманил его другой куст, еще обильнее усыпанный спелой малиной. Где-то неподалеку лакомились Петрюкас с Таутвилисом. Время от времени, отойдя подальше, они аукались; кто-то звал к себе, нахваливая найденное местечко.

— Сейчас, сейчас, — неслось к нему с обеих сторон, но идти на подмогу ни один не спешил — у самих необобрано.

С намокшими от росы рукавами и перецарапанными в малиннике руками Валентинас незаметно вышел из оврага. Еще один куст, еще… Обобрал и его. Сверху ягод уже не видать. Мальчик присел на корточки и, стараясь оберечься от росы, собирал малину с веток, нависших над самой землей. Между мокрых листьев, перепутанных с колосками порея, как огоньки, краснели еще три налитых ягоды. Мальчик встал на колени и совсем уж было собрался сорвать их, но тут заметил какое-то темное пятно — дырку в корнях куста. Яма? Нора? Небольшая, с чайное блюдце, но в глубине, в темноте горят два огонька!

— Это еще что такое? — словно обжегшись, отдернул руку Валентинас.

Из норы, не мигая, смотрел прямо на него кто-то живой.

Сначала мальчику показалось, что несколько холодных капель упало за ворот и покатилось по спине. Но скорее всего не роса это была, пробрало его дрожью от страха. Откуда знать, кто может прятаться в темной норе под корнями?

Он медленно отполз от куста. Сначала на шажок, потом еще… Огоньки в норе погасли.

«Тук-тук-тук…» — тревожно стучало сердце. «Тук-тук-тук…» — стучали по стволам дятлы.

Не спуская глаз с того места, где увидел дыру, Валентинас негромко окликнул братьев. Никто не отзывается. Встал с колен, отступил еще на шаг и уже громко закричал:

— Петрюкас! Таутвилис! Сюда, что покажу!..

Наконец услышал ответ:

— Сейчас, погоди!

Опасаясь спугнуть затаившееся в норе существо, Валентинас сложил ладони рупором и позвал настойчивее:

— Идите скорей! Тут какой-то зверь!

Через несколько минут из-за кустов вынырнул Таутвилис, лицо мокрое, в волосах какие-то листочки, веточки. Следом прибежал Петрюкас. Валентинас молча указал на темнеющую под кустом дыру. Все трое подошли поближе, осторожно осмотрели куст со всех сторон, но в самой норе ничего не увидели.

— Может, тебе показалось? — усомнился Петрюкас.

— Своими глазами видел! — обиделся Валентинас. — Честное слово!

Таутвилис подошел к кусту чуть не вплотную, присел на корточки и заглянул в темную дыру.

— Видишь?

— Ничего…

— А ты смотри смелее, чего боишься? — подколол его Петрюкас.

— Сам посмотри! — огрызнулся Таутвилис, однако сунулся чуть не в самую нору. Валентинас и Петрюкас, затаив дыхание, следили за ним и ждали.

— Вижу! — отпрянув назад, негромко сказал Таутвилис. — Точно. Глаза горят. Круглые и очень близко один от другого…

Теперь уже никто не сомневался, что в норе кто-то есть. Но кто?

— Может, барсук? — боясь осрамиться, предположил Валентинас.

Братья с сомнением покачали головами: если бы тут жил барсук, то люди знали бы про него. Нет. Это кто-то другой.

— А если лиса? — после долгого молчания спросил Петрюкас и отступил подальше.

Отступили и Валентинас с Таутвилисом. Правда, и про лисицу люди говорили бы. Вон прошлой зимой ночной сторож Йокубонис даже застрелил одну рыжую кумушку неподалеку от колхозных курятников.

— Я сейчас Маргиса приведу, — вдруг сообразил Таутвилис. — Если лиса, Маргис ее мигом оттуда выгонит. А вы сторожите, чтобы не убежала.

Таутвилис устремился к дому. Валентинас и Петрюкас остались стоять на страже, с подозрением поглядывая на темную дыру под корнями. Вокруг щебетали дрозды и трясогузки, где-то поодаль дятел все еще долбил трухлявый ствол. Когда налетал порыв ветра, шелестели верхушки берез и с них сыпалась роса. Вдруг Петрюкас прислушался, глаза стали тревожными.

