Кэти Мари БЬЮКЕНЕН

ГАДКИЕ ЛЕБЕДИ КОРДЕБАЛЕТА

Ларри. Навсегда

Работы Эдгара Дега, упомянутые в этом романе, можно увидеть на странице http://www.CathyMarieBuchanan.com/art

1878

Нет в мире существа, менее защищенного законами, правилами и обычаями, чем юная парижанка.

Le Figaro, 1880 год

Мари

Месье Леблан стоит, прислонившись к косяку и сложив руки над животиком, выдающим его пристрастие к свиной грудинке. На туго натянувшемся сюртуке недостает одной пуговицы. Маман всплескивает руками — руками прачки, распухшими, в цыпках.

— Но, месье Леблан, мы ведь только что схоронили моего бедного мужа.

— Мадам ван Гётем, две недели уже прошли. Вы сказали тогда, что вам понадобится две недели.

Как только наш отец испустил свой последний вздох, месье Леблан немедленно возник на пороге нашей комнаты, требуя плату за три месяца, которую папа задолжал из-за болезни.

Маман падает на колени и вцепляется в край пальто месье Леблана.

— Вы не можете нас выгнать. У меня три дочери, неужели вы позволите, чтобы они оказались на улице?

— Будьте милосердны, — я встаю на колени рядом с ней.

— Сжальтесь над нами, — говорит Шарлотта, моя младшая сестра, и я невольно морщусь. Она слишком хорошо играет свою роль, а ведь ей нет еще и восьми.

Только Антуанетта, старшая из нас троих, молчит, гордо подняв подбородок. Но она никогда ничего не боится.

Шарлотта хватает ладонь месье Леблана двумя руками, целует ее и прижимается к ней щекой. Он тяжело вздыхает. Кажется, крошка Шарлотта, которую так любят колбасник, часовщик и торговец посудой, только что спасла нас от бродяжничества.

Видя, как смягчается его лицо, маман говорит:

— Возьмите мое кольцо, — и стягивает обручальное кольцо с пальца. Она прижимает его к губам и вкладывает в ладонь месье Леблана. Потом она прижимает руки к груди, чуть повыше сердца. Я не хочу, чтобы он увидел, что именно я думаю о чувствах маман к отцу, и отворачиваюсь. Всякий раз, когда папа упоминал, что он портной и его еще в детстве отдали в учение, маман презрительно замечала, что он всю жизнь шил разве что робы для рабочих с фарфорового завода.

Месье Леблан сжимает в кулаке кольцо.

— Даю вам еще две недели. Потом придется заплатить.

Или же тележка отвезет буфет, подаренный папе перед смертью, стол и три расшатанных стула, оставленные предыдущим жильцом, тюфяки, набитые шерстью на пять су каждый, к старьевщику.

В комнате, останутся только четыре закопченные стены без следов побелки, а в дверь врежут новый замок. Консьержка, старая мадам Лега, уберет ключ в карман и грустно посмотрит на кругленькие щечки Шарлотты. Из нас троих только Антуанетта была достаточно взрослой, чтобы помнить ночи под грязной лестницей, дни на бульваре Осман, протянутые руки, пустые, пустые, сколько бы шелковых юбок ни прошуршало мимо. Как-то она рассказала мне про те времена, когда папа продал швейную машинку, чтобы заплатить за крошечное белое платьице, отделанное кружевом, за маленький белый гробик с двумя ангелочками, дующими в рожки, и за поминальную мессу.

Меня назвали в честь той умершей девочки — Мари, или Мари Первой, как я ее называю про себя. Ей еще не исполнилось двух лет, когда она вдруг застыла в своей кроватке, устремив взгляд в никуда. А потом появилась я, настоящий подарок судьбы, как говорит маман, и заняла ее место.

— Благослови вас Господь! — кричит Шарлотта вслед месье Леблану.

Маман тяжело поднимается с колен. Она еще не старуха, но придавлена тяжестью вдовства, дочерей, долгов, пустой кладовой. Сует руку в карман передника, делает глоток из маленького пузырька с зеленой жидкостью и вытирает губы ладонью.

— У нас неделю не плачено за молоко, а на это денег хватает? — с вызовом спрашивает Антуанетта.

— Помолчала бы! Я от тебя уже целый месяц ни су не видела. Торчишь в Опере целыми днями, а тебе ведь уже семнадцать. Могла бы и работать пойти.

Антуанетта плотно сжимает губы и свысока смотрит на маман, которая не унимается.

— За эти хождения по сцене тебе платят жалких два франка, и то если костюм, который не пожалела кастелянша, подойдет. А для прачки ты, видишь ли, слишком высокая и сильная. Не будет из тебя толку, вот что.

— Ну так яблочко от яблони недалеко падает. — Антуанетта прижимает к губам воображаемую бутылку.

Маман чуть-чуть приподнимает склянку с абсентом и вставляет пробку на место.

— Завтра отведешь сестер в балетную школу при Опере, — говорит она Антуанетте, и глаза Шарлотты загораются. По три раза на дню она твердит, что Парижская опера — лучший театр в мире.

Иногда Антуанетта показывает нам с Шарлоттой па, которым она научилась в балетной школе при Опере, пока ей не велели больше там не показываться, и мы стоим, сведя пятки, развернув носки, сгибая колени.

— Колени над носком, — говорит Антуанетта. — Это плие.

— А еще что? — обычно это спрашивает Шарлотта, но иногда и я. Вечера долгие и скучные, и зимой парочка плие при свете свечи помогает согреться, прежде чем свернуться на тюфяке.

Антуанетта раз за разом учила нас делать батман тандю, рон-де-жамб, гран-батман. Наклонялась, поправляя вытянутую ступню Шарлотты.

— Какие ножки, — говорила она. — Ножки балерины.

Чаще всего она поправляла именно Шарлотту. Однажды маман завела разговор, что мне пора уже самой зарабатывать себе на жизнь, что даже девочкам в балетной школе платят семьдесят франков каждый месяц, но папа стукнул кулаком по стулу.

— Хватит, — заявил он. — Мари останется в школе сестры Евангелины, ее место там.

Позже, наедине, он шепнул мне, что я умная, что у меня способности к учебе, что сестра Евангелина даже как-то раз специально ждала его у фарфорового завода, чтобы сказать об этом. Так и случилось. Пусть даже Антуанетта говорила, что у меня гибкая спина и выворотные бедра, пусть порой я танцевала какие-то свои танцы, когда снизу доносились звуки скрипки, мы обе знали, как твердо отцовское слово. Антуанетта следила за крошкой Шарлоттой, вытягивавшей ногу в арабеске, а потом поднимающей ее высоко над полом. Антуанетта поправляла ее и указывала:

— Руку мягче. Колени выпрями. Тяни шею. Вот так. У тебя шея как у Тальони, детка.

На именины Антуанетты, когда ей исполнилось восемь, папа принес в рукаве фигурку Марии Тальони — босой, с крыльями бабочки за спиной, поднявшей одну ножку над землей. Почти пятьдесят лет назад она завоевала сердца всех парижан, станцевав «Сильфиду», и легенда о ней все еще жила. Антуанетта десятки раз поцеловала статуэтку и поставила ее на каминную полку, чтобы ею любоваться. Теперь рядом со старыми часами маман поселился эльф. Но потом Антуанетта провалила экзамен, после которого ее могли бы перевести из второй линии кордебалета в первую, а потом и вовсе выгнали из балетной школы за спор с танцмейстером месье Плюком.

— Это все твой поганый язык, — ворчала маман.

— Я только сказала, что могу сделать больше фуэте-ан-турнан, чем Мартина, и что ноги у меня лучше, чем у Кароль.

Я представила, как она стоит скрестив руки на груда и надменно смотрит на собеседника.

— А он заявил мне, что я тощая уродина.

На следующий день фигурка исчезла с каминной полки — может быть, она отправилась к старьевщику или разбилась о брусчатку.

Узнав, что маман хочет отправить нас в балетную школу, Шарлотта стискивает пальцы так, что костяшки белеют. Она пытается сдержать радость. Я стою спокойно, пряча тревогу.

Их называют крысками. Тщедушных, полных надежд девочек, мечтающих о самых быстрых ногах, самом легком прыжке, самых красивых руках. Они совсем дети, как Шарлотта, некоторым едва исполнилось шесть. У меня внутри все сжимается, когда я думаю, что в свои тринадцать окажусь у станка рядом с ними. Они получили свое прозвище за то, что топочут по коридорам Оперы, — грязные, голодные, вынюхивающие, где бы урвать хоть крошку еды.

Антуанетта успокаивающе кладет ладонь на плечо Шарлотты. Ловит мой взгляд и чуть-чуть кивает мне, прося подождать. Она еще не закончила разговор с маман.

— Старый Плюк не возьмет Мари.

— Это ему решать.

— Она уже слишком взрослая.

— Нагонит. Скажи, что она умная. — Голос у нее резкий и презрительный. Она знает, что я очень горжусь тем, что сестра Евангелина ждала папу у ворот завода.

— Я ее не поведу.

Маман вытягивается во весь рост, но все равно остается ниже Антуанетты на добрых три дюйма. Шипит ей в лицо.

— Сделаешь, как сказано.

Утром я обычно сижу за маленьким столиком и декламирую отрывки из катехизиса или молитву о прощении, или читаю историю Жанны д’Арк, или пишу десять заповедей на память, или списываю с классной доски столбики цифр, которые нужно сложить друг с другом. Иногда я поднимаю глаза и вижу, как уголки губ сестры Евангелины изгибаются в улыбке, и чувствую тепло от горящей лампы. Однако, как только папа слег, я начала сомневаться, так ли уж нужно тратить эти часы в классной комнате. Ведь я могла бы в это время зарабатывать на жизнь.

Сестра Евангелина говорит, что я еще не закончила свое религиозное образование. Ей не нравится, как я прикасаюсь к петлям на крышке стола или к ключу в кармане, когда меня вызывают отвечать, надеясь, что железо приносит удачу. Она говорит, что я не выучила ни одного гимна. Но как я могла их выучить, если у меня нет ни одной приличной юбки, чтобы сходить на мессу в церковь Сент-Трините? Она потратила много часов, чтобы подготовить меня к первому причастию, но мне пришлось позаимствовать наряд у мальчишки-алтарника, тогда как все остальные девочки были одеты в кружевные платья, а потом облатка, которая якобы была плотью Христовой, оказалась сухим хлебом. Не могу сказать, что я почувствовала истинную благодать Божию. Но я все равно знаю на память и Символ веры, и «Отче наш», и «Аве Мария», и Славословие.

Что касается всего остального, что я должна выучить в школе, я и так уже могу сосчитать цену кочана капусты и двух луковиц быстрее зеленщика и сказать, сколько мне причитается сдачи. Могу написать, что мне в голову придет, и прочитать в газете все, что меня интересует. Спроси я сестру Евангелину, зачем мне учиться дальше и может ли вся арифметика в мире прокормить одну девушку, я бы получила ответ, который и так уже знаю. Ее ответ не изменится оттого, что у меня нет отца, что моя мать вечно нащупывает бутылку в кармане, что ни один лавочник не хотел бы, чтобы его покупателей приветствовала девица с таким лицом, как у меня, что я живу на самом верхнем этаже пансиона на рю де Дуэ, куда ведет винтовая лестница, такая узкая, что я задеваю стены юбками, что двор дома так мал, что туда не проникает даже лучик солнца, что я выросла на склонах Монмартра, в бурлящем котле буржуа и бедняков, рабочих и ремесленников, художников и натурщиц, в районе, знаменитом своими кабаре и танцевальными залами, а еще девицами, готовыми задрать юбку ради куска хлеба и чашки бульона для младенца, который орет дома. Что бы ответила сестра Евангелина?

— Ну, — сказала бы она, морща гладкий лоб и неубедительно поджимая губы, — никогда не знаешь, что тебе пригодится.

Маман хмурится, как и вчера, когда она заорала, а Антуанетта плюнула ей на туфлю. Тогда маман ударила Антуанетту раз и другой, а та в ответ только засмеялась. Маман круглолицая и коренастая, руки у нее крепкие, как у мужчины, а Антуанетта узкобедрая и костлявая, с пальцами как веточки. И она только пошире расставляет ноги, готовясь к удару.

Может ли так случиться, что меня возьмут в балетную школу, а однажды даже выпустят на сцену Оперы? Может быть, директриса обрадуется, увидев не малолетку, а девушку, способную вытереть себе нос и заплести волосы? Если даже она жестока, если девочки будут смеяться, когда я не смогу сделать несколько деми-тур подряд… сестра Евангелина говорит, что я упорная как мул и что я быстро схватываю новое. К тому же нужно помнить и о семидесяти франках. Можно пойти на ткацкую фабрику и заработать половину от этого или стать прачкой и иметь почти столько же, но при этом работать по двенадцать часов в день шесть дней в неделю, и то, если инспектор сделает вид, будто мне уже четырнадцать.

Может быть, завтра жена накормит месье Плюка его любимым завтраком и завяжет ему галстук чуть нежнее, чем обычно, и он поднимется по ступеням Оперы в добром расположении духа. Может быть, несколько бриошей впишут мое имя в список учениц балетной школы, вытащат меня из канавы, дадут мне тень надежды.

— Я пойду, — говорю я, сжимая кулаки.

Натянутые жилы на шее Антуанетты расслабляются. Маман плюхается на жесткий стул.

Le Figaro. Преступный…

23 мая 1878 года

ПРЕСТУПНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Изучая преступников, итальянский криминолог Чезаре Ломброзо обнаружил, что им присущи определенные анатомические черты. Среди характерных для преступников особенностей лица можно назвать выступающий вперед подбородок, широкие скулы, низкий лоб и черные густые волосы. Все эти черты свойственны доисторическим людям и обезьянам, поэтому Ломброзо утверждает, что самые гнусные из современных преступников представляют собой своего рода атавизм, возврат к дикой и кровожадной изначальной человеческой породе. Он указывает, что ученым хорошо известны многочисленные случаи повторения одних и тех же болезней и особенностей в одном роду. Исследования уважаемых французских антропологов подтверждают его выводы.

Доктор Артур Бордье измерил черепа тридцати шести убийц, позаимствованные в музее в Кане, и обнаружил, что по двум ключевым измерением они похожи на черепа представителей примитивных племен. Лбы убийц оказались низкими. Этот результат был ожидаем, учитывая связь лобной доли головного мозга с интеллектом. Затылочные части черепов с долями, отвечающими за действие, были увеличены. Бордье заключает, что мозг, более склонный к действию, чем к мышлению, объединяет современного преступника с первобытным дикарем. Это открытие подтверждает работа доктора Луи Делавасье, который измерил головы двух сотен заключенных тюрьмы Ла Рокетт и обнаружил схожее строение черепа почти у половины преступников.

Судя по всему, французские антропологи и Ломброзо солидарны друг с другом. Типичный преступник по-дикарски уродлив. Monstrum in fronte, monstrum in animo[1].

Антуанетта

Тусклый утренний свет пробивается в окно убогой комнаты, падает на тюфяки в углу. Мари все еще лежит свернувшись, рядом с Шарлоттой, на нашем общем с сестрами спальном месте. Второй тюфяк пуст. Маман уже ушла к горам белья, ожидающим ее в прачечной. Я щиплю Мари за щеку, она бьет меня по руке.

— Вставай, лентяйка, — говорю я. — Чудеса иногда случаются. Маман оставила нам целую буханку, а я раздобыла яиц.

Мари открывает один глаз.

— Да ладно?

Я достаю из кармана два теплых яйца и тыкаю ей в лицо. Она трогает скорлупу и переворачивается на спину. В голове у этой девчонки беспорядок, и она уже не помнит вчерашние планы. Что острый взгляд старого Плюка должен будет изучить ее кости еще до полудня.

Шарлотта натягивает комковатое одеяло на голову, недовольная, как императрица фрейлиной, которая посмела нарушить ее покой. Я дергаю одеяло, и она ворчит:

— Отстань. Отстань, а то…

— А то что? А то ты не съешь яйцо и хлеб? И твой живот будет бурчать на всю Оперу? Так, детка?

— Ах да, я и забыла, — говорит Мари.

Шарлотта молниеносно вскакивает.

— Который час?

— Еще куча времени.

— А чулки ты заштопала? Ты обещала!

Когда я закончила штопать чулки, улицы уже смолкли. Торговцы, театралы, рабочие, которые брели, пошатываясь и обхватив друг друга за шеи, уже храпели в своих постелях. Свеча потухла, и я сидела в темноте и переживала за Мари. Может быть, мне стоит насыпать сажи ей в туфли, порвать пачку, не искать с утра яйца, чтобы она пошла в Оперу слабой и голодной. Все это я могла сделать и вызвать тем самым презрение старого Плюка. Но в следующую минуту я уже думала, что грим может скрасить ее землистую кожу. Меня бросало в крайности. Как все испортить или, наоборот, как уладить. Одно я знала точно: даже если старый Плюк решит дать ей шанс, даже если она пробьется из школы в кордебалет, она все равно останется слишком тощей, слишком вульгарной, слишком похожей на меня, чтобы выбраться из второй линии кордебалета, с самого дна. Она застрянет на жалких восьмидесяти пяти франках в месяц — и будет получать еще два за каждый вечер, когда ее выпустят на сцену. Этого очень мало, если только у тебя нет покровителя. А завсегдатаи, богатые мужчины, которые каждый вечер пожирают балерин глазами, сидя в партере, куда их женам вход воспрещен, предпочитают девушек подороже — с нежными подбородками и розовыми, как у Шарлотты, губками, тех, кого они мечтают затащить в постель. Половина из этих мужчин не отличит аттитюд от арабеска, им нужны сами танцовщицы, их возбуждает одни их вид. Миловидной девушке снимают жилье, водят ее по ресторанам, дарят цветы, оплачивают счета от парикмахера. А если это танцовщица высшего класса — этуаль[2], — мужчине придется раскошелиться на выезд, роскошные платья и даже горничную.

Мари и Шарлотта едят яйца. Мари медленно, слизывая с пальцев каждую каплю желтка, Шарлотта так, как будто куда-то опаздывает и при этом уверена, что непременно будет получать яйцо на завтрак каждый день.

Я вытаскиваю две свои старые пачки, и Шарлотта тянется к той, что получше, но я поднимаю ее высоко над головой.

— Какая жадная девчонка. Эта для Мари. — Дрянная юбчонка не помешает старому Плюку заметить шею Тальони, высокий подъем стопы, ангельское личико. Он немедленно пустит слюни и будет мечтать, как однажды к ногам Шарлотты полетят букеты.

Я протягиваю ей пачку похуже. Шарлотта стоит неподвижно, скрестив руки. Я разжимаю руки, и юбка летит на пол, мытьем которого маман себя не утруждает. Шарлотта хватает ее.

— Понимаешь, детка, старый Плюк глаз не оторвет от твоих ног и шеи. Да он описается от счастья, когда увидит, какой лебедь заплыл в Оперу.

Я вытаскиваю из кармана две шелковые розы, украденные из кафе на Пляс Пигаль. Ими можно украсить шиньон. Из другого кармана появляется крошечная лакированная коробочка, грим, прихваченный из аванложи статистов. Гримаса исчезает с лица Шарлотты. Я стучу щеткой по краю буфета, привлекая внимание сгорбившейся Мари.

Я расчесываю ей волосы минут двадцать, сотню раз повторяя: «Какие волосы! Чудесные!» Потом наконец перехожу к делу и собираю их в косу, такую толстую, что не могу обхватить ее у основания. Волосы темные, блестящие, как шкурка крота, — единственный дар неба, который достался Мари. Ей не нужен постиж, сетка, которую балетные набивают выпавшими волосами и прячут в шиньоне, чтобы он казался вдвое больше. Я сворачиваю толстую змею волос, шикаю на Мари, когда она вздрагивает из-за уколов шпилек. Закончив, я отступаю на шаг и сразу вижу, как хорошо было бы прикрыть ее редкие брови.

— Многие девушки носят челки, — сообщаю я и достаю из ящика ножницы, которые пока не отправились к старьевщику. Шарлотта, которая делала растяжку, закинув ногу на спинку стула, взглянула на меня.

— А у тебя, детка, слишком много кудряшек.

Поворачиваюсь обратно к Мари.

— Это обязательно? — Она прикусывает нижнюю губу.

Я втискиваюсь между ней и буфетом, обрезаю пряди волос, выбившиеся из пучка, наношу грим, втираю его, стараясь загородить от нее зеркало.

— Столько возни, а у меня все равно нет шансов.

— Тебе не нравится, как я делаю прически? — Я втыкаю цветок за ухо, вместо того чтобы спрятать его на затылке, и отступаю в сторону, открывая перед ней зеркало.

Она видит себя и улыбается. Зубы у нее теснятся во рту и торчат во все стороны. Предупредить ее, чтобы не открывала рот перед старым Плюком? Не надо. С сомкнутыми губами она кажется слишком угрюмой.

— Хорошенькая, как персик.

— Все ты врешь.

— Господи, Мари.

— Monstrum in fronte, monstrum in animo.

Она читает газеты, которые выуживает из канавы. Она ходит в школу к монашкам и по воскресеньям, когда школа закрыта, бродит как потерянная. Она знает, говорит и думает такое, что лучше бы держать при себе.

Что это означает?

— Уродлив лицом, уродлив внутри.

— Ерунда какая-то. И обидная, потому что все говорят, как мы похожи.

Она рассказывает о дикарях и рецидивистах. Говорит, что ей досталось лицо обезьяны или преступника. Неужели я не вижу низкого лба, широких скул, выдвинутой вперед челюсти?

Мари

Я стою перед месье Плюком, ожидая его оценки. Руки в подготовительном положении, ноги в первой позиции, хоть он и не видит их из-за стола. Плечи вниз, повторяю я про себя. Тянуть шею. Руку мягче, локоть тоже. Расслабиться. Не дергаться и не волноваться из-за Шарлотты, которая стоит в первом ряду в самой лучшей пачке, вытащенной из сумки в то же мгновение, как Антуанетта ушла.

Кабинет огромен, в два раза больше нашей комнаты, но почти пуст, если не считать стола, украшенного резными змеями и еще какими-то тварями с выпученными глазами и оскаленными клыками. Похожее ощущение возникло у меня, когда я подошла к задним воротам Оперы. Они были украшены гирляндами, цветами и свитками, но столбики ворот выглядели как поставленные торчком мечи. Фасад Оперы с этой стороны украшали крылатые звери и смеющиеся маски. Над входом — голова с дырами вместо глаз. Антуанетта сообщила, что все, кроме зрителей, заходят в театр отсюда, через двери во дворике администрации. Нам не придется идти к главному входу, где было в сто раз больше украшений, выпученных глаз, кричащих ртов. Я чуть не расцеловала ее при этих словах.

Внутри театра я увидела гладко оштукатуренные стены и простые деревянные полы. Все, конечно, не такое обшарпанное, как в нашей комнате, но три года назад, когда Опера только что открылась, все газеты писали о мраморе, мозаике, позолоте, бронзовых полуобнаженных женщинах, которые поддерживают канделябры на лестницах.

— Не так тут и роскошно, — сказала я.

— Роскошно с другой стороны, где публика, — объяснила Антуанетта. — А это сторона для таких, как мы.

Еле ковыляя, к нам подошла женщина с острым, как клюв, носом. Скрипучим голосом она сказала:

— Мадемуазель ван Гётем, вы должны были обговорить это со мной.

— Ах, мадам Ганьон, консьержка всея Оперы, — Антуанетта сверкнула улыбкой, — как поживают ваши колени?

— Вы все так же льстите.

— Вы предпочитаете, чтобы вас звали консьержкой заднего входа?

— Я предпочитаю девиц, которые говорят правду.

Антуанетта ухмыльнулась и кивнула на нас с Шарлоттой.

— Старый Плюк ожидает нас наверху.

На мгновение я в этом засомневалась.

— Ваших имен нет в журнале, — мадам Ганьон встала между нами и лестницей.

— Вы прекрасно знаете, что старый Плюк никогда не утруждает себя журналами.

Антуанетта переступила с ноги на ноги.

— Сходи наверх, детка, приведи старого Плюка. Скажи, что мадам Ганьон просила его спуститься.

Ни секунды не раздумывая, Шарлотта обошла мадам Ганьон и двинулась к лестнице. Я почувствовала укол ревности — Антуанетта выбрала ее, а не меня.

— Я быстро! — обернувшись, крикнула Шарлотта.

— Ладно, идите! — процедила мадам Ганьон сквозь сжатые зубы, и Антуанетта дернула меня за руку.

По дороге к кабинету месье Плюка мы остановились перед маленьким столиком у каморки консьержки. Мы с Шарлоттой прикоснулись к висевшей на стене подкове, а Антуанетта объяснила, что так делают все — и актеры, и певцы, и балерины. Она накрыла наши ладони своей и слегка сжала пальцы.

— Не бойся, Мари.

Пока мы ждали у кабинета месье Плюка, я изо всех сил стиснула руки, чтобы не сорвать заусенец на большом пальце. Наконец в дверях появился какой-то господин, и я замерла, понимая, что время пришло. Он на мгновение задержался в коридоре, снял странные очки — круглые, с синими стеклами. Но это был не месье Плюк.

— Мадемуазель ван Гётем, — он приподнял шляпу перед Антуанеттой и двинулся дальше. Пальто у него было хорошее, но шерстяная жилетка сильно засалилась, а каштановую с сединой бороду не мешало бы подстричь. Антуанетта всегда говорила, что по ботинкам мужчины можно понять, богат ли он, поэтому я даже оторвалась от стены, чтобы посмотреть. Ботинки оказались начищенными, но носки у них загибались вверх, как будто он носил их уже сто лет.

Не успел он отойти достаточно далеко, как Шарлотта спросила:

— Из этих, постоянных зрителей?

— Это месье Дега, художник, — сказала Антуанетта. — Он днюет и ночует в Опере, делает наброски. Обычно рисует балерин. Однажды он написал портрет Эжени Фиокр.

— Она этуаль, — мечтательно протянула Шарлотта. — И вышла замуж за маркиза.

Об этой истории говорил весь Париж. Надеясь на повторение ее судьбы, поденщицы, белошвейки, чесальщицы шерсти и отправляли дочерей в балетную школу. И прачки тоже.

— Наверное, он хорошо рисует, — предположила я.

Антуанетта пожала плечами.

— На его рисунках девушки чешут спину или штопают чулки.

Понятно, что никто не будет вешать такие вещи на стену. Антуанетта вечно что-нибудь выдумывает, чтобы избежать брани маман, рыданий Шарлотты, не дать мне узнать то, чего, по ее мнению, мне знать не следует, или просто потому, что она привыкла врать и ничего не хочет с этим делать.

Месье Плюк наконец-то поворачивается к нам, оглядывая с головы до ног. Мне кажется, ему хочется смеяться — может быть, из-за моей юбки, или из-за положения рук, или из-за Шарлотты, которая присела в таком низком реверансе, что ее пальцы коснулись пола. Но он сдерживается, подкручивает усы, прикрывая рукой рот.

— Хорошо, мадемуазель Мари, мадемуазель Шарлотта. — Он встает и указывает перед собой: — Сюда.

Потом он долго разглядывает нас. Вероятно, он слышал о Чезаре Ломброзо, об убийцах, шлюхах и жуликах всякого рода, которые таковы от рождения, о знаках на лицах, по которым их можно узнать. Выгонит ли он меня? Велит ли ждать Шарлотту в коридоре? Я стараюсь спрятать челюсть, но что, если от этого шея покажется слишком короткой? Я велю себе прекратить. Он рисует пальцем круг в воздухе, и мы поворачиваемся.

— На живот, — велит он потом.

Я ложусь на живот и удивляюсь храбрости Шарлотты, которая говорит:

— Месье Плюк, я знаю все экзерсисы у станка и все в середине зала. Я могу повторить все, что показывала Антуанетта. Правда могу. Могу сделать совсем прямую линию деми-тур. Я могу показать. — Она готовится, выставляя одну ногу перед собой и ставя руки в третью позицию. Сделать ли мне то же самое?

— На живот, мадемуазель Шарлотта.

Нет, не сделать. Голос у него ледяной.

— А теперь плие, — велит он. — Нет-нет, мадемуазель Мари. Ягодицы в себя.

Он кладет мне руку на зад, заставляя поджать его. Согнутые колени я развожу в сторону.

— Выворачивайте бедра.

Я знаю от Антуанетты, что всем танцорам необходима выворотность. Она позволяет разворачивать бедра в стороны, когда ты наклоняешься, стоишь или даже поднимаешь ногу. Я улыбаюсь, пока он не видит мои кривые зубы.

Потом он велит нам выпрямить колени, поднять плечи и грудную клетку и выгнуть спину. Наклоняясь надо мной, он толкает меня ладонью в лоб.

— Сильнее.

От его окрика я вздрагиваю.

— Антуанетта учила вас наклонам назад?

— Нет, месье.

— Такая гибкость для девочки твоего возраста неожиданна.

Он велит нам встать. Шарлотта выпрямляется медленнее, красиво подавая руки.

— А теперь ноги, — говорит он, вставая перед Шарлоттой.

Он дважды хлопает в ладоши. Каким-то образом она понимает, чего он хочет, ставит руки во вторую позицию и делает гран-батман, вкладывая ступню в его ладонь. Он растягивает лодыжку, сгибает всю ступню, а не только пальцы, но ничего не говорит.

Я пытаюсь повторить ее движение, но все путаю, и ему приходится уклониться, чтобы не получить удар ногой. Я хватаю ртом воздух, и он ухмыляется, как будто все это не имеет значения. Потом он рассматривает мою ногу так же, как ногу Шарлотты. Кричит, чтобы позвали скрипача, и, пока мы ждем, возвращается к бумагам на столе. Я думаю, правда ли он назвал Антуанетту тощей и страшной.

Наконец в кабинете появляется старик с белыми усами, со скрипкой под мышкой. Кланяется.

— Что-нибудь на четыре четверти. Пожалостливее, — велит месье Плюк, снова выходя из-за стола.

Старик вскидывает смычок, кладет его на струны, и воздух наполняется музыкой.

— Танцуйте, — говорит месье Плюк.

Я стою неподвижно, как статуя, поставив ноги в первую позицию, а руки в подготовительную. Мои мысли далеко, я не понимаю, что мне нужно делать. Я чувствую, что у меня все волоски встают дыбом. Мне страшно.

Тем временем Шарлотта резко разворачивается и, ни на мгновение не сбиваясь, делает несколько деми-тур. Месье Плюк хлопает в ладони, очень громко и всего один раз. Музыка прекращается.

— Стоп! Хватит, — рявкает он. — Я разве просил деми-тур? Нет. Мне интересно, какие па ты знаешь. — Он откашливается. — Закрой глаза. Слушай музыку. Расскажи мне, что говорит эта музыка.

Музыка играет снова. Я закрываю глаза и слушаю, как музыка забирается мне под кожу. Но я не знаю, что делать. Я слушаю дальше, внимательнее, и постоянно думаю, что музыка звучит так, как будто лист падает с дерева. И понимание приходит внезапно, как удар грома и ливень после него. Я должна стать этим листом. Я начинаю медленно, двигаю головой из стороны в стороны и жду, когда хлопок ладоней остановит музыку. Я добавляю руки, осторожно раскачивая их вперед и назад. Музыка становится быстрее, как и мои движения. И я отдаюсь на волю ветра, чувствую, как он поднимает меня, несет куда-то, дергает, снова плавно опускает. Я продолжаю, пока музыка не замедляется и, наконец, не останавливается. Я лежу на земле, как лист. Я открываю глаза.

— Именно, — говорит месье Плюк, но я не понимаю, имеет ли он в виду меня или Шарлотту.

Мы вдвоем втискиваемся в одно кресло, а он открывает толстую растрепанную книгу. Он спрашивает наши полные имена, улицу, номер дома, имя и род занятий нашей матери, потом отца, и мне приходится говорить, что папа умер, но месье Плюк вдруг вспоминает, что это и так ему известно.

— Ах да. Ну неважно.

— Вы в этой книге имена крысок пишете? — спрашивает Шарлотта.

Он откидывается назад, поджимая губы. Стул качается на двух ножках.

— Мадемуазель Шарлотта, ты напоминаешь мне Антуанетту, которая тоже болтает все что ей вздумается и не имеет терпения.

Это прозвучало как напоминание о том, что Антуанетта потеряла свое место в балете. Стул с грохотом опускается на все четыре ножки.

— Мадемуазель Мари, мадемуазель Шарлотта. Завтра утром, в девять. Ваши имена будут в журнале у мадам Ганьон. Любая крыска отведет вас в зал к мадам Теодор. Не опаздывайте, сами вы его не найдете.

Я проглатываю улыбку — вероятно, лицо мое искажает ужасная гримаса. Шарлотта хватается за ручку кресла, как будто пытается сопротивляться какой-то силе, выталкивающей ее.

— Свободны, — говорит он.

Мы молчим, пока идем по коридору, молчим, пока прыгаем, сжимая друг друга в объятиях, молчим, снимая пачки. Мы молчим на лестнице, проходя мимо каморки мадам Ганьон. Даже когда до дверей остается всего шаг, я говорю шепотом:

— А где же Антуанетта?

Она не ждет нас на скамейке, как мы договаривались, а я не помню ни одного случая, чтобы Антуанетта обещала и не пришла.

Шарлотта смотрит в залитый солнечным светом дворик.

— Наверное, у ворот.

Как и я, она не может себе представить, что Антуанетта про нас забыла.

Мы выходим и бежим вперед, сталкиваясь плечами. Нам не терпится поделиться новостями. Но и у ворот Антуанетты тоже нет…

Антуанетта

Старый Плюк, мерзкий старикашка! Как он произнес мое имя, когда я сказала ему, что привела Мари и Шарлотту на прослушивание в его школу!

— Антуанетта ван Гётем, — процедил он презрительно, как будто я десяток раз обчистила его карманы. И это прямо перед Мари и Шарлоттой! Правда, они не заметили. Ни Мари, ставшая белее жемчужных зубок Шарлотты, ни сама Шарлотта, присевшая так, как будто перед ней была группа аплодирующих поклонников. Плюку это не понравится — он такие штуки не любит.

Пока девочки переодевались в пачки в уборной — до раздевалки крысок отсюда надо было пройти через добрую сотню лестниц и переходов, я объяснила, что наш папа умер, маман пристрастилась к абсенту, а я осталась в ответе за двух девочек, которые не могут сами о себе позаботиться. Я объяснила, что все понимаю насчет постоянных зрителей, понимаю, что некоторым из них нет дела, шестнадцать девочке или двенадцать, и напоследок объяснила ради Мари, что Шарлотта ни при каких обстоятельствах не пойдет в Оперу без сестры.

— Вы же не будете за ней присматривать, — сказала я. — Я прекрасно знаю, что на вас нельзя положиться.

Старому Плюку хватило совести сказать:

— Лучше бы вашим сестрам самим за собой следить.

Я не стала говорить ему, что полночи штопала чулки, стирала пачки и сходила с ума от страха. Я не сказала, как украла яйца ради этих двух девочек и как их причесывала. Нет, я подумала о Мари и Шарлотте и плотно сжала губы.

Я постояла на темной лестничной площадке, дожидаясь, когда щеки перестанут гореть. Разумеется, мадам Ганьон не упустит шанса заступить мне дорогу, но я не доставлю ей удовольствия позлорадствовать.

Проходя мимо ее каморки, я заглядываю в дверь. Конечно, она сидит там, и в ее косых глазах видна ненависть к Мари и Шарлотте, которых Плюк экзаменует наверху.

— Старый Плюк передает вам благодарность за то, что не стали задерживать девочек, — говорю я. — И никого не побеспокоили. Я сообщу ему, что вы злитесь из-за того, что он небрежно обращается со списками.

— Держала бы ты свой рот на замке.

Я приподнимаю юбку и делаю реверанс.

— Хорошо. Тогда пойду посмотрю, что есть для меня у месье Леруа.

Месье Леруа нанимает статистов, время от времени договариваясь с нами на неделю работы. Он презирает мадам Ганьон, и она знает, что не может настроить его против меня. Он старается не ходить мимо ее каморки, а она постоянно выговаривает ему за списки, которые он не утруждается обновлять.

Я встаю в очередь у его кабинета и прислоняюсь к стене. Замечаю мельком, что Опера не может потратиться на пару скамей для статистов, зато уборные этуалей отделаны шелковыми драпировками с кистями, а креслами в них не побрезговала бы сама императрица. Я никогда не была в такой уборной, но думаю, что слухи верны. Всегда, даже если вечером дают оперу, завсегдатаи имеют возможность поглазеть на балерин на сцене, хотя бы на протяжении пятнадцатиминутного дивертисмента, втиснутого между актами. Если же кто-то хочет большего, то может спуститься на один пролет, в танцевальное фойе. Именно там проводят время постоянные зрители в антрактах и до подъема занавеса. Всегда без жен, которых туда не допускают. Общество им составляют самые прелестные балерины, полураздетые, они закидывают ноги на станок прямо на уровне глаз зрителей, которые тем временем хлещут шампанское. Рядом расположены гримерки этуалей. Шикарные и уютные. Ведь нельзя допустить, чтобы самые богатые зрители, которых приглашают в уборные в качестве почетных гостей, сталкивались с убогой обстановкой.

Очередь пока невелика. Я не люблю плохо говорить о других статистах, даже если это и правда, но большинство из них еще валяются на своих комковатых матрасах с раскалывающейся головой и пересохшим ртом, после того как пропили полученные от месье Леруа вчерашние два франка. Когда парень лет восемнадцати встает со стула напротив месье Леруа, я оказываюсь второй в очереди. У двери он оборачивается и сально подмигивает. Парни подмигивают мне редко, так что я оглядываюсь, но вижу только сопливого ребенка и пожилую даму без передних зубов. Он уже вышел в коридор, так что я упустила шанс опустить взгляд и улыбнуться еле заметной улыбкой, чтобы он понял, что мне приятно. Правда, он не представлял собой ничего особенного: волосы щеткой, лоб низкий, черные глаза слишком глубоко сидят под массивными бровями, а нижняя челюсть как у собак, к которым лучше не подходить на улице. Но он мне все равно нравится, раз уж он мне подмигнул.

Я решаю в следующий раз обязательно подмигнуть в ответ, но потом вдруг думаю: а вдруг это был мой единственный шанс. Я выбегаю из очереди, прикинув, что он не мог отойти от Оперы далеко. Но снаружи его не видно.

— Дура, — ругаюсь я.

Мне придется заново высиживать эту унизительную очередь. Но когда я поворачиваюсь к Опере снова, то вдруг вижу этого парня — он прислонился к стене, уперевшись в нее одной ногой, с самокруткой, прилипшей к губе.

Он снова подмигивает мне, а я подмигиваю ему в ответ.

Он затягивается.

— Мне нравятся девушки, которые умеют подмигивать.

Глядя на потертые носки своих туфель, я спрашиваю:

— Ты статист?

— Иногда. Для развлечения. А ты?

— Я довольно часто выхожу на сцену, почти каждый вечер, а иногда и днем, если не хватает людей и нужно кого-то поставить. Тебе сегодня что-то досталось?

— Старик Леруа сказал, что мне придется сначала заплатить штраф, — говорит он. — Опоздал на три минуты и на тебе, отдавай половину платы за вечер.

Я не слишком люблю эту тему, но все же встаю поудобнее, надеясь немного поболтать.

— А вот певицы и балерины, которые всегда на сцене, штрафов не платят.

— Ты не прав, — отвечаю я. Почти все парни, когда я говорю, что тоже раньше была балериной, интересуются. — Я сама раньше была балериной.

Он оглядывает меня с головы до ног.

— Корифейкой?

Я киваю и чуть-чуть задираю подбородок. Я всегда так делаю, когда вру, особенно если вру маман. Обычно моего задранного подбородка хватает, чтобы она заткнулась. Я так и не сдала экзамен на переход из второй линии кордебалета в первую, не говоря уж о всех остальных. Но этот парень явно ничего в этом не понимает, и нет смысла объяснять ему все, начиная с нижней ступени кордебалета и дальше, до первой линии кордебалета, корифейки, сюже, первой танцовщицы, этуали.

Он снова затягивается и откидывает голову назад, так что его подбородок оказывается чуть выше моего.

— Докажи.

Я ставлю руки в третью позицию, ноги в четвертую и делаю плие, а потом встаю на пальцы левой ноги, прижимаю правую стопу к колену и делаю быстрый поворот, резко выбрасывая поднятую ногу в сторону и приводя обратно к колену. А потом еще раз, и еще, всего восемь очень хороших фуэте-ан-турнан, хотя юбка мне сильно мешает. Я встаю на ноги и чувствую себя дурой, потому что показала единственное па, когда-либо заслуживавшее одобрительного кивка старого Плюка. Приседаю скромно, как положено статистке.

Он удивленно присвиснул.

— Может, выпьем по стаканчику?

Мари и Шарлотта будут ждать меня внутри у выхода, когда закончат, еще мне нужно повидать месье Леруа, а кроме того взять у мадам Лera метлу и подмести обстриженные волосы Мари. Шарлотта будет прыгать от волнения и требовать поцелуев, а Мари — дрожать от беспокойства, как бы ни прошла их встреча с Плюком.

— Не получится, — говорю я. — Сестер жду.

Из приоткрытых губ вырывается дымок. Я указываю на задний вход.

— Они хотят поступить в балетную школу.

— А ты?

— А я с этим покончила.

Он приподнимает тяжелую бровь. Я выпрямляю спину.

— Я недостаточно хороша.

— У тебя красивые глаза. Как шоколадные озера. — Он наклоняется так близко, что я чувствую запах табака у него изо рта. — И мне нравится, как ты держишь спину.

— В балете не сутулятся. — Я киваю в сторону танцклассов, втиснутых куда-то под стропила театра.

— Пойдем выпьем. Поболтаем.

— Разве что немножко ликера. Если здесь недалеко.

— Я Эмиль. Он тушит окурок о стену, оставляя грязное пятно. — Эмиль Абади.

— Антуанетта ван Гётем, — говорю я, и он берет меня за руку и целует чуть ниже запястья.

— Я знаю одно местечко.

Мы проходим мимо двух кафе, у дверей которых стоят официанты в жестких от крахмала фартуках. Когда мы подходим к углу, он не говорит, что нам нужно свернуть, а кладет руку мне на спину и направляет меня в сторону от бульвара. Его рука так и осталась там, сначала касаясь легко, а потом все тяжелее, потому что я не делала ничего, чтобы увернуться от его горячей ладони. В тускло освещенной забегаловке, куда мы входим, пахнет плесенью, а плитка на стенах пожелтела. Мне тут сразу понравилось, потому что папа иногда водил меня в похожее место на Пляс Пигаль поужинать за пять су. Мы садимся на скамью с прямой спинкой, стоящую у стены. Теперь мы сидим рядышком за длинным столом, по которому не мешало бы пройтись тряпкой. Мне он заказывает кассис и воду, а себе бокал красного вина. Напитки приносят быстро. Я сразу же глотаю свой ликер, решив, что немного укрепляющего мне не помешает.