— Слышишь? — тихонько шепнул он.

Валентинас прислушался. Из норы доносился таинственный звук: «Пых-пых-пых…»

Петрюкас прихватил с земли палку. Нашел себе такое же оружие и Валентинас. Пыхтение неожиданно прекратилось, но вскоре возобновилось. А Таутвилиса с Маргисом все не было. Ребята растерялись. Они с опаской поглядывали то на темнеющую под кустом дыру, то друг на друга, готовые, если из норы покажется голова зверя, дать волю ногам.

Наконец в овраге послышалось тявканье Маргиса, под ногами Таутвилиса трещали сучки. Можно было с облегчением вздохнуть. Теперь — будь, что будет!.. Вскоре из зарослей лозняка вынырнул Таутвилис, придерживая на поводке собаку. От быстрого бега лицо его раскраснелось, рубашка выбилась из штанов. А Маргиса в высокой траве почти и видно не было. Только там, где он бежал, расступались и качались стебельки тимофеевки и других трав.

— Еще сидит? — издали осведомился Таутвилис.

— Сидит, — негромко, но сгорая от нетерпения, отозвались стражи.

Таутвилис спустил Маргиса с поводка, а сам тоже подобрал палку покрепче — толстенную, размером больше себя самого, и встал справа от норы.

— Взять, Маргис, взять! — науськивал он дворняжку, тыкая палкой в сторону куста.

— Взять, взять, Маргис! — кричали и Валентинас с Петрюкасом.

Песик принюхался, удивленно посмотрел на «охотников» и спокойно затрусил к норе.

— Взять, Маргис, взять! — все громче кричали ребята.

И тут Маргис почуял, что в норе кто-то есть. Ощетинился, залаял. Мальчики подняли палки — как только зверь высунется из норы, они его по голове, по голове!

— Держись, ребята! — заметив, что Маргис вдруг попятился, с дрожью в голосе предупредил Таутвилис.

А Маргис еще сильнее взъерошился, с заливистым лаем шмыгнул между ребятами и, обежав куст кругом, всеми четырьмя лапами прыгнул прямо туда, где зияла дыра. Из норы снова раздалось сердитое и таинственное «Пых-пых-пых!» Затаив дыхание, ждали мальчики, что же будет дальше. И тут из-под куста не спеша выбрался маленький, облепленный листьями ежик.

Три палки, готовые встретить могучими ударами страшного зверя, опустились на землю.

ПЕРВЫЙ УРОК

Перекресток, над которым висит светофор, еще один перекресток, и перед глазами Валентинаса — белое двухэтажное здание. Это и есть школа, о ней он все время думал в последние дни. Мальчик стиснул ручку портфеля, однако, хотя мама была рядом, шаги его непроизвольно замедлились. Сквозь распахнутые школьные окна на улицу выплескивался гул и многоголосый гомон. Во дворе тоже толпились ребята. И только в маленьком скверике перед школой, разделенном на две половины широкой заасфальтированной дорожкой, ведущей до самой школьной калитки, было тихо. Тут собирались первоклассники — девочки и мальчики, пришедшие с мамами, папами, бабушками и дедушками. Они чинно сидели на зеленых скамейках или стояли между цветочными клумбами — серьезные, сосредоточенные, внимательными глазами встречая каждого проходящего в школу и крепко сжимая в руках новенькие портфели.

Валентинас и его мама тоже присели на скамейку и стали ждать. К маме обратилась сидевшая напротив женщина. Как выяснилось, она привела в первый класс толстощекую девочку с большим синим бантом в волосах. Немного освоившись, Валентинас разглядел и других ребят. За клумбой, на крайней скамейке, сидели двое мальчишек и молча толкали друг друга. Они были одного роста, в школьных костюмчиках, одинаковых носках и ботинках. И очень похожие.

«Наверно, близнецы», — решил Валентинас и посмотрел на девочку, сидевшую на другой скамейке. Маленькая, с тонкими, как палочки, руками, она молча жевала бутерброд.

«Во, голодающая!.. Не может хоть бы до первой переменки подождать», — подумал Валентинас и снова повернул голову к близнецам: один из них, вытеснив брата, сидел развалясь и болтая ногами, а другой уныло стоял рядом.