— Куришь? — спрашивает он, подталкивая ко мне самокрутку.

— Не курю.

Он прикуривает, улыбается при виде моего пустого стакана и говорит:

— Надо бы взять тебе что-нибудь покрепче.

— Бокал красного. Раз уж ты так хочешь покомандовать.

Я спрашиваю, где он живет, и он отвечает, что раньше жил у матери, где провел большую часть жизни, в восточном предместье. А теперь ночует то у одного друга, то у другого.

— Ну, сама понимаешь. Где уголок найдется.

Брови мои ползут вверх. Выходит, у него нет даже постоянного места ночлега, а он пьет красное вино.

Когда он начинает расспрашивать о моей семье, я допиваю уже третий стакан и начинаю все больше проникаться расположением к парню, который оказался таким внимательным. Он кивает, когда я говорю, и не отвлекается на хихикающих девиц по соседству. Мне начинает казаться, что для него нет во всем мире места лучше, чем рядом со мной на этой скамье. Я рассказываю ему о Мари, вечно уткнувшей нос в газету, о Шарлотте и ее ногах танцовщицы, о маман и ее постоянном унынии. Говорю, что папа был отличным портным, а потом начал кашлять и не смог больше ходить на фарфоровый завод шить рабочие костюмы и, наконец, испустил дух, прижимая к себе нас троих. Тогда маман накричала на нас, чтобы мы немедленно стащили его на пол, пока тюфяк не испачкался.

Эмиль говорит, что его собственный отец умер еще до его рождения и что я должна представить себе что-то хорошее, когда начинаю грустить из-за отца. И это верно. Я вспоминаю, как он держал меня на коленях, как показывал фокусы с пуговицей, которую он вытаскивал откуда-то у меня из-за уха, как громко и красиво пел, как танцевал с каждой из нас, а потом с маман, когда с нижнего этажа доносились звуки скрипки. У Эмиля ничего подобного не было, была только вереница неприятных типов, которые приходили к его матери и уходили, когда им вздумается. Один из них отнес в ломбард его рогатку. Второй сломал Эмилю ключицу. Он расстегивает две пуговицы на рубашке и показывает мне шишку на месте перелома. Я дотрагиваюсь до нее двумя пальцами. На его твердой груди растут длинные черные волосы. Он застегивает рубашку, пожимает плечами, как будто это полная ерунда, и заказывает еще по стаканчику.

Мы пьем, и я уже совсем пьяна, а он рассказывает, что его мать взяла сторону очередного грубияна, который выкинул все вещи Эмиля на улицу.

— Еще? — спрашивает он, и я хочу согласиться, но он уже потратил кучу денег, а у меня нет ни единого су. Я отмахиваюсь и делаю крошечный глоток вина. Я говорю и говорю, чтобы отхлебывать как можно реже, и боюсь, что скоро покажется дно и мне придется уйти из грязной забегаловки, где колючие волоски у него на руке щекочут мне локоть.

Я рассказываю, как месье Леблан стоял у нас в дверях, что живот у него не умещался в жилете, когда он требовал с нас ренту за три месяца. Эмиль то ли понимает, что у меня нет денег, то ли тоже боится увидеть дно стакана. Он говорит:

— Антуанетта, позволь мне предложить тебе еще бокал. Мы так чудесно проводим время.

Он заказывает еще вина, и мидий с петрушкой, и тарелку редиски. Я понимаю, что давно уже опоздала забрать Мари и Шарлотту из Оперы. Он пальцами кладет мидию мне в рот, откусывает половину редиски, а остаток отдает мне. Мы сидим там до вечера, смеемся и облизываем губы, его рука ложится мне на бедро и поднимается все выше, и мне это приятно.

В кабачке остается только одна парочка. Женщина сгорбилась над стаканом кассиса и смотрит в него, никак не решаясь выпить. Ей так одиноко, что мне становится больно. Рядом с ней сидит мужчина, читает газету и клюет носом, не обращая на нее никакого внимания. Я начинаю фантазировать, что могло привести ее сюда. Возможно, она провела весь вечер в «Элизе-Монмартр», глядя, как девушки в черных чулках и пышных нижних юбках вскидывают ноги, пила, болтала и флиртовала, надеясь избавиться от одиночества. После кабаре она направилась в «Дохлую крысу», там тоже были смех и веселье. Наверное, она съела миску супа, прежде чем добраться до своей крошечной комнаты где-нибудь на рю Бреда или рю де Дуэ и там уронить голову на подушку. В половине двенадцатого она проснулась и натянула грязную нижнюю юбку, накинула коричневый плащ, совершенно измятый, и не стала даже его как следует завязывать. Она побежала в этот кабачок, рассчитывая, что стакан кассиса поможет ей протянуть еще один день. Но теперь, сидя здесь, она понимает, что совсем не хочет начинать всю эту возню заново.

Я рассказываю это Эмилю. Его короткие волосы колют мне нос, а нижней губой я задеваю его ухо. Он закрывает глаза, откидывает голову назад и прижимается затылком к старой плитке.

— Пошли отсюда, Антуанетта.

Он выводит меня на улицу, держа за руку. Я спотыкаюсь и чуть не сношу стол, за которым сидит одинокая женщина. Она поднимает взгляд от упавшего стакана, и я вижу надежду на ее лице, вижу, как трясутся обвисшие щеки. Но ни она, ни я не произносим ни слова. Эмиль сует руку в карман и кладет два франка в лужу кассиса. Этого хватит, ведь он ей ничего не должен.

Мы оказываемся за забегаловкой, в густой тени. Спиной я прижимаюсь к стене, а рука Эмиля гладит меня по шее, сначала нежно, но потом он наваливается на меня и ведет себя уже не так осторожно. Я чувствую бедром, как он реагирует на меня, чувствую его твердость и открываю рот навстречу его жадному языку. Голова у меня кружится, его руки рвут завязки блузки, распахивают ворот, и я думаю, что все это всего лишь из-за прикосновения губ — моих губ — к уху Эмиля.

Первый раз у меня был с одним из статистов в Опере. Он велел идти за ним, и я пошла по лабиринтам коридоров под театром. А почему нет? Он был симпатичный, если не считать следов от оспы, а парни вообще редко обращают на меня внимание. Он поцеловал меня, погладил и приступил к тому, зачем привел меня вниз. Но когда мы снова поднялись наверх, он не удосужился даже назвать меня по имени. Он просто отвернулся. Наверное, дело в том, что он разглядел меня так близко, или в том, что я слишком тихо лежала под его содрогающимся телом.

Эмиль как будто взбесился, лапает меня, облизывает, и все это далеко не так приятно, как медленные движения рук того парня в Опере. Я подумываю оттолкнуть его. Тут у меня вдруг начинает колотиться сердце. А если он не послушает? Он задирает мою юбку, стягивает панталоны, и я думаю, что такова плата за вино, мидии с петрушкой и жесткие волосы, щекочущие руку. Его пальцы пробираются внутрь, тычутся в нежное место, и я говорю, что мне больно. Эмиль не реагирует, поэтому я упираюсь руками ему в плечи, а коленом в бедро и резко толкаю его. Он отшатывается и темными глазами смотрит на меня, полураздетую. Я натягиваю блузку на плечи, руки у меня дрожат. Я вспоминаю, что я уродина, и отворачиваюсь.

— Антуанетта, — говорит он, — ты меня с ума сводишь.

— Я хочу домой.

— Я тебя провожу.

— Я сама.

Я натягиваю панталоны, придерживаю блузку у груди и ухожу.

На выходе из переулка он догоняет меня.

— Антуанетта, — он хватает меня за руку, но отпускает, когда я вырываюсь. Он не пытается удерживать меня силой, поэтому я останавливаюсь.

— Отдай это своему хозяину, — он протягивает мне горсть монет, среди которых много серебряных и даже пара золотых.

— Ты что, думаешь, что я какая-нибудь подстилка? — Голос у меня становится как у Шарлотты, которая распускает нюни по любому поводу.

— Это все, что у меня есть.

— Не возьму.

Он снова сует мне монеты. У меня-то живот полон, а у Мари и Шарлотты животы пустые. И на следующей неделе есть мне будет нечего, потому что идти к месье Леруа уже поздно. Но из гордости я отворачиваюсь.

Эмиль не смущается. Нет. Он кидает деньги мне под ноги.

— Это для Леблана. Тебе нельзя жить на улице. Я этого не хочу.

Он оставляет меня в переулке. Я придерживаю блузку и собираю монеты.

Почти восемьдесят франков. Этого хватит, чтобы кулаки месье Леблана не барабанили в дверь, хватит на свиную грудинку, хватит, чтобы объяснить мое исчезновение из Оперы.

Мари

Отвратительная картина. Маман сидит на стуле запрокинув голову, рот у нее приоткрыт, от уголка губ тянется слюна. Я наклоняюсь поближе и принюхиваюсь. Абсент. Всегда абсент. Анис и полынь. А почему бы, собственно, и нет? Почему вдове, воспитывающей трех дочерей, не залить свои горести? Я говорю это Антуанетте, которая полна презрения к маман — ведь прачечная открылась уже час назад. Антуанетта хватает маман за плечи и грубо трясет.

— Оставь ее в покое.

— Ее выгонят из прачечной. Она постоянно прогуливает, пьет половину времени и наверняка отрывает пуговицы и кладет слишком много крахмала.

— Она пойдет позже.

— Нам нужна вода, — говорит она, берет цинковое ведро и мрачно смотрит на меня. — Не смей отдавать ей то, что у тебя осталось. Она же наверняка попросит, а сама вчера выпила целую бутылку.

Я уже отдала Антуанетте деньги, которые вчера получила в Опере. Она велела оставить себе десять франков и купить на них новую пачку, или кушак, или пару новых чулок. Теперь она сама вместо маман платит ренту месье Леблану. Стоит расставив ноги и торгуется да каждый су.

Она стягивает с гвоздя свою шаль и выходит. Я слышу быстрые шаги на лестнице.

Она умеет говорить правильно, если захочет. Я это знаю, потому что порой она передразнивает мою правильную речь, никогда не ошибаясь. Однажды мы с ней гуляли по бульвару Осман, и молодой человек в шелковом галстуке поклонился Антуанетте и протянул ей букет бледно-розовых цветов, похожих на крошечные, кивающие на ветру колокольчики. Она проговорила с ним несколько минут на идеальном французском, а потом заметила группу парней, которые смотрели на нее с другой стороны бульвара и зубоскалили. Тогда она задрала подбородок, швырнула букет в лицо молодому человеку и убежала. Когда я ее догнала, она чуть не плакала.

— Какие чудесные цветы, — сказала она, — как бы я хотела оставить эти чертовы цветы себе.

Из горла маман вырывается странный булькающий звук, и голова ее падает набок так резко, что она просыпается. Моргает пару раз, отворачивается от дневного света, проникающего в комнату. Находит взглядом меня — я как раз засовываю в сумку кусочек сыра, чтобы поесть днем.

— Мари, — зовет она, и лицо ее из помятого и обрюзгшего вдруг становится милым. Она хорошо помнит, что вчера была последняя пятница месяца.

Я сжимаю в кармане свои десять франков. Меня легко разжалобить, и она это знает.

— Как насчет мясного пирога на ужин? Или жареного цыпленка? — Она с трудом встает на ноги.

— Ты опоздала в прачечную.

— У меня были колики с утра.

— Может быть, поджарим картошки? — Я помню, что на полке лежит несколько штук.

Ее качает, и она цепляется за стол.

— Ты же больше любишь цыпленка.

Я бы действительно предпочла цыпленка в соусе, но я знаю, к чему она клонит. «Ты же знаешь, Мари, что мясо дорого, — скажет она. — У меня нет таких денег». Или еще хуже. Когда она последний раз надолго осталась без бутылки, то стала плаксивой и начала рассказывать, как всем сердцем любила папу, а он ей это сердце разбил. «Лахудры эти с Пляс Пигаль, — говорила она. — Он шастал к ним, а ведь дома мог получить то же самое бесплатно».

Я отсчитываю сумму, которая не позволяет выбирать между цыпленком и бутылкой абсента, и протягиваю ей. Антуанетта только покачает головой, потому что я опять поддалась на ее уловки. Но маман смущенно смотрит на меня и отводит мою руку.

— Ты и так отдаешь почти все, что зарабатываешь. У меня осталась еще пара су.

— О!

— У тебя в сердце живет ангел, Мари. — Она кладет ладони мне на плечи и вдруг обнимает меня. Руки у нее сильнее, теплее и мягче, чем думает Антуанетта. — Это твоя бедная мертвая сестричка.

Про ангелов я знаю только то, что написано в катехизисе сестры Евангелины. Что они бесчисленны и добры и защищают наши тела и души. Некоторые из ангелов грешат, и их адскими вервиями стягивают в глубины ада. Эти падшие ангелы подстраивают ловушки, поджидают мгновения ненависти, ревности или отчаяния, когда они могут ввергнуть душу девушки в адское пламя.

Может быть, маман права и Мари Первая действительно живет в моем сердце. Как я дрожала в кабинете месье Плюка! Он велел мне танцевать, а я не могла собраться с мыслями, но вдруг внезапно поняла, что должна стать листиком. Может быть, это Мари Первая вложила эту идею мне в голову? Может быть, мысль стать листом — один из ее даров? Иногда, впрочем, я начинаю думать, что Мари Первая изо всех сил цепляется мозолистыми пальцами за адское вервие. Если она хороший ангел и живет в моем сердце, как говорит мама, то она видела, как папа кашлял, пока не перестал работать, и как маман мучилась, когда у нас не было хлеба, и как папа умер. Почему она не послала нам один из своих даров? И где она была, когда месье Леблан стучал в дверь? И вообще я не уверена, что хочу, чтобы у меня в сердце жила маленькая мертвая сестра.

— Цыпленок будет у тебя в животе сегодня, — говорит маман, отступая на шаг, — а ангел в сердце всегда.

Танцевальный класс огромный и квадратный, со станком вдоль стен. Пол слегка наклонный. Говорят, это чтобы подготовить нас к сцене. От этой мысли руки у меня дрожат и сжимаются в кулаки. В углу стоит керамическая печь. Один стул предназначен для преподавательницы, второй — для скрипача-аккомпаниатора. На скамьях у стены сидят женщины — они вяжут, читают или спят, но оставить дочерей одних в Опере не решаются. Маман никогда не приходит сюда, но Антуанетта нередко одолевает эту сотню ступенек, просто чтобы просунуть голову в дверь и помахать нам, прежде чем идти к месье Леблану.

Уже месяц как меня перевели в класс мадам Доминик, к девочкам моего возраста. Мне повезло, и она зашла к мадам Теодор поговорить со скрипачом и задержалась. Под ее взглядом даже самые злые крыски не осмеливались щипать тех, кто стоял впереди. Когда пришла пора растяжки — наклониться вперед, выгнуть спину, лечь грудью на пол и широко раскинуть ноги, — взгляд мадам Доминик остановился на мне. Она подошла и велела мне сделать те же экзерсисы, что и месье Плюк весной. Я преисполнилась надежды и страха, потому что надежда — это то, что обычно ускользает без следа. Неделю спустя, когда мадам Теодор собиралась начать занятия, пришла мадам Доминик и велела мне на следующее утро приходить к ней в класс. Теперь она дает мне указания и поправляет. Я чуть не прыгала от радости, думая о том, что осталось позади визг и ерзанье между глиссадами и антраша, дерганье за волосы и толчки между гранд жете и пируэтами, перебранки над бочкой с водой — надо же решить, чья очередь мочить доски. Но это еще не все. Шарлотта больше не сможет поправлять меня у станка, вставать передо мной и ныть так, что девчонки прозвали ее «мадам Фу-ты-ну-ты». И вдобавок ко всему в мою первую же неделю со старшими девочками мадам Доминик отвела нас в театр на репетицию в костюмах. Репетировали балетный дивертисмент, вставленный в четвертый акт «Полиевкта», новой оперы месье Гуно.

Я была ошеломлена, увидев декорации на сцене — величественный многоколонный храм, багряный занавес с кистями, бронзовые, золотые и мраморные статуи, золоченая колесница, запряженная четверкой лошадей. А также римских патрициев и воинов: говорят, что в общей сложности было пошито девятьсот костюмов. Но лучше всех была Росита Маури, которую миланская «Ла Скала» привезла из Барселоны, чтобы она станцевала Венеру в дивертисменте. Мадам Доминик сказала, что она танцует не так классически и утонченно, как французские этуали, но что никто не сравнится с ней в силе, в скорости движения, в быстроте ног. Я никогда не видела такого батри. Ноги Роситы Маури взлетали в воздух и опускались. И таких пируэтов — резких, четких, на кончиках пальцев. Кордебалет разевал рты, глаза горели. Я тоже хотела танцевать как Росита Маури: яростно и мощно — как мужчина, легко и грациозно — как женщина. Под конец она глубоко присела. Когда она подняла голову, лицо ее сияло радостью. Я знала это чувство, раз или два оно настигало меня в танцклассе. Это было счастье — слиться с музыкой, раствориться в ней целиком.

Я знакомлюсь с правилами своего нового класса. Девочка по имени Бланш всегда стоит первой у станка и первой в ряду, когда мы выходим в центр зала посередине занятия. Мадам Доминик на ее примере показывает, как держать колено в аттитюде и лодыжку в кабриоле. Девочки шепчутся, а Бланш всегда одна тянет ногу у станка, если мы ждем своей очереди, чтобы сделать серию гранд-жете, или повторяет купе, если нам предстоят пируэты-пике. Когда занятие заканчивается, Бланш собирает вещи и быстро сбегает по лестнице. Это лучше, чем мяться, надеясь, что однажды кто-нибудь предложит идти домой вместе. Сначала девочки были ко мне добрее. Они спрашивали, где я живу и что думаю о Мари Санлавиль — разозлилась ли она, когда на роль Венеры пригласили Роситу Маури. Я сказала, что ей, наверное, все равно, особенно когда в газетах это творение Гуно стали звать невыносимо монотонным. Я немного даже гордилась своим ответом — ведь теперь все эти девочки поймут, что я умею читать. Через неделю мадам Доминик поставила меня второй у станка. Я решила, что это из-за того, что я неправильно делаю экзерсисы. Что она хочет поставить меня за Бланш, которая никогда не ошибается. Но девочки сразу скисли, и скоро уже не одна Бланш вынуждена была в одиночестве тянуть мышцы или оттачивать купе.

Мадам Доминик постоянно поднимала мой провисающий локоть и опускала поднятые плечи, ловила ногу в гранд батмане и сильнее гнула ступню. Вскоре я поняла, что в те дни, когда она занимается мной, я ухожу из класса в одиночестве. Я стала вести счет ее проявлениям внимания, как и все остальные девочки. Наверное, не стоило это начинать, потому что постепенно такие вещи становятся навязчивой идеей.

Сегодня, как и каждый день у станка, я слежу за Бланш, как ястреб, выглядывая каждое крошечное движение руки, любуясь ее длинной, даже при прогибе назад, шеей. Я копирую все, что могу, пытаясь в точности запомнить и не забыть, пока не вижу ее, развернувшись для экзерсиса с левой ногой. Для батмана фраппе я держу руку во второй позиции, повторяя один раз уже завершенный экзерсис, пытаясь опустить ногу так же резко, как и Бланш, и чуть не выпрыгиваю из собственной шкуры, когда слышу ее шепот за спиной:

— Руку вниз, Мари.

Я быстро опускаю руку, пока мадам Доминик не заметила ошибку. Но зачем Бланш мне помогает? Чуть позже, когда я снова ошибаюсь, отрывая пальцы от пола в рон де жамб, она снова шепчет сзади:

— Партер. Рон де жамб партер.

Тут я уже тихонько благодарю ее. Она смотрит вперед, подбородок поднят, шея вытянута, руки мягкие, ноги работают быстро и аккуратно. Но когда мы снова поворачиваемся, она улыбается.

Когда я пришла домой вчера вечером, Антуанетта поцеловала меня в щеку и сказала, что собирается сходить к мяснику и купить нам отбивных, а потом в кондитерскую лавку за карамелью. Щеки у нее горели, как будто в нашей комнате светило солнце. Наверное, она просто согрелась, сидя в своей шали.

Шарлотта перестала цепляться за буфет, с помощью которого делала балансуар, и посмотрела на Антуанетту.

— Ты серьезно?

— У нас праздник.

— Это какой?

— Я нашла постоянную работу, — глаза у нее светились. — Буду выступать в Амбигю.

Пьеса называется «Западня», и Антуанетта будет одной из нескольких десятков прачек, выходящих в сцене с прачечной. Это не очень отличается оттого, чем она сейчас занимается в Опере, только вот театр совсем не такой знаменитый, а пьеса, как известно всякому, хоть раз открывавшему газету, основана на вульгарном романчике.

Еще удивительнее то, что ей придется играть прачку, — изображать ту работу, которой она в настоящей жизни чуралась. Однако весь вечер она сияла от удовольствия, напевала себе под нос, смеялась без причины, даже поцеловала маман в щеку, когда та пришла с работы.

Именно об этом я размышляю у станка, делая релевэ — простое па, когда пятки отрываются от пола. Внезапно мадам Доминик хлещет тростью по станку, совсем рядом с моей рукой.

— Вторая позиция, Мари. — Она тяжело вздыхает. Та точка у меня между лопатками, которая порой болит, наливается красным.

На остаток занятия я выбрасываю из головы радостную Антуанетту. Дважды я замечаю во взгляде мадам Доминик смесь удивления и удовольствия, а один раз, когда я стою в арабеске, чуть оторвав руку от станка, она даже удостаивает меня едва заметным кивком.

Месье Дега сидит на своем обычном месте, иногда встает и прохаживается взад-вперед, делает наброски в альбоме, вновь садится и откидывается на спинку стула, таращится на нас так, как будто его никогда не учили, что это некрасиво. Взгляд у него острый и насмешливый, может быть, немного грустный. Глаза усталые, подними мешки. Про рот я ничего сказать не могу, он скрыт густой бородой, но раз уж он так на нас смотрит, я не удивилась бы, сорвись с его губ резкое словцо. В том, как он смотрит, есть что-то жуткое, он как будто видит меня насквозь и даже не думает отворачиваться, если я встречаюсь с ним глазами. Сегодня он смотрит на меня очень часто, и моя кожа горит под его взглядом.

Когда мадам Доминик велит нам выйти в центр, месье Дега берет свой стул и ставит его так, чтобы ему было лучше видно меня — во втором ряду, сразу за Бланш. Это просто вызывающе. Как будто разглядывать маленькую крыску с голыми руками — самая естественная вещь на свете. Как-то раз я решилась поговорить об этом с Люсиль, ленивой девочкой со вздернутым носиком, которая была равнодушна к танцам и поэтому не относилась ко мне с предубеждением.

— Он безобидный, — сказала она. — Улыбнись ему. У него в кармане всегда лежат конфеты.

Другая девочка, Жозефина, которую не очень любят за то, что у нее есть разноцветные кушаки на каждый день недели, туфли не заштопаны сотню раз, а мать ее всегда сидит тут же, постоянно поправляет ей прическу и взволнованно следит, когда приходит ее очередь делать пируэты, сказала:

— Маман как-то раз видела, как жандарм входил в дом месье Дега на рю Фонтэн. Она стала его расспрашивать, и жандарм сказал, что люди жалуются, что к художнику постоянно ходят маленькие девочки. Маман велела не разговаривать с ним.

Руки у Жозефины мягкие и круглые, ни торчащих локтей, ни острых плечей. Я подумала, что для нее-то конфета ничего не значит, а потом вспомнила Антуанетту. Та ворчала, что я слишком худая, а я огрызалась, что это оттого, что у нас в буфете только шелуха от луковиц.

Когда мадам Доминик заканчивает занятие, меня уже не держат ноги. Нас заставили задержаться, потому что половина девочек слишком тяжело приземлялась.

— Как великаны, а не как сильфиды, — сказала она и строго посмотрела на Люсиль и Нелли. Она продлила занятие на целый час, потому что ей пришлось поправить Люсиль три раза, Нелли четыре, а Линет, Жозефину и Алису по разу. Бланш она, наоборот, похвалила за ее соте де ша и заставила всех остальных восхититься точностью ее движений, посмотреть, как носок касается колена, как приподнят подбородок, как горделиво лицо. Вероятно, дело было не в Шанталь и не в Марго, каждая из которых удостоилась кивка, и не в Перо или Эми, которых только разок тронули за плечо, когда мадам Доминик прохаживалась вдоль станка во время рон де жамб. Мне достался удар трости и кивок во время арабеска, а потом, уже в центре зала, еле заметная улыбка. Я решила, что на следующем занятии я привлеку ее внимание. Мое соте де ша будет лучше, чем у Бланш.

Я очень осторожно раздеваюсь, развязываю кушак, складываю его вчетверо и сворачиваю, как будто он сделан из чистого золота, а не из потертого шелка. Антуанетта говорит, что новый стоит шесть франков. Шесть франков, которых ни у одной из нас нет. Я засовываю в сумку потертую пачку так, как мать укладывает в колыбель свое дитя. В результате я ухожу последней и спускаюсь по ступеням, умирая от голода, на дрожащих ногах.

Шесть дней в неделю я прохожу по лестницам и коридорам мимо танцклассов, площадок декораторов, аванлож хора и корифеев. До меня доносятся то плач скрипки, то дрожащая трель дивы, то окрик маэстро или ругань этуалей. Я спускаюсь, держась за сцену, и представляю себя частью Оперы, такой прочной и солидной, такой неизменной, царства растяжки, пота, прыжков и поворотов. Впереди экзамен, после которого одна из девочек мадам Доминик сможет попасть в кордебалет и на сцену Оперы. Я прикусываю губу, размышляя. В какой половине я оказалась? Среди тяжеловесных великанов или воздушных сильфид?

Я поворачиваю на следующий пролет и вижу внизу месье Дега, который сидит на маленькой скамеечке. На мгновение у меня перехватывает дыхание. Я вспоминаю Антуанетту, которая велит мне не копаться, и бдительных матерей. Мне нужно не останавливаться, а перескакивать через три ступеньки. Я уже делала так раньше, когда узнала о переводе к мадам Доминик.

Звук моих шагов привлекает усталый взгляд месье Дега. Когда я подхожу к площадке, где стоит скамейка, он окликает меня:

— Мадемуазель ван Гётем! — Я удивляюсь, откуда он знает мою фамилию. Мадам Доминик всегда зовет меня мадемуазель Мари. — Подождите, пожалуйста.

Он так и не отрывается от скамьи, даже не привстает, как воспитанный человек. Я останавливаюсь на безопасном расстоянии. Наконец он встает, но когда я делаю еще два шага, плюхается обратно на скамейку. Поднимает ладонь, чтобы я остановилась.

— Меня зовут месье Дега, — он кладет руку себе на колено. — Я художник.

— Я знаю. У балетных спины от ваших взглядов чешутся.

Несмотря на пушистую бороду, я вижу по его глазам, что он почти смеется.

— Возьмите, пожалуйста, мою карточку. — Он вытаскивает ее из кармана мятого сюртука. — Я хотел бы вас написать. Адрес на карточке. Я плачу шесть франков за четыре часа.

— А Перо вам не подходит? — Я думаю о ее мелких белых ровных зубах.

— Перо? — Он хмурится.

— Жозефина красивая, но ей мать запрещает с вами разговаривать.

Он закрывает глаза и снова открывает. Он как будто устал еще сильнее.

— У вас интересное лицо, — говорит он. — И спина. Лопатки похожи на маленькие крылья.

— Я тощая.

Он отмахивается от этого возражения, я же думаю про кушак нежно-голубого цвета. Он наклоняется вперед и протягивает карточку:

— Возьмете?

Я поднимаюсь на три ступеньки, просовываю руку между перилами, которые меня защищают, и беру карточку. Он живет на рю Фонтэн, номер девятнадцать, не дальше, чем мясник или зеленщик.

— Вы умеете читать?

— Разумеется, — высокомерно отвечаю я.

— Приходите в четверг после классов, в час дня.

— Если папа позволит. — И добавляю, воображая, что наиболее грозные отцы целыми днями ворочают бочки: — Спрошу, когда он придет из бондарни.

И тут же прикусываю нижнюю губу. Я что, научилась у Антуанетты только вранью?

Месье Дега щурит усталые глаза. Он знает, что мой отец давно умер.

Le Figaro. Эмиль Золя и…

19 ноября 1878 года

Эмиль Золя и «Западня»

Мы уже по горло сыты «Западней», которую Эмиль Золя написал, словно макая перо в ночной горшок, но вынуждены опять вспомнить об этом романе, потому что сейчас о нем толкуют все. Это главная тема бесед как в кабачках, так и в светских салонах.

Золя преследует серьезные научные цели. Он называет свое произведение «натуралистическим», литературой нашего просвещенного века, романом-наблюдением, воплощением правды, первым романом о простых людях, который не приукрашивает их жизнь. Он утверждает, что провел эксперимент, поместив в определенную среду молодую прачку, обладающую соответствующим темпераментом. История ее развивается по законам науки, а не по желанию романиста. Она складывается в точности так, как должна. Две великих силы, происхождение и среда, определяют судьбу девушки.

На «Западню» нападали с невероятной резкостью, обвиняя ее во всех грехах, — и не беспочвенно. Золя описывает неприглядную сторону жизни, подмечает все ее детали, помещая в центр повествования женщину с дурным характером. Самый мягкий отзыв, какой я могу дать об этом романе — он утомителен, как дождь. Самый грубый — это порнография. В «Западне» слишком много откровенного и плотского, она описывает пищеварительные и половые функции, целые страницы написаны вульгарнейшим языком, посвящены пьянству и грубости.

Скорее мы впустим оспу в свои дома, чем позволим чистым душой девушкам и невинным юношам читать эту омерзительную книгу.

Антуанетта

Я искала Эмиля Абади с весны, когда деревья стояли в цвету, под ногами зеленела молодая трава, а от дождя мне хотелось плакать каждый день, который проходил без его жестких волос и крепких пальцев, которыми он вкладывал мидий мне в рот. Лето с его палящим солнцем и обжигающими тротуарами пришло и ушло, деревья сбросили листья и уже готовы были накинуть зимний белый плащ, когда этот парень наконец-то попался мне на глаза.

Утром я заходила в Оперу, где не поленилась подняться в класс мадам Доминик, чтобы взглянуть на Мари. Та походила на одну из граций, хотя пачка у нее давно посерела. Мари высоко держала голову, плавно переносила руки из одной позиции в другую и выгибала спину настолько лучше остальных девочек, что мне стало стыдно за свои былые сомнения. Когда я представила, что она однажды выйдет на сцену, а позднее сможет подняться выше второй линии кордебалета, у меня в горле встал комок. На мгновение я пожалела, что была так резка со старым Плюком, а потом припомнила бесконечные ретире, которые я повторяла тысячу раз, лишь бы научиться приставлять пальцы одной ноги к другой, и сожаление мгновенно исчезло. Я перешла к классу мадам Теодор и чуть-чуть приоткрыла дверь. Шарлотту наказывали за то, что вместо шанжмана, простого прыжка, которого требовала мадам Теодор, она сделала прыжок посложнее, антраша. Надо бы снова объяснить Шарлотте, чтобы она слушала, что ей говорят, а не выделывалась. Что ее талант сверкает и без всяких украшений и незачем заменять шанжманы на антраша. Потом я отправилась к месье Леруа и договорилась о временной работе — всю следующую неделю я буду скользить по сцене со склоненной головой, изображая монашку в «Роберте-дьяволе».

После этого я пошла в театр Амбигю. Говорили, что какие-то господа ставят там пьесу о простых людях и хотят видеть на всех ролях, кроме главных, актеров из рабочего класса. Утверждалось, что это придаст представлению правдоподобия, но на самом деле они так расхваливали своих актеров из народа и говорили, будто ничего подобного публика еще не видала, что я ни секунды не сомневалась в том, что это просто трюк для привлечения внимания, а простые люди никого не интересуют. Так или иначе, один из моих передних зубов почернел, а юбки так протерлись, что я надевала две зараз, и я решила, что достаточно проста для этой работы.

Амбигю находится в получасе ходьбы от Оперы, к востоку. Сначала надо идти по рю Пуассонье, а потом по бульвару Сен-Мартин, но я решила сделать крюк в пару кварталов. Дойдя до кабачка, где мы пили кассис и красное вино с Эмилем, я открыла дверь и посмотрела в полумрак, ожидая, пока глаза привыкнут. Но, как обычно, ни на одной из скамеек я его не увидела.

Я вернулась на рю Пуассонье, внезапно остро ощутив резкий ветер и навалившуюся тяжесть прошедшего дня. В который раз я стала вспоминать тот давно минувший вечер. Как он сказал, что мои глаза похожи на шоколадные озера и что мы чудесно проводим время. Как он желал меня и как я его оттолкнула.

Когда я подошла к театру, то увидела здание в четыре этажа, с арочными окнами, двойными колоннами и скульптурами. Совсем не такое грандиозное, как Опера. Я бродила вокруг, не решаясь зайти внутрь, чтобы найти того, кто за все отвечает, и доказать, что подобной мне публика еще не видела. Тут рядом остановилась повозка. У пассажиров ее были ввалившиеся щеки, сальные волосы, черные дыры в улыбках. Наверняка это и есть актеры из народа, отобранные в предместье и привезенные в Амбигю. Я уже хотела поспешить, пока очередь не стала слишком длинной, но тут заметила волосы щеткой, низко спускающиеся на лоб, и черные глаза под тяжелыми бровями. Я чуть не окликнула его по имени, но Эмиль Абади уже перегнулся через борт повозки и посмотрел на меня.

— Антуанетта ван Гётем, — сказал он. — Я искал тебя по всему Парижу.

От неожиданности я срываюсь на обычную дерзость:

— Разумеется, заглянуть в Оперу ты не догадался.

— Не мог.

— Почему?

— Из-за тебя.

Я скрестила руки на груди.

— Я приходил три раза, — объяснил он. — Эта коза, которая охраняет служебный вход, не сказала, где ты живешь.

— Мадам Ганьон, — ровным голосом сказала я.

— Заплатил ей десять франков, и она сказала, что ты живешь на рю Сен-Северин, я два дня околачивался там, пока не понял, что она соврала. Когда я снова пришел, старая перечница подняла крик, с поста тут же прибежал сержант, и она стала ему жаловаться, что я пытался ее душить. Сержант пригрозил, что, если я снова покажусь рядом, меня ждут наручники и Ла-Рокетт.

— Я что, не стою пары дней в Ла-Рокетт?

Он прикурил и протянул самокрутку мне.

— Все еще не курю. — Я с трудом смогла скрыть разочарование. Видно, он-то не вспоминал каждую проведенную вместе секунду. — А ты что здесь делаешь, Эмиль Абади? Неужто в пьесе будет участвовать целая телега всякого сброда?

— Они говорят, что им нужно правдоподобие. — Он подбородком указал на трех господ в цилиндрах, которые склонились над какой-то книгой у самого входа в театр Амбигю. — Лучше уж работягу буду играть я, чем какой-нибудь актер с наманикюренными ногтями.

— Я тоже хотела получить роль.

Тогда он взял меня за руку, подвел к тем трем господам и пояснил:

— Тебе нужен вот этот, в перчатках. Только про Оперу не говори, им нужны любители.

Ни один из важных господ не поднял глаз от книги, так что Эмилю пришлось кашлянуть.

— Месье Мартин, — он склонил голову, — это Антуанетта ван Гётем. Она хочет получить роль в пьесе.

Пока другие двое оглядывали меня с головы до ног, месье Мартин сказал:

— Мадемуазель ван Гётем, позвольте мне представить вам месье Золя и месье Бюснаха.

Тот, кого назвали Золя, совсем не казался высокомерным. Лицо у него было широкое и мясистое. Его вполне можно было представить сидящим в той же повозке. Он кивнул мне, глаза у него оказались добрые.

Бюснах сказал без малейшей паузы:

— Она идеальна. Лицо прачки. — Очевидно, он имел в виду, что я могла бы работать полураздетой в душной жаре, ходить в холостяцкие кварталы за грязным бельем и отстирывать до чистоты загаженные подштанники. Я выпятила челюсть, и старый Бюснах отвел глаза.

Я видела резкий взгляд, который ему адресовал месье Золя. В ответ Бюснах закатил глаза. Тогда месье Мартин перешел к вопросам оплаты и расписания, которое никак не сочеталось с моим уговором с месье Леруа — а ведь мы договорились всего час назад. Месье Бюснах заметил, что я заволновалась, и спросил:

— Скажите честно, мадемуазель ван Гётем, мы зря тратим время?

Я молчала, приоткрыв рот, не зная, что ответить. Эмиль наклонился ко мне и сказал на ухо:

— Повеселее, детка.

— Все хорошо, — объявила я трем господам. — Могу вам обещать, что всегда буду приходить вовремя.

Так я стала прачкой в пьесе «Западня». Мари говорит, что это постановка по книге, которую написал месье Золя. Она разволновалась, узнав, что я встречалась с автором, и была удивлена, когда я сказала, что не слыхала про эту книгу.

— Антуанетта, — заявила она, уперев руки в бедра и надувшись. — Без «Западни» газетам было бы не о чем писать.

Я метнула на нее злобный взгляд. Нечего задаваться. Все те годы, что она сидела у сестры Евангелины, я зарабатывала себе на жизнь.

— Это роман про прачку по имени Жервеза с улицы Гут-д’Ор, — сказала она.

Я знаю это место, минут пятнадцать ходу от нас. Дома там не лучше, чем наш собственный, а то и хуже. Я посмотрела на Мари, думая сказать, что играю в пьесе о нашей же жизни, но ей и так было нелегко. Она прижала ладонь к животу, заглушая урчание в нем.

Я иду в Амбигю, а снег падает и тает на тротуарах. Высунув язык, я откидываю голову назад, ловлю несколько снежинок и смеюсь. В Амбигю меня ждет дружок. Репетиции продолжались уже почти месяц, но в наших отношениях с Эмилем оставалась какая-то неопределенность, а примерно неделю назад все встало на свои места. Мы стояли перед театром с группой народных актеров, болтали и смеялись. Эмиль стоял рядом со мной и вдруг обнял меня за шею, а ладонь его оказалась у меня на плече. Тогда я немножко наклонилась к нему, а он встал так, что оказаться ближе было уже невозможно.

Я посмотрела на него, и он мне подмигнул. Все наверняка подумали, что Эмиль Абади влюблен в Антуанетту. Положив руку мне на плечо, он рассказал об этом всему миру.

До этого мы порой тискались и целовались, он даже засовывал руку мне под блузку, но не больше. До того дня, как он обнял меня при всех, кому было до этого дело. Часом раньше мы сидели в стороне от всех, на засаленных креслах в Амбигю. Он взял мою ладонь и положил себе на брюки, прямо на твердую выпуклость под ширинкой. Любая девушка знает, что тут нужно делать, и я так и сделала, но только через брюки и только один раз, а потом я убрала руку.

— Не знаю даже, Эмиль.

— Но ты же моя подружка.

Я надула губы и пожала плечами, давая понять, что мне это совершенно не очевидно.

Эмиль стоит перед театром, машет мне рукой и курит вместе с Пьером Жилем, парнем, которого я не очень-то люблю. Он вечно пристает к прачкам и распускает руки. Костюм у него засаленный, и это не вяжется с его изящными губами, светлыми глазами, золотыми локонами и ямочкой на подбородке. Как и Эмиль, и все остальные парни из той повозки, он играет пьяного рабочего. Но неясно, как он, с его-то ангельской внешностью, получил эту роль.

Эмиль трогает меня ледяными пальцами за шею и, гордый как петух, спрашивает:

— Согреете меня, мадемуазель Антуанетта?

— А толку мне в твоих холодных пальцах? — Я бью его по ладони и надуваю губы.

Пьер Жиль курит и смотрит на нас с Эмилем. Но это ничего не меняет в его поведении, и он говорит гадости:

— Что, Антуанетта, свербит у тебя? Явно хочешь, чтобы тебе присунули!

Эмиль бросает окурок, растирает его подошвой и подает мне руку так, как будто я дама, с которой гуляют по Елисейским полям. Я обхватываю его локоть и через несколько шагов говорю:

— Снег такой красивый!

— Я заметил, как ты ловила его языком. Ничего красивее на этой неделе не видел.

После таких слов я смущаюсь и иду молча. Мне хочется сказать что-то в ответ. Вчера я лежала без сна, мечтая придушить храпящую маман, и придумывала нежные слова для Эмиля. Придумала только: «Мне нравится, как твои волосы щекочут мне нос», но это вряд ли сгодится. Позавчера он, целуя мои плечи, положил пальцы в ямку между ключицами и сказал, что это самое нежное местечко в мире.

Я останавливаюсь, все еще держа его за руку, и заглядываю в черные глаза.

— Ты красивее всего, что есть в моей жизни.

— Я красивый?

— Конечно.

— У меня лицо как у обезьяны.

Это напоминает мне ту чепуху, о которой любит порассуждать Мари. От этих мыслей мне так же больно, как бывает, когда я вижу рыдания Шарлотты, потерявшей шелковую розу, или Мари из-за того, что мадам Доминик назвала ее в классе великаном, а не сильфидой.

— Я не стала бы ничего в нем менять, — шепчу я, прижимая ладонь к его колючей щеке.

Все народные актеры сидят в специально отведенных местах, болтают, храпят, режутся в безик. Так продолжается до картины, которая идет перед нашей. Тогда мы направляемся в фойе и там уж ждем молча, пока помощник режиссера разведет нас по кулисам. Картина в прачечной, где выхожу я, идет второй, но потом, хотя большинство прачек расходится, я остаюсь в театре. Эмиль выходит в третьей картине и еще раз в седьмой. Между ними больше часа, так что я жду, и мы вдвоем забираемся в облюбованное нами местечко в задней части здания.

Эмиль говорит, что правила придуманы, чтобы мы не шатались туда-сюда, не сдирали шерстяную обивку с кресел, не срывали со стен лампы и не сперли то, что можно отнести в ломбард. Он вечно пытается объяснить мне то, что я и сама прекрасно знаю.

— Я открываю тебе глаза, — поясняет он, и я делаю заинтересованное лицо. Я киваю. Почему нет, если ему приятно чувствовать себя умным и знающим? Недавно два смотрителя, которых приставили следить за народными актерами, расслабились, и пару дней назад Эмиль прошептал мне на ухо, что знает одно местечко, склад, где стоит старый диван.

— Там здорово, — подмигивает он.

Покончив с третьей картиной, он находит меня.

Усаживается и сразу кладет руку мне на бедро.

— Ты же придешь сегодня в брассери на рю Мартир? Мы с парнями собирались повеселиться.

— Не могу. — Я представила, как весь вечер Эмиль и Пьер Жиль будут ржать и хлопать друг друга по спинам. — Я должна починить туфли Мари и показать Шарлотте, как делается постиж.

— Что ты с ними нянчишься, Антуанетта? Пусть привыкают сами о себе заботиться.

Я пожимаю плечами, и он гладит меня по бедру. Я чувствую желание и закрываю глаза.

— Я хочу, чтобы ты легла на этот старый диван. Хочу на тебя посмотреть.

— Не знаю.

Он хлопает меня по ноге и убирает руку. Я хочу, чтобы рука вернулась на место. Я теряю терпение.

— А если кто-то войдет?

Мари постоянно читает в газетах сплетни о балетных и их любовниках или всякое про «Западню». Там пишут много интересного. Что мадемуазель Элен Пети готовилась к роли Жервезы в настоящей прачечной, что все театры заявили, что они слишком приличные и отказались ставить пьесу, что все костюмы и декорации выглядят точь-в-точь так, как они описаны в романе месье Золя. Судя по всей этой суете, «Западня», пристойная она или нет, будет идти в Амбигю долго-долго. Это останавливает меня. Если я опозорю себя, я многое потеряю. А сестры рассчитывают на меня.

Эмиль вынимает из кармана ключ и касается им той точки на моей шее, которую он целовал уже сотню раз.

— А я закрою дверь.

— Откуда у тебя ключ?

— Вынул из замка. Он как будто меня дожидался.

Я смотрю на него из-под ресниц и улыбаюсь. Мое желание не уступает его, и я хочу, чтобы он это знал. Чтобы раздразнить его побольше.

— Здесь сто лет никого не было, — продолжает он свои уговоры. — Везде пыль и паутина.

— Завтра, — говорю я. Пусть помечтает еще денек. А мне надо помыться и заштопать панталоны. Или даже стащить из корзины у маман что-нибудь кружевное. Если мне повезет и она придет из прачечной с чистым бельем.

Мари

Я сижу за нашим маленьким столиком, мечтая, чтобы Антуанетта скорее пришла, чтобы ее взгляд осветил комнату, чтобы она сунула нам по куску ячменного сахара и стала рассказывать о народных актерах в Амбигю, которые напиваются и падают со сцены или мочатся за кулисами. В последнее время с ней что-то происходит, она вся просто светится. Вчера, когда мы с Шарлоттой устали ждать и сели за ужин — бульон и черствый хлеб — вдвоем, она показалась в дверях.

— Что, без меня начали? — спросила она, поднимая сумку. — А эти тартинки с кремом мне одной достанутся?

Пока я жду, маман сидит на тюфяке и зашивает порванный ворот своего лучшего платья, не глядя на меня.

— Урод, — говорит она. — Лапает, как будто у меня дома горничная есть.

Несколько дней назад она заявилась домой в порванном платье и ревела так, что разбудила даже Шарлотту, Антуанетта сказала:

— А чего ты ждала? Рухнула в кафе, напившись абсента.

Маман тыкает иглой и попадает себе в палец. Отбрасывает шитье и валится на мятое платье.

Я смотрю на карточку месье Дега, которая лежит на столе. Как билет на переправу через Стикс. Ногтем указательного пальца я обрываю заусенец с большого и слизываю кровь. Антуанетта задерживается на добрый час, но теперь она всегда так делает. Завтра месье Дега ждет меня после классов. Я не могу больше, мне нужен чей-то совет, и сажусь рядом с маман, обхватив руками колени.

— Есть один художник, — говорю я. — Мадам Доминик позволяет ему смотреть наши занятия.

Маман смотрит на меня опухшими глазами.

— Он сказал, что у меня интересное лицо.

— Это метка моей милой малышки. — Она перекатывается на спину.

— Он хочет меня написать, — говорю я, чтобы отвлечь ее от рассуждений о моей давно мертвой сестре. — Мать Жозефины велит ей держаться от него подальше.

Неуклюжим движением запястья она отметает все предостережения.

— Скажи, что не будешь раздеваться, пока он не протопит комнату как следует.

Если бы она выплюнула стофранковую золотую монету, я бы удивилась меньше.

— Раздеваться?

Она икает и кивает.

— Как следует.

Я представляю, как дрожу, как горящие глаза месье Дега обшаривают мою голую, покрытую мурашками кожу. Я наклоняюсь к маман в надежде, что она увидит меня, испуганную девочку, кусающую губы.

Но она только ухмыляется, страшно довольная своим полезным советом.

— Сколько он платит?

Я смотрю на нее ледяным взглядом. Она приподнимает бровь, ожидая ответа. Она невозмутима, как молоток.

— Шесть франков за четыре часа.

Она хлопает меня по ноге, как будто я псина, выполнившая удачный трюк.

— Тогда будешь натурщицей, — говорит она.

Резкий ветер гремит старыми ставнями, врывается в комнату. Я оставляю маман кутаться в одеяло и возвращаюсь к столу ждать Антуанетту. Я знаю, что ее задержало. Парень, которого она привела позавчера. Мне он не понравился — смуглый, глаза бегают. Как Антуанетта могла увлечься таким вульгарным типом? Что за жажда держит ее рядом с ним и не дает вернуться домой и поужинать со мной и Шарлоттой?

Сначала он держал руки в карманах и делал вид, будто встретить нас с Шарлоттой — самое обычное дело. Антуанетта назвала нас, и он дал нам по куску ячменного сахара, точно такого же, как она приносила нам последние пару недель. Я поняла, что она утаивала его из тех кусков, что он давал ей. Так я и поняла, что это ее дружок. К тому же он ткнул ее в ребра, а она засмеялась, шлепнула его по руке и вообще вела себя так, как будто ей никогда в жизни не было веселее. Я видела, как его пальцы залезли под ворот ее блузки и как Антуанетта не возражала, когда он притянул ее к себе и похлопал пониже спины. Она только запрокинула голову и снова засмеялась. А потом вытянула губы и чмокнула воздух. Тогда он поцеловал ее в губы. Нас как будто рядом не было. Я поняла, что мы для него — досадная помеха, сестрички, к которым Антуанетта уходит домой по вечерам. На маман он тоже не обращал внимания, что показалось мне не совсем правильным, хотя она и головы не подняла от белья, которое разбирала.

Я оживляюсь, когда слышу шаги на лестнице. Антуанетта торопится, потому что она опоздала. В топоте ее ног я угадываю мысли о сестрах, за которыми надо присматривать, о матери, которая ей мешает, о дружке, который обещает ей веселье, если только она не убежит опять на рю де Дуэ. Я встречаю ее у дверей. Она видит, что я кусаю губы, и спрашивает:

— Что такое, Мари? Ты плохо выглядишь.

— Ничего, — жаль, что я ушла от стола. — Просто хотела посмотреть, кто за тобой гонится.

Она закрывает дверь и упирает руки в боки. В желудке у меня урчит, и я отхожу на шаг, не желая, чтобы она это слышала. Но уже слишком поздно. Она уже трет пальцами лоб, как делает, если у нее болит голова.

— У меня ничего нет, кроме куска ячменного сахара, — она протягивает мне медово-желтый обломок, явно добытый из кармана Эмиля Абади, и я думаю, что за шесть франков месье Дега можно купить свинины на неделю.

Я беру обломок, откусываю половину и протягиваю ей остальное.

— Оставь Шарлотте, — говорит она. — Я видела ее внизу. Она там бегает с обручем, палкой и с двумя собаками. Мясник и зеленщик шлепали себя по ляжкам и орали: «Шарлотта, да ты быстрей лисы!» и «Еще немного, и собаки свалятся замертво!»

Изображая мясника, она надувается. Щеки у нее теперь круглые, а живот такой большой, что его приходится придерживать снизу. Зеленщик у нее выходит дерганый, со страхом глядящий во все стороны, как будто в комнате полно дурных примет. Она подражает очень точно, и я забываю о месье Дега, пока она не говорит:

— Ну а теперь рассказывай, почему ты скакала в дверях, как курица.

— Месье Дега хочет меня написать завтра.

Она ждет, чуть наклонив голову, как будто я должна рассказать ей остальное.

— Может быть, раздетой, — я говорю это легко, как будто не боюсь горящего взгляда месье Дега на своей голой коже. Антуанетту эту заботит сильнее, чем маман.

— Вы о цене сговорились?

— Шесть франков за четыре часа.

— Хорошие деньги.

— Маман велела мне стать натурщицей.

Она не стала закатывать глаза и говорить, что маман вечно несет какую-то ерунду. Это мешает мне успокоиться. Я тихонько вздыхаю.

Антуанетта фыркает, как рассерженная лошадь, и смотрит на меня.

— На самом деле тело для любого художника ничего не значит, они уже видели не одну сотню голых девушек.

Она снова трет лоб, а потом вдруг говорит:

— Завтра я схожу с тобой. Один раз.

— Но он ждет меня совсем рано, в час.

— После Оперы сходишь в Амбигю и скажешь месье Бюснаху, что я подхватила лихорадку, какая сейчас ходит по рю де Дуэ. Скажи ему, что никто не отлеживается дольше дня. Наверное, он не отнимет у меня роль.

— Не знаю. — Я представляю господина во фраке, который поворачивается ко мне и смотрит на меня свысока, пока я кое-как бубню повторенную сотню раз фразу. Я чувствую что-то, что другие бы назвали бабочками в животе, но на самом деле это больше похоже на рой гудящих пчел.

— Довольно неплохо, — говорит она. — У меня три франка отложено, ты получишь шесть. И потом, он может тебя и еще раз позвать.

— А если он захочет чего-то большего? — выпаливаю я, зная, что у меня есть две секунды, пока Антуанетта не отвернется, до смерти устав утешать тринадцатилетнюю девчонку.

— Тогда я ему руку сломаю.

Она открывает ящики буфета, ищет там не очень грязную тряпку, не очень щербатую чашку, что угодно, что можно было бы отнести в ломбард и заложить по цене буханки хлеба.

На следующий день мы шли по рю де Дуэ и свернули на рю Фонтэн. Я остановилась на лестнице завязать шнурки на ботинках, а Антуанетта дернула меня за руку так, что я чуть не упала.

— Хватит копаться, — сказала она.

Шарлотта идет с нами и выгладит несчастной.

У дверей дома месье Дега Антуанетта поворачивается ко мне и говорит:

— Не куксись, Мари. Сама Эжени Фиокр не гнушалась позировать месье Дега.

Шарлотта фыркает.

— Ерунда какая, — Антуанетта корчит презрительную гримасу. Подумать только, одна из сестер ноет из-за того, что взгляд месье Дега упал не на нее, а вторая, наоборот, умирает от страха из-за его внимания.

Антуанетта стучит в дверь с маленькой табличкой «Эдгар Дега, художник». Плотная женщина в переднике, с широким честным лицом, открывает и рассматривает нашу троицу — три шали, которые придется где-то вешать, три пары грязных башмаков, за которыми придется подмести. Она досадливо морщится.

— Мари? Одна из вас должна быть Мари.

Я кротко, как ягненок, поднимаю ладонь. Она протягивает руку за нашими шалями.

— Сюда, — она указывает в сторону месье Дега. Он сидит, подперев подбородок ладонью, но от его огненного взгляда у меня ноги приклеиваются к полу, и я стою совсем тихо. Как и Антуанетта и Шарлотта.

Я в первый раз оказываюсь в мастерской художника, и меня поражает сильный запах скипидара и беспорядок — все поверхности чем-то заставлены или завешаны. Комната просторная, из голых окон падают полосы света, широкий прочный стол и длинная скамья еле видны под нагромождением кистей, губок, подсвечников, посуды, красок, чашек с водой, огрызков угольных карандашей, коробок пастели. По комнате расставлены несколько старых стульев, два из которых подпирают холсты. На третьем висит пахнущий краской халат, еще один, со сломанной ножкой, лежит на боку, последний пуст. Стены выкрашены серым и завешаны картинами от пола до потолка. Картин так много, что, уйдя отсюда прямо сейчас, я не смогла бы вспомнить ни одной. Стоящие на полу полотна повернуты обратной стороной и прислонены к стене.

— Я тут ни при чем, — перехватывает служанка мой взгляд. — Он не дает мне ни к чему притронуться. Даже подмести нельзя, чтобы пыль на свежую краску не садилась.

Она подходит к столу, кидает наши шали на единственный пустой стул и стоит, опустив руки и разглядывая беспорядок. Потом видит палитру и две кисти. Берет их и спрашивает:

— Я помою?

Месье Дега отвлекается от своих мыслей и кивает.

Увидев нас троих, он тяжело вздыхает, жалея, что мы нарушили мирное течение его дня.

— Спина, — говорит он. — Я начну с вашей спины.

Показывает на ширму в углу:

— Раздеться можете там.

У меня кружится голова. Стоя за ширмой и онемевшими пальцами развязывая блузку, я слышу, как месье Дега велит служанке — он называет ее Сабиной — расчистить пару стульев для сестер, которых я привела с собой. У меня не хватает сил даже подумать о том, как я выйду из-за ширмы, одной рукой пытаясь прикрыть две маленькие выпуклости на груди, а второй — черные волосы, появившиеся между ног, и все это на глазах у двух сестер, одна из которых подмигнет, а вторая будет таращиться.

Придерживая блузку, я оглядываю угол комнаты, скрытый ширмой. Я вижу умывальник, маленькую железную кровать с мятыми простынями, спиртовку на полу. Под ней лежит лист бумаги, на котором нарисована балерина, сгорбившаяся на скамейке. Всего несколько линий углем, несколько пятен пастели, но я вижу, как устала эта девушка, как поднимаются ее ребра с каждым вздохом. Я вижу, что на дворе поздний вечер, что вчера на нее орал отец, что она простояла у станка много часов, пытаясь сохранить равновесие на секунду дольше, чем раньше, или приземлиться чуть мягче. Ноющие бедра развернуты в стороны, даже когда она отдыхает. Я выхожу из-за хрупкой ширмы.

— Вы можете уйти, — говорю я Антуанетте и Шарлотте, которая вытягивает шею и держит руки в первой позиции, надеясь, что месье Дега поднимет глаза от мусора на столе, в котором он копается.

Антуанетта вздыхает.

— Ты уверена?

— Но мы же уже здесь, — говорит Шарлотта, и я понимаю, что сейчас она затопает ногами, ведь месье Дега так и не оценил ее грации. Антуанетта уже встала, собираясь уходить.

Торопливо, как будто стараясь не передумать, я раздеваюсь, глядя на усталую девушку, на ее худые ноги, на мягкие пастельные мазки, подчеркивающие линию ключицы. Я выхожу из-за ширмы, цепенея от мысли о собственной наготе.

Антуанетта

В холле Амбигю я пытаюсь проморгаться после яркого солнечного света и вижу старого Бюснаха, заносчивого и готового отчитать меня за вчерашнее. Мне хочется усмехнуться, но, подумав, что не стоит его злить, я плотнее запахиваю шаль, как будто берегусь после вчерашней болезни. Это не так-то просто — проглотить ухмылку и придержать язык, но я должна стараться. Амбигю — это не только регулярная плата, но и вечера вместе с Эмилем. Я медленно выдыхаю, но старый Бюснах только кивает и благодарит меня за то, что я прислала сестру сообщить о своей болезни.

— Остальные подобным себя не утруждают, — говорит он.

Сегодня мы репетируем так, как будто это уже премьера. Все в костюмах, а сцена для второй картины обставлена как настоящая прачечная. Там стоят корыта с горячей водой, везде клубится пар и лежит грязное белье, натянуты веревки для сушки. Я погружаю руки по локоть в мыльную пену и не могу перестать думать о деньгах, потраченных на то, что публика могла бы увидеть на любой улице.

«Западня» рассказывает о тяжелой жизни прачки по имени Жервеза. В картине, где я участвую, она узнает, что Лантье, ее любовник, ушел, а потом дерется с Виржини, которая его увела. Когда мы впервые репетировали ссору, Бюснах хотел, чтобы Виржини лежала на полу, мокрая, в разорванных панталонах, а Жервеза била ее по голому заду колотушкой для белья. Именно так написал месье Золя (по крайней мере, так говорит Бюснах), а он всегда настаивает, что «Западня» — натуралистичная пьеса и должна быть как можно ближе к жизни, как и роман. Он вечно читает вслух то одну, то другую страницу и придирается к каждой мелочи. Например, первое ведро воды должно только туфли Виржини промочить. Я хотела сказать ему, что сто раз была в прачечной, но ни разу не видела, чтобы женщину били вальком по голой заднице. Но никакой задницы не будет, потому что цензоры дышат Бюснаху в затылок. Но все равно, после всех этих обливаний, брани и удара, от которого у Виржини кровь течет из уха, публика будет аплодировать стоя. Все билеты на премьеру уже проданы, и я не сомневаюсь, что не меньше половины — именно из-за разговоров про прачечную.

Мы начинаем. Народные актрисы заняты стиркой, а три настоящие — те, у кого есть слова — перекликаются друг с другом, ожидая прихода Жервезы. Но месье Бюснах недоволен. Он качает головой и резко хлопает в ладони.

— Нам нужно какое-то вступление. Дамы, — говорит он, и я знаю, что он обращается к нам, потому что актрис он зовет по имени, — дамы, скажите что-нибудь, что могут говорить в настоящей прачечной.

Все молчат, и тогда я поднимаю руку. Я никогда не подлизываюсь, но старый Бюснах не так и плох, а Эмиль смотрит на меня, и я уже знаю, что он улыбнется, услышав мою выдумку.

— Мадемуазель? — кивает мне Бюснах.

Я шарю руками в корыте, сердито смотрю на товарок и громко говорю:

— Мыло-то где? Опять сперли?

Народные актрисы хихикают. Все они знают, как легко потерять мыло в пене, как быстро оно тает, насколько легче сказать, что его украли, чем признаться, что ты сама его упустила.

— Идеально, — говорит Бюснах. — Давайте с начала.

Он тычет в меня пальцем, я повторяю свою фразу, и он улыбается, как никогда раньше.

После этого мы играем всю картину без окриков Бюснаха, и это меня выматывает. Я должна выглядеть мрачной и усталой, отжимать белье, вытирать лоб и поддергивать сырые рукава. Бюснаху понравилась моя фраза, и он включил ее в свою пьесу, так что теперь у меня тоже роль со словами.

Время от времени я смотрю на Эмиля, который сидит в третьем ряду, задрав ноги на спинку переднего кресла и покуривая самокрутку. Он не подмигивает и не кивает мне, как обычно делает. Он вообще не показывает, что мной гордится. Но, может быть, он проявит свою нежность потом, на складе, на диване, которому больше не одиноко.

Когда он привел меня туда в первый раз, я увидела, как он постарался, переставляя ящики, стирая пыль, оставив на диване алую ленту, чтобы я чувствовала себя королевой. На этот раз он не лапал меня, как тогда за кабачком. Нет. Он поднял меня и усадил на диван. А потом встал рядом на колени и обхватил мое лицо руками.

— Хочу просто посмотреть в эти шоколадные озера.

Я долго смотрела ему в глаза и не понимала, зачем отводить взгляд. Он прижался губами к укромному местечку между моих ключиц. Коснулся завязок блузки.

— Можно? — спросил он.

— Можно, — ответила я, как будто мы граф с графиней.

Блузка упала с плеч, и я увидела, как расширились его глаза при виде моих белых грудей и розовых сосков. Он нежно поцеловал покрывшуюся мурашками кожу, положил ладонь мне на живот. Я закрывала глаза, чувствуя себя самым прекрасным существом на свете.

Потом было немножко неудобно, потому что мы оба не сразу справились с затейливыми подвязками, которые я украла из корзины маман. Потом мы долго гладили и целовали друг друга, пока я не выгнула спину и не задрожала, а он не рухнул на меня и не задрожал также.

Наверное, он понял, что я не девушка, но мне хотелось сказать, что мой первый раз ничего не значил и не шел ни в какое сравнение с происходящим. Я посмотрела ему в глаза, зная, что мои собственные глаза ярко блестят. Он не улыбнулся, и я сказала:

— Это как будто тебе поклоняются.

— Что ж, мадемуазель Антуанетта, я собираюсь поклоняться вам каждый день.

И теперь действительно каждый день я оказываюсь на старом диване. Этот час, пока идут четвертая, пятая и шестая картины — лучшее, что случается со мной. Именно об этом часе я думаю, когда холодным утром мне не хочется вылезать из-под одеяла, о нем вспоминаю, закрывая глаза перед сном.

Даже сейчас, снимая костюм прачки, я думаю только об этом. Любая задержка — и мне придется сидеть тут, пока костюмерша не явится с очередной кучей фартуков и юбок.

Мари теперь смеется и дразнит меня: мол, я никогда раньше так не возилась с волосами и одеждой. Точнее, так было, пока я не привела Эмиля познакомиться с Мари и Шарлоттой. Как только он ушел, Мари прислонилась к дверям спиной и протянула:

— Ну и урод!

Потом начала объяснять, что он проявил неуважение к маман. Она не умолкала, пока я не оборвала ее самым строгим голосом:

— Пожалуйста, ни слова больше.

— Синяя борода, — прошептала Шарлотта.

— Что?

— Ни слова больше, как ты и просила.

— Я ей рассказала сказку, — объяснила Мари. — Про уродливого короля с синей бородой, который убивал своих жен и вешал их на крючки.

— Хочешь, расскажу, что было дальше? — спросила Шарлотта.

Я оттолкнула стул, стоявший на пути. Шарлотта медленно отступила на шаг, но я-то видела, что она готова в любой момент задать стрекача. Как эти две девчонки не видят главного? Как не понимают, что Эмиль научил меня глубоко дышать и легко ступать? Такое чувство обычно приходит в первый день весны, когда светит солнце, и дует теплый ветер, и весь мир просыпается. Вот только этот день наступает снова и снова.

На следующее утро Мари ускользнула из дома еще до того, как первый крошечный лучик солнца пробился через дырку в ставнях. Я дремала на своем тюфяке, слушая, как просыпается рю де Дуэ. Как стучат копыта, грохочут повозки по булыжнику, приветствуют друг друга булочник, мясник и зеленщик.

Маман храпела, лежа на спине. Иногда у нее перехватывало дыхание, и тогда она всхрапывала громче. Отчаявшись дождаться, что она замолчит, ежась от утреннего холода, я услышала, как Мари вернулась, беззвучно прикрыв за собой дверь. Она стояла, моргая и привыкая к полумраку, а потом, заметив, что я проснулась, вздрогнула и сунула за спину маленький пакет в коричневой бумаге.

— Это что, завтрак? — спросила я, заметив, что там явно не багет.

— Где?

— У тебя за спиной.

— Тихо, Шарлотту разбудишь. — Она покусала губу. — Я была на рю Лаваль у мадам Ламбер.

Мадам Лега утверждала, что микстура от мадам Ламбер уберегла Люси Ру от рождения ребенка.

— Мари, — сказала я. — Вообще-то это почти невозможно.

Но на самом деле я помнила, как трепетала всего неделю назад, как бесконечно тянулись в ожидании дни, пока не пришли крови. Я даже заключила сама с собой сделку, которую у меня не хватило духу выполнить. Если все наконец начнется, я попрошу Эмиля останавливаться вовремя.

— Это уксус, — сообщила она, бросая мне пакет. — Намочи в нем ватку и сунь внутрь, а потом уже пускай этого своего.

Я представила, как она краснеет, жует губу и пытается объяснить мадам Ламбер, что ей нужно.

— Тебе, наверное, было тяжело у мадам Ламбер…

Она зарделась, сказала, что принесет воды, и убежала.

Когда я в следующий раз пошла с Эмилем на склад, я рассказала ему про вату с уксусом и попросила не смотреть.

— Да ты не переживай, — он повернулся спиной. — Я вот только отложу пару су, и мы заживем своим домом.

Я торжествующе улыбалась, даже с болтающимися у колен панталонами. Он представлял меня рядом и в будущем. Он хотел, чтобы мы сняли свою комнату. Я была не просто очередной девицей, звеном в цепи.

Так что теперь, в те дни, когда «мне поклонялись» — а это происходило почти ежедневно, — у меня появились два новых дела. Во-первых, я стираю кусочки ваты — у колонки, в шести домах от нашего. Потом раскладываю их сушить на самой верхней полке кладовой. Второе мое дело — это поставить маленький крестик в календаре, который я стянула со стола у Бюснаха. Старый козел это заслужил, заставив меня ждать почти полчаса. Он извинился и вышел из кабинета, сказав, что буквально за минуту выяснит, почему клерк, ведающий выплатами, не может найти мое имя в своем списке. Но я-то слышала, как он хихикал в коридоре вместе с месье Мартином и никуда не спешил. Он не заметит пропажи календаря. Нет. Календарь лежал на захламленном столе, раскрытый на странице, обещавшей яркие осенние листья. А все листья уже давно облетели.

Обложка у этого календаря кожаная, с золотыми буквами, а странички с фигурной каймой разрисованы снежинками, клубникой или желто-красными листьями, в зависимости от месяца. На каждой странице что-то написано причудливыми буквами с завитушками, которые потом превращаются в виноградные усики. Как-нибудь я спрошу у Мари, что там написано, но пока я храню календарь в тайнике между каминной доской и стеной. Я достаю его только поздно ночью и ставлю маленький крестик, если в этот день мне поклонялись.

Зачем я это делаю? Может быть, мне хочется найти применение хорошенькому календарю. Может быть, я считаю, что это важный день, пусть даже на десять важных у меня приходится один обычный. Мне нравится ставить крестики, подсчитывать их, видеть, что их двадцать семь, а ведь вчера было только двадцать шесть.

При мысли о том, что у меня теперь роль со словами, я будто купаюсь в розовом свете. Я стаскиваю костюм прачки через голову и небрежно стягиваю завязки у ворота. Нам говорят так делать, чтобы они не падали на пол.

— Вечно спешишь, — замечает Колетт, еще одна из прачек, которая мне совсем не нравится. Из ее декольте вечно все вываливается, и она постоянно ошивается в коридоре рядом с актерами-рабочими и даже с Бюснахом. Вчера она даже при всех поправила грудь в вырезе и сама себя погладила.

— Как персики, — сказала она Пьеру Жилю, — сладкие.

— Хочу посмотреть пьесу, — говорю я, и это правда.

Сразу после картины с прачечной идет сцена с рабочими. Они стекаются в город с холмов Монмартра и Сент-Уэна. Именно тогда впервые появляется Эмиль — каменщик. Он идет по сцене в белых холщовых штанах, с мастерком в руках и половиной багета под мышкой. Когда красноватый свет газовых ламп освещает витрины — такие же, как на рю Пуассонье, легко представить, что это на самом деле раннее утро в Гут-д’Ор. Если я не буду копаться и болтать с Колетт и если мне повезет, то я успею к тому моменту, когда Эмиль остановится посередине сцены и будеть греть руки дыханием. После этого картина становится сладкой, как сироп. Кровельщик по имени Купо сторонится рабочих, заходящих в «Западню» выпить, оставляющих разум на дне стакана и вовсе не спешащих в свои кузни и мельницы. Он останавливает Жервезу на тротуаре, признается ей в любви и выслушивает ее небольшой монолог о том, как она хочет жить. «Моя мечта — спокойно работать, иметь постоянно кусок хлеба и жить в своей комнатушке, чтоб было чисто. Ну, стол, кровать, два стула, не больше»[3], — говорит она. Сплошной сироп, конечно, но я глотаю комок в горле и вижу слезы на глазах других девушек. Это наша общая мечта. Когда Купо предлагает Жервезе выйти за него замуж и обещает исполнить все ее желания, а она соглашается, мне кажется, что она еще может выбраться из трущоб Гут-д’Ор. В этой части пьесы еще полно надежды.

Колетт насмешливо фыркает.

— Ты просто хочешь поглядеть на Эмиля Абади.

— И что?

Она пожимает плечами и стаскивает рубашку через голову, выставляя напоказ свои огромные груди.

— Он грубиян.

Я тоже пожимаю плечами.

— Ты так не думаешь? — допытывается она.

— Нет. Ни капельки.

Она кривит рот и прикусывает пухлую нижнюю губу ровными зубками, как будто в задумчивости.

— По крайней мере он невежливый.

Я встряхиваю платье прачки, чуть не задев ее по подбородку, и кидаю его в кучу на руках у костюмерши.

— Просто он не любит, когда ему сиськи в лицо тычут, — говорю я и ухожу, оставив Колетт снимать юбку.

Как обычно, после своей картины Эмиль подходит к нашим местам, не сняв штанов каменщика. Но он не садится рядом со мной и не начинает дразнить осторожными поцелуями в шею. Вместо этого он останавливается у прохода и кивком подзывает меня. А потом даже не удосуживается подождать. Я бегу за ним и окликаю его, только когда мы оказываемся на другом этаже. Он все равно не останавливается.

— Ну, — я догоняю его у дверей склада и то только потому, что он остановился открыть замок. — Как тебе эта фраза про мыло?

Но он не смеется и не говорит, что мне стоило бы попросить у Бюснаха упоминание в программке или собственную ложу. Он мрачно смотрит на меня, на миг оторвавшись от замка.

Вместо того чтобы лечь, я сажусь. Он делает шаг вперед, я отвожу глаза под его ледяным взглядом, а потом он хватает меня, переворачивает и бросает на диван.

Все происходит мгновенно — он задирает мне юбку, спускает панталоны, входит в меня сзади, а через минуту уже застегивает штаны.

Я переворачиваюсь, поправляю одежду и сажусь. Тишина становится оглушительной. Я молчу, зная, что имею право встать и пнуть его в колено или плюнуть ему в лицо.

— И что это было? — наконец спрашиваю я.

Он ерошит себе волосы.

— У меня есть потребности, Антуанетта. Я тебя вчера везде искал и не нашел. Ночью глаз не сомкнул.

Я выпрямляюсь в полный рост и смотрю ему прямо в лицо.

— Не смей больше так делать. Никогда.

А то что? Со мной что-то случится? Я буду презирать его и каждый день снова задирать юбку?

— Это неправильно. Вообще.

— Не отказывай мне, — говорит он, не поднимая глаз от грязного пола. — Я этого не выдержу, — он смотрит на меня исподлобья. — Где ты была вчера?

Он несмело тянется к моей щеке, и я не уклоняюсь.

— Блевала в ведро весь день, — резко отвечаю я. Хотя мы вроде бы помирились, я не стану ему рассказывать, что вчера водила Мари к художнику. Он вечно ворчит, что я слишком вожусь с ней и Шарлоттой.

Говорит, что я обращаюсь с ними как с младенцами, а ведь нищим девчонкам в Париже только и остается, что вырасти поскорее. В другой раз я могла бы сказать правду. Я могла бы напомнить, что у них, считай, нет матери, что мне очень хочется хотя бы ненадолго защитить их от невзгод этого мира. Но прямо сейчас из меня щит такой же, как из суповой тарелки.

1879

Мари

Оказалось, что месье Дега не так уж плох. Да, он странноват, но и блохи не обидит. Правда, он грубый, особенно с Сабиной. Орет, когда не может найти кисть или чистую тряпку, а потом снова орет, обнаружив, что вся его пастель разложена по цветам в коробки, а крошащиеся кончики срезаны.

Сегодня у него хорошее настроение. Я понимаю это в ту минуту, когда вхожу в мастерскую и вижу три холста, развернутые ко мне лицом, а не оборотом. Это значит, что сейчас он думает о своих работах чуть лучше, чем обычно. А еще — что мне будет на что поглазеть, пока я час за часом стою перед ним.

Полгода я позировала раза два в месяц, а потом он как с ума сошел, и теперь я прихожу каждый день. Он заставляет меня стоять на одной из дюжины платформ, расставленных по всей мастерской. Говорит, что ему нужно видеть меня в разных ракурсах. Это началось в тот вторник, когда я заметила, что он уже с четверть часа разглядывает рисунок, где я держу веер.

Для этого рисунка он велел мне встать в четвертую позицию, выставив правую ногу перед левой и развернув ступни в стороны. Это было несложно — бедра у меня от рождения выворотные, да и постоянные экзерсисы тоже помогли. Вот с руками было непросто. Одной я держала веер, а вторую завела за голову, как будто потираю себе шею. Он хотел нарисовать балерину, которая устала и запыхалась в классе, а теперь отдыхает, обмахивая себя веером, пока не пришел ее черед. Сначала мне приходилось делать усталое лицо по его просьбе, но потом — уходя в работу, месье Дега не делал перерывов, — когда я простояла в этой позе почти три часа, шея у меня заболела по-настоящему, а плечи ссутулились. Чем сильнее я уставала, тем веселее он становился. Я немножко сгорбилась.

— Именно, — обрадовался он. — Это как раз то, что нужно.

В тот вторник он долго смотрел на рисунок, подперев голову рукой и прижав указательный палец ко рту. Потом он прищурился и посмотрел на меня таким взглядом, как будто находился на пороге большого открытия. Я стояла передним, мучаясь от жажды, но не двигаясь, чтобы не отвлекать его, хотя бы до тех пор, пока Сабина не принесет воды.

Когда я попила, он откашлялся и сказал:

— Ну что ж, мадемуазель ван Гётем.

Это означало, что мне предстоит позировать обнаженной, а значит, нужно зайти за ширму и раздеться. Если он хотел рисовать меня в одежде, то говорил: «В пачке, пожалуйста, мадемуазель ван Гётем». Я ценила его тактичность он не рявкал мне «Раздевайся».

Он начал серию набросков — простых набросков углем и белой пастелью. Я с пальцем у подбородка, я придерживающая пачку, я с рукой на упавшей бретельке лифа, как будто я ее поправляю. Иногда он хотел, чтобы я убрала волосы с шеи и забрала их наверх. Иногда — чтобы я заплела косу или распустила ее и перекинула волосы через плечо. Примерно половину времени я бывала голой. Единственное, что никогда не менялось — ноги стояли в четвертой позиции. Может быть, это и была та великая мысль, которую он обдумывал, глядя на рисунок с веером? Я буду стоять в четвертой позиции, а он нарисует меня сто раз.

Потом я смотрела на его работы и видела на листах бумаги худые руки, торчащие кости на бедрах, грудь, мало отличающуюся от мальчишеской. Я смотрела и смотрела, пытаясь понять, что же видит месье Дега. Может быть, я смотрела слишком придирчиво, потому что в черных линиях рисунков мне виделась девушка с грубым лицом, лишенная какой бы то ни было грации.

Сегодня он опять хочет, чтобы я разделась и встала в четвертую позицию, сцепила ладони сзади, а локти выпрямила. Именно так я должна была стоять и вчера, и позавчера. Я начинаю думать, что это так же обязательно, как четвертая позиция.

— Подбородок выше, — говорит он. — Так.

Он подходит к мольберту, берет карандаш, и я покрываюсь мурашками под его взглядом. Целый час он ругает меня за то, что я опускаю подбородок, расслабляю локти, наклоняюсь, хотя бы на мгновение. Сегодня он то и дело передвигает мольберт на несколько шагов и рисует меня с новой стороны. При этом я должна стоять неподвижно. У меня ужасно чешется нос, как будто я сейчас чихну.

— Если вам нужно высморкаться… — раздраженно тянет он и указывает на мою сумку, прислоненную к ширме, как будто позволяя взять носовой платок. Хотя он прекрасно знает, что у меня нет платка. Когда я осмеливаюсь облизать губы, он кидает карандаш мне под ноги. Потом он будет кричать и винить Сабину в том, что она спрятала все карандаши. Он все еще ворчит, вздыхает и стонет, но постепенно увлекается и работает молча.

Я мечтаю о булочке с колбасой на ужин и думаю, что Бланш, с которой я шла домой после занятий, притворялась, будто ей и дела нет до того, что я каждый день хожу в мастерскую. Она ревнует из-за того, что кто-то выделил меня, пусть даже это всего лишь месье Дега — а ведь мадам Доминик выбирает все время ее. Я вспоминаю одну картину, стоящую у стены, которую он как-то развернул. На ее заднем плане, в углу, стоят балерины, поправляют пачки и чулки. Спереди еще три. Одна возится с бантом на кушаке, две сидят, расправив пачки так, чтобы не помять тарлатан. Я знаю, что для каждой из этих балерин позировала девушка. Месье Дега как-то объяснил, что рисунок с веером был только наброском для большой работы. Та, что с бантом, напоминает своим вздернутым носом Люсиль. В таком случае месье Дега не очень-то разборчив. Каждый день ей достается за лень и шарканье.

— Ты — француженка, — говорит мадам Доминик, взмахивая тростью. — Наш удел — изящество.

Других девушек я не узнаю. В балетной школе их почти сотня, а в кордебалете еще больше. Внимание привлекает одна, которая сидит на скамейке. У нее ярко-красная шаль, и видно, что девушке нехорошо.

Что-то ее расстроило, и она вся сжалась, может быть, даже вытирает слезу. Может быть, она не может заниматься вровень с классом. Может быть, накануне вечером ее сестра пришла домой очень поздно, когда серый свет утра уже просачивался сквозь ставни. Может быть, она слышала смех на лестнице, слышала, что в воскресенье, в те несколько свободных часов, которые имеют работающие девушки в Париже, сестра сговаривается пойти с парнем в «Дохлую крысу» — и теперь эта несчастная девушка не сможет провести время вместе с сестрой. Может быть, она проснулась из-за того, что ее мать блевала после абсента. Ноги на картине у нее обрезаны — это вечная привычка месье Дега. А еще он постоянно оставляет пустые пятна, вместо того, чтобы закрасить картину целиком. Может быть, именно поэтому его картины не выставляются в Салоне вместе с настоящими произведениями искусства. Не помогает и то, что он рисует нас обычными зевающими, худыми, с торчащими коленями. Пусть даже на самом деле мы такие и есть.

Если бы я не боялась лишиться шести франков и у меня хватило наглости, я бы сказала, что хочу выглядеть хорошенькой, а не потасканной. Я хочу танцевать, а не лелеять ноющие кости. Я хочу быть на сцене, как настоящая балерина, а не в классе. Пусть даже это неправда. Он что, не знает, что люди хотят вешать на стены что-нибудь красивое?

Его зовут обедать. Я думаю, что Сабина, как всегда, принесет тарелку с макаронами и телячьей котлетой, а я завернусь в шаль и буду читать старую газету, которые он кладет для меня за ширму с тех пор, как я осмелилась попросить.

Прикрывшись, я говорю:

— Вот эта девушка спереди, в красной шали. Она какая-то замученная. Как будто не смеет поднять глаз.

Он кивает.

— Может быть, у нее умер отец.

Он долго смотрит на меня мягким взглядом. Когда Сабина толкает дверь мастерской бедром, он спрашивает:

— Вы любите телятину?

Я чувствую нежность к месье Дега, который кричит и кидается предметами, но при этом обладает душой ягненка и жалеет, что бросил карандаш.

— Я готова съесть свои собственные губы.

Его улыбка видна даже в густой бороде.

Я сижу за столом на длинной скамье и режу самый большой кусок мяса, который видела в своей жизни, и наслаждаюсь каждым кусочком. Месье Дега поднимает глаза от утренних набросков, разложенных перед ним, и я понимаю, что он хочет меня поторопить. Но тут, к счастью, появляется Сабина и самым своим строгим голосом объявляет, что пришел месье Лефевр и она его впустила. Месье Дега мрачно вздыхает.

— Я не принимаю визитеров во время работы.

— Он из галереи месье Дюрана-Рюэля, — говорит она, уперев руки в бока. — На нем хороший сюртук. Кашемировый. И розетка Почетного легиона в петлице.

Мне хочется, чтобы она сумела настоять на своем. Я тогда успею прикончить свою еду.

Хороший сюртук месье Лефевра не скрывает худобы. Он свисает с плеч так же, как свисал бы с веревки. Сняв цилиндр, он кланяется. Седые волосы тут же спадают вперед, хотя они густо напомажены. Он жмет руку месье Дега и говорит, как восхищается его пастелями и картинами маслом, особенно теми, на которых изображены балерины, и тут видит меня — рот у меня набит телятиной.

— Мадемуазель ван Гётем из класса мадам Доминик, — говорит он, и я киваю, глядя в пол. Откуда он знает мое имя?

— Я испытываю определенный интерес к крыскам, — говорит он мне, а потом обращается к месье Дега: — Взгляд мечется между торчащими ключицами и красными руками, свойственными этому неуклюжему возрасту. Ничто не доставляет мне большего удовольствия, чем облегчение их пути из школы в кордебалет и выше.

— Ах, — говорит месье Дега, — когда я увидел ее в классе мадам Доминик, то подумал, что ее лопатки похожи на режущиеся крылья.

Он расчищает участок на столе рядом со мной и кладет туда лист серой веленевой бумаги с тремя набросками. Я нарисована несколькими штрихами — сзади, спереди и сбоку, всегда голая, ноги в четвертой позиции, а руки сцеплены за спиной. Когда папа был жив, я привыкла раздеваться за куском старой простыни, отделявшим угол комнаты. В прошлом году, когда его не стало, старая простыня пригодилась для сна. Мне почти сравнялось четырнадцать, и на груди у меня набухли выпуклости, я стала поворачиваться спиной к Антуанетте, Шарлотте и маман, боясь, что кто-нибудь из них начнет смеяться надо мной.

Меньше всего мне нравится тот набросок, где я изображена спереди. Дело даже не в грязном пятне между моими ногами и не в карандашной линии, обрисовывающей мою грудь. Дело не в наготе. Я легко могу позировать голой, хоть месье Дега, хоть кому-то другому. Вспоминая, как я тряслась в первый раз, я удивляюсь, к чему только может привыкнуть девушка, насколько второй раз легче первого, а третий — второго. Мне не нравится мой задранный подбородок. Я могу его задирать, но в тишине мастерской. Да, я голая, но я стою перед мужчиной, который уже тридцать раз видел меня голой. Мне становится стыдно. Месье Лефевр смотрит на рисунок, не представляя, как я съеживаюсь, когда в мастерскую входит хотя бы Сабина. Лицо на рисунке — это лицо девушки, которая носит строгую блузку и юбку в пол.

Месье Лефевр очень долго смотрит на бумагу. Потом он снимает перчатки и проводит по рисунку длинным пальцем. Палец дрожит, проходя над моим нарисованным позвоночником, потом касается нарисованной линии, которая начинается между лопатками и доходит до самого зада. Он облизывает губы розовым языком, и я невольно чуть-чуть выгибаю спину.

— Действительно, крылья, — говорит он.

Потом он смотрит на меня, а я изучаю котлету на тарелке. После этого они начинают беседовать так, как будто меня рядом нет. Говорят, что у меня слишком крупные локти и колени для таких худых рук и ног. Обсуждают мышцу, идущую от бедра к колену. Мой низкий лоб. Если бы я была храбрая, как Антуанетта, я бы поинтересовалась, заметили ли они, что у меня есть еще и глаза. Но я просто жду, держа спину прямо, потому что, по мнению мадам Доминик, горбиться — хуже, чем плеваться.

— Давайте-ка посмотрим на ваши крылья, мадемуазель ван Гётем, — говорит месье Дега. — Покажите нам свою изящную детскую спину.