«А ты толкани его как следует, он и подвинется!.. Не велик барин…» — мысленно посоветовал Валентинас обиженному близнецу.

Наконец в школьном коридоре зазвенел звонок. Голоса, до тех пор доносившиеся изо всех окон, понемногу утихли. На скверик вышла женщина с листом бумаги в руке.

— Ой, наверно, наша учительница, — сказала худенькая девочка, дожевала бутерброд, и, вскочив, потянула за собой свою маму.

Стройную высокую женщину с венцом из толстых кос сразу же окружили ребята и взрослые. Подошли и Валентинас с мамой. Это действительно была их учительница, а белый листик у нее в руках — список учеников первого класса «А».

Учительница поочередно читала фамилии, и ребята отзывались «я» или «тут», и только за самых робких отвечали их мамы: «Да-да, здесь…»

Валентинас с нетерпением ждал, когда же прочтут его фамилию, боялся прозевать, оскандалиться на виду у всех. А тут еще девочка, та маленькая, с тонкими, как палочки, руками, настырно лезла вперед и, не выпуская маминой руки, вертелась во все стороны.

— Губы оботри… И на подбородке кусок масла застрял, — тихонько прошипел Валентинас.

Девочка растерянно посмотрела на него, на маму и потерла лицо ладошкой.

«Дура, шуток не понимает», — усмехнулся Валентинас.

Поняв, что ее обманули, худышка надула губы и отвернулась. В этот момент кто-то сжал Валентинасу пальцы.

— Чего же ты молчишь? — послышался удивленный мамин голос. — Тебя вызывают…

Валентинас хотел громко крикнуть «тут», но голос неожиданно застрял где-то в горле, и получилось у него не слово, а цыплячий писк. Учительница посмотрела на мальчика и улыбнулась. Валентинас покраснел. Ему показалось, что над ним смеются и учительница, и ребята, и даже та девочка с тонкими, как палочки, руками. Лучше сквозь землю провалиться, чем так опозориться! Однако земля под ногами не только не провалилась, но даже не дрогнула.

Учительница продолжала читать фамилии, а ребята — одни смело, другие робко — отзывались: «Тут… есть… я…» Наконец учительница построила свой класс парами и повела на школьный двор. Перед Валентинасом шагали близнецы, рядом — толстощекая девочка с синим бантом в волосах.

«Интересно, а кто за нами?» — подумал было Валентинас, но обернуться не посмел.

Только на школьном дворе, где уже выстроились ученики всех классов, он посмотрел назад. За ним стояла та самая «голодающая», которая ела в сквере бутерброд. Когда же учительница велела всему первому «А» повернуться направо, эта девочка очутилась рядом. Валентинас сделал вид, что не замечает ее, смотрел прямо перед собой.

Выступил директор школы — седой человек в очках. Он поздравил новых учеников с началом первого учебного года. А потом к первоклассникам подошли пионеры и каждому вручили подарок: кому коробку цветных карандашей, кому книжку, а кому большой альбом для рисования. Валентинасу достались карандаши, стоящие рядом с ним близнецы получили по книжке.

«А что дали ей… этой?» — захотелось узнать Валентинасу.

Он скосил глаза, но увидел лишь кончик острого носа.

Пришлось повернуть голову. Девочка тоже держала коробку цветных карандашей.

— Такие же? — приветливо улыбнулась она.

— Ага, такие, — подтвердил Валентинас и добавил: — У меня дома «Спартак» есть — двенадцать цветов! Только там уже мало карандашей осталось. Сточил.

Девочка кивнула. Видимо, она тоже хотела что-то сказать, но пока стеснялась. Однако, немного погодя, потупив глаза, тихо проговорила:

— Я очень рано сегодня встала… И никак не хотела есть. Все ждала и ждала, когда будет наконец полдевятого… Вот мама и дала мне с собой бутерброд…

Валентинас понял, почему девочка рассказывает об этом. Ему стало неловко, что в сквере он так не по-товарищески обошелся с ней — обманул, что она вся в масле.

— Да я просто так… — попытался он оправдаться.