Он предлагает мне раздеться перед месье Лефевром? Сбросить шаль с плеч прямо здесь, хотя в его мастерской я всегда раздеваюсь за ширмой? Я смотрю на него, а он только нетерпеливо шевелит пальцами. Шесть франков за четыре часа. Хорошие деньги, а четыре часа еще не миновали.

Повернувшись к ним спиной, я скидываю шаль с плеч, но при этом плотно прижимаю ее к груди. Слышу дыхание за спиной, а потом чувствую, что чей-то палец на этот раз касается уже не нарисованного, а моего собственного позвоночника. Я вздрагиваю, не успевая даже сообразить почему. Кто-то наклоняется ближе, я отшатываюсь, и палец оказывается далеко от моей спины.

— Пойдемте, — говорит месье Дега. — Я покажу вам законченную картину.

Они поворачиваются, а я сразу заворачиваюсь в шаль. Я отреагировала мгновенно. Быстрее, чем успела подумать. Как будто Мари Первая раньше всех узнала о тянущемся ко мне пальце. Я уверена, что это был месье Лефевр.

Он проводит в мастерской еще полчаса, разглядывая картины, записывая что-то в кожаную книжечку. Но теперь все нервничают, и его удерживают здесь только хорошие манеры. Месье Дега показывает ему две картины, а потом передумывает и разворачивает их к стене.

— Они еще не закончены, — поясняет он.

Месье Лефевр тянется, чтобы повернуть один из холстов снова, но месье Дега рявкает:

— Не трогайте! — и добавляет повежливее: — Над ним еще надо поработать.

После этого они умолкают. Руки у обоих сложены на груди, они обмениваются парой слов, которые звучат довольно сухо. Перед уходом месье Лефевр подходит к столу и прощается со мной, несмотря на то что он старше даже моего отца. Он коротко кивает, и я чувствую его запах — запах запертой комнаты.

— До встречи, — говорит он.

До какой встречи? О чем он? Он собирается прийти в Оперу, где я раньше ни разу не видела мужчин? Он будет меня искать? Нет, он просто ведет себя благородно. Он хочет, чтобы я на мгновение забыла о разнице между нами. Как будто возможна дружба между мужчиной с розеткой Почетного легиона и девушкой с выпуклыми мышцами на бедре.

— Какой неприятный человек, — говорит месье Дега, когда Сабина закрывает за ним дверь.

— Это невежливо, — сердито говорит она.

Месье Дега указывает на меня пальцем и машет рукой в сторону мольберта, предлагая мне вернуться к работе.

Антуанетта

Понедельник, театр Амбигю закрыт, а Эмиль уже неделю толкует, что мы повеселимся в брассери на рю Мартир, где в девять часов встречается десяток народных актеров. Я уже начистила туфли, как следует намылась в нашей крошечной ванне и утащила из сумки Мари шелковые цветы, которые украла для нее, когда она впервые пошла к старому Плюку. Вчера я упросила маман взять мою лучшую юбку в прачечную и постирать ее так, как она стирает лучшие шелка. А еще у меня есть новая рубашка, я ее тоже утащила из корзины с бельем, прямо завернутую в коричневую бумагу, и сунула на самую верхнюю полку буфета, куда никто не полезет в поисках хлеба.

Оказавшись на рю Мартир, я сразу вижу Эмиля. Он прислонился к стене брассери, курит и хохочет вместе с Колетт. Она кладет руку ему на грудь, всего на секунду, а потом ведет ладонью по собственной пышной груди. Я молюсь, чтобы Эмиль не потянулся к ней. Но он только затягивается, и я громко выдыхаю.

Когда я подхожу совсем близко, Эмиль отлепляется от стены. Оглядывает меня, проводит рукой по щеке.

— Ну ничего себе!

Я самодовольно думаю, что Колетт это тоже слышала. Она тянется ко мне и изображает, будто целует меня: как будто мы подруги и давно не виделись. Кивнув в сторону двери, она говорит:

— Остальные, наверное, внутри. — И подмигивает, уходя. — Как соскучитесь по мне — заходите.

Не нравится она мне, — говорю я Эмилю.

Он выдыхает колечко дыма, наклоняется и утыкается носом в мою шею:

— Как сладко ты пахнешь.

Внутри горят газовые лампы, но при этом так накурено, что воздух сизый. Диваны бархатные, с резными ножками, а длинные дубовые столы и скамейки блестят. Я никогда не видела столько плакатов на стенах, столько зеркал, статуй со светильниками в руках, золоченых украшений, покрывающих стены. У меня кружится голова, слишком много всего нового, пахнет табаком и пивом, маслом с кухни и луком, мокрой одеждой и сапожной ваксой.

Мы пробираемся к столу, за которым сидит десяток парней. Я их всех знаю по Амбигю. Колетт зажата между Полем Киралем — его короткие волосы стоят дыбом от помады — и Мишелем Кноблохом — лицо у него скучное, как сточная канава. Этот парень пять раз представал перед судом и пять раз попадал в тюрьму за всякие мелкие преступления — бродяжничество, разбой, воровство. Послушать его, так нет никакой разницы между обвинительным приговором и алой лентой Почетного легиона, которую тебе повязал лично президент Греви. Как бы всем ни было скучно, он продолжает свою дурацкую историю о вишнях, которые он как-то раз спер, и как жандармы выследили его по косточкам на земле и нашли в переулке, где он обжирался ягодами, сидя за тележкой. Эмиль замечает, что он тупой как пробка, но Мишель не умолкает. Он рассказывает, что вишни были незрелые и что в камере у него схватило живот.

Пьер Жиль тоже тут. На нем галстук и шелковый жилет поверх глаженой белой рубашки.

— Ну ты и щеголь, — замечает Эмиль.

Пьер Жиль поднимает глаза от стакана с пивом.

— Ну, о тебе того же не скажешь.

Эмиль задирает подбородок.

— Что, рубашка еще от утюга не остыла?

Пьер Жиль ухмыляется и смотрит на меня:

— А ты свою подстилку притащил, смотрю.

Эмиль резко выдыхает через нос.

— А ты все один.

— Это ненадолго, — Пьер Жиль допивает свое пиво.

— Еще стаканчик?

Вот так они себя и ведут. Оскорбляют друг друга и покупают выпивку.

— Конечно.

— А остальные?

При этих словах еще семеро поднимают стаканы и осушают их — кто же откажется выпить за чужой счет?

Мы с Эмилем садимся на свободное место рядом с Мишелем Кноблохом. Тем, кто пришел раньше, хватило ума этого не делать. Поль Кираль отсутствовал несколько месяцев — его посадили за карманную кражу. Какой-то господин гнался за ним по Елисейским полям из-за жалких пяти франков. Поль делает крошечный глоток и стирает пятнышко пены с усов носовым платком.

— Я изменился, — говорит он, когда Эмиль завел разговор об этой истории. — В тюрьму я больше не сяду.

Пьер Жиль смотрит на него поверх запотевшего стакана:

— Что, слишком много народу хотело сделать тебя девочкой?

Остальные смеются, а Поль Кираль поправляет манжету.

— Я завербовался в армию. Скоро поеду в гарнизон в Сен-Мало.

— Сен-Мало? — переспрашивает Мишель Кноблох. — Кажись, отец в юности был тамошним пиратом, как их… корсаром.

Эмиль ставит стакан и сжимает кулаки.

— В этом, Кноблох, я сильно сомневаюсь.

— Хочешь сказать, что я вру?

В правдивости его рассказов сомневаются все и всегда. У этого парня ума не хватает придумать что-то, чему поверит хоть один человек в мире.

— Да ты соврешь — недорого возьмешь. — Эмиль возвращается к своему пиву.

— Ничего нового, — замечает Пьер Жиль.

Взгляд Мишеля Кноблоха скользит по лицам собутыльников в поисках поддержки. Кто-то трусливо отворачивается. Другие кивают в знак согласия.

Через некоторое время Пьер Жиль, крутя свой стакан, говорит:

— Король Франции защищал этих корсаров. Он не позволял их вешать, если они отдавали ему часть добычи.

— Прикиньте! — говорит Эмиль. — Грабь сколько хочешь, а в Ла-Рокетт не попадешь.

— И не променяешь вонь Парижа на свежий ветер Новой Каледонии, — отвечает Пьер Жиль.

Я знаю, куда идет разговор. Они завидуют заключенным, которых увозят в Новую Каледонию, далекий, принадлежащий Франции остров. Там они выполняют всякую тяжелую работу — рубят лес, строят дороги и собирают сахарный тростник. Я много раз слышала, как Эмиль обсуждает тамошнюю жизнь с Пьером Жилем, который утверждает, что все о ней знает от кузена своего друга. Там надо два года молчать и терпеть — так говорит Пьер Жиль, — а потом уже тебя переводят на легкую работу. Например, шить одежду или готовить мясо, большие порции которого заключенные получают три раза в неделю. Еще он говорит, что за работу там платят и часть платы удерживают до тех пор, пока человека не освободят. А потом якобы отдают эти деньги, и их хватает на кусок земли, где можно устроить хозяйство. Он говорит, что правительство хочет закрепиться на том острове.

Пьер Жиль зажигает папироску и говорит так, что слышат все:

— Кузен моего друга так понравился охране, что в конце концов стал садовником у начальника тюрьмы. Когда ему вышел срок, начальник подарил ему кусок земли. А деньги он потратил на мулов и тележку, — он отпивает пива. — А охрана не гнушается продавать то, что заключенные сопрут. Кузен моего друга, прежде чем стать садовником, был поваром. И подворовывал ром, который заключенным дают четыре раза в неделю. А их счетовод как миленький продавал его, брал свою долю и прикрывал все дельце.

— А я слыхал, что там у охраны есть плети и тиски, — говорит Поль Кираль. — И что они кидают заключенных в яму, где нет света.

Пьер Жиль выдыхает облако дыма в лицо Полю Киралю.

— Просто надо подружиться с охраной.

Эмиль открывает рот. Он всегда защищает Пьера Жиля и потому говорит:

— Да просто работа там — это подготовка к работе на своей земле.

Ненавижу, когда он говорит такое. Например, что оставит меня здесь, а сам уедет в какую-то дыру, которую никто из нас и на карте-то найти не может, и даже плакать не станет. Я знаю, что это неправда, но все-таки.

Пьер Жиль поднимает свой стакан, и они с Эмилем чокаются. Мишель Кноблох тянется к ним.

— Уж лучше, чем сидеть одному в тесной камере. Всем нужны друзья.

Пьер Жиль морщится.

— Кстати, о корсарах, — говорит он, убирая стакан подальше от Мишеля. — Их уже больше шестидесяти лет нет во Франции. Твой батя тогда еще и задницу не научился подтирать.

Парни гогочут, размахивают стаканами, чокаются. Мишелю Кноблоху остается либо сбежать из брассери, либо заставить себя рассмеяться. Эмиль докуривает свою папиросу и выдергивает еще одну из пальцев Мишеля Кноблоха. Подносит ее к губам. Для Мишеля Кноблоха это становится последней каплей. Он вскакивает, сжав кулаки. Я кладу руку на напряженное бедро Эмиля, и тут, к счастью, хозяин пивной встает на стул и кричит, приставив руки ко рту:

— Господа, люди, хорошо воспитанные, в это время заказывают еще по одной!

Мишель Кноблох разворачивается и идет к двери.

— Ну ладно, — говорит Эмиль и машет рукой, подзывая служанку.

Он заказывает двенадцать стаканов пива и протягивает служанке пятифранковую бумажку, отмахиваясь от сдачи. Когда мы ходим в кафе, он всегда расплачивается сам, говоря, что мне еще за комнату платить. Я сразу вспоминаю, что он-то за жилье не платит. Ютится среди искусственных цветов в сарае папаши Пьера Жиля и даже не откладывает деньги, чтобы завести собственный дом. Я молчу — вокруг слишком много парней из Амбигю, — но чувствую, что лицо у меня краснеет. Служанка посылает ему воздушный поцелуй, но в ответ Эмиль только кивает. Пьер Жиль закатывает глаза и кричит ей:

— Давай я шлепну твою чудную задницу, раз уж мой друг не хочет!

— Ну ты и свинья, — говорю я.

— А ты разве сама не говорила, что хотела бы пососать кусочек свининки?

— Я говорила это не тебе, а старине Полю, — говорю я, хоть это и неправда. Я просто выбрала парня, который, скорее всего, не ответит.

Пьер Жиль пожал плечами:

— А ты от пива смелеешь, мадемуазель Антуанетта.

После еще одного стакана пива для меня и двух — для всех остальных, я перестаю препираться. Я ощущаю тепло где-то внутри, и над моими и Эмиля друзьями как будто разливается свет. Парни начинают забываться, пялятся на редких девиц. Колетт напилась, расстегнула шелковый жилет Пьера Жиля и рассказывает Полю Киралю, что все женщины любят мужчин в форме. И даже восхищается моей прической — я сделала пышный пучок с черной ленточкой и шелковыми цветами Мари.

Эмиль смеется, касается моей руки, чокается с друзьями. Мы отлично проводим время. Но потом Эмиль заказывает еще двенадцать стаканов. Вдвоем мы никогда не пьем больше семи.

— Эмиль, — тихо говорю я. — Сейчас не твой круг.

Вечно он тратит, вместо того чтобы копить.

— Не твое дело, — он вытаскивает из кармана еще одну пятифранковую бумажку.

Служанка приносит пиво. Пиво выпито, и тогда Эмиль снова подзывает ее и заказывает всем кассис. Я глотаю кассис и отворачиваюсь от Эмиля, который колотит кулаком по столу, будучи в полном восторге от каждого слова Пьера Жиля, и снова зовет служанку.

Колетт выбирается из-за стола и бредет через зал к компании, явно состоящей из господ, гуляющих по трущобам. По крайней мере, ботинки у них сияют. Рю Мартир — одно из тех мест, где часто встречаются люди, называющие Париж городом любви, и женщины, составляющие им компанию: низкое декольте, кружевное белье выставлено на обозрение. Я раскрываю рот, когда Колетт, очень бойко себя ведущая с этими гуляками, не возражает, когда господин старше ее раза в два кладет руку на ногу в чулке, которую она выставила из-под юбки. Конечно, они уйдут вместе раньше, чем я свыкнусь с мыслью, что она шлюха.

Поначалу я не обращаю внимания на руку Эмиля, которая шарит по моему бедру. Но когда рука ползет выше, я ее отбрасываю.

— Что такое?

— Сколько ты уже отложил, Эмиль? — взрываюсь я.

Он тупо смотрит на меня.

— Ни единого су, верно? Ни одного. Ты хочешь предложить мне жить в сарае вместе с тобой и Пьером Жилем, да?

Пьер Жиль ставит стакан с таким грохотом, что замечают все парни из Амбигю, даже те, что уже осоловели.

— Что, уже завела волынку? — спрашивает он.

— Похоже на то, — отвечает Эмиль.

Я хватаю шаль — угол, свисавший на пол, промок, и убегаю, не забыв перед уходом прижаться грудью к его руке.

Но Эмиль не собирается за мной бежать. Конечно нет, ведь на него смотрит вся компания. Не успев сосчитать до трех, я припоминаю все тарелки мидий с петрушкой, которые он мне покупал, все стаканы кассиса, все куски ячменного сахара. Я ни разу не сказала нет. Сначала я шмыгаю носом, потом начинаю глотать слезы.

Когда я поднимаю взгляд, то вижу совсем рядом Колетт. Спиной она прижалась к стене брассери, а руками обхватила шею своего господина. Услышав мои рыдания, оба оборачиваются посмотреть.

— Антуанетта?

Как бы мне хотелось иметь платок. Я бы смогла высморкаться. Почему я не взяла ни одного из корзины маман, где их была куча?

И тут Колетт бросает своего мужика и подходит ко мне. Протягивает платок. В уголке вышито «К». Выходит, она зарабатывает много больше, чем платят в Амбигю.

— Колетт! — зовет ее любовник. Как собаку.

— Минуту, — отзывается она.

— Спасибо, — говорю я.

— От парней одни проблемы.

— Ничего.

— Колетт!

— Глаза разуй! Не видишь, мне нужно с подругой поговорить.

Он каменеет на секунду, не в силах поверить, что какая-то девка смеет ему так дерзко отвечать. И уходит в темноту за пятном газовой лампы.

— Тебе надо идти, — говорю я.

Она трясет головой.

— Предпочитаю господ пощедрее, которые шампанского не пожалеют.

— Хороший у тебя платочек. — Я провожу пальцем по вышивке.

— Оставь себе, — говорит она. — Пошли внутрь, познакомишься с моими друзьями.

Меня не очень привлекала идея сидеть среди гуляк, распахнув блузку и задрав юбку, чтобы какой-нибудь господин, желающий развлечься, пялился на меня. Мне это не нравится. Мне хочется жить тихо, как мечтала Жервеза. Иметь кровать и еду.

А если я вернусь, Пьер Жиль будет опять глумиться над Эмилем. Мне уже стыдно, что я пилила его и опозорила перед всеми.

— Эмилю это не понравится. К тому же я собиралась встретиться с друзьями в «Дохлой крысе».

На самом деле я пойду домой, к Мари и Шарлотте. Больше всего на свете я хочу почувствовать дыхание Мари на своем затылке, услышать ее шепот: «Ты вернулась, Антуанетта». Я не стану рассказывать сестре про ссору, про мой побег. Она встанет на мою сторону, но она сделает это слишком быстро, надеясь, что я поумнела и перестану путаться с этим отребьем по имени Эмиль Абади.

— Он того не заслуживает, — говорит Колетт.

Я не стала ей объяснять, что это такое, когда тебе поклоняются. Как нежно его пальцы касаются ямочки между ключицами, как его рука находит мою под столом в брассери. Но из-за ее слов я вспоминаю тот первый раз в переулке, а потом еще тот, когда я бежала за ним по коридорам Амбигю, а он швырнул меня на диванчик и за минуту удовлетворил свою похоть.

Я трясу головой. Прочь. Подальше от утешений Колетт.

Мари

В театре Амбигю я раздвигаю пыльные бархатные занавеси, закрывающие вход на балкон четвертого яруса, где низкие скамьи уходят под самую крышу. Совсем старая консьержка с венозными руками тут же подбегает ко мне, стягивает шаль с плеч и указывает на пустую скамейку. От быстроты ее действий я съеживаюсь.

Вчера вечером Антуанетта явилась в обычный поздний час. Я проснулась от того, что она наклонилась надо мной и тихо позвала по имени.

— Мари, ты спишь?

А ведь она знала, что в девять утра, как и всегда, я должна стоять у станка.

Я сонно простонала:

— Антуанетта, что такое? Париж горит?

— Я принесла тебе билет на «Западню».

Я села. Как и всем прачкам, ей обещали билет. Но только на самый последний спектакль сезона, чтобы они не смогли его перепродать.

— Неужели все заканчивается?

Это значило, что она потеряет те три франка, которые получает за каждое выступление.

Она мрачно пожала плечами.

— Если не хочешь идти, то я отдам маман.

— Нет-нет, я возьму. — Я выпростала руку из-под потертых простыней и коснулась ее колена. — Правда.

— Жаловаться не на что, — продолжала она. — Пьеса шла почти год.

Даже в тусклом свете я увидела, как она поджимает губы. На самом деле ее, конечно, пугало то, что работа в Амбигю подходит к концу.

— Найдешь себе что-нибудь другое, — уверенно сказала я. — Ты же сообразительная и работящая.

Когда я сажусь на середину скамейки, консьержка немедленно подсовывает мне под ноги маленькую табуреточку. Предлагает мне программку, но я говорю, что у меня уже есть, и достаю из кармана ту, которую принесла Антуанетта. Консьержка раздосадована. Тогда она протягивает руку и говорит:

— За услуги.

Пару секунд ничего не происходит, и тогда я снимаю ноги с ее скамеечки и отодвигаю ее.

Люди, сидящие на этом балконе, не сильно отличаются от меня. У них впалые щеки и кривые зубы. «За услуги», — говорит старая консьержка, заставляя их выворачивать карманы и класть монетки в ее сухую ладонь. Скамеечка достается какой-то женщине, которая, как и я, пришла в двух изношенных шалях вместо пальто.

Когда оркестр занимает свои места, партер уже полон, дамы там одеты в меха, волосы у господ напомажены, а платья консьержек отделаны кружевом. Скамейки же тут, наверху, и на двух других ярусах заняты лавочниками, учителями и клерками. Кажется, что весь Париж пришел посмотреть на «Западню». Антуанетта сказала, что не будет рассказывать мне, о чем пьеса, чтобы не испортить сюрприз. Я знаю только, что Жервеза — бедная хромая прачка, которую бросил негодяй по имени Лантье, и ей пришлось заботиться о себе самой, пока не появился кровельщик Купо.

Я наклоняюсь вперед, не понимая, дернулся ли только что тяжелый занавес, как будто кто-то начал крутить лебедку, или мне показалось.

Наконец занавес раздвигается, люди аплодируют, хотя Жервеза даже не повернулась к зрителям, а смотрит в окно, поджидая Лантье. Тот все не возвращается. Потом Купо заглядывает в дверь и спрашивает у Жервезы, можно ли ему войти.

Вокруг маленького стола стоят три плетеных стула, еще есть железная кровать, комод без ящика и каминная полка с цинковыми подсвечниками и ломбардными квитанциями. Я читала, что это все в точности повторяет то, что описал в своей книге месье Золя. Мне вдруг приходит в голову, что это похоже на нашу собственную комнату, только вот родительская кровать отправилась к старьевщику еще до папиной смерти, а у Антуанетты хватает мозгов прятать квитанции так, чтобы маман их не нашла. Да еще у нас есть буфет, где все шесть ящиков на месте.

Я чуть не падаю со скамейки, когда занавес открывается для второй картины и Антуанетта шарит руками в настоящем корыте, откуда идет настоящий пар, и вытирает пот со лба. Она спрашивает:

— Мыло-то где? Опять сперли?

Все смеются. Все, кроме меня. Я сижу, не понимая, как она удержалась и не рассказала, что у нее роль со словами.

— Это моя сестра, — говорю я даме, которая сидит рядом со мной.

— Та, что про мыло сказала?

Я киваю, и тогда она наклоняется и шепчет что-то на ухо мужчине с нафабренными усами.

Антуанетта снова вытирает лоб, колотит белье, стряхивает пену с рук. Как будто она в прачечной на рю де Дуэ. Я сижу подавшись вперед и жду, когда она скажет что-нибудь еще. Но этого не случается, и скоро занавес скрывает такую знакомую картину прачечной.

Эмиль Абади появляется на сцене в третьей картине, вместе с толпой рабочих. Он идет не так целеустремленно, как Купо, а нога за ногу и даже останавливается подышать на руки. В следующей картине Жервеза и Купо работают день и ночь и зарабатывают достаточно, чтобы Жервеза открыла собственную маленькую прачечную. Я не могу перестать думать про лентяя Эмиля Абади, который ведет Антуанетту в пустую кладовую.

Месье Золя называет свою книгу экспериментом. Газеты твердят, что он взял определенную женщину и поместил ее в определенную обстановку, а дальше позволил истории развиваться единственным возможным способом, учитывая нравы Жервезы и улицы Гут-д’Ор, которую месье Золя зовет «средой». История разворачивается перед моими глазами. Это должна быть сказка о том, как тяжелая работа приводит к успеху — маленькой прачечной, сданному экзамену, шансу попасть на сцену — даже если ты живешь под Монмартром где-нибудь на Гут-д’Ор или на рю де Дуэ.

Но в пятой картине Купо падает с крыши, в шестой — пьет в кабаках, а в седьмой Жервеза теряет прачечную и вкус к работе и тоже начинает пить. В восьмой картине булочник не дает ей хлеба, а хозяин требует, чтобы она заплатила долг за комнату. В последней, девятой картине, она умирает. «Некоторые женщины радуются, когда умирают. Вот и я счастлива», — говорит она на смертном ложе, которое и не ложе вовсе, а канава у бульвара Рошешуар, в десяти минутах ходьбы от нашего дома.

Сказка месье Золя не о прачечной и не о шансе попасть на сцену. Она о том, что если ты родился в канаве, то там и помрешь. Он говорит, что тяжелая работа ничего не меняет. Мой удел, как и удел всех вокруг меня, был предопределен, когда мы родились в трущобах от родителей, которые тоже не смогли вылезти из трущоб.

На нашем балконе, как и на других местах, люди вскакивают, топают и вопят, размахивают руками. Но только не я. Я сижу и думаю о людях вокруг меня. О женщине со скамеечкой для ног. Они что, не видели? Она не видела?

Я сижу на скамейке, потирая свой жалкий низкий лоб. Балкон опустел, остались только я и старая консьержка, которая подбирает с пола обрывки билетов и жирные обертки, кряхтит, держась за спину. Я не могу перестать думать о Жервезе. Я вижу, как она сжимается, чтобы спастись от холода зимней ночи, а клочки бумаги падают из-за арки просцениума и ложатся ей на спину безжалостными ангелами.

Антуанетта остается с Эмилем Абади, и я иду домой в одиночку. Когда я открываю дверь, то чувствую волну удушающего жара. Это после ледяной ночи снаружи, после месяцев, когда я дрожала даже под одеялом и прижималась к кому-нибудь из сестер, чтобы согреться. Шарлотта спит на нашем тюфяке, одеяло скомкано у ног. Маман спит, сидя у стола, положив голову на руки. В углу пылает камин, заливая комнату теплом и мерцающим светом. Входя, я вижу в папином буфете черную дыру, похожую на жадный рот. Одного из ящиков больше нет.

Я падаю на стул. Жизнь идет единственным путем, каким может идти, или как там сказал месье Золя.

— Не смей о нем думать, — шепотом повторяю я сама себе дважды, во второй раз немного громче, чем в первый. Я заставляю себя встать и расправить плечи.

Утром я пойду в класс к мадам Доминик. У меня есть шанс.

1880

Антуанетта

Вдова Юбер убита. Ее забили до смерти молотком. По крайней мере, так говорят пекарь, мясник и Мари, которая должна знать правду, потому что постоянно читает газеты, которые приносит из мастерской месье Дега. О мертвых не стоит говорить дурно, но старая вдова Юбер любила поважничать. Она так гордилась своей газетной лавкой, строила из себя невесть что и болтала с господами, которые покупали вечерние газеты. Когда я проходила мимо, она окидывала меня презрительным взглядом и даже не скрывала этого. Но что мне толку от ее газет? В L’Illustration, конечно, есть картинки, но если ты не можешь разобрать буквы под ними, от картинок тоже мало проку. Но я все равно задерживалась у лавки, только чтобы позлить ее. Но переломанные ребра, раздробленный череп, искрошенные зубы? Такого никто не заслужил.

Я стою в толпе на пересечении рю де Дуэ, рю Фонтэн и рю Мансар, рядом с витриной закрытой лавки вдовы. Когда по рю Фонтэн наконец проезжает катафалк, люди на тротуаре уже стоят в три ряда. Гроб не виден из-за букетов и венков. На одном надпись «Матери». Наверное, это ее два сына правят катафалком, а их жены идут за ним, во главе процессии. Вдову должны похоронить на кладбище в Сент-Уэн.

Прямо напротив лавки одна из женщин хватается рукой за грудь и, шатаясь, делает несколько шагов. Толпа ахает, другая женщина спешит на помощь, и процессия останавливается. Первая женщина машет братьям рукой, им хватает ума понять, что она не дойдет, и предложить ей место на скамейке в катафалке.

Солнце в сером небе кажется тусклым. Я плотнее запахиваю шаль, чтобы спастись от порывов ветра. Весна все никак не наступает, зима тянется, а от маман только и толку, что вонь ее горячего дыхания. Я не знаю, откуда берутся дрова для обогрева нашей комнаты, разве что она продолжает жечь ящики буфета. «Западня» закончилась на прошлой неделе, а месье Леруа в Опере сказал, что ролей не хватает даже для тех статистов, которые не уходили от него на целый год. Мари и Шарлотта получают в Опере по семьдесят франков в месяц, и, хотя Мари теперь не ходит в мастерскую месье Дега так часто, она нашла себе другую работу, в пекарне прямо напротив. Каждое утро, с половины пятого до восьми, она замешивает тесто для восьмидесяти багетов. Меня удивило, насколько целеустремленно Мари искала работу, но совсем не удивило то, что ее взяли в пекарню. Альфонс, сын пекаря, вечно выходил покурить на крыльцо как раз тогда, когда она шла домой из Оперы. Много раз я видела, как парень приоткрывает рот, собираясь с духом, но Мари упорно не поднимала глаз, хотя ему хватило бы одного ее взгляда, чтобы завязать разговор. Так или иначе, эта девчонка с каждым днем становится все прижимистее и при каждой возможности жалуется на тяжелую работу. «Это выматывает, — говорит она. — Ноги у меня созданы для танца, это правда. А вот руки болят».

Ах, как ужасно работать рядом с теплой печью, где всегда пахнет свежим хлебом! Я сказала ей это вчера, а она, растягивая колено и массируя напряженные мышцы икры, заявила:

— Тебя вообще дома не бывает, откуда тебе знать, как я устаю. Вечно шляешься с этим парнем и по полночи сидишь в пивных, а сама даже работу не нашла.

— По крайней мере, я не прячу свои припасы. — И это была правда.

Три франка, которые мне платили за каждое выступление в Амбигю, давно ушли на аренду, на молоко, яйца и свинину, которая порой появлялась на столе.

— Я даю тебе столько же, сколько ты раньше вкладывала. Каждый день я оставляю багет.

— И еще один приберегаешь для себя! — Это заставило ее умолкнуть. Я знаю, что в пекарне ей каждый день дают два багета, а не один, который она оставляет на столе. Мы с Шарлоттой делим его на троих, пока маман не успеет заглотить большую часть. Маман сказала, что чуть от стыда не умерла, когда пошла к пекарю требовать второй багет от имени Мари и узнала, что та каждое утро забирает два.

Она закусила нижнюю губу.

— Хорошо, завтра положу на стол оба. Правда.

Вечером меня мучила совесть, и я прижалась к ней, когда мы легли. Маман где-то бродила, а Шарлотта лежала с другой стороны от Мари и тихо посапывала, как будто ей снилась сцена, поклоны и горы роз у ее ног.

— Насчет «Западни», — сказала Мари. Уже два месяца прошло с тех пор, как она посмотрела пьесу, но все еще постоянно о ней болтает. — Если бы Купо не упал и не начал пить, мечта Жервезы бы сбылась.

— Не знаю. У нее вроде как талант всегда выбирать бестолковых мужиков. Сначала Лантье, потом Купо.

— Выходит, ты согласна с месье Золя? — Спина у нее напряглась. — Выходит, жизнь Жервезы не могла быть другой?

— Это же выдумка, — а вот это я должна была сказать с самого начала. — Просто выдумка. — Я запустила пальцы в ее густые локоны и погладила по голове. — Рю де Дуэ не такая гадкая, как Гут-д’Ор. Ты не Жервеза.

— Я не такая красивая.

— Зато в два раза умнее. Я никого не знаю, кто бы рассуждал, как ты.

Я не стала говорить, что она просто теряет время из-за всего этого и что от ее раздумий никакого проку, только обкусанные ногти да бессонные ночи. Слишком уж грустный у нее был голос.

— Не хочешь шутить?

— Не сегодня.

Она сплела пальцы с моими, и мы долго лежали тихо. Я знала, что она чувствует тепло моего тела, как и я — ее.

— Ты же зарабатываешь, — сказала я. — Куда ты деваешь деньги?

— Я не хочу закончить как Жервеза, — ответила она. — Правда. Мне нужно немного мяса на костях, чтобы попасть в кордебалет. Я не могу месить тесто, танцевать, позировать и смотреть на провалы между ребрами.

— Ты что, отдаешь деньги маман?

Она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.

— Я купила в ломбарде пачку. За десять франков, почти новую.

— Все равно не сходится, Мари.

— Мама Жозефины, это у которой новый кушак на каждый день, договорилась о частных уроках с мадам Теодор. — Она замолкла, и я поняла, что она жует губу, хоть и не видела этого. — Я тоже договорилась. Два раза в неделю. Я отстаю, Антуанетта. Я очень поздно начала. А экзамены в кордебалет всего через три месяца.

Ее решимость меня поразила. Ведь Мари всегда так сомневается в себе.

— Ты как барон Осман. Сровняешь пол-Парижа с землей, если тебе придет в голову расширить бульвары.

Воздух как будто загустел от честолюбия Мари, которая мечтала попасть из канавы на сцену.

— Ладно, оставляй себе второй багет, — сказала я.

Ночь была долгая. Я ворочалась с боку на бок, и мне снилось, что Мари стала намного больше, а я сжалась. Может быть, это был вид с неба? Мари приближалась к нему, а я падала. Почему эта девчонка так многого хочет? Ей нужно пробиться на сцену. Но зачем? И что не так во мне, что я через неделю смирилась с отказом от старого Плюка? Может быть, она на самом деле рождена для танца, а я нет? Да, наверное. Но для чего тогда рождена я? Тогда я подумала о пятидесяти франках, завязанных в маленький мешочек и подвешенных за буфетом. Эмиль принес его наутро после того, как я бросила его в брассери. Он встал в дверях и сказал:

— Тут немного, но ты их сбереги.

Лежа и чувствуя каждый вздох Мари, я думаю, что сама не положила в этот мешочек ни единого су.

Сегодня суббота, мой шестой день в прачечной, и месье Гийо, смотритель, говорит, что сегодня мне предстоит работать допоздна. Всем нужна выглаженная и накрахмаленная одежда к мессе.

— Допоздна — это до скольки? — спрашиваю я.

— Пока не закончите, дамочки.

Маман уже ушла, покрутившись в прачечной немного. Она положила руку мне на плечо и напомнила, что вдову Юбер убили неподалеку от нас и что мне стоит быть осторожной.

Гладить нам приходится вчетвером. Одна с маленьким утюжком, закругленным с обеих сторон — для мелкой работы вроде всяких чепчиков, еще две сражаются с огромной горой рубашек, нижних юбок, лифчиков и панталон, а я занимаюсь самым простым — чулками, наволочками да платками. Гладить проще всего, что мне приходилось делать за эту неделю, и я удивилась, когда утром месье Гийо сказал мне с суровым видом:

— Сегодня тебе предстоит нелегкий день, мадемуазель Антуанетта.

Но теперь я знаю, в чем дело: по субботам гладильщицы заканчивают позже всех. Я смотрю на кучу влажного белья, которая отделяет меня от Эмиля. Я ведь хотела встретиться с ним через четверть часа.

Я уже неделю не перебирала пальцами его жесткие волосы, потому что работала с семи утра до семи вечера. Я беру с печки горячий утюг и, как меня учили, скребу его кирпичом, а потом начисто вытираю тряпкой, заткнутой за пояс.

В понедельник я двенадцать мучительных часов просидела рядом с месье Гийо, разбирая пакеты грязного белья и глядя, как он отмечает их в своей книжке. Потом мне пришлось пришить к каждой тряпке цветную нитку, чтобы мы знали, кому ее возвращать. Я три раза уколола палец, залила кровью две рубашки и одну нижнюю юбку, из-за чего на меня наорала прачка по имени Полетт (у нее бакенбарды, которые сходятся под подбородком в настоящую черную бороду). Ей придется отбеливать лишнее из-за моей неповоротливости.

Маман, на удивление, вступилась за меня, оторвавшись от своего цинкового корыта и крикнув:

— Что-то никто не жалуется на лишнюю работу, когда твою бороду из белья выбирает.

Со вторника по четверг я стояла у корыта рядом с маман, и она терпеливо объясняла мне, что начинать надо с белого белья, что его нужно разложить на стиральной доске и намылить с одной стороны, а потом перевернуть и намылить с другой. После этого белье следует отбить вальком, прополоскать, намылить во второй раз, потереть щеткой, еще раз прополоскать и повесить на деревянную раму. Вода будет стекать на плиточный пол. Он наклонный, и мыло с него убегает.

В пятницу я стояла у рамы, окуная белье в маленькое корыто с синькой и крутя ручку отжимной машины. Белье прокатывалось между чугунными цилиндрами, а мои ладони покрывались мозолями и ранками. Маман сделала мне повязку из старой тряпки и пошепталась со старухой, у которой через губу шел шрам. Та вытерла желтые от мозолей ладони и пошла крутить отжимную машину, а я стала вешать выжатую одежду на медную проволоку для сушки. Не знаю, что нашло на маман, что она вдруг начала обо мне заботиться. Наверное, она радовалась, что я стала регулярно получать деньги. Или немного гордилась дочерью, которая так быстро все схватывает. Как бы то ни было, всю неделю она была очень добра, и только это позволило мне не швырнуть белье в лицо месье Гийо и не убежать.

Я расправляю наволочку — последнее, что лежит в моей корзине, — поверх толстой подкладки на гладильной доске и вижу стопку рубашек, которые все еще ждут глажки. Мне очень хочется, чтобы остальные гладильщицы поняли, что нет смысла учить меня обращаться с рубашками именно сегодня.

— Наверное, пойду к месье Гийо за деньгами, — говорю я, ни к кому не обращаясь, но достаточно громко, чтобы все услышали. — Как раз успею на позднюю мессу.

Самая крепкая женщина отрывается от работы и облизывает пухлые губы.

— Месье Гийо, — кричит она, заставляя его высунуть голову из своей будки, — разве ж это справедливо — ставить ученицу гладить в субботу? А теперь ей хватает наглости проситься уйти, хотя из-за нее мы будем тут торчать до ночи.

— Мадемуазель Антуанетта, — говорит он строго, хотя эта строгость не вяжется с его лицом. — Все гладильщицы остаются, пока не закончат.

После этого он вылезает из своей будки, выходит наружу и начинает опускать ставни, закрывая нас и запотевшие окна от рю де Дуэ.

Гадкая гладильщица фыркает в мою сторону и кидает мне в корзину десяток рубашек. Цинковые корыта уже пусты, истопник ушел, котел еле булькает, а не плюется горячим паром, но в прачечной все равно жарко, хуже, чем в июльской толпе. Я чувствую позади раскаленное железо — у меня за спиной топится печь, — я вся мокрая, у меня липко под мышками, под грудью и между ног. Я чую волглый запах собственного пота. Всего неделю назад здешняя жара казалась мне благословением после нашей холодной комнаты. Но теперь, когда сырое белье липнет к мокрому телу, а время все бежит и у меня не остается ни минуты, чтобы добраться до дома, подняться по лестнице и надеть свежую блузку перед встречей с Эмилем, горячий воздух становится проклятьем.

Не успевает месье Гийо закончить со ставнями, как прачки развязывают шейные платки, расстегивают рубашки, повыше подтыкают юбки. Он входит, потирая ладони — на улице холодно, — и ничем не выказывает своего удивления при виде голых рук и шей. Не говоря ни слова, он возвращается в свою будку, и я тоже развязываю завязки у ворота.

Я кладу рубашку на гладилку. Никто не удосужился рассказать мне, что делать, так что я окунаю пальцы в крахмал и в воду, чтобы побрызгать на рубашку, как делают остальные. Я провожу утюгом по воротничку, заглаживаю уголки и нажимаю, пока у меня не получаются острые складки, пока маленькие треугольнички ткани не начинают походить на крылья. Воротничок выглядит так же, как у остальных, так что я продолжаю. Глажу перед рубашки, планку с пуговицами — это оказывается совсем не сложно. Но потом край утюга задевает костяную пуговицу, и пуговица отскакивает и падает на стол, совершенно бесшумно. Я удерживаюсь от крика и не привлекаю внимания к оторванной пуговице и к дыре размером с горошину, оставшейся на ее месте. Я просто отодвигаю рубашку на край гладильной доски и незаметно подбираю пуговицу. Когда она оказывается у меня в кармане, я глажу рукава и спину и складываю рубашку в идеальный квадрат. Кусок с дыркой я заворачиваю внутрь, подальше от глаз.

Я перехожу ко второй рубашке, крахмалю ее, глажу и складываю, кладу на ту, что с дырой. Добавив к стопке третий квадрат хрустящей ткани, я гордо думаю, что работаю не медленнее других, опытных прачек. Хватая еще одну рубашку, я нагло фыркаю. Беру утюг с печки, скребу его кирпичом, брызгаю крахмал и думаю, как бы мне заменить эту гофрированную рубашку на простую. Но сделать это, не разозлив прачек, невозможно. Я опускаю утюг на рюши, понимая, что у меня получится только измять все окончательно. Так и случается. Я добавляю еще крахмала и думаю, как бы положить рубашку так, чтобы под утюг попали только рюши. Это вроде бы срабатывает, но под моим утюгом все равно остаются мерзкие складки. Больше крахмала, больше жара. Наваливаюсь на утюг всем весом. Держу, чтобы складки расправились.

— Антуанетта! — вопит бородатая прачка и хватает мой утюг. Поднимает его над головой, собираясь меня ударить. Я закрываюсь руками.

— Месье Гийо! — кричит она. — Месье Гийо! Эта дурища сожгла хорошую рубашку!

Он уже стоит у гладильной доски и смотрит на обгоревшие рюши, касается почерневшей ткани. Потом отворачивает воротник и изучает цветную нитку, пришитую с изнанки.

— Месье Бертье, — говорит он. — Его экономка чиненую не примет.

Я смотрю на свои потертые туфли. За неделю стояния в мыльной воде их кожа намокла и пошла пятнами. Бородатая прачка ворошит мою стопку рубашек.

— Посмотрим-ка.

Она хватает одну, затем вторую, и лицо ее искажается от злости. Ни складок. Ни пятен крахмала. Воротнички выглажены с обеих сторон одинаково. Но потом она поднимает самую первую рубашку и тычет в дыру толстым пальцем.

— А пуговица где? — спрашивает она.

— Не знаю.

— Ах, не знаешь?

Я качаю головой, чувствуя тяжесть оторванной пуговицы в кармане. Месье Гийо изучает оставшиеся на рубашке пуговицы и мрачно смотрит на меня.

— Мадемуазель Антуанетта, я удерживаю недельную плату, чтобы зачинить эту дыру, пришить новую пуговицу и заменить сожженную рубашку.

— Это еще мало, — добавляет бородатая.

Я все смотрю на туфли, зная, что одного взгляда на ее довольную рожу мне будет достаточно, чтобы сорваться. Странно, что я еще молчу, хотя на меня смотрит столько людей. Но я не позволю, чтобы меня снова несправедливо выгнали. Сначала я заберу то, что мне причитается. Я киваю месье Гийо и чувствую что-то вроде гордости, как будто победила в ссоре. Он отгоняет меня от гладильной доски, велев вытереть отжимную машину, пока другие заканчивают.

— Спасибо за вашу доброту. — Я легонько приседаю.

Месье Гийо возвращается в свою будку. Прачки, которые ничего мне не объяснили, гладят дальше. Я иду мимо них и бросаю на бородатую такой взгляд, что она отводит глаза. Беру ведро и по пути к крану достаю из стопки готового к отправке белья три рубашки и ажурный лифчик со всякими кружевами и лентами. Эмилю будет все равно, что я грязная под таким шелком.

Я легко переправляю украденные вещи из ведра в переулок за прачечной, потому что единственный кран находится на дальней сторона котла, а котел закрывает дверь в переулок от глаз старого Гийо. Если он догадается, что это я взяла, и в понедельник выгонит меня на улицу, мне будет плевать. У меня в кармане будут звенеть монеты. Я выручу их в ломбарде, заложив туда все эти рубашки. Этого хватит, чтобы покрыть долг старого Гийо передо мной. Я стараюсь не думать о Мари, лицо которой осветилось, когда я сказала, что пойду в прачечную вместе с маман. Как она расстроится, если меня выгонят.

Опаздывая, я со всех ног бегу пять кварталов, отделяющие рю де Дуэ от брассери на рю Мартир, где меня ждет Эмиль. Вечер прохладный, а кружевной лифчик по ощущениям как холодная вода. Как по мне, тепла от шелкового белья никакого. Оно нужно, только чтобы распалить парня. Эмиля. Как я скучаю по старому дивану в Амбигю, по нашему теплому местечку, по подушке под спиной, по часу между третьей и седьмой картинами. Теперь мне достаются только переулки, лестницы, а один раз даже туалет в кабаре у Пляс Пигаль. Странно, но гораздо проще ценить то, чего у тебя больше нет. Эмиль велит мне не беспокоиться, говорит, что скоро покажет мне зелень и водопады Булонского леса. И мою голую спину будет ласкать мягкая весенняя травка.

Не успев дойти до дверей брассери, я вижу его, Колетт и Пьера Жиля. Они уходят.

— Эмиль! — кричу я, и мне становится больно оттого, что он меня не подождал.

Он оборачивается, бежит назад. Обнимает меня за шею и прижимает к груди. Я чувствую тепло его губ на волосах, запах пива и табака от его дыхания.

— Ты ушел? — говорю я.

— Я ждал больше часа. — Он отступает на шаг и ухмыляется. Он пьян.

— Меня смотритель задержал.

— Это же просто прачечная, Антуанетта, — говорит Эмиль, очевидно имея в виду, что мне стоило шваркнуть утюг на гладилку и удалиться.

— Он задолжал мне недельную плату.

Я не стану объяснять, что не получила ни единого су. Вместо этого я рассказываю о бородатой женщине в надежде, что все посмеются. Не дождавшись этого, я меняю тактику:

— Посмотрите-ка сюда, — и распахиваю шаль, показывая краешек кружева.

Эмиль тут же хватает меня за грудь, ощупывает ее, а потом целует меня в губы. Дыхание его становится рваным. Я чувствую, какую власть имею над ним, и недельная усталость исчезает. Я отвечаю на поцелуй.

— Ждать не станем, — кричит Пьер Жиль и хватает Колетт под руку, но она его отталкивает и тоже кричит:

— Эй, птенчики, идете?

Эмиль тянет меня за руку, а я думаю, поступил бы он так, если бы его не позвал Пьер Жиль.

Мы идем в «Элизе Монмартр», кабаре неподалеку от Пляс Пигаль. Эти трое цепляются друг за друга и болтают всякую ерунду. Колетт приподнимает юбку и отплясывает какую-то джигу, просто чтобы подразнить Пьера Жиля, который уже злится. Не могу его винить — ее стройные икры мелькают у него перед глазами, тяжелая грудь сама просится в руку, а потом его вдруг отталкивают. Она накидывает шаль на голову, кружится и кричит в ночное небо:

— Это не бесплатно, Пьер Жиль! Не для таких, как ты! Не для таких, как Пьер Жиль!

— Замолчи, — бурчит он.

Она подходит ближе и почти касается его лица своими пухлыми губами.

— А ты ведь хочешь меня, Пьер Жиль, — говорит она голосом бархатным, как чернота жаркой ночи.

Он наклоняется к ней, приоткрывая рот. Она шлепает его ладонью по щеке и бежит прочь, хохоча над собственной шуткой.

Мы догоняем ее у закрытой рыбной лавки, где она заигрывает с тощей собакой с рыжим животом и седой мордой.

— Сидеть, — говорит она, и старый пес садится на задние лапы, уши ложатся, как капюшон, на черную шерсть на шее и почти достают до спины. Он поднимает тощую лапу, ожидая, что его приласкают. Колетт наклоняется и берет лапу в свою руку. Другой рукой она перебирает шерсть на спине, и пес выгибает шею и прикрывает глаза, как будто лучше этой ласки ничего в мире нет.

И тут Пьер Жиль со всей силы пинает пса в затылок. Пес коротко взвизгивает, лапы разъезжаются в разные стороны, и вот он уже лежит на тротуаре. Шея выгнута под странным углом, а из пасти течет кровь.

Колетт выпрямляется и орет:

— Говнюк! Сволочь! Сукин сын!

Ее кулаки мелькают в воздухе, бьют Пьера Жиля в грудь, в лицо, пока он не дает ей затрещину. Колетт падает.

— Убийца, — я выплевываю это слово ему в лицо.

Он бьет и меня. Голова у меня откидывается в сторону, щека сначала немеет, а потом начинает гореть. Я смотрю на Эмиля, боясь драки и переломанных костей — у парней в крови гуляет выпивка. Но Эмиль даже не двигается с места, не пытается защитить меня или отомстить за пощечину. Моя собственная кровь тоже закипает. Спокойное медленное дыхание Эмиля только распаляет меня, как распалили бы крики. Все то, что он шептал мне на ухо — мое сокровище, моя милая, моя голубка, — это было ложью? Я бью Пьера Жиля и жду ответного удара, жду соленого вкуса крови из рассеченной губы. Я снова бью, потому что Пьер Жиль ударит в ответ, а Эмиль вмешается. Он выберет меня, а не его.

И тут Эмиль хватает меня и держит за руки.

— Тихо, Антуанетта, что ты тут устроила?

Пьер Жиль ухмыляется, лезет в карман за спичками и самокруткой. Я бью Эмиля каблуком в колено со всей силы. Он опускает руки. Колетт рыдает, уткнувшись в собачью шерсть.

Пьер Жиль закуривает и прислоняется к закрытой витрине. Упирается ногой в стену, как будто отдыхает на солнышке летним днем. Затягивается и передает папиросу Эмилю. Я вспоминаю одну историю, которую рассказала мне Мари. Она узнала это от сестры Евангелины. Голубь вернулся на ковчег с оливковой ветвью в клюве. Увидев эту ветвь, Ной принял ее за дар Божий, за обещание мира, за знак того, что воды отступили. Я сказала Мари, что бросила бы никчемную палку Богу в лицо. Представляете, потопить весь мир, оставить только одну семью, да еще коз со свиньями, которым повезло попасть на туже лодку?

Эмиль берет предложенную папиросу и подносит к губам.

— Пойдем, — говорит Пьер Жиль. — Надоела мне эта пара шлюх.

Эмиль делает шаг прочь от меня, от Колетт, от мертвого пса. А потом еще один, и еще, и они с Пьером Жилем исчезают.

Le Figaro. Эдмон Дюранти о новой…

26 марта 1880 года

ЭДМОН ДЮРАНТИ О НОВОЙ ВЫСТАВКЕ ЖИВОПИСИ В ГАЛЕРЕЕ ДЮРАНА-РЮЭЛЯ

Старое дерево искусства дало новую ветвь, ветвь искусства современного. Работы новых художников появились в галерее Дюрана-Рюэля. Художники эти — Эдгар Дега, Эдуард Мане, Пьер Огюст Ренуар — отказались от рисования исторических сцен. Вместо этого они пытаются запечатлеть моменты нашей повседневной жизни.

Но дело не только в новой тематике, еще для них важна достоверность. Эти художники не изображают тело, приятное для глаз и похожее на греческую статую. Они стремятся схватить характер модели и изобразить ее как можно точнее. Спина дает представление о ее темпераменте, возрасте и социальном положении. По руке можно узнать судью или торговца. Черты лица ясно говорят, что человек суховат, аккуратен и педантичен, а не беспечен и неустроен.

Новый художник стремится показать характер, и поэтому нейтральный или неопределенный фон исчезает. Обстановка вокруг модели сразу выдает ее занятия, сословие и достаток. Кто-то сидит за пианино, кто-то гладит белье, кто-то правит повозкой или ждет выхода на сцену за кулисами. Кистью нового художника водит сама жизнь, и его работы — подлинная история человеческой души и тела.

Давайте же надеяться, что молодые ростки этой новой ветви искусства окрепнут, а редкие листья превратятся в густую крону.

Мари

Сегодня мне кажется, что связь между моей головой и моими ногами разрубили топором. В субботу Антуанетта не пришла домой. Я волновалась и представляла себе худшее. Неделю назад убили еще одну женщину, владелицу кабачка. Антуанетта об этом знала. Она велела мне с Шарлоттой возвращаться домой до десяти часов, сама же гуляла всю ночь. Я лежала на смятой простыне, умирая от страха за Антуанетту. А вдруг ее забили молотком или закололи ножом?

Я сегодня уже успела поработать в пекарне, позаниматься в Опере и на частном уроке с мадам Теодор и разнести выстиранное белье по адресам. Кое-что пришлось нести аж в Третий округ, потому что маман пришла натыкаясь на мебель и точно не могла сделать этого сама.

Рассвет не принес ничего хорошего. У Шарлотты началась лихорадка, она звала Антуанетту, которая явилась только к полудню, вся зеленая, как гороховый суп, и со следами помады на губах. Я не стала приставать к ней с расспросами, потому что не вынесла бы ответа — чувствовала, что быть с Эмилем Абади ей хотелось сильнее, чем идти домой к нам с Шарлоттой. Я вспомнила, как Антуанетта заботилась о нас, как штопала наши чулки, приносила нам яйца, причесывала нас и румянила нам щеки, как она провела нас мимо мадам Лега в Оперу и показала месье Плюку. Как она ходила со мной в мастерскую месье Дега, когда я боялась идти одна, и проследила, чтобы я не опоздала. Как она все время утешала меня, говоря, что «Западня» — это просто выдумка, что лоб у меня такой же, как у других, что меня обязательно переведут в кордебалет. Как она поднималась по этой бесконечной лестнице в танцкласс, смотрела на мое неуверенное фуэте-ан-турнан, а потом научила меня представлять, будто у меня из макушки растет ниточка и тянет меня вверх. Как она платила месье Леблану, доставала нам мясо и знала, что нужно заложить, если мы оставались без еды слишком долго. Мне стало стыдно за то, что я ничего не делала для нее в ответ, и я пообещала себе это изменить. Но я очень за нее боялась. То, что она не пришла ночевать, значило, что мы теряем Антуанетту.

Следующая ночь была не лучше. Долгие часы я прижимала мокрую тряпку ко лбу Шарлотты, пока она не заявила: «Я голодна как волк», — и не впилась зубами в свиную отбивную, которую достала Антуанетта. После этого Шарлотта заснула, не поблагодарив меня. А я снова задумалась о собственной неблагодарности. Полночь наступила и миновала, я испугалась, что засну слишком крепко и не смогу проснуться, когда придет пора замешивать мои утренние багеты. Я смотрела в темноту, думала про отбивную, про Антуанетту, про то, где она провела ночь, и ждала стука тележек по булыжной мостовой, который подскажет мне, что пора вставать.

Я стояла у станка и уже сделала три адажио, стараясь не привлекать внимания к своим ошибкам, тяжелым ногам, отсутствию вдохновения. Сегодня я оказалась в классе первой, что случалось редко после того, как я начала работать в пекарне. Иногда мне приходится задерживаться на несколько минут, если макаруны еще не остыли, а Альфонс, сын пекаря, интересуется моим мнением о какао или фисташках, которые он добавил в белки. Не слишком ли горькие сегодня макаруны? Не слишком ли сухие? Не хочу ли я еще один? Он хочет, чтобы я сама попробовала. Я старалась отвечать честно. Он очень милый и терпеливо учит меня делать багеты. Но я всегда помнила, что меня ждет станок и что мадам Доминик закрывает двери перед опоздавшими.

Пока я была одна, я взяла лейку и побрызгала водой пол перед станком. Потом встала в пятую позицию и начала разминаться, делая наклоны вперед. Свободную руку я сначала держала во второй позиции, потом касалась ею пола и поднимала наверх, как будто вытягивая себя, выпрямлялась и отклонялась назад. Но когда я встала ровно, стена у меня перед глазами словно бы посерела по краям, а потом серость расползлась по ней и осталась только одна яркая точка. Я думала о том, что у меня липкий лоб и что волосы стоят дыбом, и тут у меня подогнулись колени.

Я пришла в себя от шума шагов — другие девочки поднимались по лестнице в класс. Я кое-как встала и нашла себе местечко в дальнем конце станка, а когда мы отошли от него — в заднем ряду. Обычно я занимаю другие места, но мадам Доминик ничего не сказала.

Пока она объявляла первую комбинацию экзерсисов, мне вспомнилась вчерашняя случайная встреча на рю Бланш. По дороге домой из Оперы кто-то положил мне руку на плечо. Я развернулась. Передо мной предстал не кто иной, как месье Дега.

— Мадемуазель ван Гётем, — сказал он. — Мне нужно сказать вам пару слов.

Я думала, что он собирается пригласить меня в мастерскую завтра или на следующей неделе. Но он просто стоял, явно чувствуя себя неуютно, и тер руки одну об другую, как будто мыл их.

— Приходил месье Лефевр, — произнес он наконец. — Хочет купить ваше изображение.

Рисунков со мной были сотни, некоторые из них просто валялись на полу, пока их не выметала Сабина. На многих листах виднелась только пара карандашных линий. Только один раз я видела себя на картине побольше, такой, какую любитель балета вроде месье Лефевра мог бы повесить себе на стену. Это была картина маслом, изображающая занятие. Одни девочки тянулись у станка, другие отдыхали на скамейке, а посередине стояла я, тощая и измученная, и обмахивалась веером. Я помню, как позировала для этой картины, помню, как тяжело было держать веер.

Месье Дега посмотрел на меня серьезно, и я вцепилась в каменную стену аптеки, у которой мы стояли.

— Картину с уроком танцев? — спросила я.

— Нет, — он опустил глаза. — Набросок. Вы с трех сторон. Когда вы позировали для статуэтки.

— Статуэтки?

— Да-да, — он отмахнулся. — Вы помните этот рисунок?

— Статуэтка, изображающая меня?

Он резко кивнул.

— Для Пятой выставки независимых художников, которая пройдет в следующем месяце.

Я стиснула руки и прижала их к груди. Месье Дега, который писал балерин и Эжени Фиокр, делает мою статуэтку!

— Чтобы потрогать этот набросок, он снял перчатку. — Месье Дега посмотрел мне в глаза, чтобы убедиться, что я все понимаю. — Он провел пальцем по вашей спине.

Конечно, я помню, как вздрогнула от прикосновения, но это как будто случилось сотню лет назад. Это ничего не значило по сравнению с новостями о статуэтке, моей статуэтке.

— Ах, месье Дега, — я пожала плечами, стирая тревогу с его лица. — Я так рада!

Это вам не одна из фигур на картине с десятком девушек. Меня выбрали из всех, меня высекут в мраморе, отольют в бронзе.

Плечи у него приподнялись и опустились, он тяжело вздохнул. Потом закрыл глаза и долго их не открывал. Сжал пальцами переносицу, потер лоб.

— Я сказал, что не могу ее продать, — фраза оборвалась на полуслове.

Мы стояли на рю Бланш, и он спокойно смотрел на меня. Должна ли я была почувствовать благодарность или облегчение? Я ничего такого не почувствовала. Стыд и страх, которые я испытала, раздеваясь и чувствуя палец месье Лефевра на своей спине, пропали. Их вытеснила гордость. Месье Дега чуть-чуть дернул плечом, но я все равно это заметила. Он перестал за меня волноваться.

А теперь я чувствую панику. Я не могу вспомнить па, которые только что назвала мадам Доминик. Она отходит в угол, чтобы обсудить музыку со скрипачом. Мы должны продумать комбинацию, готовясь к тому мгновению, когда скрипач снимет инструмент с колен и поднесет к плечу.

Ноги Бланш не двигаются, но по неистребимой балетной привычке она повторяет движения ног руками, обдумывая глиссады, жете и антраша. Я придвигаюсь ближе. Так близко, чтобы она не смогла делать вид, что не замечает меня. Она продолжает свое занятие, не глядя на меня.

— Бланш, — шепчу я.

Она раздраженно смотрит на меня и прижимает палец к губам.

— Пожалуйста.

— Сиссон де кот, антраша катр, глиссад, два бризе, жете, ассамбле, шанжман, — она поворачивается ко мне спиной и продолжает.

Этого мало. Я не знаю начальной позиции. Направления глиссада, бризе и ассамбле. Не представляю, какую ногу ставить вперед. Она это знает, но отворачивается. Вчера комбинация была очень сложной, и шесть девочек не справились, включая Бланш. Потом была моя очередь, и я идеально проделала все па и завершила финальное жете уверенным аттитюдом. Мадам Доминик зааплодировала.

Я вовсе не наступаю Бланш на пятки. Она танцует все еще гораздо лучше меня. Но я уже выбилась из отстающих. И понимаю, что не только сама заметила, как уменьшилась пропасть между нами. Когда я рассказала ей о статуэтке, она сказала только, что месье Дега в своих синих очках и с пышной бородой похож на безумного. Я пожалела, что поделилась своей радостью.

В субботу мы с ней вышли после занятий и направились на рю Лафит — Жозефина сказала, что видела мой портрет в галерее Дюрана-Рюэля. Не успев отойти от Оперы, мы заглянули в окно галереи Адольфа Гупиля. Раньше я никогда этого не делала. В высокий потолок там вделаны большие стеклянные рамы, зал освещает солнце и одна-единственная хрустальная люстра. На окне висят бархатные занавеси, прихваченные золотым шнуром с кистями. Диваны с завитками, обтянутые простеганной парчой, теснятся в центре комнаты. Они развернуты так, чтобы, сидя на них, можно было видеть стены, на которых от нижней панели до потолка висели картины. Я рассматривала их, но не видела ни обрезанных ног, ни пустого пола, ни тем более прачек, склонившихся подвесом тяжелой корзины или горбящихся над утюгом, хотя в мастерской месье Дега таких картин было множество.

— Смотри, вон та Ева с яблоком совсем как настоящая, — Бланш ткнула пальцем.

— У месье Дега совсем другие картины, — ответила я.

Когда мы добрались до рю Лафит, я уже думала, что зря позвала ее с собой. На этой улице оказалось полно галерей, но все вовсе не такие шикарные, как галерея Адольфа Гупиля. Шестнадцатый дом оказался каменным, с большим, чисто вымытым окном. Бланш фыркнула:

— И никакого сравнения с Гупилем.

— Пошли. — Через окно мы ничего не могли разглядеть. Бланш явно была не в настроении и не сказала бы ничего доброго, даже если бы месье Дега нарисовал меня великолепно.

— Мы только хотим посмотреть на твой портрет, — заявила она, открывая дверь.

Внутри было пусто. Лампы с большими рефлекторами заливали светом стены — совсем не такие высокие и густо завешанные, как в галерее Гупиля. Какой-то господин в жилете, с часовой цепочкой, немедленно подошел к нам и с интересом на нас уставился. Над ушами волосы у него уже седели и лежали мелкими завитками, на лбу собрались морщины от удивления — он явно не ожидал увидеть у себя в галерее двух девушек в изношенных туфлях. Но щеки у него круглились в улыбке, и он не стал на нас кричать.

— Мы пришли посмотреть на ее портрет, — заявила Бланш, тыкая в меня пальцем. — Ее месье Дега нарисовал.

— Вы о пастели, — он кашлянул в кулак. — Позвольте, я вас провожу.

И мой портрет действительно висел на дальней стене. Пастель и черный мелок. Две ноги, две руки. На нем я читала газету, стоя у печки в мастерской месье Дега. На мне была пачка с синим кушаком, который я купила на заработанные в пекарне деньги. По уложенной на макушке косе любой бы понял, что на прическу ушло добрых полчаса. На руках у меня красовались браслеты. Странно, потому что у меня никогда ничего подобного не было. Рисунок висел на стене напротив другой картины месье Дега, с уроком танцев, несчастной девушкой и ее ярко-алой шалью.

За чтением газет я коротала время, пока месье Дега смешивал пигменты с маслом или искал пастель нужного оттенка синего. Меньше недели назад я занималась именно этим, а заодно грела усталые кости у печки, когда он вдруг крикнул:

— Не двигайтесь, мадемуазель ван Гётем! Ни на волосок!

Разумеется, когда он закричал, я подняла глаза.

— Опустите глаза и снова читайте газету.

Я вернулась к истории об убитой владелице кабачка. У нее пропали часы, и любой парижанин, увидевший их, обязан был сообщить об этом инспектору. Сеанс продолжался и продолжался, и месье Дега все реже бросал на пол измятые наброски. Обычно это значило, что он не будет срываться, топать ногами и сокращать сеанс — хотя в этом случае он все равно платил мне шесть полновесных франков. Я не рискнула перевернуть страницу и к тому моменту, как месье Дега отступил от портрета, уже знала наизусть описание часов с отверстием в форме сердца.

Господин протянул руку к рисунку.

— Отдыхающая танцовщица, — сказал он.

Я почувствовала, как у меня расправляются плечи. Я видела себя на стене галереи, в красивой раме, и я походила на настоящую балерину, а не голодающую бродяжку с рю де Дуэ.

— Незаконченно как-то, — сказала Бланш. Я поняла, что она имеет в виду, особенно после галереи Адольфа Гупиля, где все картины такие приглаженные, что похожи на раскрашенные фотокарточки.

— Новые художники, в том числе месье Дега, не отделывают свои картины, — ответил ей господин. — Они хотят только передать ощущение. Перенести на холст мгновение жизни.

— А… — протянула я.

Я не поняла, о чем он. Должно быть, это было заметно, потому что он продолжил:

— Каждая из картин Дега рассказывает историю души и тела. — Он сложил руки на груди и посмотрел на рисунок. — Несложно понять, что вы танцовщица. У вас выпрямлена спина, развернуты стопы, вы одеты в пачку. Волосы забраны наверх. Вы очень худая: вы много работаете, но не всегда едите досыта. — Он посмотрел на меня. Может быть, хотел узнать, не обидел ли он меня, назвав тощей. Не обидел, потому что сказал это добрым голосом. — Пачка на вас новая и аккуратная. Мне кажется, вы честолюбивы. И вы умеете читать. В минуту отдыха вы беретесь за газету. По тому, как девушка отдыхает, о ней многое можно сказать, — он улыбнулся мне. — Ну что, получилось у месье Дега?

— Он нарисовал у меня на руках браслеты, а у меня нет на них денег. — Я пожала плечами, а потом улыбнулась, представляя, что сдам экзамен и перейду в кордебалет. Мне станут платить больше на пятнадцать франков каждый месяц, да еще два франка за каждый вечер, что я проведу на сцене.

— Поклонники всегда дарят балеринам разные безделушки, — сказал он.

Мне стало очень приятно. Может быть, месье Дега и этот господин правда верят, что однажды кто-то оценит мой танец и решит подарить мне браслеты. Одновременно я немного разозлилась.

Иногда девушки говорили о поклонниках — или о покровителях, как их чаще называли. Эти сплетни они слышали в коридорах Оперы или дома, от старших сестер, кузин и соседок из кордебалета. Я всегда молчала. Волоски у меня на руках становились дыбом, а дыхание перехватывало. Перо утверждала, что это лучшие из мужчин, что они хотят облегчить жизнь балерине, чтобы она сосредоточилась на работе. Люсиль говорила, что они хотят, чтобы девушку упоминали в связи с ними, а другие ценители завидовали. Бланш, Ила и Луиза держались мнения, что эти господа устали от своих жен и хотят просто немножко удовольствия. А Жозефина качала головой и рассказывала шепотом, чтобы не услышала мадам Доминик, что поклонники хотят всяких противоестественных вещей и принуждают к ним девушек. Засовывают пальцы куда не надо. Ставят девушек на колени. Делают это в рот. Устраивают оргии. Я кусала губу и хотела, чтобы Жозефина замолчала, но ни разу не отошла в сторону.

Я перевела взгляде с пастели на картину с девушкой в красной шали и вспомнила, как в мастерской месье Дега думала о ее жизни и пыталась понять, отчего она так устала.

— Это новая картина? — спросила я.

Он кивнул. Я кивнула в ответ.

— Не понимаю, почему он рисует Мари, — кисло сказала Бланш. — Рисовал бы лучше этуалей.

Ей не понравилось предсказание о браслетах. Ей не нравилось, что кто-то остановил выбор на мне. Да, мы были подругами, но это никак не влияло на количество мест во второй линии кордебалета, за которые нам придется бороться.

— Первой балериной, которую он написал, была Эжени Фиокр в «Ручье», — сказал господин, и Бланш стала еще мрачнее.

— Жозефина, Мари, Перо, — зовет мадам Доминик, и мы выходим в середину зала и становимся в пятую позицию. Скрипач заносит смычок над струнами. Я делаю сиссон, антраша и глиссад, и тут мадам Доминик резко хлопает в ладоши, заставляя скрипача замолчать.

— Глиссад десу, Мари, — говорит она, имея в виду, что моя передняя нога должна была оказаться сзади.

Снова начинается музыка, снова хлопок.

— Два бризе, Мари.

После третьей ошибки она холодно говорит:

— Мари, тебе лучше сесть.

Я сажусь на скамейку и сжимаюсь в комок, как несчастная девушка в алой шали. Одну руку я кладу на талию, вторую на бедро. Интересно, та девушка, которая вытирает слезы на скамейке, — ей тоже велели сесть?

В конце класса мы всегда делаем реверанс, показывая, как почтительно относимся к мадам Доминик. Она следит, чтобы мы не забывали опустить взгляд, а потом посмотреть ей в глаза.

— Традиция времен контрдансов, — говорит она. — Священная и нерушимая.

Я присоединяюсь к остальным девушкам, как и положено, и стараюсь сделать реверанс как можно грациознее, как можно ниже, в знак смирения. Я даже молюсь про себя — за Антуанетту. Я надеюсь, что она не будет слишком часто ночевать не дома и что ее не ткнут ножом. Весь класс замирает в финальной позиции реверанса. Руки во второй позиции, нога вытянута в тандю. Мы ждем, пока мадам Доминик не кивнет и не скажет: «Свободны».

После этого мы шутим, болтаем и бежим вниз, в раздевалку крысок.

В длину эта комната в три раза больше, чем в ширину. В центре стоит ряд низких шкафчиков. У каждой из нас есть собственное место: пол метра столешницы с зеркалом и газовой лампой, шкафчик, табурет, на котором нам некогда сидеть. Мы шумим, надевая туфли, засовывая пачки в сумки, мамаши у входа орут дочерям, чтобы те поторопились, чтобы плотнее запахнули шали, чтобы были поосторожнее с тарлатановыми юбками.

— Новая стоит пятнадцать франков, — говорит чья-то мать. — Придется тебе ее постирать, пока мы новую не купим.

Я аккуратно скатываю кушак и тут вижу черную юбку мадам Доминик. Я поднимаю глаза и пытаюсь не кусать губы.

— Зайди ко мне перед уходом, — говорит она.

Я хочу дождаться, пока уйдут все остальные, особенно Бланш. Не хочу, чтобы они видели, как меня будут ругать. Я долго обматываю тапочки лентами, складываю пачку. С мадам Доминик лучше быть скромной, так что я стараюсь не думать о гадком поведении Бланш. Но я, как разносчик, чей короб слишком полон, не могу перестать мечтать. Я буду работать еще больше и однажды встану у станка и буду демонстрировать экзерсисы, а Бланш придется смотреть. Но на самом деле у меня почти нет шансов. Она всегда первая в классе, она не тратит время, чтобы лелеять усталые ноги и ждать, пока пройдет спина. Она собирается танцевать на сцене Оперы. Она ждет, что к ее ногам полетят розы, а на руках появятся браслеты. Однажды я сказала, что больше всего на свете хочу сдать экзамен и перейти в кордебалет, а она заявила, что для нее кордебалет — только начало. Я кивнула, зная, что она права. У нее нет отца и никогда не было, только брат, который много лет назад уехал в Сен-Мало и стал моряком. Ее мать вечерами ходит от борделя к борделю и делает их обитательницам прически. Потом она до самой ночи моет посуду в «Ле Мерис». По утрам она плачет и говорит Бланш, что не проживет еще неделю, что Опера — их единственная надежда. Она бережет деньги и не тратит их на абсент. Это дает Бланш, которая и так начала на два года раньше, дополнительное преимущество: ей не приходится каждое утро вымешивать тесто для восьмидесяти багетов.

Когда все девушки, кроме Бланш, уходят, проскакав вниз по лестнице и ухмыльнувшись в мою сторону, она подходит ко мне. Я смотрю, как она облизывает губы и мнет юбку в руке.

— Месье Дега был прав, — говорит она. — У тебя будут браслеты. Ты перейдешь в кордебалет. — У тебя появятся поклонники.

Я прижимаю сумку к животу, тяну заусенец на пальце.

— Я должна была помочь. Это было гадко с моей сторон. — Она вдруг садится на пол и прислоняется головой к моей табуретке. — Мне нужно подрасти еще на семь сантиметров, или я не смогу стать этуалью.

Потом она рассказывает, что мать дважды в месяц измеряет ее рост и пытается вытянуть ей позвоночник. Она должна лежать на спине, сунув ноги под шкаф, а мать обхватывает ее пальцами за голову и тянет.

— Это не помогает. Мне нужно мясо. За последние четыре месяца я совсем не выросла.

Я не успеваю ответить. Она вскакивает и выбегает в коридор. Жаль, что я не успела. Она права: среди этуалей или хотя бы первых танцовщиц нет таких маленьких, как Бланш. Но я должна была сказать, что все знают о ее таланте, что она лучше всех крысок.

Мадам Доминик заходит в раздевалку и садится на низкий шкафчик рядом со мной.

— У тебя новая пачка? — спрашивает она.

Я киваю.

— И уроки с мадам Теодор.

— Дважды в неделю.

— Эти господа хотят видеть свою протеже на сцене, но при этом не дают ей спать по полночи.

Она чуть придвигается, чтобы смотреть мне прямо в лицо.

Я пожимаю плечами, ничего не понимая.

— Ты знаешь, что экзамен совсем скоро, но все равно приходишь на занятия вымотанной.

— Я слишком поздно легла.

Она поджимает губы.

— Синяки под глазами у тебя постоянно.

Она постукивает коралловым кольцом, которое носит на мизинце, по шкафчику. Я ковыряю заусенец на руке, стараясь, чтобы она не видела.

— Я могу поговорить с твоим покровителем? — спрашивает она. — Объяснить ему, как важен экзамен.

Она касается моей руки, и мурашки проходят.

— Ты должна приходить отдохнувшей. Тебе нужно мясо. Новой пачки недостаточно.

Я понимаю. Она считает, что у меня есть покровитель, который купил мне новую пачку.

— Я работаю в пекарне.

Между ее бровями появляется складка.

— Я берегу ноги и только вымешиваю тесто. По утрам.

— До класса? — Она подпирает щеку ладонью.

— С половины пятого. К восьми я заканчиваю.

— Боже мой, Мари. Каждое утро?

Я киваю.

— А еще я работаю натурщицей, но не так много, как раньше.

— Ясно, — она опускает руку, — это достойно. Но, Мари, нельзя так жить. Ты сильно выматываешься.

Мне пришлось просидеть все занятие, потому что я не смогла бы повторить комбинацию даже с четвертого раза.

— Есть и другие способы, — тихо говорит она, не глядя мне в глаза.

— Покровитель?

— Я думала, у тебя он уже есть. Видела новые вещи. Мадам Теодор сказала о частных уроках.

— Вы мне поможете? Я не знаю этих господ.

— Нет, — говорит она слишком быстро. Ей уже приходилось делать этот выбор, но с другой девочкой. — Я этого не сделаю.

Взгляд ее, всегда такой спокойный, становится бегающим. Кажется, это стыд. Стыд за девушку, которую она из крыски в классе превратила в балерину на сцене Оперы.

Антуанетта

Колетт настаивает, чтобы мы взяли с собой дохлого пса с вывернутой шеей и капающей из пасти кровью. Она рыдает, и хлюпает носом, и даже не вытирает нос. Мне тоже хочется реветь и колотить кулаками по земле, но что это даст? Ласковая мамка не придет нас утешать, любимый дружок не обнимет. Мы с Колетт совсем одни, и никакими слезами тут не поможешь. Она расстилает шаль на земле и затаскивает на нее собачий зад.

— Брось, — говорю я.

Одной рукой она поддерживает голову, второй подхватывает под грудь. Осторожно, чтобы не зацепить шею, она поднимает эту шавку с холодной мостовой.

— Помоги, просит она.

Я знаю, что Мари меня ждет и не спит толком. Она всегда просыпается в ту секунду, когда я залезаю под одеяло. Только ощутив мое тепло, она вздыхает и засыпает нормально. Я чувствую, как лицо ее становится умиротворенным, и вижу по утрам, как у нее проваливаются глаза от недосыпа. Но Колетт смотрит на меня глазами бродяжки, впервые попавшей на улицу.

Вдвоем мы поднимаем шаль за концы и идем. Тело собаки слегка раскачивается от наших шагов. Кажется, Колетт знает, куда мы направляемся, а я просто переставляю ноги. Сердце у меня разбито. Эмиль взял папиросу у парня, который ударил меня в лицо, и ушел. Но при этом я понимаю, что хочу снова почувствовать его горячее дыхание на своей коже, его нежные пальцы. Если он не придет просить прощения, приду я. Я не вижу смысла притворяться, что это не так. Может, он что-то понял, хотя и взял папиросу. Может, он вовсе и не выбирал между Пьером Жилем и мной, потому что знал, что его выбор ничего не изменит.

Мы заворачиваем за угол, и Колетт говорит, что мы идем в дом мадам Броссар на нижних склонах Монмартра. Она уверенно идет вперед. Я знаю, что родители Колетт умерли и что их фамилия была вовсе не Броссар, а Дюпре. Она веселится с гуляками в брассери, даже с господами вдвое ее старше. У нее четыре платья, все шелковые, и поношенных нет. А на шее висят чудесные часики. Они как будто подмигивают, ловя свет лампы, и притягивают взгляд. Но для нее это просто безделушка, которую она легко швыряет в ящик. В ней совсем нет скромности. Она не стесняется своей большой груди, красивых лодыжек, пухлых губ. Только час назад она поднимала юбку, дразнила Пьера Жиля и кричала на всю улицу, что это не бесплатно. Выходит, что дом мадам Броссар — это бордель. Один из тайных притонов Парижа. Пройдя еще квартал, я спрашиваю:

— Кто такая мадам Броссар?

— Хозяйка дома, где я живу. Ну и работаю, чего уж тут, если ты это хотела спросить.

Мы сворачиваем в переулок к серому двухэтажному дому. Из кабачка на первом этаже доносится музыка и смех. В переулке темно, только фонарь в железной клетке висит над дверью.

— Оставим собаку здесь, — говорит Колетт и опускает свой край шали у каменной ступеньки. Дергает дверную ручку. — Поедим супа, а то и помоемся. Как у мадам Броссар настроение будет.

Деревянная лестница на второй этаж чисто выметена и ярко освещена тремя газовыми лампами с чистыми абажурами. Стены тут толстые, и шум снизу почти не слышен.

Я успеваю заметить бархатные драпировки и двух девушек в шелках, сидящих на парчовом диване. Обе подпирают головы руками и внимательно слушают пристроившегося между ними господина. Колетт, которая оказалась вовсе не второразрядной шлюхой, берет меня за руку и тащит по тускло освещенному коридору в большую кухню с огромной плитой.

— Боже мой, Колетт, — говорит широколицая женщина со стаканом вина в одной руке и тряпкой в другой, — у тебя что, кровь на юбке?

— В переулке лежит дохлая собака, завернутая в мою шаль. — Колетт снова плачет, объясняя между всхлипами, как Пьер Жиль пнул собаку изо всех сил и сломал ей шею. Она горбится. Мадам Броссар за руку ведет ее к большому дубовому столу и усаживает на стул. Поворачивается ко мне:

— Присядьте, мадемуазель…

— Ван Гётем. — Я сажусь рядом с Колеттой. — Антуанетта.

Она хлопает меня по плечу и тут же морщится от моего запаха после недели в прачечной и вечера с дохлым псом.

— Пса надо похоронить, — говорит Колетт.

— Вы обе сначала поешьте, а потом помойтесь.

Она несколько раз звякает в крошечный колокольчик явно условным сигналом. Выходит, в доме больше одной служанки и для каждой свой звонок? Потом она подходит к плите и возвращается с горячим котелком и двумя мисками. Наливает нам густой суп с луком и говядиной. Служанка, не старше Мари, входит в кухню. На ней накрахмаленный передник. Мадам Броссар велит приготовить мне ванну, найти чистое белье и передать Морису — наверное, это буфетчик снизу, — что во дворе нужно выкопать могилу.

— Послать за парикмахером? — спрашивает она у Колетт.

— Не помешало бы.

Я умираю от голода и поэтому набрасываюсь на суп. Мяса в нем больше, чем кладут в кафе. Когда в моей миске остается только колечко лука, Колетт оглядывается на дверь, куда вышла мадам Броссар, и меняет пустую миску на свою, почти полную. Сидя за дубовым столом с восемью стульями, я представляю, как тут собираются все девушки, играют в безик, смеются, слизывают с губ жир от жареной утки. На мгновение я думаю, что могла бы остаться здесь, у мадам Броссар, которая наливает суп, велит сделать ванну и зовет парикмахера. Но в этой чудесной жизни нет места Мари и Шарлотте. И Эмилю. А эти трое для меня важнее, чем баловство и наваристый суп. И мадам, которая решает, как пройдет мой день.

— А что, мадам Броссар всегда такая добрая? — спрашиваю я.

— Полина, одна из наших девушек, не прошла медицинский осмотр, и она ищет кого-нибудь поработать у нее.

— Но у меня есть работа, в прачечной на рю де Дуэ.

— Антуанетта, это хороший дом…

— Не хочу тебя обидеть, Колетт, но шлюхой я быть не хочу.

— Ладно, но ты хоть выкупайся.

Над огнем висит большой котел. Оранжевые языки пламени лижут его бока, пар вырывается из-под крышки. Ванна, которая стоит за плитой, вдвое больше той, что у нас дома. И у нее высокая наклонная спинка, чтобы сидеть было удобнее.

Уже через пятнадцать минут я разваливаюсь в ванне и понимаю, что предала Мари. Но, может быть, Эмиль прав и излишняя забота губит. Ей пора взрослеть. А Шарлотте — понять, что не весь мир вращается вокруг нее. Я закрываю глаза. Довольно скоро я чувствую, как моих волос касаются нежные пальцы, расчесывают их и завивают на горячий прут. Парикмахер привык, что девушки спят в ванне.

— Тебе здесь нравится, Антуанетта? — мимо проходит мадам Броссар.

Я улыбаюсь и выгибаю спину, как кошка, которую почесали под подбородком.

— Колетт говорит, что ты танцевала в Опере.

— Давно.

Меня причесывают, я вытираюсь, и потом она шнурует на мне корсет — впервые после работы в театре. Он такой тугой, что моя совсем маленькая грудь поднимается. Потом она застегивает на мне платье из сиреневого шелка. Наливает бокал красного вина, протягивает мне:

— За счет заведения.

Пудрит мне нос рисовой пудрой, красит губы и подводит к круглому зеркалу, свисающему на цепях над буфетом.

Белая грудь в вырезе вздымается над сиреневым шелком. Платье плавно облегает ребра и сужается к затянутой талии. Волосы блестят, губы тоже — от помады. Напудренная кожа мягкая, как бархат. Но все, чего я хочу — чтобы меня увидел Эмиль. Может быть, я не так хороша, как Колетт, но я гораздо красивее, чем раньше.

— Ну как? — спрашивает мадам Броссар.

— Вы столько времени на меня потратили.

Она только пожимает плечами, как будто большая миска супа, котел горячей воды, счет от парикмахера и бокал вина ничего не стоят.

В алькове у салона Колетт говорит мне:

— Постарайся получить удовольствие. Мадам Броссар смотрит. Тебе скоро надоест стирать белье.

Я думаю только о том, что завтра воскресенье и мне не надо идти в прачечную. Я найду Эмиля — начну с сарая отца Пьера Жиля, потом загляну в брассери на рю Мартир, в другие кабачки, которые он любит. Колетт складывает руки под подбородком, как будто для молитвы, а потом ускользает. Она улыбается, целует в щеки всех шестерых мужчин в салоне, кроме одного. Потом подходит и к нему и кладет руку ему на грудь.

— А вы, похоже, здесь новичок.

— Месье Арно, — говорит он. Она берет его стакан, наполовину еще полный.

— Вам нужно больше вина, месье Арно. Мы здесь любим повеселиться.

Она гладит по груди другого господина. Судя по тросточке и белым перчаткам, он воображает, что пришел в Оперу.

— Вижу, ваш портной не сидит без дела, месье Барбо, — замечает она. — Этот фасон так идет мужчинам с прямой спиной!

Потом она пересекает салон, треплет по волосам господина, похожего на сову — нос маленький и острый, брови нависают над глазами.

— Какие красивые волосы! — говорит она.

Я стою в алькове, пью вино и чувствую, как ко мне приходит уверенность. Глаза шести господ не отрываются от Колетт, которая скользит по салону. Мадам Броссар появляется рядом, наклоняет бутылку. Я осушаю второй стакан. Теперь я уже такая храбрая, что, когда один из мужчин — такой молоденький, что еще вряд ли бреется — оглядывает меня с ног до головы, я приоткрываю рот и улыбаюсь самой наглой своей улыбкой. Эмиль все равно не ценит меня по достоинству.

Мальчик приподнимает бокал с вином, а заодно и бровь. У меня за спиной нет ничего, кроме дубовой двери. Я знаю, что это адресовано мне. Моему шелковому платью и напудренному носу. Он похож на ангелочка, только очень высокий. Губы как у девушки, на подбородке ямочка, кожа белая, как молоко, волосы кудрявые. Красивый парень, прямо как Пьер Жиль. Я поднимаю свой бокал — он снова наполнен. Представляю, что в углу комнаты стоит Эмиль, и провожу пальцами по краю выреза.

Колетт подхватила месье Арно под руку и гуляет с ним по салону, объясняя:

— Это месье Пико, он торгует лесом.

Про ангелочка она говорит:

— А это месье Симар, он будет банкиром, как его папа.

Про двух мужчин, сидящих рядышком на диване:

— Это месье Миньо и месье Фортан, им принадлежит рыбный склад в Гавре. Они близки, как братья, еще с лицейских времен.

Почти братья встают, пожимают руку месье Арно. При взгляде на их усы и брюки становится понятно, что портной и цирюльник у них тоже общие. Ангелочек смотрит в мою сторону и отпивает еще вина.