— Это ничего… — Девочка подняла глаза и улыбнулась. — А ты где живешь?

Ответить Валентинас не успел: учительница повела их смотреть класс. Класс был просторный, свежевыбеленный, и парты пахли масляной краской. Ребята сели за них, быстро расстегнули портфели и ранцы, вытащили тетрадки и буквари. Однако учительница не велела ни читать, ни писать, она лишь показала, как надо вставать из-за парты, как поднимать руку, если хочешь что-то сказать или спросить. Потом распрощалась до завтра.

На улицу первоклассники высыпали всей гурьбой, громко крича и договариваясь, кому с кем по пути. Но тут выяснилось, что почти всех еще ждут мамы. Так что все сразу разбрелись кто куда.

До первого перекрестка вместе с Валентинасом и его мамой шли близнецы и толстая девочка со своей мамой. Первыми отстали мальчики, около продовольственного магазина попрощались с ними девочка и ее мама. До дома, где жил Валентинас, оставалось лишь несколько шагов.

В дверях его ждал Линас. Увидев возвращающихся, он пулей полетел им навстречу и предложил Валентинасу помочь нести портфель. Но старший брат словно бы и не услышал предложения, только вздернул подбородок. Тогда Линас вцепился в мамину руку и, поглядывая на Валентитинаса, то ли ему, то ли маме сообщил:

— А дядя Лауринас крольчат купил! Такие беленькие, махонькие!..

Глаза Валентинаса едва заметно блеснули. Но он преодолел любопытство и важно проговорил:

— У нас в классе все парты черной краской выкрашены.

Сказал так солидно, словно и в прошлом году, и в позапрошлом этот класс тоже был его классом. Линас отпустил мамину руку и снова уважительно потрогал портфель брата.

— Давай вместе понесем. Ладно?

Нести портфель вдвоем, по правде говоря, было уже некуда — оставалось только по лестнице подняться. Однако на этот раз Валентинас кивнул и позволил Линасу ухватиться за ручку.

Потом, после осмотра кроликов дяди Лауринаса, в дровяном сарае был устроен «класс». Для начала единственным учеником Валентинаса стал Линас. Но он дисциплинированно сидел на полешке и внимательно слушал, как надо вставать и как поднимать руку. Через щели в стенах сарая за первым уроком наблюдали еще три пары глаз. Это были самые маленькие ребята с их двора. Валентинас не разрешил им присутствовать на уроке, потому что Стяпукасу всего четыре, а двум другим и трех еще не исполнилось.

— А кто же будет нас учить? — уже в который раз, царапаясь в дверь сарая, жалобно вопрошал Стяпукас.

Долго никто не отзывался. Только после того как Валентинас объявил перемену, в двери высунулась круглая голова Линаса.

— Я буду вас учить! — громко объявил он.

Предложение Линаса было принято без возражений.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

АЛЕКСАС БАЛТРУНАС
ЖЕЛТЫЕ РОМАШКИ
РАССКАЗЫ

КОШКА И ГОЛУБЬ

САМОЕ ХОРОШЕЕ СЛОВО

БАБА-ЯГА

МОСТ

ЧЕЙ САД КРАСИВЕЕ?

ЖЕЛТЫЕ РОМАШКИ

ЗВЕНИ, ВЕСНА!

ПОЧЕМУ ПЛАКАЛА КУКЛА

КОШКА И ГОЛУБЬ

ЛЕСНАЯ КРАСАВИЦА

КАК ПРИШЛА ЗИМА

ЗАБЫВАКА

ЛЕСНАЯ КРАСАВИЦА

ПТЕНЧИКИ

САУЛЮКАС И РИТА

ВОЛК, КОЗА И КАПУСТА

НЕБО СНОВА ЧИСТОЕ!

УКРОТИТЕЛЬ ЛЬВОВ МЕНЯЕТ ПРОФЕССИЮ

ЛИНАС И ВАЛЕНТИНАС

В НЕЗНАКОМОМ ПЕРЕУЛКЕ

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

НОЛЬ ОДИН

МЕДНЫЙ ЯКОРЕК

ТАИНСТВЕННЫЙ ЗВЕРЬ

ПЕРВЫЙ УРОК