— Мы тут все друзья, месье Арно, — говорит Колетт. Мужчины кивают, но я и без этого понимаю, что она права. Они шутят, хлопают себя по коленям, болтают о чем-то. Они приходят сюда не только ради Колетт.

Она переходит к девушкам.

— Это Адель с Луары. Мы зовем ее Малышкой. Это Одетта, урожденная парижанка. Это Констанс, она с Пиренеев.

Малышка светловолосая, низенькая и такая пухлая, что руки у нее похожи на тесто. Ямочки у локтей — как будто в тесто ткнули пальцем. Одетта похожа на балерину, у нее длинная шея, покатые плечи и красивая талия. Констанс высокая и смуглая, как испанка. Я начинаю думать, что мадам Броссар нарочно подбирала таких разных девушек. Наверное, Полина, которой не повезло, тощая, как и я, с темными волосами. По-настоящему красива только Колетт, но все девушки веселые, радостные и ласковые и не забывают подливать вина, как только мужчина выпьет хотя бы половину.

— А вот Антуанетта, — говорит Колетт, подводя месье Арно ко мне. — Мы познакомились в театре Амбигю. Мы там неплохо повеселились. Были статистами в «Западне». А Антуанетта такая умная, что ей даже роль со словами досталась.

Господа поворачиваются в мою сторону, а ангелочек говорит:

— Мадемуазель Антуанетта, не скрывайте от нас свой талант.

Все эти господа смотрят на меня. Никто не отворачивается и не уходит, закуривая. Я ставлю бокал на полуколонну рядом с папоротником в горшке. Даже полупьяная, я понимаю, что с вином стоит быть осторожнее.

— Ну что ж, господа, — тихо говорю я, и они наклоняются ближе, смотрят внимательно — прямо как на Элен Пети в Амбигю. — Представьте, что я прачка, с моих голых рук стекает мыльная пена, а вокруг головы клубится пар. В прачечной очень жарко. — Я тыльной стороной руки стираю со лба воображаемый пот, открываю глаза и смотрю на десять пар чужих глаз, которые уставились на меня. Ангелочек приоткрывает рот.

— Загляните в щель в ставнях прачечной, и я обещаю: вы не увидите ни одной прачки в застегнутой блузке. — Ангелочек облизывает губы. Колетт смеется. А я тяну за ленту у декольте.

Торговец деревом хлопает в ладоши. Ангелочек бьет себя по бедру. Колетт прижимает руку к сердцу. Я чувствую, как тепло разливается по всему телу, как будто я ем горячий суп. Поднимаю ладонь.

— Господа, вернемся же в прачечную «Западни».

Я шарю руками в моем воображаемом корыте, прямо как на сцене Амбигю, и сердито смотрю на остальных:

— Мыло-то где? Опять сперли?

Все смеются, аплодируют и поднимают стаканы. Ангелочек говорит:

— Я вас вспомнил. Помню эту строчку.

— И я, — говорит один из владельцев рыбного склада в Гавре.

— И я, — встревает его почти-брат.

Я перевожу взгляд с одного дружелюбного розового лица на другое. Это очень похоже на то, когда тебе поклоняются. Колетт подходит и берет меня под руку:

— А еще Антуанетта танцевала на сцене Оперы.

Херувим прижимает к губам костяшки пальцев.

Вскакивает и кричит:

— Бис!

— Да! — говорит Колетт, отпускает мою руку и хлопает в ладоши.

Все эти господа предпочли склоны Монмартра скучному приему или респектабельному ужину. Они хотят проказничать, как и те, кто приходит в партер и в танцевальное фойе Оперы без жен. У меня слегка щемит сердце. Эти господа выбрали меня, а Эмиль, Пьер Жиль и другие парни даже не думают меня уважать. Я думаю о серии фуэте-ан-турнан. Несколько слов о мыле не идут ни в какое сравнение с видом балерины, которая поднимает ногу и быстро крутится.

Какое-то время я смотрю в жадные глаза ангелочка, а потом поднимаю руки во вторую позицию, готовясь вращаться. Но салон плывет перед глазами. Тот угол, где лесоторговец сидит между Малышкой и Одеттой, поднимается вверх, а угол мадам Броссар — опускается. Я поднимаю свой бокал и салютую всем.

— В другой раз, господа, — говорю я. — В другой раз.

Ангелочек подзывает меня, и я пытаюсь вспомнить, как его зовут. Он хлопает по дивану рядом с собой. Я неуклюже плюхаюсь рядом. Немного вина выплескивается из бокала и капает мне на руку.

— Вы созданы для сцены, — произносит он.

— Не знаю, не знаю. — Я слизываю вино со своих пальцев, и ангелочек не отворачивается. Его миленькое личико кажется зачарованным.

Он касается прядей моих волос, завитых и уложенных вокруг лица. Я качаю головой, вырывая волосы из его руки. Он отдергивает пальцы. Бедный ребенок. Он проводит пальцем по ободку бокала. Он стесняется, сидя рядом со мной в таком месте, вместо того чтобы вести себя гадко, и я подмигиваю.

— Завивка совсем свежая. А это бывает нечасто.

— Вам идет. Еще вина?

Я протягиваю свой бокал и думаю, понравится ли мадам Броссар, что я пью вино, которое она мне не предлагала. Он отливает мне половину своего вина, и мы оба подносим бокалы к губам, глядя друг на друга.

— Какие у вас глаза, — говорит он.

Все эти дамы, которые поднимаются по большой лестнице в Опере, неспешно обмахиваясь веерами. Их красота — это просто щипцы, рисовая пудра и десяток портних, которые трудятся над каждым их платьем. Я смотрю на рот ангелочка — розовый, пухлый и мягкий. Совсем не похоже на широкий рот с растрескавшимися губами, сжимающими папиросу Пьера Жиля.

— А у вас красивые губы. Как у ангела.

Мы говорим о «Западне», об Опере, о том, что я выходила в «Коппелии», «Сильфиде» и «Сильвии», хотя первые два балета ставили еще до моего появления. Он говорит, что помнит меня в роли сильфиды, с крылышками на спине. Он в этом уверен. Правда. Он наполняет мой бокал, и мы пьем за Оперу, задом мадам Броссар, за банк, в котором ему нравится сидеть целыми днями. Мы пьем и пьем, за императрицу Евгению и Наполеона Третьего, которые прячутся в Англии с тех пор, как пруссаки выгнали их из Франции, за Жюля Греви — ангелочек говорит, что игрок на бильярде из него лучше, чем президент. Когда я предлагаю выпить за республику, он наливает мне полный бокал, но сам не пьет.

Колетт и месье Арно ушли из салона, Малышка перебирает волосы лесоторговца, платье у нее расстегнуто так, что видны розовые соски. Констанс раздает карты почти-братьям и Одетте.

Ангелочек касается пряди волос у моего уха.

— Смотрите, не мнется, — говорит он. Пальцы — мягкие, не то что у Эмиля, — касаются моей щеки.

Я закрываю глаза и вдыхаю его запах. От него пахнет гвоздикой и мылом, а не табаком и давно немытым телом. Пальцы гладят меня по шее, потом обводят линию декольте, касаются шелка над грудью. Он возится там, мне становится немножко больно, а потом его губы накрывают мои. Я чуть приоткрываю рот и чувствую его сладкое дыхание. Он отрывается от меня и шепчет мне на ухо:

— Я поговорю с мадам Броссар.

Я говорю себе, что могу представлять, что лежу на старом диване. Половина белошвеек, цветочниц и поденщиц в Париже порой делает это. Получает ни за что чашку шоколада, бокал шампанского, пару перчаток, отсрочку арендной платы. Но прежде чем встать, мальчик касается ямочки между ключицами, где меня трогал только Эмиль. Я открываю глаза и понимаю, что не пойду с ним туда, куда ушли Колетт и месье Арно. Глазам становится жарко, в горле встает комок, и я не рискую даже моргнуть. Я отвожу взгляд и пересчитываю лампы. Все вокруг плывет. Пять. Или шесть. Нет, это папоротники в горшках. Четыре.

— Хорошо, тогда в другой раз, — говорит он.

Он всего лишь робкий мальчик.

Я встаю, и у меня кружится голова. Я поворачиваюсь к нему и наступаю себе на подол.

— Я никогда так не напивалась, — говорю я. — Я даже не помню вашего имени.

— Жан-Люк. Жан-Люк Симар.

Подходит мадам Броссар и зовет Одетту. Просит ее рассказать месье Симару о торговце, который продавал цветы с кладбища. Совсем недалеко отсюда. Мадам Броссар берет меня за локоть и выводит из салона. Бросает через плечо:

— Вы только представьте, месье Симар!

Кладбище — отличное место, чтобы собирать цветы. Завтра я буду брать их горстями и раскладывать вокруг своего подола, ожидая Эмиля у сарая папаши Пьера Жиля.

Мари

Между рю де Дуэ и рю де Пирамид мы с Шарлоттой насчитали двадцать шесть афиш Пятой выставки независимых художников. Месье Дега указан третьим. Всего художников пятнадцать, о двух, Писсарро и Гогене, я читала в газетах. Я завела привычку считать афиши. Однажды, когда я гуляла дольше, чем сегодня, я насчитала целых сорок три штуки. Весь Париж уже знает!

— Еще одна, — говорю я.

— Двадцать семь, — считает Шарлотта.

— Мне страшно, что столько людей увидит статуэтку.

Выставка открылась в прошлый четверг, первого апреля. Три дня, которые прошли с тех пор, были самыми длинными в моей жизни. Раньше я не могла туда пойти, я занималась в классе мадам Доминик, брала уроки у мадам Теодор и месила тесто. Вечером в пятницу я чуть не нарушила собственное правило ложиться не позднее восьми вечера, так мне хотелось уйти. Но как я могла это сделать? Я же постоянно прошу маман и Антуанетту ходить потише и не болтать.

— Мне нужно поспать, — бурчала я, протирая глаза. — Мадам Доминик говорит, что мне нужно спать больше.

До экзаменов оставалось девять недель. Мадам Доминик снова начала мне кивать. Бланш вела себя очень мило и говорила, что мои фуэте-ан-турнан лучше, чем ее. Один раз она подсказала мне комбинацию. В один из теплых дней мы грелись на солнышке, прислонившись к стене Оперы, и она вдруг спрятала лицо в ладони:

— Мама больше не может так много работать, чтобы обеспечивать меня.

Я положила голову ей на плечо.

— Я уже пять месяцев не расту.

— А у меня лицо как у обезьяны. На экзамене это тоже будет минусом.

Она пожала плечами и коротко засмеялась. А что еще ей оставалось?

— Мартышка и букашка на сцене, — сказала я.

— Если в мире есть справедливость…

Да, перевести нас обеих в кордебалет было бы справедливо. Мадам Доминик, пожалуй, с этим согласилась бы. Она постоянно говорила: «Еще немного усилий, будь так любезна», но никогда не обвиняла в лени ни меня, ни Бланш. Бланш все еще удерживала первое место у станка, но я уже наступала на пятки другим ученицам, а порой и обгоняла их. Иногда я беспокоилась, что моим жете недостает высоты, что спина у Жозефины более гибкая, чем у меня, что только я замечаю, как хороши мои фуэте-ан-турнан. Но позавчера с моей туфли исчезла лента. Линетт и Алиса отказались одолжить мне веревочку, и я поняла, что это значит. Мы с Бланш и еще парой девушек опережали других, в том числе Линетт и Алису. Они продолжали ошибаться в комбинациях, заваливались на пятки в арабеске, вместо того чтобы ровно стоять на пальцах. Кордебалет, шанс стать настоящей балериной с белоснежными руками и в шелковом платье, превратиться в сильфиду и заполучить поклонников — эта перспектива становилась все реальнее с каждым днем. Когда я представляла, что танцую под музыку целого оркестра, а не одной жалкой скрипки, я почти летала.

Заусенцы на руках я обкусывала до мяса. Я коротко стригла ногти и велела себе не питать лишних надежд. Но я не могла не думать и не мечтать о том, ради чего я так убивалась в классе. Из пекарни я приносила багеты, которые мы ели по утрам, и деньги, которые я тратила на аренду, дрова и молоко, откладывала на одежду, на свиные котлеты и телячье рагу. Порой я позволяла себе дополнительные порции мяса, нервно оглядываясь на дверь в кафе на Пляс Пигаль — в любой момент я могла встретить там Антуанетту. Если я попаду в кордебалет, то иногда я буду танцевать на сцене и возвращаться домой заполночь. Я уже не смогу рано вставать и месить тесто. Девушки из кордебалета вставали поздно, приходили в Оперу на вечерние занятия и оставались там репетировать или выходили на сцену. Но у балерин, которые спали до полудня, были отцы, которые покупали им мясо. Отцы или покровители.

Дважды после занятий, идя вместе с Бланш по двору Оперы к задним воротам, я видела месье Лефевра.

В первый раз он говорил с каким-то господином, стоя у красивого, запряженного украшенными плюмажем лошадьми экипажа со стеклянными окнами и позолоченной монограммой «Л» на дверце. Скамеечка кучера была мягкая, а на запятках было устроено специальное место для лакея. А ведь чаще всего лакеи просто стояли на приступочке сбоку. Я сказала себе, что должна поздороваться, но сразу поняла, что духу не хватит.

Месье Лефевр поклонился и приподнял шляпу. Я чуть-чуть улыбнулась и сказала:

— Здравствуйте, — и, после паузы, добавила: — Месье Лефевр.

Пусть знает, что я помню его имя.

Когда мы перешли на другую сторону улицы, Бланш спросила:

— Ты его знаешь?

— Он приходил в мастерскую месье Дега.

— Красивый экипаж. — Она вытянула шею, чтобы еще раз им полюбоваться. Хорошо, что месье Лефевр не мог этого заметить.

Неделю спустя он снова приехал. Подозвал нас с Бланш и пригласил в свой экипаж. Он хотел спросить, хорошо ли мадам Доминик готовит нас к экзаменам. Кончик его розового языка мелькал между губ. День уже назначен? Он хотел бы прийти и справиться о билете. Мы должны беречь силы. Он спросил, далеко ли от меня живет Бланш, и довез нас аж до кондитерской на рю Фонтэн. Сказал, что мадам Лефевр очень нравится красная карамель оттуда.

Когда экипаж остановился у кондитерской, он сказал, чтобы мы подождали внутри. Что такие упорные девочки, как мы, заслуживают немножко сладкого. Он вернулся с миндальной пастой, драже и красной карамелью. Мы с Бланш немедленно набили рты. Бланш взяла себе больше, чем я, потому что зубы у меня уродливые и без красных пятен от карамели. Месье Лефевр не переставал задавать вопросы. Сколько мне платят в Опере? Он слышал о моих дополнительных уроках с мадам Теодор и хотел узнать, сколько они стоят. Правда ли, что мой отец умер? Моя мать прачка? И сестра тоже? Сам он не взял ни одной конфетки. Я подумала, что, наверное, поэтому у него, богатого человека в начищенных ботинках, с собственным экипажем со стеклянными окнами, были такие впалые щеки. Бланш в основном молчала, но зато сказала, что никто не сравнится со мной в умении делать фуэте-ан-турнан и что он увидит меня в кордебалете уже осенью.

— Ах, эти фуэте, — мечтательно произнес он.

Я подозревала, что те два раза, что мадам Доминик проводила занятие прямо на сцене, чтобы подготовить нас к экзамену, он смотрел на нас из зала.

— Я замолвлю словечко месье Плюку и месье Меранту. Они должны знать, что вы заслуживаете внимания.

Месье Мерант был балетмейстером в Опере. Видать, я не зря грызла красную карамель.

— А у Бланш руки как крылья у голубки, — сказала я. — Так мадам Доминик говорит.

— Да, невероятная грация. — Он посмотрел на Бланш, и мне вдруг стало неприятно из-за того, что он смотрел на нее так же, как на меня.

Когда экипаж завернул за угол, оставив нас с Бланш у кондитерской, она схватила меня за локоть обеими руками.

— Экипаж с бархатными сиденьями и шелковыми занавесками! И он знает, что мы талантливые! И что у меня невероятная грация!

Я не знала, приятно ли мне внимание месье Лефевра и значат ли что-нибудь купленные сласти, но точно знала, что без меня Бланш бы с ним не встретилась. Как нагло с ее стороны было говорить, что он заметил ее грацию! Теперь мне казалось, что она может что-то у меня украсть. Кажется, лицо у меня стало мрачным. Пусть не думает, что я еще когда-нибудь открою рот и скажу про ее голубиные руки месье Лефевру. Кажется, она это поняла, потому что сказала:

— Я просто подумала, что он мог бы упомянуть и обо мне, когда будет говорить о тебе с месье Мерантом.

Она схватила меня под руку.

— Ему ничего не стоит платить тебе столько, сколько ты получаешь в пекарне. — Она потащила меня по улице, пританцовывая и даже пару раз начиная со мной кружиться.

На рю де Пирамид я вижу еще три афиши. Шарлотта начинает злиться.

— А вот Антуанетта говорит, что он рисует, только как балерины спину чешут.

Когда я первый раз рассказала ей о статуэтке, Шарлотта задрала подбородок и встала, оперевшись на одну ногу.

— Статуэтка? Что, как Тальони? Но ты еще даже во второй кордебалет не прошла!

Антуанетта закатила глаза:

— Что за ерунда, Шарлотта. Он считает Мари особенной.

Я почувствовала тепло в груди. Но вчера Антуанетта пришла из прачечной с таким лицом, как будто чего-то стеснялась. Руки она держала за спиной.

— Я не смогу завтра пойти с тобой на выставку. — Сердце у меня сжалось. Она протянула мне свернутую ленту.

— Немного крахмала и горячий утюг — и лента как новая.

Складки были разглажены, лохматые края подрезаны. Я потрогала ленту, гладкую и хрустящую.

— Ты куда-то идешь с парнем?

— У него имя есть, Мари.

— Тогда я возьму Шарлотту. Она пойдет.

— Позволь я тебя причешу с утра. — Она робко улыбнулась, но я только пожала плечами.

Черт с ней, с Шарлоттой. Черт с ней, с Антуанеттой. Я легко ступаю по тротуару и чувствую дыхание весны в воздухе. Весна принесет с собой нежную травку и заставит листья вылезти из тугих почек и развернуться. Так приятно вдыхать запах цветущих вишен! Я чувствую себя, как будто сижу перед пирожным и глотаю слюнки, а кондитер покрывает его глазурью, добавляет шоколад и засахаренные фрукты. Сначала афиша была только одна. Ярко-алые буквы на зеленом фоне. Потом стало известно, что они висят везде: на стенах, на дверях, на воротах, на мостах. Чтобы их приклеить, ушла сотня ведер клея. Под именами художников был написан и адрес: рю де Пирамид, десять.

Я не знала этой улицы и спросила у Антуанетты.

— На правом берегу, — ответила она. — Где мост Руаяль.

Рю де Пирамид оказалась в пяти минутах ходьбы от журчащей и звенящей Сены, совсем рядом с клумбами и прудами садов Тюильри, едва ли не у самого Лувра, хранилища самых великих картин Франции. Название этой улицы напомнило мне о тех самых циклопических сооружениях, которые наверняка простоят до конца времен.

С тех пор, как месье Дега рассказал мне, о статуэтке, я больше не бывала в его мастерской, так что мне оставалось только гадать, как она выглядит. Я думала о фигурке Марии Тальони, которую папа подарил Антуанетте. Это была терракота, выполненная из глины, затем покрытая белой и нежно-розовой краской, а потом обожженная в печи. Она стояла на каминной полке, и ею восхищались. Она была вовсе не голая. Простое платье закрывало покатые плечи. Это позволяло мне надеяться, что мое собственное тело тоже будет чем-то закрыто, что сотня набросков, где я стою обнаженной в четвертой позиции, ничего не значат, потом были ведь и другие. На них я почти всегда была одета. Лиф, пачка, чулки, туфли.

На спине Марии Тальони крылья, она в костюме Сильфиды. Маленькая площадка под ее ногами была не полом танцевального класса, а лесной поляной. Может быть, месье Дега изобразил меня балериной на сцене? Зачем ему лепить усталую крыску, которая ждет своей очереди? Его картины рассказывают истории тела и души, так говорил господин из галереи Дюрана-Рюэля. Я чувствовала, как взгляд месье Дега забирается мне под кожу. Какую историю расскажет статуэтка? Что он увидел? На мгновение я начинаю думать, что жду слишком многого, слишком самоуверенна, и вспоминаю, как маман обычно спасается от чувства безнадежности абсентом.

Иногда я думаю о массивных скульптурах, стоящих между входными дверьми у восточного фасада Оперы. Когда мне было десять лет, Антуанетта показывала их мне.

— Это называется «Танец», — сказала она.

Я стояла, думая, как камень может гнуться и извиваться, и ожидала, что Антуанетта расскажет мне, как надо это понимать. Ей было четырнадцать, и она уже танцевала на сцене.

— Париж сходил с ума, когда открыли эту скульптуру, — сказала она, наклоняя голову набок и думая о чем-то.

Женщины держались за руки и танцевали вокруг крылатого мужчины с бубном в поднятых руках. Волосы его летели по воздуху, как будто он только что опустился на землю. Они были голые, крепкие, дерзкие, дикие. Под ногами у них лежал пухлый младенец.

— Не понимаю, на что все жалуются, — сказала она. — Они такие счастливые.

Женщины закинули головы назад, они смеялись, как обычные женщины в кафе, как порой смеялась маман, пока папа не заболел и она не начала орать на нас.

С тех пор я проходила мимо этих статуй раз сто. Обычно я на нее не смотрела. Теперь, вспомнив об обнаженных телах, высеченных резцом, отполированных чьей-то рукой, ничем не прикрытых, я пожелала всем сердцем, чтобы месье Дега оставил на месте мой лиф, пачку и туфли с поздних набросков.

У входа нет таблички. Хотя к двери приклеено множество афиш, я проверяю номер дома напротив. Здание совсем новое, оно еще даже не достроено, два каменщика стоят на лесах, а на крыше возятся четыре кровельщика. Окна, выходящие на улицу, покрыты пятнами грязи. На подоконниках видны измазанные сажей тряпки.

— Здесь, что ли? — спрашивает Шарлотта.

Я уверенно распахиваю дверь, как будто ждала увидеть именно это.

Шум стоит такой, что я невольно отступаю на шаг. Множество людей разговаривают, ходят, шаркают, кровельщики стучат молотками, плотники пилят. Шарлотта затыкает уши. Мне хочется сделать то же самое, но я только говорю:

— Не выделывайся.

Человек в потертой рабочей блузе, с грязными ногтями, сидит за столом. Точнее, за доской, положенной на два ящика. Ничего не понимая — никто не подошел к нам рассказать о выставке, — я кладу на доску две монеты по франку, плату за вход. Шарлотта придвигается ближе ко мне.

— Мы крыски из Оперы, — нахально говорит она. — А моя сестра позировала месье Дега. Мы пришли посмотреть его картины.

— Да, я должен был догадаться, — говорит человек и улыбается так же, как улыбаются Шарлотте мясник, часовщик, торговец посудой с Рю де Дуэ и месье Леблан. Антуанетта говорит, что она теперь достаточно зарабатывает и мы больше не увидим его в своих дверях.

Человек придвигает монеты обратно ко мне.

— Третий салон, — говорит он.

Первый салон очень большой. Картин тут штук двадцать, часть развешена по стенам, часть стоит на мольбертах. Примерно половина — в фиолетовых с желтым рамах. Это я замечаю первым делом. Легче мне не становится — ведь рамы заметнее картин.

— Так грязно, — замечает Шарлотта.

В дальнем конце салона две женщины приподнимают юбки, чтобы не извозить подол в пыли. Юбки интересуют их больше картин. При каждом ударе молотка кто-то поворачивает голову, морщит нос, передергивает плечами. На картины смотрят очень немногие: нахмуренная женщина, оглаживающий бороду господин, двое в цилиндрах, склонясь друг к другу и перешептываясь.

Я издали вижу, что в третьем салоне висят картины месье Дега. Я оглядываю помещение в поисках статуэтки. Четырнадцатилетняя танцовщица в четвертой позиции, руки сжаты за спиной, прячутся в тарлатане пачки. Так я себе представляла эту статуэтку сотню раз. Но ее здесь нет.

Я вижу девушку в алой шали, скорчившуюся на скамейке. Рядом еще одну картину, новую. Две балерины сидят развалив колени, вывернув ноги, пытаясь отдышаться. На следующей картине балерина наклоняется подтянуть чулки, а вторая, рыжеволосая, смотрит в пол и, кажется, тянет носки, но точно сказать нельзя, потому что примерно половина ноги у нее отрезана. И макушка тоже. За балеринами сидит мать одной из них, поправляет дочери юбку. У нее одутловатое лицо старой консьержки, а у ее подруги — огромный грубый нос, а на шляпе перо. Месье Дега как будто говорит, что не стоит обманываться грацией этих девушек. Они из народа.

Потом идут портреты. Я почти не замечаю их. И, наконец, картина с умывальником и кувшином и женщиной в черных чулках. Больше на ней ничего нет, но она натягивает через голову платье. Зад у нее пышный, мягкий, на талии складки. Она не прачка, не консьержка, не модистка и не чесальщица шерсти. Черные чулки намекают на не очень достойный род занятий. И только шлюха станет надевать платье на голое тело. В мастерской месье Дега я отворачивалась от таких картин. Но теперь я стою и гляжу на нее, не понимая. Почему он рисует такие вещи? Почему их выставляют? Ведь у него так много картин, и некоторые довольно красивые, если тебя не пугают отрезанные ноги и тебе не противно смотреть на потных девушек на скамейке. Чем этот толстый зад лучше меня в четвертой позиции? Лучше балерины с режущимися крыльями?

— Нет тут твой статуэтки, — походя замечает Шарлотта, как будто это ничего не значит.

— Нет. — Я тяну ее за руку. — Пойдем.

И тут я вижу месье Дега, который входит в салон. Человек, сидевший за столом, тычет в нашу сторону измазанным красками пальцем.

Лицо у месье Дега серое и усталое. От глаз разбегаются крошечные морщинки.

— Мадемуазель ван Гётем, — говорит он.

Стук молотков отдается в ушах, и месье Дега поднимает глаза к потолку.

— Я на это не рассчитывал. Стройку должны были закончить. Нам это твердо обещали, но приходится ютиться здесь.

— У вас есть посетители, — я обвожу салон рукой.

— Немного, — он дергает плечом.

— Ну…

— Я продал картину, где вы обмахиваетесь веером.

Мне никогда не приходилось напоминать о моих шести франках. Я всегда ощущала тяжесть монет в кармане, не успев надеть ботинки. Даже если глаза месье Дега не выносили напряжения и он заканчивал сеанс раньше, он никогда не вычитал с меня ни единого су. Известие о продаже должно меня обрадовать, но меня интересует только статуэтка.

— Ее купил месье Лефевр, — добавляет он и устало опускает голову.

— Он водил ее в кондитерскую, — говорит Шарлотта. — А мне досталась только одна конфетка.

— А статуэтка? — Я цепляюсь за последние остатки надежды.

— А я умею стоять совсем неподвижно, — снова влезает Шарлотта.

— Статуэтка не удалась, — говорит он и снимает синие очки, которые защищают его глаза. Другой рукой он сильно трет веки. Я представляю, как при этом выцветает его мир: как рыжий становится бежевым, синий — серым, красный — розоватым.

Нет никакой статуэтки. Дамам и господам нечем восхищаться. Нечего печатать на страницах Le Figaro, Le Temps или даже L’Illustration, нечего сказать о замершем мгновении истории души и тела, о крыске по имени Мари ван Гётем, рожденной для сцены. Я не стану осторожно выдирать заметку из газеты и искать какой-нибудь хитрый способ подсунуть ее месье Меранту и месье Плюку. Это самое дерзкое, до чего я дошла в своем воображении. Это край пропасти.

Есть только месье Лефевр, у которого есть связи с балетмейстером и директором, а еще есть мой портрет с веером.

Антуанетта

Утром понедельника я открываю дверь прачечной, как делаю каждый понедельник уже три недели с тех пор, как месье Гийо взял меня на работу. После испорченных рубашек и мертвой собаки прошло уже две недели. Месье Гийо так и не узнал о том, что я стащила кое-что из белья. В ближайший же понедельник я пришла в прачечную раньше всех, сунув краденое под юбку, чтобы вернуть его на место. Три рубашки с цветными ниточками у воротника — в аккуратную стопку чистого, а вонючий лифчик — в гору грязного несортированного белья.

Уйдя из дома мадам Броссар, я не пошла искать Эмиля в сарай отца Пьера Жиля или в брассери на рю Мартир. Поутру мне было плохо, меня тошнило, мадам Броссар принесла ведро и поставила у второй кровати в комнате Колетт, прикрыв меня одеялом. К полудню голова все еще болела, а живот скручивался узлом, но уже не извергал ничего, кроме капель желтой желчи. Я встала. Мари, наверное, с ума сошла. Я поплелась на рю де Дуэ, но получила там только взбучку от маман. Сначала она попросила у меня денег на пирог с мясом, а я сказала, что промотала недельную плату в кабаре. Тогда она принялась лупить меня прямо на лестнице, схватив метлу мадам Лега.

— Восемнадцать франков за один вечер! — вопила она, но скоро запыхалась и рухнула на ступеньку.

— На самом деле я испортила две рубашки, и с меня удержали деньги.

— Хорош врать-то!

— А ты спроси у Гийо.

Она нашарила в складках юбки фляжку, но не стала пить. Вместо этого она протянула фляжку мне. Я вспомнила, как Эмиль взял папиросу и тем самым принял сторону Пьера Жиля. Подумала, что, взяв фляжку, я приму сторону маман. И отказалась.

Маман пошла относить метлу мадам Лега, а я смотрела, как она спускается по лестнице. Как старуха. Поставив одну ногу на ступеньку, она подтягивала другую следом, хватаясь при этом за перила. Мечтая рухнуть на свой тюфяк, я открыла дверь и увидела, как Мари гладит Шарлотту по волосам.

— Ты дома, — сказала она и тяжело вздохнула. Тревога с лица никуда не ушла. Шарлотта скорчилась на стуле, глаза у нее были мутные, а лицо бледное.

— Ей плохо, — сказала Мари.

Я коснулась горячего лба Шарлотты. Матери, которая погнала бы ее в постель, у нас не было, так что это сделала я.

Горячка длилась почти до утра, и я отправилась в прачечную, не поспав и часа. Я вернула на место белье и долго думала, что мадам Броссар, хоть и ругалась, но все же дала мне с собой свиную котлетку и два мандарина, почти не перезревших.

Весь день в прачечной я мучилась из-за Эмиля. Я дошла до того, что представляла, как за запотевшим окном покажутся его широкие плечи и стриженая голова. Когда работа была закончена, я побежала домой, чтобы переодеться и посмотреть, как там Шарлотта, а потом пойти искать, где он сидит со стаканчиком.

Эта девчонка уже натянула пачку и стояла на одной ноге, задрав вторую высоко над головой. Мари, наверное, беспокоилась, что из-за пропущенного занятия у Шарлотты мышцы застыли. Ей бы стоило размяться, но Шарлотта делала только то, что ей хотелось. И, конечно, встала так, чтобы получше отражаться в зеркале. Я взяла запасную блузку из пустого шкафа, натянула ее через голову, вспомнив сиреневое платье и представив, как удивился бы Эмиль. Да, видел бы он меня с затянутой талией, всю завитую. Минуту я посидела у стола, чувствуя, как тяжелеют веки, как будто к ним привязали полное воды цинковое ведро. Пять минуточек, сказала я себе и опустила голову на руки. Пять минуточек — и на поиски. Но когда я проснулась, улицы уже стихли. Мне не удалось найти Эмиля.

Во вторник я весь день вертела ручку отжимной машины, а когда я пришла домой, Мари и Шарлотта встретили меня в дверях. Они сияли. Шарлотта подпрыгивала. Мари взяла меня за руку и сказала:

— Мы сто раз забывали тебя поблагодарить за все, что ты для нас делаешь, но сегодня наконец собрались.

Она продемонстрировала припрятанные в ведре три жареные куриные ноги, пару груш, свиной террин и багет. Конечно, я не смогла найти повода уйти на поиски Эмиля. И мы отправились на пикник. Сестры менялись — одна вела меня за руку, а вторая тащила ведро. По склонам Монмартра мы вскарабкались на пятачок вытоптанной травы перед базиликой, которую строили на вершине.

Пока мы ели, начался закат. Это было очень красиво. Розовый свет залил крыши Парижа, а небо пошло разноцветными полосами, желтыми, рыжими и красными. Потом мы лежали и смотрели, как в ночном небе зажигаются огоньки, а Мари перечисляла двадцать приятных вещей, которые я для нее делала, чтобы я не сомневалась, что она все помнит. Она загибала пальцы: я расчесывала волосы, спорила с месье Лебланом, вспомнила про именины, приберегла конфету побольше, купила любимую колбасу, гладила по спине перед сном, отнимала деньги у маман, учила покупать груши и так далее.

Шарлотта сделала то же самое, только у нее вышла двадцать одна вещь. Я сглотнула слезы, обняла их обеих и прижала к груди. Я знала, что они чувствуют стук моего сердца.

В среду я ушла из прачечной, мечтая наконец найти Эмиля. Он стоял на рю де Дуэ, прислонившись к стенке нашего дома, кроткий как ягненок. Я поддернула ворот пониже и сложила руки на груди, чтобы они, как корсет, подпирали грудь снизу. Я перешла улицу и прошла мимо него, гордясь тем, что не бросилась за ним, убеждая себя быть гордой.

— Антуанетта! — крикнул он.

Я поднялась еще на две ступеньки и оглянулась.

— Не хочу иметь никакого дела с таким наглым и подлым парнем, который спокойно смотрит, как его девушку бьют.

— Вы с Колетт кричали и бранились. И она ударила первая.

Я задрала подбородок.

— Пьер Жиль убил собаку.

Эмиль Абади, изволь посмотреть, как я ухожу. Смотри, как я поднимаюсь по лестнице, виляя бедрами не хуже Колетт.

— Колетт его дразнила.

Я делаю еще один шаг, и еще.

— Пьер Жиль говорит, что я трусливый, как блоха, — очень тихо говорит он. Оборачиваясь, я вижу, что он повесил голову.

— Пьер Жиль хвастун.

— Не в этом дело, — он садится на нижнюю ступеньку и прислоняется затылком к крошащейся штукатурке. Он очень похож на того парня, с которым мы вместе работали в Амбигю.

Еще до конца недели я решаю вышить в уголке хорошего платка — одной штуки никто не хватится — букву «А», чтобы он носил его в кармане и вспоминал обо мне. Я освоилась в прачечной, научилась понимать, от воска ли осталось пятно, от фруктового сока или от смолы, научилась выводить такие пятна теплым утюгом, кипятком или скипидаром. Оказалось, что бородатая женщина — Полетт больше всего на свете любит пошутить и сама не возражает, когда над ней смеются. Иногда прачки пели. Особенно хороша была Жюстин, обладавшая сильным, чистым голосом, похожим на колокольчик. Мы отбивали ритм вальками по белью. Мари уже три раза сказала, что она очень ценит мои усилия, ведь месье Леблан к нам больше не приходит. Она старалась улестить маман, которая каждый день удивлялась, что я соизволила встать и пойти в прачечную, и Шарлотту, которая сберегала всю свою нежность для мясника, у которого оставались обрезки грудинки, и зеленщика, у которого порой попадались яблоки похуже. Дни были долгими и утомительными, месье Гийо часто задерживал нас и после семи. Любая из нас могла уйти и найти место горничной — приседать перед хозяевами и спать с другими служанками — или работницы на фабрике — ютиться в темных тесных каморках, кашлять и работать рядом с сопливыми мальчишками за два франка в день. Белошвейки или модистки живут получше. Но если бы любая из нас умела шить, вышивать, кроить и простегивать, она давно ушла бы из прачечной. Мы годились только для того, чтобы скучать, оттирая пятна, и наваливаться всем телом на ручку отжимной машины.

Я осторожничала с платком. Его нужно было сунуть в карман, пока месье Гийо не успел внести его в книжку.

Склонившись над корытом, держа в руке тяжелый валек, я тружусь над скатертью. Улучаю минутку вытереть лоб и тут вижу, как в прачечную заходит Мишель Кноблох, стреляя по сторонам дикими глазами. Последний раз я его видела в брассери на рю Мартир, когда Эмиль назвал его вруном, а Мишель вскочил со скамейки и убежал.

Месье Гийо выскакивает из своей будки и бросается за ним. Кноблох что — вломился к нам, чтобы посмотреть на полуголых женщин? Или он заключил какое-то пари и теперь на спор уворачивается от прачек и протискивается между рядами цинковых корыт? Я смотрю в окно, но не вижу ни одного лица, прижавшегося к запотевшему стеклу, ни одной пары глаз. Взгляд Мишеля Кноблоха мечется, перескакивает с одной прачки на другую, ноги полусогнуты и напряжены, как для прыжка. Месье Гийо настигает его, пытается схватить за воротник. Я открываю рот, чтобы предупредить Мишеля, но сдерживаю себя. Месье Гийо еще не забыл сожженную рубашку, оторванную пуговицу и дыру от нее. Кноблох приседает и уворачивается. Наконец, он замечает меня и бросается вперед.

Я кладу валек и вытираю пену с рук. Я уже готова зло крикнуть: «Оставь меня в покое, я работаю». Но за шаг от меня он останавливается и произносит одними губами: «Абади». Руки у меня бессильно опускаются. Он что, мертв? Но Мишель Кноблох складывает ладони трубочкой, подносит к моему уху и шепчет:

— Жандармы забрали его в Мазас. И Пьера Жиля тоже. Их обвиняют в убийстве владелицы кабака в Монтрёе.

Конечно, Мишель Кноблох врет, как и всегда. Или просто все путает. Но мое сердце чуть не выскакивает из груди.

Я молча обхожу Мишеля Кноблоха и оказываюсь лицом к лицу с месье Гийо. Говорю так, чтобы слышали все:

— Моя сестра упала в обморок в Опере. Ударилась головой. Она зовет меня.

Маман тоже здесь, и она меня слышит. Я думаю, что ей будет гораздо больнее, если пострадавшей окажется Шарлотта. Но Мари не станет подтверждать мои слова, не задав сотню вопросов. Мне приходится выбирать.

— Это Шарлотта…

Маман усаживают, успокаивают, наливают ей крепкого чая. Она прижимает руку к груди и вытирает глаза, пытаясь изобразить материнский испуг.

— Это мой крест, — говорит она. — Две дочери в балетной школе. Их там уж так гоняют, что немудрено в обморок упасть. — Она комкает платок, предложенный месье Гийо.

— Девочки прямо как лебеди. — Она поднимает голову. — Попомните мои слова, обе будут на сцене.

Месье Гийо смотрит на меня, потом на Мишеля Кноблоха. Он хмурится. Я развязываю завязки фартука, сама решая, что он меня отпустит.

— Я удержу с тебя дневную плату, — бурчит он.

Я протягиваю маман скомканный фартук и выбегаю из душной, жаркой комнаты. Я бегу как сумасшедшая, хотя Мазас находится на восточной окраине Парижа. Под ребрами начинает колоть, но я все равно переставляю ноги, тяжело дышу, пыхчу и каждые пару кварталов сгибаюсь пополам, пытаясь отдышаться.

Через час — люди пялятся на меня всю дорогу и отходят в сторону рг я добираюсь до высоченной стены Мазаса. Не видно почти ничего, только скрепленные раствором камни стены, крыши шести бараков с камерами да сторожевую вышку в центре.

Я обхожу тюрьму, оказываясь перед огромной аркой входа. Там стоят четыре охранника в темно-синем, все опираются на винтовки со стальными штыками. Я подхожу ближе. Так близко, что один из скучающих охранников отрывает винтовку от земли.

— Я хочу поговорить с Эмилем Абади, — говорю я, выпячивая челюсть. — Его привезли сегодня.

Еще один из охранников отрывается от чистки ногтей.

— Тебе нужно разрешение. Приходи завтра утром и оставь прошение. И на следующий день, чтобы узнать, назначили ли тебе время, — он гладит себя по карману, — но можно и по-другому, если подкинуть кой-чего…

— А что, хлеба, который ты отнимаешь у других, не хватает? — Я указываю на его брюхо, огромное, как у женщины на сносях. У двоих охранников дергаются губы.

— А ты бы не оскорбляла человека, который прошениями занимается.

— А ты бы не пытался залезть в карман честной девушке, у которой отец умер, мать пьет, а две сестренки слишком малы, чтобы себя прокормить.

Он тянет себя за нижнюю губу. На мое тяжелое положение ему плевать.

Впрочем, мясник, которому так нравится Шарлотта, подождет своих денег еще неделю.

Я даже не знаю, правда ли он здесь. Мне просто так сказали.

— Ничего не знаю. — Он снова начинает ковырять ногти.

— Вместе с ним дьявол, похожий на ангела. Блондин с нежной кожей.

Еще один охранник — нос у него сизый, как у всех, кто слишком часто смотрит на дно стакана, говорит:

— Это что, те парни, которые кабатчице горло перерезали?

— За Пьера Жиля не скажу, но Эмиль кроткий как ягненок.

Он сгибает руку. Дуло винтовки плотнее прижимается к боку.

— Ты его девка, что ли?

Мне хочется сказать, что всяким пьяницам до этого нет дела, но тот первый, который занимается прошениями, уже ухмыляется, и я не знаю, кто из них носит Эмилю еду. Я считаю до трех, прикусив кончик языка.

— Он очень добрый. И тихий.

— Мы с красавчиком, — говорит пьяница и тычет пальцем в охранника, который явно еще не знаком с бритвой, — посадили их обоих в шестой корпус, одного в одиночную камеру номер четырнадцать, а второго в общую. Соседи там ничего такие. Знаешь Верý и Билле? — Он улыбается, и я изо всех сил сжимаю губы.

Если солнце еще не село или у нас есть огрызок свечи, Мари читает нам с Шарлоттой газеты. Я знаю, что Билле — мясник с рю Фландр, который зарубил свою жену топориком для мяса, а Верá — итальянец, который двадцать один раз пырнул брата кухонным ножом.

— Почему вы посадили их вместе с убийцами? — спрашиваю я как можно спокойнее.

— У того, что посмуглее, лицо как у зверя.

Я не могу кричать. Кровь застывает в моих жилах. Все вокруг темнеет и исчезает. А потом я вижу яркий свет, как будто ко мне спустился ангел. Я чувствую, как ветерок обдувает мою кожу, как дыхание исполина, как взмах гигантского крыла. Ко мне приходит видение. Бледная кожа, реки крови, чисто вытертый нож и сжимающая его рука. Безволосая, бледная, красивая. Совсем не мужская, если не считать квадратных ногтей. Рука Пьера Жиля.

Le Figaro. Арестованы…

13 апреля 1880 года

АРЕСТОВАНЫ ВИНОВНИКИ МОНТРЁЙСКОГО УБИЙСТВА

В связи с жестоким убийством Элизабет Безенго, владелицы кафе, зарезанной три недели назад, арестованы два человека. Девятнадцатилетний Эмиль Абади и шестнадцатилетний Пьер Жиль помещены в Мазас до решения суда. Следствие ведет главный инспектор месье Масе.

Завсегдатаи кафе показали, что Эмиль Абади был любовником госпожи Безенго. Его обнаружили вместе с Пьером Жилем, с которым они были неразлучны последние месяцы, в сарае, принадлежащем отцу Жиля. Там молодые люди спали.

Изначально оба они отрицали, что находились в том предместье в день убийства. Однако несколько свидетелей видели, как они заходили в кафе. Жиль до сих пор не имел неприятностей с законом, а Абади несколько раз был осужден за мелкое воровство. Месье Безенго сообщил, что из несгораемого шкафа в кафе пропало восемнадцать франков и часы.

Юный возраст преступников, безусловно, должен обратить внимание общества на моральную гангрену, охватившую Париж после поражения в войне с Пруссией.

Мари

Альфонс, как и каждое утро, кладет на деревянный прилавок два багета и говорит:

— Отложил тебе лучшие.

Но сегодня суббота, день, когда он обычно отсчитывает причитающиеся мне двенадцать франков и кладет их мне в ладонь. Но в этот раз он вместо этого начинает снова перекладывать багеты на решетках. Иногда он задерживает на мне взгляд и снова смущенно смотрит вниз.

— Самые лучшие, — робко повторяет он.

Я беру их. Золотистые, ровные, с аккуратными надрезами. Прочищаю горло.

— Альфонс?

— Да? — Он не поворачивается ко мне.

— Сегодня суббота.

Он оборачивается и стоит опустив плечи.

— Вы задолжали мяснику. — Альфонс кладет ладонь на прилавок. — И он пошел в прачечную, но месье Гийо заявил, что Антуанетта всю неделю работала не целый день. Поэтому папа заплатил мяснику за тебя, — он смотрит мне в глаза, — на два франка больше твоей недельной платы.

За неделю я измоталась так, что едва не умерла. А теперь у меня не будет шести франков, чтобы заплатить сегодня мадам Теодор за дополнительный урок. Я не знаю, откуда у нас взялся долг перед мясником, не знаю, почему Антуанетта уходит с работы раньше положенного. Ее Эмиля Абади посадили в тюрьму, и теперь она проводит вечера дома, бродит по комнате, вздыхает и качает головой. Но, конечно, я не стану обсуждать с таким добрым мальчиком, как Альфонс, что моя сестра путается с заключенным, который мучил ее еще до того, как оказался в тюрьме.

Бывало, что Эмиль Абади заходил раньше, чем Антуанетта возвращалась из прачечной, и просил передать сестре, что будет ждать ее в «Дохлой крысе» или в брассери на рю Мартир. Когда я ей это передавала, ее усталость и злость мгновенно улетучивались. Она вспыхивала надеждой, начинала суетиться, мыла под мышками, нюхала обе блузки, выбирая ту, что почище, причесывалась, долго разглядывала себя в зеркале. А иногда он вообще не приходил. В такие дни Антуанетта ворчала, что я не принесла воды, что Шарлотта порвала подол. Иногда он заявлялся посреди ночи, и я слышала, как он топает по лестнице, стучит в дверь, зовет Антуанетту, сначала шепотом, а потом громче. Маман не просыпалась. Я сжимала кулаки, не зная, толкнуть ли Антуанетту или оставить его мучиться на лестнице. Но он продолжал стучать. Мадам Лега могла услышать и пожаловаться на шум месье Леблану. Поэтому я начинала будить Антуанетту, как только слышала шаги на лестнице. Но это вовсе не означало, что я могу поспать. Иногда они начинали спорить и ссориться: то из-за какой-то мертвой собаки и того, что он взял какую-то папиросу, то из-за того, где он был вчера или позавчера. Порой я слышала тихие голоса, нежный смех, а потом стоны и ритмичный скрип досок на лестничной площадке. Как я ненавидела этого парня! Ненавидела за то, что Антуанетта перестала быть беззаботной! Оставаясь со мной и Шарлоттой, она теперь только плакала.

Я киваю Альфонсу и устало плетусь к двери.

Вчера у меня была похожая ситуация с Бланш. Я поднималась по лестнице, ведущей в класс, а она подбежала сзади и обхватила меня за плечи.

Я снова начала расти! Это точно! Мама померила!

Я не стала обнимать ее в ответ. Только слегка кивнула и пошла дальше. Она отпустила меня и сказала:

— Когда ты хмуришься, ты еще больше похожа на обезьяну.

А вот Альфонс не говорит ни единого слова.

Я быстро перебегаю рю де Дуэ, чтобы не попасть под увеличительное стекло, через которое вся улица теперь разглядывает девочек ван Гётем. Мадам Лега ждет, смотрит на вход в пекарню, стоя в дверях нашего дома. Загораживает мне дорогу:

— Антуанетта утром не явилась в прачечную, — она складывает руки на груди. — Она сказала месье Гийо, что в субботу будет работать весь день, с самого утра. И тем не менее до сих пор не пришла. Месье Гийо очень недоволен.

Всю неделю, приходя из булочной, я встречала Шарлотту, собравшуся на занятия в Оперу. Антуанетта к этому времени уже уходила в прачечную. Ну или я так думала. Но теперь мадам Лега говорит, что Антуанетты в прачечной нет, а Альфонс сказал, что она всю неделю не отрабатывала свои часы. Что она от меня скрывает? Почему моя сестра ведет какую-то тайную жизнь? Почему она не рассчиталась с мясником? Мне нечем заплатить мадам Теодор. Антуанетта ставит под удар мое будущее на сцене, мою работу в Опере. Она лишает нас мяса, небитых чашек, побеленных стен без пятен сажи. В горле у меня встает комок, а руки сжимаются в кулаки.

— Я за нее не отвечаю, — бросаю я, но мадам Лега до этого нет дела.

Она тычет в меня пальцем, чуть не задевая по подбородку.

— Скажи этой девке, что, путаясь с парнем, которого вот-вот отправят на гильотину, она на жизнь не заработает.

Я сразу понимаю, что она права. Что Антуанетта бегает к Эмилю Абади, хоть он и сидит в тюрьме.

— Я имею право об этом говорить. День уплаты арендной платы уже скоро. — Она задирает подбородок, демонстрируя сухую шею с веревками жил. Эта шея так и просит, чтобы ее свернули.

Но на самом деле вовсе не ее я хочу схватить за горло. Раз десять за последние дни Антуанетта повторила:

— Я же знаю, что это не Эмиль, я совершенно уверена.

А теперь я точно так же знаю, что она проводит утренние часы не в прачечной, а в тюрьме Мазас. Она прикарманила деньги, предназначенные мяснику. Чужие деньги. Это из-за нее я стою здесь и смотрю в любопытные глазки мадам Лега. Из-за нее я всю неделю еле таскаю ноги. Я протискиваюсь мимо мадам Лега и бегу наверх, перескакивая через ступеньки.

Распахиваю дверь нашей комнаты и вижу Антуанетту, которая стоит перед большим зеркалом, повешенным на папин буфет. Она возится с волосами, накручивает пряди на пальцы, заправляет их за уши, наклоняет голову, оценивая, что получилось. Блузка на ней свежая, губы накрашены, шея розовая от недавнего мытья.

Сердце у меня сжимается.

— Месье Гийо ждет тебя в прачечной, — говорю я сестре.

— Мне сначала нужно по делам сбегать.

— Опять собираешься в Мазас? Ты торчишь там всю неделю.

Антуанетта поворачивается ко мне. Нерешительно шевелит губами и, наконец, через силу выдавливает:

— Нет.

Я раз сто слышала, как она врет маман про деньги, про то, когда она вчера вернулась, вообще про все. Еще столько же раз я слышала, как она врет месье Леблану: что по лестнице живут крысы, что рядом шныряет санитарный инспектор, что она сама помыла лестницу, потому что у мадам Лега болит спина. Она врала мяснику, говоря, что Шарлотте не хватает железа и ей нужно есть печенку. Врала зеленщику — дескать, у Шарлотты выпадают волосы, но один апельсин в неделю ей поможет. Она сказала мадам Ганьон, что месье Плюк ждет Шарлотту и меня. Сказала так уверенно, что даже мне показалось, что это правда. Маман обычно не замечала ее вранья, и месье Леблан тоже, и мясник, и зеленщик, и мадам Ганьон. Раньше я никогда не ловила ее на лжи, хотя порой сомневалась. Но я всегда помнила, что она меня любит. Она могла, конечно, мне соврать, но по мелочи. Сказать, например, что я хорошенькая, как персик, перед первым походом к месье Плюку. А это ведь точно неправда. Но сейчас все было по-другому. Тогда она врала мне ради меня же. А теперь ради себя.

— Ты недорабатываешь всю неделю.

Она вздрагивает, понимая, что я разгадала ее уловки. Складывает руки, как для молитвы, как будто просит ее выслушать. И говорит, что пошла в Мазас в понедельник, потому что только что узнала новость об Эмиле, во вторник — потому что на свидание надо записываться, в среду и четверг, чтобы узнать, на какое время ее записали, и только в пятницу ей сказали, что она сможет увидеться с Эмилем Абади в субботу.

— Мою недельную плату отдали мяснику, которому ты не заплатила.

— Это все охранники в Мазасе. Их надо было подмазать.

Я подхожу ближе, выпятив грудь и напрягая все мышцы. Говорю уже громче:

— Мне нечем заплатить мадам Теодор. До экзамена шесть недель.

— Это же всего один урок, Мари.

— Ты крадешь у меня деньги ради убийцы.

Она опускает руки и смотрит на меня так вызывающе, что я сразу понимаю то, что она хотела скрыть. Отдав деньги мясника охранникам в тюрьме, она выбрала Эмиля Абади, а не меня и Шарлотту. Я хватаю ее за плечи и трясу изо всех сил.

Она спотыкается, и я толкаю ее. Она толкает меня в ответ. Я падаю на пол, она наваливается сверху и орет прямо в лицо:

— Он не убийца! Я знаю!

Она упирается коленями мне в плечи, прижимая к полу.

— Не смей называть его убийцей!

Она замахивается.

— Убийца! — кричу я.

Она бьет меня по лицу. Ее рука взлетает второй раз, но Шарлотта хватает ее за локоть.

— Он пойдет на гильотину!

Антуанетта вырывает руку. Шарлотта падает на колени и прикрывает меня собой.

Все замолкают, и тогда Шарлотта начинает рыдать. Спина у нее трясется.

Антуанетта отпускает меня и говорит уже спокойнее:

— Эмиль ни в чем не виноват.

Я обнимаю Шарлотту, глажу ее по плечу, отрываю от себя. Неужели она встала между мной и Антуанеттой? Никогда раньше мы не кричали друг на друга, не толкались и уж тем более не дрались. Никогда раньше она не врала мне. Я приподнимаюсь на локте. Мне страшно и одиноко. Значит ли это, что Антуанетта бросила нас с Шарлоттой? Что с ней не так, почему она выбрала такого парня? Кажется, мне даже становится ее немного жаль. Как бы тяжела ни была моя неделя, ей пришлось еще тяжелее. Я прижимаю дрожащую Шарлотту к груди и смотрю, как Антуанетта вытирает слезы и решительно открывает дверь.

Антуанетта

Охранник, от которого несет вареным луком, переваливается где-то впереди. Мы идем мимо распахнутых тяжелых дверей. За каждой из них — тесная клетушка, в которой едва можно раскинуть руки. Оштукатуренные стены, в дальнем конце — стальная решетка, посередине стоит единственный стул.

— Это для посетителей? — спрашиваю я.

Его высочество соизволяет немного замедлить ход и изобразить кивок.

— Тогда не понимаю, почему мне пришлось ждать.

На каждую клетушку, в которой кто-то сидит на стуле, приходится дюжина пустых. Таких же пустых, как моя неделя.

Охранник останавливается, пыхтит, тычет в дверь дулом винтовки. Я захожу и слышу, как за мной закрывается дверь. В сиденье плетеного стула зияет дыра. Когда я плюхаюсь на него, не заботясь о манерах, дыра становится еще больше. Я смотрю на стальную решетку и вижу коридор, а напротив такие же клетушки. Вероятно, Эмиля приведут и посадят в ту, что прямо напротив меня. Мимо проходит еще один охранник. Сначала его шаги затихают, он удаляется, а потом снова становятся громче, когда он подходит с другой стороны. Еще три раза я слышу его приближение. Я жду. Мне кажется, что сейчас мой завтрак — жареная картошка, которую я стащила с уличного лотка, — попросится наружу.

Я вспоминаю, как Мари кричала на меня, как толкнула, как назвала Эмиля убийцей и я ударила ее. Вспоминаю сгорбленную спину Шарлотты с выступающими ребрами, похожую на свернувшуюся мокрицу, которую ничего не стоит раздавить. Но Шарлотта скоро забудет этот случай. А Мари сама бы поколотила меня куда сильнее, чем я ее, если бы только могла.

Картошка продолжает ворочаться в желудке. Я соврала Мари, и нельзя сказать, что это была ложь во спасение. Мари это поняла. Я объяснила, что очень сложно записаться на свидание, но было уже поздно. Я уже соврала. Я сказала, что не пойду в Мазас. Я всего лишь хотела избежать лишних разговоров и ссор, не видеть дрожащих губ Мари и слез на ее глазах. Хотела уцепиться за крошечную надежду, которая наконец мелькнула передо мной сегодня утром. Но Мари заорала и толкнула меня. Не нужно было толкать ее в ответ. И бить тоже. Я напугала девочек, а им и так есть чего бояться в этой жизни.

Охранник снова прошел мимо, а в клетушке напротив по-прежнему никого. Я сглатываю и хватаюсь за железную решетку. Может быть, Эмиля посадили не туда? Тупые охранники. Я прижимаюсь лицом к решетке, но она устроена так, что я вижу только то, что находится прямо напротив меня.

— Эмиль! — кричу я. И еще раз. И еще раз, громче.

Охранник возвращается. Латунные пуговицы на синем мундире блестят в свете ламп. Он тычет штыком сквозь решетку и говорит:

— Заткнись.

— Тогда приведи моего парня.

Сколько я уже жду? Двадцать минут? Час? Я не представляю. Наверное, время течет одинаково долго для всех узников, и для Эмиля тоже.

— Еще раз вякнешь, и он вообще не придет.

Я устраиваюсь удобнее на шатком стуле и зло смотрю ему в спину. Он как будто считает своей обязанностью двигаться как можно медленнее.

Всех парижских парней, ожидающих суда, сажают в Мазас. Я от многих слышала, как тут скучно. Они просыпаются в шесть часов утра от звона колокола, открывают глаза и видят четыре белые стены. Вылезают из гамаков, которых в камеру стараются набить как можно больше. Ждут, когда заскрипит дверь и в камеру втолкнут поднос с кружечкой кислого вина и куском черствого хлеба для каждого. Последний глоток выпит, все крошки подъедены, а впереди целых шесть часов, когда совершенно нечем заняться. Можно только свернуть гамак и подмести камеру. Наконец скуку немного рассеивает обед — миска супа, который едят так медленно, что последняя ложка уже совсем холодная. Днем всех заключенных выводят на так называемый променад. Это длинные узкие дорожки под открытым небом, отделенные друг от друга высокими стенами. В Мазасе заключенные не могут условиться, что будут говорить судье, не могут скоротать бесконечные часы разговорами друг с другом. Эмиль тоже страдает от скуки, но он еще к тому же сидит вместе с убийцами — Вера и Билле. Я представляю, как он боится за себя, как от страха его кровь словно становится гуще, как время тянется еще мучительнее, чем для остальных.

Я крепче вцепляюсь в решетку и вдруг слышу голос Эмиля из клетушки напротив.

— Видишь, я не соврал, — говорит он. — Посмотри на ее глаза.

Он указывает в мою сторону, а потом оглядывается на охранника.

— Я же говорил, что они как шоколадные озера.

В понедельник, после того как Кноблох принес мне новость про Эмиля и я преодолела всю дорогу от прачечной до тюрьмы бегом, я затем отправилась в Оперу и уселась среди сплетничающих мамаш в том классе, где занимались самые юные крыски. Увидев меня, Шарлотта наморщила лоб. Я улыбнулась ей, чтобы она не волновалась, и послала воздушный поцелуй. Она сразу успокоилась и стала слушать скрипку и мадам Теодор, которая называла па. Другие девочки прыгали выше. У двух были ноги получше. Но я видела, как глубоко она чувствует музыку. Я смотрела и чувствовала, как мне становится легче. Я была неправа насчет Шарлотты. Да, она нахальная и дерзкая, пачка у нее грязная, щеки замурзанные, а непричесанные волосы торчат петушиным хвостом, но она не самая зачуханная из всех этих тощих девчонок.

После занятия я сказала:

— Ты чувствуешь музыку лучше всех.

Она в ответ нагло поинтересовалась:

— А ты разве не должна стирать белье вместе с маман?

Я погладила ее по щеке. Она стояла рядом со мной, опустив руки. Глаза ее казались слишком усталыми для такого юного лица. Мне стало стыдно за то, что эта девочка теперь тревожится не меньше Мари.

— Мне нужно было сегодня уйти. Я сказала маман, что ты упала в обморок в Опере и зовешь меня. Больше я ничего пока объяснить не могу.

— Ты сбежала к этому своему парню. — Глаза ее стали ледяными.

Даже не зная о Мазасе, она уже терпеть не могла Эмиля. Это все Мари.

Я не вынесла бы расспросов Мари и грубости маман, если бы пришлось рассказать правду о приходе Мишеля Кноблоха, Не сегодня. Не после такого дня.

— Всего один раз.

— Я хочу новый кушак. Алый, — сказала она.

Вечером она рассказала, что упала в обморок у станка и что мадам Теодор дала ей пососать леденец, а потом без запинки ответила на все вопросы маман. Я даже почувствовала гордость: малявка врала ничуть не хуже меня самой.

Эмиль сидит, развалив толстые ляжки, сложив крепкие руки на коленях. Он чуть наклоняется вперед, почти касаясь лбом решетки, глядит на меня спокойным взглядом. Он не смущается, не отводит глаз, не дрожит.

— Я не при делах, — говорит он.

Вечером того дня, когда Мишель Кноблох рассказал мне про Мазас, я открыла дверь в комнату и увидела, что Мари склонилась над газетой. Я сразу поняла, что где-то между Оперой и рю де Дуэ она встретила газетчика, который выкрикивал имена Эмиля Абади и Пьера Жиля.

— Антуанетта, — вздрогнула она. — Садись. Водички не хочешь? Ма, налей воды Антуанетте.

— Ты бледная как простыня, — заметила маман.

— Эмиль в тюрьме, — сказала Мари. — Его арестовали за кражу и убийство владелицы кафе в Монтрёе.

Она прижала руку к груди, и я увидела, что пальцы у нее изгрызены еще сильнее, чем обычно. Маман рухнула на стул. Я смотрела, как она шарит руками в складках юбки, пытаясь найти бутылочку.

— Я уже знаю, — сказала я. Мари опустила руку, и я увидела облегчение на ее лице.

— Это тот парень, с которым ты ночами таскаешься? — спросила маман.

— Это не Эмиль.

Мари тихонько подвинула ко мне газету.

— Свидетели видели, как он заходил в кафе. Они вдвоем заходили.

— Убил второй, Пьер Жиль.

— Это тебе сказал Эмиль Абади?

— Это правда, и я это знаю. — Я вздернула подбородок и посмотрела на маман и Мари. — Мне было видение. Рука Пьера Жиля на рукояти ножа.

Мари как рыба открыла рот, потом закрыла. Видно было, что есть еще кое-что.

— Говори уж, раз начала.

Она снова коснулась газеты.

— Тут сказано, что Эмиль Абади был любовником этой Безенго.

Мама нашла бутылочку, сделала длинный глоток и облизала губы.

Эмиль вдруг прячет лицо в ладони. Трясет головой.

— Мне просто нужны были деньги, — стонет он. И добавляет, не поднимая глаз: — Я все время трачу то, что у меня есть. Ни одного су не отложил.

Мне лучше всех известна его щедрость, но я молчу.

— Я тебя разочаровал. — Эмиль смотрит на меня сквозь пальцы.

Чего он ждет? Придушенного «нет»? Кивка? Я чувствую какое-то натяжение внутри. Как будто моя привязанность к нему дала слабину, и он пытается ее восстановить. Пусть лучше расскажет об этой Безенго. Может быть, все те разы, что мы были вместе — на диване или на лестнице, когда он прижимал меня спиной к каменной стене, — это было не по-настоящему?

Он опускает руки и смотрит мне в глаза.

— Однажды у меня совсем не было денег. Брюхо сводило от голода. — Он облизывает губы. — А Жиль начал хвастаться, что как-то получил пятьдесят франков от одной старухи-служанки всего лишь за то, что она спустила перед ним панталоны, а он об этом помалкивал.

И вот они с Пьером Жилем решили отправиться в Монтрёй в надежде припугнуть Безенго: «Если не отвалишь нам сотню франков, то Эмиль расскажет твоему муженьку, какая ты шлюха».

— Она и правда приглашала меня к себе, усаживала, наливала коньяк, расстегивала штаны, ласкала, — говорит он. — Но, Антуанетта, клянусь, это все было еще до тебя. Ей-богу. Очень давно.

Я глубоко и медленно дышу и представляю Мари на месте мухи, ползущей по стене. Даже эта муха, глазастая и вечно во всем сомневающаяся, убедилась бы, что его слова совпадают с написанным в газетах. И разве он не рассказал мне про Безенго сам, без моих вопросов? Муха решила бы, что он не врет. Газовые лампы вспыхивают на мгновение, освещая серую штукатурку.

— Нет, ты меня не разочаровал, — произношу я.

— Я боялся, что ты можешь найти себе другого дружка, понимаешь? Ты говоришь, что нам надо бы снять свою комнату… и я подумал, что мог бы кое-что добавить в мешочек у тебя в шкафу.

Он продолжает свой рассказ, как Безенго только засмеялась в ответ на их угрозы и хлестнула его грязной тряпкой. Сказала, что ее мужу до этого нет никакого дела и платить она не станет. Говорите ему все что угодно. Плеснула им немного коньяка и стала вытирать стойку. Пьер Жиль грохнул по столу кулаком и долго ругался. Дескать, не за глотком же какой-то бурды они потащились аж в Монтрёй. Он, мол, знает, где тут стоит несгораемый шкаф.

— Эта старая сука мне нисколько не нравилась, — говорит Эмиль. — Но нельзя же грабить женщину, которая только что налила тебе выпить?

Он допил коньяк и собрался уходить. А Пьер Жиль никак не мог успокоиться и называл Эмиля тряпкой.

Охранник снова приблизился, и мы оба выпрямились и отодвинулись от решетки. Когда тот проходит мимо, Эмиль начинает качаться на стуле.

— Жиль сказал, что это будет просто… — он смотрит в потолок.

— Шантаж?

Он снова садится прямо.

— Ну да, шантаж. Я бы никогда не пошел с ним, если бы знал, что у него с собой нож. Клянусь, Антуанетта, это он убил.

Я киваю и чувствую, как расслабляются руки, плотно прижатые к бокам.

— Я тебе верю.

Впервые за все время я вижу слезы в глазах Эмиля Абади. Где-то в горле у него рождается странный всхлип — с таким звуком распахивается окно, — и он вытирает глаза ладонью.

— Антуанетта, ты все, что у меня есть.

Я хочу его ободрить, хочу сказать, что суд выслушивает обе стороны, что там сидят умные люди, которые должны докопаться до истины, но я понимаю, что его не зря посадили вместе с мясником с рю Фландр и итальянцем, который заколол своего брата. Хотя дверь за мной плотно закрыта, я чувствую ледяное дуновение.

Эмиль трет лоб, качает головой, закрывает глаза.

— Когда нас сюда вели, Жиль шел передо мной вместе с инспектором. И инспектор сказал ему„, громко так, чтобы я точно услышал: «Я знаю, Жиль, что ты честный парень. Не мог ты никого убить. Это все Абади. Расскажи нам всю правду. А мы учтем твое признание, будь спокоен».

За спиной я слышу металлический скрежет. Ключ поворачивается в замке. Охранник, который привел меня сюда, бросает:

— Ваши тридцать минут закончились.

— Я же только что сел, — говорит Эмиль из-за двух решеток.

Охранник ухмыляется и складывает руки на пухлой груди.

— А нечего было курить.

Тюремщик хватает меня за руку и заставляет встать.

— Антуанетта, а завтра ты придешь?

Завтра воскресенье, и я уже договорилась с охранниками, что буду приходить каждое воскресенье. Я киваю и оглядываюсь, выходя из камеры.

— Завтра.

Я успеваю отойти шагов на десять, когда Эмиль кричит:

— Все, что у меня есть!

Я хватаюсь за сердце. Он доверяет мне, любит меня сильнее всех на свете!

Охранник отпускает меня.

— А ты знаешь, что он пойдет на гильотину?

Я собираю во рту слюну и плюю ему на начищенный сапог. Жестокий удар — и я падаю. Стоя на коленях, держусь за ребра и с трудом хватаю ртом воздух.

Мари

Я чувствую себя самым ничтожным созданием в мире. Плечом толкаю дверь в танцевальное фойе и проскальзываю туда, куда допускаются только постоянные посетители Оперы и лучшие из балерин, которыми эти завсегдатаи восхищаются. Крыскам там нет места. Нам не дают попробовать этой жизни.

Но сегодня — другое дело. Я стою посереди зала, вытянув шею, и медленно вожу ногой по блестящему паркету. Наверняка все девушки, которые уже разминаются у станка, вели себя так же, когда впервые увидели эту роскошь. Потолок расписан ангелочками, цветами и завитушками и украшен лепниной. Золотые стены сияют, везде стоят бархатные банкетки. Хрустальная люстра рассыпает блики. Она опоясана цепочкой медальонов с портретами этуалей. Заслужу ли я когда-нибудь такой портрет? Этот вопрос задает себе сейчас каждая из нас. Именно поэтому мы собрались здесь и ожидаем, когда произнесут наши имена. Нас вызывают по одной и дарят мгновение на сцене, шанс доказать, что мы умеем порхать и парить над землей, возможность показать свое изящество и грацию.

Мамаши крутятся вокруг своих дочерей, взбивая попышнее тарлатаны пачек. Пачки новые, куплены по пятнадцать франков. Яркие кушаки стоят еще шесть. Последние отложенные су ушли на шелковые цветы. Огромное, во всю стену, зеркало отражает все это. Я смотрю на себя — обезьянье лицо, волосы, которые Антуанетта не удосужилась причесать. Жалкий червяк среди персиков. Только туфли у меня новые да алый кушак, который Антуанетта подарила Шарлотте. Мне пришлось чуть ли не вымаливать его с утра. Почему она такая неблагодарная? Неужели она забыла о работе в пекарне, о багетах, о ведрах воды, которую я таскаю? Да и старшей сестре, похоже, все равно. Когда я улучила момент и напомнила, как важен для меня сегодняшний день, Антуанетта только рассеянно потерла лоб.

Господи, надо было причесать тебя сегодня. Но уже поздно.

Да, она начала забывать о всяких мелочах. Она больше не спрашивает, как я себя чувствую, как у меня получается аллегро, как ведет себя Бланш. Но не вспомнить даже о моем экзамене? Это уже ни в какие рамки!

Она встала между мной и Шарлоттой, пока та пыталась спрятать кушак за спиной. Положила руки мне на плечи и сказала:

— Пусть музыка наполнит тебя. Пусть она унесет страх. Ты готова, сестренка. Конечно, готова.

Потом она повернулась и уставилась на Шарлотту.

— У тебя есть одна секунда, чтобы отдать кушак Мари. Иначе я его разорву.

Я говорю Люсиль, что у нее самые красивые цветы, Иле — что у нее кушак цвета точь-в-точь как лепестки вишни, Перо — что белая пачка подчеркивает, какая у нее светлая кожа. Они в ответ говорят, что хотели бы иметь такую гибкую спину, как у меня, что у нас точно будут спрашивать фуэте-ан-турнан, а мои лучше всех. Бланш крепко обнимает меня, а я смотрю ей в глаза и говорю:

— Скоро мы будем на сцене вместе.

Мы по очереди касаемся столбика, удерживающего станок. Вдруг он железный под позолотой? Мы сегодня тоже как будто позолоченные.

Мадам Доминик рассказала нам, как все пройдет: каждая из нас будет стоять одна на сцене Оперы и ждать задание от месье Плюка. Он будет сидеть в первом ряду партера, рядом с месье Вокорбеем, директором Оперы, и месье Мерантом, балетмейстером.

Она сама вместе с мадам Теодор сядет прямо за ними, во втором ряду. Еще дальше, в ложах, расположатся постоянные посетители и старшие танцовщицы, которым захотелось посмотреть на экзамен. А еще матери, которые будут скрещивать пальцы, сжимать висящие на шее крестики, позабыв наконец о своем вязании. Придут все матери, кроме моей. Я этому рада. Иначе мне пришлось бы бояться, что маман что-нибудь крикнет, когда я выйду на сцену, или решит покрутить задницей перед месье Плюком, или просто будет грубить окружающим и кудахтать, как курица.

Месье Плюк будет называть движения в темпе адажио, то есть медленные, — например, встать на пальцы одной ноги на шестнадцать тактов и сделать грацд ронд де жамб ан лер. Пианист будет сидеть в оркестровой яме. То есть аккомпанемент будет зависеть от того, кто даже не видит, не споткнулась ли девушка, не мечтает ли она, чтобы это адажио быстрее закончилось, пока она не успела упасть. Этой части я не боюсь. Мадам Доминик говорит, что я гибкая, как веточка, а равновесие держу, как отлаженный механизм. В ужас меня приводят мысли о комбинациях в темпе аллегро. Нужно взлетать, сводить ноги в воздухе, скользить по полу, снова взлетать, бить пальцами в колено, приземляться в пятую позицию да еще поставить назад правильную ногу. Еще и еще раз. Голова кругом идет. Плечи сами дергаются вверх. Так получается каждый раз, когда я задумываюсь о ногах. Мадам Доминик стучит своей тростью о пол. «Два антраша! — сказала она позавчера, подняв два пальца, как будто мне так понятнее. — Одна глиссада. Одна. А потом соте де ша». Она кивнула скрипачу, чтобы он снова заиграл, и отвернулась, глядя на другую девушку. Но запомнить па — это еще не все. «У каждого па должен быть характер. Что-то, что выделяет твой танец из других, — говорила мадам Доминик, — только так можно попасть в кордебалет».

Мы тянули соломинки — кому выходить первым. Я оказалась последней. Как и все остальные, я стараюсь немного разогреть мышцы, делаю глубокие плие, замираю, поставив ноги во вторую позицию, ложусь на ногу, закинутую на станок. Вместе со всеми желаю удачи той, кто выходит из зала. Пытаюсь понять по выражению ее лица, когда она возвращается, как все прошло. Кто-то выходит в слезах — пианист сбился с ритма, месье Вокорбей отвернулся через три такта адажио, она сама забыла натереть туфли канифолью и поскользнулась на гранд жете. Мы киваем, сжимаем губы, сводим брови. Мы скрываем свою радость — ведь наши шансы растут.

И вот я стою на сцене Оперы. Ноги в пятой позиции, руки во второй. Жду, когда месье Мерант оторвется от блокнота и кивнет месье Плюку, чтобы тот давал задание. Я смотрю то на одного экзаменатора, то на другого, на партер, на четыре яруса балконов, на красный бархат, золоченую резьбу. В зале сумрачно, горят всего три лампы: две на сцене и одна над головами экзаменаторов. Она также освещает месье Дега, который склонился над блокнотом в четвертом ряду.

Я мечтаю услышать перечень па, мечтаю, чтобы звуки фортепьяно наполнили воздух и изгнали пустоту из моего сердца. Я хочу танцевать, хочу, чтобы музыка поднимала мне руки, выгибала мне спину, срывалась с кончиков пальцев. Сегодня у меня есть и изящество, и скорость, и равновесие, и легкость. Я видела тихую улыбку мадам Доминик, приподнятую бровь месье Меранта, удивленный взгляд месье Плюка.

— Четыре фуэте-ан-турнан, — говорит месье Плюк, устраиваясь поудобнее. — Восемь, если сможешь.

Я прячу улыбку. Меня просят показать повороты — те самые, которые стали мне так легко даваться, как только Антуанетта научила меня представлять ниточку, идущую от макушки. Именно об этом па я мечтала, когда трогала подкову на маленьком столике перед комнатой консьержки. Я встаю в четвертую позицию, натягиваю свою нитку и смотрю на оранжевый тюрбан мадам Теодор. Именно на него я буду смотреть все время, пока буду вращаться, его буду видеть каждый раз, разворачиваясь лицом к публике. Это не только поможет мне двигаться четче, но и избавит от головокружения, неизбежного, когда вертишься, как волчок. Я вдыхаю один такт мелодии, поднимаюсь на пальцы левой ноги и верчусь вокруг себя. Не четыре раза. Не восемь. Шестнадцать. Шестнадцать фуэте-ан-турнан. Я останавливаюсь бесшумно и стою ровно, в идеальной четвертой позиции. Мне легко и радостно — идеально исполненное па как будто несет меня за собой на волнах.

Мадам Доминик улыбается так широко, что я боюсь, что она засмеется, в конце концов она прикрывает рот ладонью. Экзаменаторы перешептываются и кивают, а потом месье Глюк говорит:

— Реверанс, мадемуазель ван Гётем, пожалуйста.

Я делаю реверанс, протягиваю руки к экзаменаторам, потом широко развожу их. Я торжественно смотрю на лица перед собой. Месье Вокорбей, месье Мерант, месье Плюк, мадам Доминик, мадам Теодор. Последние секунды реверанса я смотрю на месье Дега.

Вчера я поднималась по лестнице, направляясь в класс мадам Доминик на последний урок перед экзаменом. Подойдя к тому месту, где я каждый день прилежно тянула спину, я увидела пару новеньких балетных туфель, привязанных за ленты. На них была маленькая карточка: «Мадемуазель ван Гётем. Пусть ваши ножки сияют». Месье Дега знал мое место у станка. И только он мог так точно оценить мой размер своим взглядом художника.

Выходя из Оперы, я вся в счастье. Бегу через двор к воротам, пытаясь не расплескать это чувство.

Но вместо этого в голову пробирается мысль, которую я усиленно гоню прочь. Ведь кордебалет танцует вечерами и ночами. Это означает конец моей работы в пекарне, конец деньгам, которые мне нужны не меньше воздуха. Я сбавляю шаг и вижу сияющий на солнце экипаж месье Лефевра. Лошади тихо ржут и машут хвостами, отгоняя слетевшихся мух.

— Мадемуазель ван Гётем, — окликает меня месье Лефевр и взмахом руки подзывает к себе. — Вы были великолепны, — говорит он, открывая дверцу и делая приглашающий жест. Кажется, он хочет, чтобы я села внутрь. Я подхожу чуть ближе — но не слишком, чтобы он не счел меня наглой, если он на самом деле имел в виду что-то другое. — Забирайтесь, не стойте на солнце.

Внутри он велит мне сесть, садится рядом — слишком близко, учитывая, что места тут хватит на четверых, а напротив есть еще один диван.

— Ваши фуэте, — говорит он. — От них даже Вокорбей проснулся.

— Вы были в зале?

Месье Вокорбей обратил на меня внимание? Месье Лефевр вообще понимает, какие серьезные вещи говорит?

— Как вам мой маленький подарок? Я угадал с размером? Конечно, я был в зале.

— Туфли?

— Мадемуазель ван Гётем, не думаю, что хотя бы одна девушка в кордебалете покупает себе туфли сама.

— Просто я подумала… что они от другого человека.

Теперь я чувствую себя очень глупо. Как я могла вообразить, что это подарок месье Дега? Уже три месяца он не зовет меня позировать, а статуэтка не удалась. Какая же я дура.

Он приближает лицо ко мне и говорит уже гораздо резче:

— Я пообещал замолвить за вас словечко перед Плюком и Мерантом. Я сдержал обещание. И от кого же вы предполагали получить туфли?

На мгновение мне кажется, что я снова сижу в классе у сестры Евангелины, боюсь, что не знаю правильного ответа и пытаюсь угадать. Наверное, этими туфлями месье Лефевр хотел показать, что хочет мне помочь?

Мне как никогда нужна помощь.

— От месье Дега.

Он отмахивается, как будто люди в мятых жилетах с густыми бородами для него все равно что дым. Открывает подбитый бархатом сундучок, стоящий у его ног, вынимает оттуда бокал с гравировкой и протягивает мне. Потом приподнимает ткань, закрывающую серебряное ведерко со льдом, вынимает пробку из темной запотевшей бутылки.

— Меня заверили, что вы перейдете в кордебалет.

Не похоже, чтобы он врал. Это не маман, которая вечно, хлюпая носом, говорит, что я ее любимая девочка, хотя все знают, что Мари Первую она любит намного больше. А если считать только тех, кто не стал ангелом, то Шарлотту. Если, услышав такое, я не увижу своего имени в списке, который вывесят у кабинета месье Плюка завтра утром, сердце мое разобьется. Мне будет в тысячу раз хуже, чем если бы я этого не слышала.

— Месье Лефевр, я поверю только тому, что увижу собственными глазами.

Он наполняет мой бокал.

— Я осознаю серьезность своих слов. — Он кладет руку мне на бедро и сжимает его, как папа. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не затанцевать от счастья. Он поднимает руку и наклоняет бокал в сторону моих губ.

— А теперь, милая моя, будьте хорошей девочкой и пейте шампанское.

Спросить ли про Бланш? Она вернулась в танцевальное фойе после своего выхода, сжимая руки, едва сдерживая радость. Не стала обсуждать других и ехидничать. Только слегка улыбнулась мне, имея в виду, наверное, что экзаменаторам она понравилась. Хотя зачем мне напоминать месье Лефевру о ее голубиных руках? Конечно, гордиться тут нечем. Она моя единственная подруга во всей школе, но, если он может дать не только туфли, мне это нужно не меньше, чем Бланш.

Я делаю глоток. Я раньше никогда не пробовала шампанское. Кажется, что я пью воздух. Маленькие пузырьки лопаются в горле. На вкус оно как металлический нож, которым резали яблочный пирог.

— На рю де Дуэ пьют вино со вкусом бочки.

Месье Лефевр смеется, наполняет свой стакан, открывает маленькое окошечко и говорит кучеру, что мы поедем вдоль Сены. По пути он спрашивает:

— Отметим ваш успех прогулкой?

Я киваю. Интересно, раздвинет ли он занавески, закрывающие от нас Сену?

Месье Лефевр откидывает голову назад. Кажется, он совсем не хочет разговаривать. Мы едем молча.

Я пью шампанское. Наверное, я не должна думать ни о чем, кроме пузырьков на языке, но я никогда не умела наслаждаться тем, что происходит сейчас.

Я сразу же представила Антуанетту, которая в воскресенье вернулась из Мазаса и рухнула на стул, спрятав лицо в ладони. Я вздохнула и напомнила себе, как часто она была терпелива со мной.

— Что случилось? — спросила я.

— Они нашли нож. Инспектор сказал Эмилю.

У меня зародилась слабая надежда. Неужели она все-таки поняла, что Эмиль Абади виновен?

— Ты не понимаешь? Пьер Жиль никогда бы не сказал, куда выкинул нож, если бы не знал, что его ни в чем не обвинят.

Она посмотрела на меня. Худая, усталая, вокруг глаз красные круги. У меня защемило сердце. Дарить надежду этой сжавшейся на стуле девушке было неправильно, ведь этим я только на время отсрочу ее боль. Но ей было так плохо, что я даже позабыла данное себе обещание. Я давно хотела заставить ее взглянуть на Эмиля Абади моими глазами, но сейчас только сказала:

— Может, инспектор блефует.

— Он показал Эмилю нож.

Ей нужно отбросить свои фантазии о невиновности Эмиля Абади. Я погладила ее по плечу как можно нежнее. Но мое прикосновение ее только разозлило. Как будто это предательство с моей стороны — считать, что новые известия заставят ее признать вину Эмиля. Неужели она вообще ничуть в нем не сомневается?

— Но ведь эти двое ее убили, — решительно сказала я.

— Ничего не доказано. — Она стряхнула мою руку.

Месье Лефевр выпрямляется, и я вдруг вспоминаю, что так и не поблагодарила его за туфли. Это большая ошибка.

— Знаете, — говорю я, чувствуя себя очень храброй после шампанского. За весь день я съела только кусок хлеба. — Если мои ножки сегодня хоть чуть-чуть сияли, то только благодаря вашему подарку. Вы подарили мне уверенность.

Его рука снова оказывается на моем бедре, но не для того, чтобы по-отцовски его пожать. Ладонь просто лежит, не двигаясь. Я вспоминаю рассказы Жозефины. Постоянные посетители Оперы хотят противоестественных вещей, принуждают к ним девушек, суют пальцы, куда не положено. Я застываю на месте, вжимаюсь спиной в спинку диванчика, и он убирает руку. Перо говорила, что поклонники только помогают девушкам, чтобы они могли посвящать все время работе.

— Мадам Доминик сказала, что вы встаете с петухами и месите тесто в булочной.

— Да, — отвечаю я, не понимая, почему мне так не понравилась рука на моем бедре. Ничего такого, особенно теперь, когда я уже перестала ощущать ее тяжесть.

— Вы больше не сможете этим заниматься, — говорит он. — По вечерам у вас будут выступления, и придется ложиться очень поздно. Сколько они вам платят?

Он прямо сейчас хочет мне помочь? Я сую руку в карман и трогаю железный ключик — на удачу.

— В пекарне? Двенадцать франков каждую неделю и два багета в день.

Он достает бумажник и протягивает мне бумажку в двадцать франков.

— Уходите оттуда.

Кажется, Перо лучше разбирается в поклонниках, чем Жозефина. Я вспоминаю, как низко присела корифейка перед месье Мерантом, когда он перевел ее с роли менады в «Полиевкте» на роль нимфы, и встаю, чтобы присесть так же. И тут же падаю на место. Смех месье Лефевра придает мне сил, я улыбаюсь веселой улыбкой Шарлотты и пытаюсь повторить ее голос, каким она разговаривает с мясником.

— Вы так великодушны. Теперь я перед вами в долгу.

— Я очень рад этому.

Он подносит бутылку к моему пустому бокалу, и я подношу его поближе. Нюхаю пену, хихикаю, когда она щекочет мне нос. Он улыбается. Я выпиваю бокал, и он наполняет его снова. А потом открывает окошечко и говорит кучеру:

— В Булонский лес.

Я никогда там не была, но знаю, что это настоящий лес на далекой западной окраине Париже. Я глотаю пузырьки воздуха из бокала.

Le Figaro. Убийца из…

3 августа 1880 года

УБИЙЦА ИЗ МОНТРЁЯ

В следующем месяце Эмиль Абади и Пьер Жиль предстанут перед судом присяжных по обвинению в убийстве госпожи Безенго, владелицы кафе в Монтрёе. Несчастная женщина была заколота ножом. Преступники рассказали главному инспектору, куда потом спрятали орудие убийства. Оба признались, что явились в кафе с целью шантажа.

Жиль утверждает, что Абади перерезал женщине горло, запаниковав. Абади же все отрицает. Он говорит, что шантаж не удался и тогда он выпил в кафе коньяку и ушел, оставив Жиля там.

На прошлой неделе главный инспектор привозил преступников на место трагедии в кафе в Монтрёе для уточнения показаний. Звериный облик Эмиля Абади поражает с первого взгляда. Ему едва девятнадцать, и он сложен как Геркулес — плотный, широкоплечий, со стальными руками. Голова крепко сидит на короткой толстой шее, а мощная челюсть придает грубость его виду. Кожа у него желтоватая от долгого пребывания в тюрьме. Он — настоящее воплощение преступника. Встретив его в темном переулке, любой схватился бы за оружие.

Жиль, напротив, хорош собой и улыбчив. Он кажется разумным молодым человеком и сразу же вызывает сочувствие. Ему всего шестнадцать, он высок, строен и узок в талии. Кожа его отличается благородной бледностью. Густые светлые волосы спадают на высокий лоб. Очень изящный молодой человек.

Если бы он одевался у хорошего портного, все девушки Парижа мечтали бы о нем. Окажись он в день премьеры в одном из первых рядов партера, его бы приняли за сына английского лорда.

Антуанетта

Сегодня, в последний день процесса, я впервые стою на заполненной людьми галерее в суде присяжных. Я жду выхода судей и заключенных. Вчера, во время перерыва в заседании, я сидела напротив Эмиля в галерее для свиданий, отделенная от него железной решеткой. Когда я спросила его о процессе, он рявкнул, что, будь мне интересно, я бы сама пришла. Но потом, закурив папироску, он сказал, что все, кто ходит в суды, — бесполезные зеваки и выродки. И леди из общества, которые оставляют прошения, чтобы их пустили на скамью для свидетелей, и простые люди, которые часами толкаются в очереди, чтобы попасть на галерею.

— Я не хочу, чтобы меня считали зевакой, — сказала я, но это не изменило мрачного выражения его лица. Тогда я дала обещание, которое сдержала. Что завтра я приду в суд.

Несколько недель Мари не пропускала ни одного выпуска газет. Когда начался процесс, она все время волновалась, думала о чем-то, облизывая тубы, видимо опять собираясь доказывать мне, что Эмиль убийца. На прошлой неделе она ткнула в газету, лежащую на нашем небольшом столике. Я как раз высасывала из кости остатки мозга.

— В сарае, который принадлежит отцу Пьера Жиля, нашли штаны и рубашку в пятнах крови. Штаны впору Пьеру Жилю, а вот рубашка нет. Она скорее подойдет Эмилю Абади.

Новости были так себе. У меня хватило ума это понять. Но меня бесила ее надежда на то, что я поверю в виновность Эмиля. Я надула губы и повела плечом:

— Это доказывает, что Пьер Жиль перерезал горло.

— Это доказывает, что он был достаточно близко, чтобы забрызгаться. А это совпадает с его показаниями.

Я встала.

Она ткнула в другое место в газете, чуть ниже.

— Пропавшие часы так и не нашлись, Эмиль никогда не показывал тебе модные дамские часики?

Неделю назад в прачечную зашел инспектор и по интересовался, не я ли возлюбленная Эмиля Абади. Он открыл портфель и сунул мне под нос рисунок часов с отверстием в форме сердца на циферблате.

— Они пропали из несгораемого шкафа в кафе, — сказал он, постукивая пальцем по рисунку. — Ваш дружок дарил вам подарки?

Я никогда не видела таких часов и сказала:

— Ничего об этом не знаю.

То же самое произнес Эмиль, когда я снова села напротив него и спросила про часы.

Я мрачно посмотрела на Мари, которая стояла вздернув подбородок и уперев руки в бока.

— Конечно! Он подарил мне штук десять часов, и я их все заложила.

— Да или нет, Антуанетта?

— А почему ты думаешь, что я бы тебе сказала?

Как меня раздражает ее постоянная долбежка! По-моему, она хочет доказать его вину сильнее, чем желает счастья мне. Может быть, она так увлечена этим, потому что не хочет делить меня с Эмилем?

На следующий вечер она завела ту же шарманку. Бродила за мной по комнате с газетой, как будто я не услышала бы ее, не дыши она мне в затылок.

— Отчим Эмиля Абади, месье Пикар, сегодня выступал в суде. Он назвал Абади… — она нашла нужное место в газете, — «дурным парнем, у которого всегда были деньги на женщин и выпивку, хотя он ни дня в жизни не работал».

Я развернулась и посмотрела ей в глаза.

— Он ненавидит Эмиля.

— Антуанетта, послушай меня. Просто послушай. Представь, что Эмиль Абади может оказаться не тем, кем ты думаешь. — Она откашлялась и прочитала вслух: — «Под присягой месье Пикар заявил: „Как-то раз этот парень, будучи пьяным, угрожал моей жене ножом, потому что она отказалась налить ему еще вина”. Мадам Пикар подтвердила эти показания».

Наверное, я побледнела, потому что Мари вдруг потянулась ко мне и нежно погладила по руке. Я собрала все свои силы, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Она просто врет ради мужа, потому что она за него. А вот ты так не делаешь, значит, ты против меня.

Она опустила руку и прикусила губу. Кажется, мне стало чуть-чуть стыдно за эти упреки. Но она хотя бы заткнулась.

День жаркий и душный, а в зале суда еще хуже, чем на улице. Я вся мокрая, от людей на галерее воняет табаком, чесноком и потом. Желудок у меня сжимается. Я мечтаю как можно быстрее пережить этот день и думаю, не врезать ли локтем парню, который решил воспользоваться теснотой и прижаться к моему бедру.

Зал длинный и узкий, судьи сидят в противоположном конце. Вдоль боковой стены, под высокими окнами, ожидают присяжные. Они поглаживают усы, стряхивают пылинки с сюртуков и пытаются выглядеть солидно. Я перевожу взгляд с одного присяжного на другого. Как и говорил Эмиль, все они из тех типов, кто восхищается бароном Османом. Он, видите ли, снес дома для бедных, чтобы сделать бульвары шире. Такие верят, что бедняки не едят мяса каждый день только потому, что тратят все деньги на танцы и выпивку. Напротив них сидят адвокаты, герои суда, по выражению Эмиля. А за ними на возвышении — залитая безжалостным светом клетка, куда поместят Эмиля и Пьера Жиля.

Толпа начинает шуметь. Хорошо одетые дамы, сидящие на первых двенадцати скамьях, встают. Зеваки на галерее поднимаются на цыпочки, чтобы лучше видеть, тычут куда-то пальцами. Эмиль и Пьер Жиль, беспомощно моргающие от яркого света, появляются в клетке. Каждого держит за руки охранник. Мгновением позже все переводят взгляды на трех судей.

В другой день я бы посмеялась над этими странными господами. На каждом шапочка, похожая на обрезок трубы, тяжелые красные мантии спереди отделаны широкими полосами белого меха с черными точками. Председательствующий судья не успел еще занять свое место под большим резным распятием, а пот уже ручьями стекает по его лицу. Я смотрю в окна, закрытые занавесками, на небо за ними и мечтаю, чтобы грянул гром, чтобы прохладный ветерок подул на парящихся в своей мантии судей.

Эмиль вчера объяснил мне, что тут будет происходить. Сначала месье Альбер Дане, его адвокат, произнесет последнюю речь, потом адвокат Пьера Жиля будет врать напропалую, потом судья подведет итог и присяжные вынесут свой вердикт, а затем и приговор, Эмиль несколько раз повторил, что месье Дане старается изо всех сил и костлявые господа в черных костюмах его слушают.

Вот месье Дане подходит к присяжным и твердо смотрит в лицо этим строгим людям.

— Прокурор просил вас обратить внимание, что Эмиль не отрицает, что был в Монтрёе в день смерти Элизабет Безенго. По его мнению, это говорит о том, что Эмиль признает свою вину. В какой-то степени это верно. Но, уважаемые присяжные, вы были введены в заблуждение. Прокурор предположил, что юноша сознаётся в убийстве, тогда как на самом деле он виновен всего лишь в попытке шантажа. Приняв другую точку зрения, вы погрешите против истины.

Он продолжает. Штаны в пятнах крови, по его словам, могли быть только на преступнике, который ударил ножом в сердце почтенную мадам Безенго.

— Много написано о геркулесовой стати Эмиля. Могу заверить вас, что все усилия инспектора ни к чему не привели. Штаны, которые сидят на Пьере Жиле как влитые, не налезают Эмилю Абади выше колен.

После этого месье Дане снимает свою мантию и, держа ее за воротник, медленно поворачивается вокруг себя. Снова обращаясь к присяжным, он говорит, что имеет примерно то же сложение, что и Пьер Жиль, и что на нем сейчас рубашка, в точности соответствующая по размеру окровавленной.

— Соглашусь, она сидит не лучшим образом, но все же ее можно носить. И уж тем более такую рубашку мог бы надеть изгнанный из семьи безработный юноша, то есть Пьер Жиль.

Потом он напоминает о показаниях трех свидетелей. Все они сказали, что отчим Эмиля — записной лжец, что он бьет жену и ее сына. Я чуть наклоняюсь вперед, чтобы лучше слышать. Месье Дане говорит два часа, объясняя, что все улики и показания против Эмиля ничего не доказывают.

Он достает из кармана платок и вытирает лоб. Затем говорит:

— Можем ли мы считать Эмиля Абади одним из убийц достойной госпожи Безенго? Прокурор велел вам ни минуты не сомневаться в этом. Я до сих пор слышу его слова, призывающие вынести вердикт без всякой жалости. Но разве можем мы сделать вид, что все детали этого дела ясны нам? Не вернее ли будет сказать, что мы еще никогда не сталкивались с таким неприятным и малопонятным делом? Эмилю Абади девятнадцать лет, и у него впереди вся жизнь. Его вина не доказана, уважаемые присяжные. Я напоминаю вам о клятве, которую вы дали, и о долге, который должны исполнить.

Я смотрю на лицо Эмиля. Может быть, великолепная речь месье Дане вселила в него надежду? Но он смотрит себе под ноги, плотно сжав губы. Он ничего не слышал? Он оглох от страха? Нет. Он просто притворяется несчастным юношей, заслуживающим милосердия.

Адвокат Пьера Жиля выходит на то же место, что и месье Дане, и разводит руками.

— Зачем, — говорит он, — юный Пьер Жиль стал бы рассказывать о ноже, который может доказать его вину? Ответ может быть только один. Пьер Жиль — не убийца.

Он еще три раза задает этот вопрос и отвечает на него. Каждый раз разными словами, но смысл один. Четверо присяжных кивают, а адвокат отвечает на их робкие кивки своим, очень решительным.

— Элизабет Безенго была крупной женщиной и не слишком кроткой, учитывая долгие годы работы в кафе. Мой коллега месье Дане утверждает, что ее убил один человек, — он тычет пальцем в сторону клетки: — Такой хрупкий юноша, как Пьер, не обладает для этого нужной силой.

Пьер Жиль сидит сгорбившись, опустив голову, положив руки на колени. В Мазасе он похудел, и теперь кажется, что сил у него не больше, чем у птенца. Присяжные смотрят то на тщедушного Пьера Жиля, то на здоровенного Эмиля. Пьер Жиль вдруг поднимает голову, давая им возможность взглянуть ему прямо в лицо. Он вытирает глаза рукой и снова опускает голову. Я ненавижу его в тысячу раз больше, чем в ту минуту, когда он меня ударил.

Я переплетаю пальцы и опускаю на них подбородок. Надо сказать этим людям, что Пьер Жиль вовсе не слабак. Пусть они знают об ударе, от которого Колетт упала, о пощечине, из-за которой у меня голова мотнулась в сторону, об убитой пинком собаке. Мне хочется прокричать это. Мне нет дела до правил заседания, до судьи в императорской мантии, до адвоката с его взглядами, ухватками и бархатным голосом. Но после вчерашнего разговора с Эмилем я знаю, что лучше промолчать.

Он схватился обеими руками за железные прутья, опустил голову и прошептал:

— Месье Дане сказал, что меня объявят виновным и приговорят к смерти на гильотине.

Мне стало холодно, как будто смерть дохнула на меня своим ледяным дыханием. Руки и ноги ослабли, сердце замерло в груди. Эти слова повисли между нами, не давая дышать. Потом Эмиль заговорил снова. Губы его двигались, но я не разбирала слов. Я собралась с силами, чтобы чуть-чуть двинуть головой, а он повторил:

— Подожди. Еще не все потеряно.

Я наклонилась вперед и коснулась лбом железных прутьев.

— Месье Дане сказал, что президент Республики может смягчить приговор. Велел мне иметь это в виду и демонстрировать на суде раскаяние. Не сжимать кулаки и не выкрикивать угрозы. Если я не хочу лишиться последней надежды на милосердие.

Я сижу в зале суда и жду приговора, который определит всю мою дальнейшую жизнь. Мне одиноко и страшно. Я вся дрожу. Мне даже хочется, чтобы рядом оказалась Мари. Чтобы я могла взять ее за руку и мне стало легче. Чтобы бы она хотела того же, что и я, и не верила тем глупостям, которые пишут в газетах. Но я знаю, что она не стала бы стоять рядом со мной и надеяться, что суд признает невиновность Эмиля. А ничего другого мне не нужно. Поэтому я здесь одна.

Присяжных нет уже минут тридцать. Какая-то бабка рядом обсуждает Эмиля и клянется, что видит на его лице печать дьявола. Я выбиваю монеты из ладони человека, собирающего ставки на исход суда, и рявкаю на двух девиц, весело щебечущих между собой о том, какой Пьер Жиль красавчик:

— Вы просто тупые коровы, вам бы сено жрать!

Когда присяжные возвращаются после совещания, они смотрят на свои ботинки, а не на Эмиля и Пьера Жиля. По спине у меня струится пот, хотя публика на галерее расступилась, давая мне место, — так я нервничаю.

Главный присяжный встает. Публика затаивает дыхание. Он тихо произносит:

— Мы полагаем, что Эмиль Абади и Пьер Жиль виновны в убийстве Элизабет Безенго.

Эмиль закрывает глаза и хватается рукой за сердце. Председательствующий судья спрашивает:

— Эмиль Абади, есть ли вам что сказать?

Эмиль смотрит не на судей, а выше, на распятого резного Христа.

— Я хочу лишь, чтобы мать сумела простить меня.

Он садится и сидит неподвижно. Судья задает тот же вопрос Пьеру Жилю, и тот произносит целую речь. О том, как он опозорил свою семью, о том, что его отец и брат — добродетельные работящие люди, и просит не презирать их за родство с ним.

Эмиль не шевелится и не отрывает взгляда от распятия. Судьи выходят из зала, чтобы определиться с приговором. На галерее шумят, но шум смолкает, когда потные, краснолицые судьи возвращаются. Когда председательствующий открывает рот, Эмиль сглатывает.

— Суд приговаривает Эмиля Абади и Пьера Жиля к казни на гильотине.

Вчера, когда Эмиль сказал, что еще не все потеряно, я все ждала, что он скажет что-то обнадеживающее, но не дождалась. Тогда я спросила:

— А на что можно надеяться, Эмиль?

— На каторгу, — сказал он, — в Новой Каледонии.

Знать, что он жив и устроился припеваючи в Новой Каледонии, будет тяжелее, чем оплакивать его смерть на гильотине. Так я подумала сначала. Но мне тут же стало стыдно. Я просто хотела, чтобы он был со мной, чтобы повторились наши счастливые минуты, чтобы он улыбался при встрече и гладил меня по щеке, чтобы обнимал так сильно, как будто больше никогда не отпустит. Чтобы днем, погружая руки в мыльную пену, я думала о вечере, о встрече с ним, о нашем будущем.

— В Новой Каледонии?

Он откинулся назад и закачался на стуле. Расстояние между нами стало больше.

— Месье Дане пишет что-то, чтобы вызвать общественное сочувствие. Не знаю уж что, но он хочет знать все о моей жизни.

Я отняла руки от лица. Президент Греви мог бы помиловать его, но мне от этого легче не становилось. И радости Эмиля я не разделяла.

Le Figaro. Воспоминания…

29 сентября 1880 года

ВОСПОМИНАНИЯ АБАДИ

Эмиль Абади, осужденный на смерть за убийство владелицы кафе в Монтрёе, в ожидании казни пишет свои воспоминания. Приведем здесь трогательное предисловие к его «Истории человека, осужденного на смерть».

Эта история написана заключенным, который просит читателя не судить его стиль слишком строго. Я старался применить все свои скудные познания в надежде, что я смогу уберечь других от дурного пути.

Потом он рассказывает нам, как в двенадцать лет, вскоре после первого причастия, он покинул домашний очаг, не вынеся побоев отчима. Он стал учеником гравера, но не задерживался у одного мастера дольше нескольких месяцев. Скитаясь по улицам Парижа, он находил приют где придется. В шестнадцать лет в его жизнь пришли женщины. С этого началось его падение.

Девушки, любовь, ночи разврата заставили меня забыть о добродетели. Мне нужны были деньги на развлечения, на роскошную жизнь. Если по какой-то причине у меня не было работы, я все равно не хотел отказываться от удовольствий. Я боялся лишиться подружки, которая привыкла к ячменному сахару и мидиям с петрушкой.

Он заводил романы со многими женщинами и называет примерно полдюжины имен. Одной из его любовниц была Безенго.

Он познакомился с Пьером Жилем в театре Амбигю, где они оба играли в «Западне», натуралистической пьесе месье Золя. У Жиля было тайное убежище в заброшенном отцовском сарае, и он предложил Абади пожить там.

Имея еду и крышу над головой, Эмиль, по его собственному выражению, стал счастливейшим из людей. Но после года ежедневных представлений «Западня» сошла со сцены, и друзья остались без работы.

Они выживали мелкими кражами и планировали преступления, которые могли принести хорошие деньги. Например, шантаж госпожи Безенго. Далее Абади описывает неудачную попытку шантажа, но эта история отличается от рассказанной в суде. Он пишет, что не ушел из кафе, выпив коньяк. Он утверждает, что вместе с Пьером Жилем они ограбили кафе и, запаниковав, перерезали хозяйке горло.

Я схватил бедную женщину и зажал ей рот. Жиль ударил ее в живот и в грудь. Я отпустил ее, схватил нож и погнался за ней, перерезав ей горло. Она лежала на земле, глядя в небо, в луже своей собственной крови. При виде содеянного меня охватил ужас.

После этого признания Абади отдает должное своей матери и сожалеет, что бывал с ней жесток.

Однажды, мучаясь от похмелья, я угрожал своей бедной матушке ножом. Я не ударил ее, но все же поднял руку на самое святое, что есть в этом мире. Бедная матушка так любила меня, делала для меня все возможное, отказывала себе в куске хлеба. Я раскаиваюсь и умоляю ее простить меня.

Сидя в тюрьме, Абади завершает свои мемуары. Он успокаивает себя. Надежда еще не умерла.

Я ожидаю того дня, когда проснусь, чтобы идти на гильотину или услышать о помиловании. Все, на что я надеюсь, — это жизнь.

Я хочу, чтобы судьи поняли, что душа человека важнее совершенного им в один ужасный момент. Пережитое изменило меня. Однажды ночью в своей камере я видел призрак достойной госпожи Безенго.

Гильотина. Неужто именно она станет концом этой истории? Неужели я умру? Умру, глубоко сожалея о своей жалкой преступной жизни?

Я старался цитировать слова Абади, говорить его языком. В подобных ситуациях мастерство журналиста неспособно передать крик отчаявшейся души.

Мари

Месье Лефевр очень богат. Иногда он ведет себя дурно, но обычно добр ко мне. А еще он очень щедрый. Но я не всегда могу его понять.

— Раздевайся, — велит он.

— Хорошо, — отвечаю я, потому что говорила это уже раз двадцать за последние несколько месяцев.

Я кладу сумку и иду за ширму в угол комнаты, которую он величает своей мастерской. Окна в ней скрыты занавесями с кистями, вдоль стен стоят три дивана и десяток кресел — все богато украшенные, а одно даже с позолоченными подлокотниками в виде лебедя. Но они только загромождают пространство — месье Дега поставил бы здесь один прочный стол с кистями и мастихинами.

Я стою голая и жду, пока он нальет воды из чайника в цинковую ванну, похожую на огромную тарелку для пирога.

— Сегодня ты будешь купаться.

Одной рукой я прикрываю грудь, а вторую кладу на талию.

— Что ты, Мари? Ты же видела купальщиц месье Дега?

На прошлой неделе, когда я пошла к ширме, он сказал, что хочет посмотреть, как я раздеваюсь. Когда я замерла, он сказал:

— Ты же говорила, что была на выставке независимых художников?

— Да.

— Тогда ты наверняка видела картину месье Дега, где изображена женщина, надевающая платье. Картина называется «Туалет».

Я кивнула. Он замолчал. Тогда я распустила завязки на блузке. Он улыбнулся и встал за единственный мольберт, который есть здесь. Меньше чем через час я ушла. Как и каждый вторник, он сунул мне в руку двадцать франков. Почти в два раза больше, чем мне платили за целую неделю работы в пекарне, в три с лишним раза больше, чем плата месье Дега за четыре часа работы.

Конечно, я сама была виновата в том, что случилось в тот июньский день, когда сдала экзамен и перешла в кордебалет. Меня стошнило на пол экипажа месье Лефевра, на манжеты его отглаженных брюк, на начищенные ботинки. Я помню об этом урывками — забрызганная черная кожа, грязная черная шерсть, испачканный пол. Меня стошнило, месье Лефевр вскрикнул, выхватил у меня бокал и что-то закричал кучеру.

Экипаж остановился, дверца открылась, и я вылетела наружу, на яркий свет. Я почти уверена, что месье Лефевр пнул меня вдогонку. Я стояла на четвереньках, и меня рвало на утоптанную землю. Он назвал меня негодницей — это я точно помню — и велел кучеру Луи оставить меня прямо там, на обочине.

— Но, месье Лефевр, мы же только что приехали в Булонский лес, — сказал Луи, — она же не найдет дорогу домой.

— Езжай.

Когда месье Лефевр устроился на скамеечке для лакея, чтобы не страдать от вони, Луи, возвращаясь на свое место, тихо сказал:

— Жди тут, я вернусь.

Когда они уехали, я перебралась с грязного места на тощую травку в тени деревьев. Расскажет ли месье Лефевр месье Вокорбею? Месье Меранту? Месье Плюку? Попадет ли мое имя в список переведенных в кордебалет? Но в этот момент мне было уже почти все равно — так меня выворачивало.

Я перекатилась на спину и стала смотреть в безоблачное небо, раскинувшееся у меня над головой, на зеленый полог листвы. Помню, как меня поразила красота листьев. Через них просвечивало солнце, и они из зеленых становились золотыми. Вытягивая шею, я стала всматриваться в глубину леса. Мне казалось, что где-то там ревут и роют землю дикие вепри. Газеты постоянно твердили об опасностях, подстерегавших жителей в каждом уголке Парижа. О том, что город гибнет вот уже десять лет после изгнания императора Наполеона III. Что мор распространяется по Франции, превращая юношей в воров и убийц. В качестве доказательств они приводили Эмиля Абади и Пьера Жиля. Я всегда старалась как можно быстрее возвращаться домой, особенно по вечерам, когда порой на улицах даже оглядывалась через плечо. Но тот страх был ничем по сравнению с ужасом, который я испытывала от любого треска и шороха здесь. Когда рыжая белка зашуршала листьями, у меня от испуга чуть не выскочило сердце. Раньше я никогда не видела леса — места, полного теней и сумрака даже днем.

У меня болела голова и распух язык. Я готова была облизывать росу с листьев или попить из лужи, но луж не было. Потом я подумала, что Луи, наверное, вовсе не собирается за мной возвращаться. Наступал вечер, и он, конечно, мог передумать. Я встала и прошла сотню метров вдоль дороги, в ту сторону, куда уехал экипаж. Но там дорога расходилась надвое. Я села, думая о приближающейся ночи, и зарыдала, вытирая слезы юбкой.

А потом вернулся экипаж месье Лефевра. Луи велел мне лезть к нему на козлы. Когда я устроилась рядом, он хлестнул лошадей, и мы поехали.

— Там впереди есть фонтан, — сказал Луи. Помолчал немного и добавил:

— У меня у самого две дочери, так что не бойся.

У фонтана я не стала набирать воду в ладони. Я просто прижалась щекой к камню, и вода потекла по лицу прямо в рот. Я уже напилась и стерла с подбородка засохшую рвоту, но долго еще стояла так, чтобы почувствовать себя чистой.

Потом Луи сказал, что мы поедем на озеро поить лошадей.

— Жара такая, — добавил он, вытирая затылок платком.

Я много раз видела Сену, как дрожит и дробится в ее воде серебряная луна, но на озерах мне еще бывать не приходилось. Мы приехали туда, но мне было не до окружающих пейзажей. Больше всего я хотела оказаться в своей комнате, лечь на тюфяк и закутаться с головой в мятые простыни. Теперь я жалею о том, что не смотрела на крошечные островки, на лодочки, на заросшие мхом скалы, на деревья, выросшие в трещинах. Верхнюю и нижнюю части озера соединял водопад. Его струи были похожи на вуаль, и я понимала, что это очень красиво, но в тот момент я только закрыла глаза и сжала руками больную голову.

По дороге домой я похвасталась про экзамен и про шестнадцать фуэте-ан-турнан.

— Месье Лефевр сказал, что меня переведут в кордебалет. Но теперь уж и не знаю.

— Да он зла-то не держит, — Луи криво улыбнулся. — Он сегодня меня гнал как сумасшедшего, чтобы поспеть вовремя к Опере.

Я представила, как месье Лефевр наклоняется вперед, открывает окошечко в стенке экипажа и кричит: «Быстрее! Давай! Мы ее упустим!» и как Луи закатывает глаза, потому что сначала месье Лефевр решил, что сегодня не поедет в Оперу, и не выходил, пока не стало поздно. Тогда я поняла, что он обязательно даст мне второй шанс. Жалкая крыска, испачкавшая ему брюки, должна была превратиться в лебедя, не зря же она умела делать шестнадцать фуэте-ан-турнан. Уже тогда, полгода назад, я поняла, что стану его протеже.

Налив горячей воды в ванну, месье Лефевр встает за мольберт, а я по щиколотку вхожу в воду. Она очень горячая, и мне больно.

— Полей себя, — говорит он.

Я приседаю, беру губку, которую он положил у ванны вместе с куском мыла рядом с кувшином воды, над которым поднимается пар. Я опускаю губку в воду, выжимаю ее над плечом и чувствую, как по спине бегут теплые струйки. Месье Лефевр поднимает руку, готовясь рисовать. Я поглядываю на него. Он очень сосредоточен. Боль сразу уходит из сведенных лопаток. Дневной свет, как всегда, прогоняет воспоминания о ночной темноте, о бессонных часах, когда я думаю о том, что мы с месье Лефевром играем во что-то, не имеющее отношения к рисованию, но мольберт и карандаш позволяют нам делать вид, что все вполне невинно.

Я прихожу в эту квартиру по вторникам, перед тем, как идти в Оперу на вечернее занятие кордебалета и репетицию. Тут никогда не бывает ни служанки, ни жены, ни сына (он как-то сказал, что сын демонстрирует научный склад ума, потому что любит препарировать лягушек и мышей). Однажды я спросила, где все, а месье Лефевр ответил:

— Служанке я дал выходной, мадам Лефевр предпочитает другую нашу квартиру на авеню Терн, а Антуан в лицее Людовика Великого.

Я согнулась так, что живот плотно прижался к бедрам. Снова выжимаю губку на себя.

— Подогреть воду, Мари?

В этой комнате два камина. В одном горит огонь, а в другом плюется паром большой чайник, подвешенный на крюке над углями.

— Это, наверное, самая теплая ванна в моей жизни.

Даже месье Дега, который совсем не так богат, никогда бы не стал таскать чайник сам. Он позвал бы Сабину.

— Ты не могла бы сесть прямее? Я вижу только колени.

Я привыкла позировать месье Дега без одежды, но из-за странного поведения месье Лефевра да еще оттого, что мое тело меняется каждую неделю, я снова начала бояться. Тонкие, почти прозрачные волосы внизу живота и под мышками стали густыми и плотными. Кости на бедрах больше не выпирают — на деньги месье Лефевра я могу купить мяса. Крошечные выпуклости на груди наливаются с каждым днем, сегодня они как половинка абрикоса, а завтра — как большая желтая слива. Из-за этого крючки на моем лифе натягиваются слишком сильно и на застежке остаются три маленькие дырочки. Я сказала месье Лефевру, что еле могу дышать в этом лифе, и на следующий день после занятия меня обмерила портниха, а через неделю я получила новый лиф, с тарлатановыми рюшами на груди, подчеркивающими то, что там выросло, и кружевом на вырезе. Такая красота! В моей сумке лежало еще два лифа, один с низким вырезом на спине и маленькими розовыми бутонами на каждом плече, а другой с такими оборками, что я боялась получить выговор от месье Плюка. Но я все равно его носила. Один раз он внимательно оглядел меня, но ничего не сказал. Я решила, что он знает, от кого я могла получить в подарок такой лиф. Только от поклонника. От месье Лефевра.

Я выпрямляю колени и встаю, опустив руки. В одной руке у меня мокрая губка.

— Мойся, — говорит он. — Меня здесь вообще нет.

Я провожу губкой по обеим рукам, потом по ногам. Наклоняюсь и выпрямляюсь, тру плечи и шею. Потом вода остывает, и кожа покрывается мурашками.

— Хватит, — останавливает он меня.

Я не стояла неподвижно ни в одной позе. Он вообще ничего не понимает в рисовании. Он берет полотенце с комода и крутит пальцем в воздухе, показывая, чтобы я повернулась.

— Вытру тебе спину, — говорит он.

Я слушаюсь и медленно поворачиваюсь спиной. Он не спешит, прикасается осторожно. Я знаю, что он очень близко. Я чувствую его тепло и тяжелое дыхание. Потом он опускается на колено, вытирает полотенцем зад, одну ногу, потом другую, а потом я чувствую, как два пальца сквозь полотенце касаются местечка между ногами.

Я мгновенно застываю — прямо как в тот раз, когда Мари Первая заставила меня отпрянуть от прикосновения к позвоночнику. Он убирает руку, накидывает полотенце мне на руку. Я беру его и вылезаю из ванны. Вода капает на ковер с узором из лавров и виноградных лоз. Из-за этого он может мгновенно разозлиться, но сегодня он просто падает в кресло с лебедями и прячет лицо в ладонях.

За ширмой я бросаю полотенце, натягиваю панталоны, чулки — только до колен, юбку и блузку. Ботинки я не зашнуровываю.

— Возьми деньги из среднего ящика, — бросает он. — Тридцать франков.

Я не смотрю на него, но краем глаза замечаю, что он так и сидит в кресле, обмякнув. Я открываю средний ящик комода. Он полон монет — в основном золотых, медных совсем мало. Тут же лежат и пачки банкнот. Десять, двадцать, пятьдесят, сто франков. Я отсчитываю три бумажки по десять, но потом кладу одну обратно.

— Я возьму двадцать, — говорю я, и он смотрит на меня. Он кажется совсем старым.

— Хорошо.

Я понимаю, что должна рассказать обо всем Антуанетте. Но как рассказать о пальцах в укромном месте, умолчав о том, что я на самом деле не позирую, о том, что здесь никогда нет служанки, а окна закрыты занавесями. Это будет похоже на детский лепет. А Антуанетта сейчас мрачная и угрюмая, ходит по нашей комнатке и ломает руки из-за этого своего парня. С двумя десятифранковыми банкнотами в кармане я открываю дверь и тихо закрываю ее за собой, а потом долго стою в вестибюле, держась рукой за прохладный мрамор стены.

Антуанетта

Я бегу в темноте, огибая кучи мерзкой желтой грязи на тротуарах. Ботинки у меня грязные и мокрые, подол юбки тоже. Как я ненавижу декабрь, когда солнце не появляется раньше восьми утра, а потом имеет наглость исчезать еще до пяти часов пополудни! И это тогда, когда все кости ноют от сырости, тело дрожит от холода и тебе так хочется, чтобы солнечный лучик проник сквозь ткань платья и согрел тебя.

Я хотела выйти из дома пораньше и к восьми часам уже оказаться под огромной аркой Ла Рокетт, тюрьмы, куда перевели Эмиля и Пьера Жиля. Все заключенные здесь чего-то ждут. Большинство — отправки в Новую Каледонию, кто-то — гильотины, Эмиль и Пьер Жиль — решения президента и новостей о своей судьбе.

Но Мари меня задержала.

— У тебя есть минутка? — спросила она, выбираясь из-за стола и догоняя меня у дверей. Вид у нее был такой же, как всегда, когда она хотела сказать гадость про Эмиля, — напряженный, как у потаскушки в церкви.

В ее сердце не было ни капли жалости к Эмилю. Оно стало черствым и холодным, твердым как скала.

В последнее время я начала понимать, что она не любит меня по-настоящему. Я просто ее сестра, обыкновенная прачка и неудавшаяся балерина, статистка, которая подвела месье Леруа. И это Мари устраивало. Но та я, которая была возлюбленной Эмиля, ей не нравилась. Эту часть меня она скормила бы собакам. От ее злых слов становилось больно. Она не любила меня достаточно, чтобы понять и не лезть со своим мнением на этот счет.

Натягивая шаль на голову, я сказала:

— Вечером.

Она будет в Опере, скоро у нее дебют в «Корриганах», и сегодня должна быть репетиция. Мне надоело смотреть, как она тычет пальцем в газеты и пересказывает мне все эти статьи и рассуждения о том, заслуживает ли Эмиль милосердия. Она никогда не заботилась, чтобы скрыть от моих ушей разговоры о гильотине. Много месяцев прошло с тех пор, как его посадили в Мазас, но она не переставала нудеть. Даже после появления «Истории человека, осужденного на смерть». Даже после этого она только горько усмехнулась:

— «Душа человека важнее совершенного им в один ужасный момент». Ужасный момент! Да он же тем самым признался, что перерезал женщине горло!

С тех пор я раз сто повторяла ей:

— Мари, он всего лишь притворяется раскаявшимся, чтобы спасти свою шею. Это месье Дане все написал.

Сегодня утром, как и всегда, я не смогла от нее избавиться. Она встала между мной и дверью и схватила меня за руку.

— Антуанетта, всего одну минутку. Пожалуйста.

— У Эмиля не было отца, как у нас, — сразу отрезала я. — Никто не приносил в дом веточки лаванды или фигурку Тальони, парящей в танце. У Эмиля ничего такого не было.

У Мари задрожала нижняя губа. Она немедленно ее закусила, и мне тоже стало больно от воспоминания о папе. Я сделала ласковое лицо, и этого ей хватило, чтобы прижаться щекой к моей свалявшейся шали. Я досчитала до десяти и сказала:

— Мари, мне правда надо идти.

Она посмотрела на меня, как голодная собака, забившаяся в угол.

— Пожалуйста.

— Не смей ничего говорить про Эмиля.

Она покачала головой, как будто это я выдумала все ее гадкие слова.

— Я хотела поговорить про мою работу натурщицей. — Она снова закусила губу.

— Ну она же не весь день занимает.

— Понимаешь, меня беспокоит то, что у месье Лефевра даже мастерской нормальной нет.

— Ерунда! Да половина этих художников с Монмартра работает в той же дыре, в которой спит.

Мари молчала, продолжая кусать губы.

— Но если боишься, проси плату вперед, — посоветовала я.

— Не в этом дело, — серьезно ответила Мари. — По-моему, он вообще не художник.

— Господи, Мари… — До этого она вечно жаловалась, что месье Дега обрезает ноги на картинах.

— Он смотрит, а не рисует.

Я пожала плечами.

— На днях он заставил меня стоять в ванне и мыться.

Собиралась ли она попросить меня сходить с ней, как в первый раз, когда мы пошли к месье Дега? Тогда я осталась без дневной платы в Амбигю, а просидела в мастерской минут пять.

— Вода хоть теплая была? — иронично поинтересовалась я.

Она кивнула.

— Ну, знаешь, не всем платят за купание.

Я запахнула шаль поплотнее и сделала шаг к двери. Мари посторонилась. Губы у нее были искусаны чуть не до крови, и мне на мгновение стало не по себе, но улицы за окном уже просыпались. Я должна была уже быть на полпути к Ла Рокетт.

Перед тюрьмой полно экипажей и повозок, на булыжной мостовой толпятся зеваки, как будто все цветочницы и угольщики Парижа вдруг узнали, что на рю де ла Рокетт можно сегодня продать весь товар разом.

Паренек лет десяти хватает за рукав мальчишку помладше:

— Давай быстрее, скоро рассвет.

И тут я замечаю, что на гладком камненном возвышении, шагах в двадцати от входа в Ла Рокетт, высится гильотина. Выходит, мальчишки следили за сараем на рю де ла Фоли-Реньо, откуда ее вытащили, бежали по бульварам, рассказывали всем новости. Я нагибаюсь, хватаю парня за шкирку и притягиваю к себе.

— Кто? Кого будут сегодня казнить?

— Билле, — он вырывается, воротник трещит. — Мясника, который зарубил жену.

Я отпускаю его и вытираю руки о юбку. Мальчишки убегают, потом оглядываются через плечо и замедляют шаг. Я сажусь на низкий подоконник и прижимаю руку к сердцу. Оно бьется быстрее, чем когда я бежала сюда. И тут меня поражает мысль, которую я раньше гнала от себя. Я понимаю, что шея Эмиля тоже скоро ляжет в люнет гильотины. Я цеплялась за сказку, мечтала, что мы будем гулять по улицам Парижа, он положит руку мне на спину и будет подталкивать за угол, как в день нашей первой встречи. Теперь я с предельной ясностью вижу, что это осталось в прошлом и больше не повторится. Никогда. И надежды нет. Эмиля ждет либо Новая Каледония, либо гильотина. Это осознание словно удар под дых.

Я поднимаюсь с подоконника и медленно бреду вслед за толпой. Прежде я ни разу не наблюдала за казнью. Может быть, это было ошибкой. Может, именно это позволяло мне жить мечтами. Я представляю, что сегодня уже успел пережить Билле. Вспышка фонаря, свет прямо в глаза, окрик тюремщика, молитвы капеллана, просьбы о прощении, дрожащие колени, чувство нереальности происходящего, холодная сталь ножниц у шеи, падающие на пол волосы.

Я протискиваюсь сквозь толпу и вижу помост с гильотиной. Два столбика, перемычка между ними, распорки внизу. В утренних сумерках отсветы горящего хвороста играют на лезвии. Оно зажато между столбиками, удерживаемое блоком. Как будто смерть загнали в рамки.

Человек, которого знает по имени весь Париж — месье Рох, хранитель гильотины, — бродит вокруг под взглядами жестянщиков, рыбаков, разносчиков. Во рту сигара, он выдыхает дым через нос, не прикасаясь к ней. Трижды он дергает за веревку, заставляя лезвие гильотины ходить вверх и вниз. Потом для проверки нажимает на рычаг. Лезвие с грохотом падает, и он довольно улыбается.

Ворота Ла Рокетт распахиваются, и двое помощников месье Роха выводят Билле. Он вдыхает свежий воздух, видит розовые краски неба на востоке и понимает, что его время пришло. Он бледен. Он смотрит на шумную жадную толпу. Он делает несколько шагов, спотыкается, но его подталкивают в спину. Он смотрит на гильотину — конец своего пути. С него снимают жилет и рубашку, оставляя штаны и фуфайку. Руки у него связаны. Он поворачивается к другому известному всему Парижу человеку — аббату Крозе, тюремному капеллану.

— Прощайте, отец, — говорит он дрожащим голосом.

Месье Рох тянет ремни и ставит Билле перед гильотиной. Дощечка поворачивается на петлях, прижимая его голову к люнету. В ней щель, через которую должно пройти лезвие.

Месье Рох быстро кладет руку на рычаг, раздается глухой стук, и голова Билле падает на кучу опилок в большой корзине. Я отшатываюсь — меня пугает скорость, с которой оборвалась жизнь. Месье Рох и двое его помощников скидывают тело в корзину вслед за головой.

Я хотела бы забыть, как выгладит перерубленная шея — блестящая белая кость, розоватая плоть, которая через мгновение стала темной от сочащейся крови, а еще через мгновение залилась ярко-алым. Я поднимаю глаза к небу, которое из серого постепенно становится синим, и очень хочу услышать утреннюю песню птиц. Но это невозможно, потому что стоит зима. Я хочу, чтобы Эмиля отправили в Новую Каледонию.

Чтобы почувствовать хоть проблеск надежды, я представляю, что нахожусь в Мазасе, а не в Ла Рокетт. Здесь все устроено точно так же — голые оштукатуренные стены, кирпичный пол, две решетки и коридор между ними. И точно так же воняет.

Со скрипом открывается дверь клетушки напротив. Я слышу тихий голос Эмиля:

— Когда аббат Крозе вернется, скажите, что я хочу его видеть.

— А может, сразу начальника тюрьмы позвать? — раздается насмешливый голос тюремщика, и дальше он издевательски пищит: — Господин начальник, этот Эмиль Абади охвачен раскаянием. Сообщите скорее президенту.

Дверь открывается до конца, и я вижу Эмиля — на лбу у него морщины, под глазами круги.

— Просто передайте мои слова аббату, — говорит он.

Он тяжело опускается на стул и ссутуливает плечи. Дверь закрывается.

— Старика Билле отправили на гильотину.

— Да.

Он горбится сильнее, закрывает глаза, обхватывает себя руками.

— Нет больше сил ждать.

— Это хороший знак, ты сам так говорил.

— Билле тоже надеялся на помилование.

— Забудь о нем.

— Я бы повесился, будь у меня ремень. Можно сплести вместе полосы простыни, сделать петлю.

— Думай о Новой Каледонии.

Он мрачно смотрит на меня. Грудь его тяжело вздымается.

— Ты поедешь со мной?

Обещание поехать в Новую Каледонию ничего не стоит, но оно может его успокоить. А если вдруг окажется, что это не просто слова? В газетах постоянно твердят о юности, раскаянии, милосердии. Может быть, шанс есть? Даже Мари не против, чтобы Эмиля и остальных отправили на каторгу, лишь бы они навсегда покинули Францию. Я думаю про маман, про ее мерзкий храп, вонь изо рта, вдовство, грязное белье, бутылочку с абсентом. Вспоминаю старый диван, вспоминаю, как мне поклонялись, как я чувствовала себя такой счастливой, словно в мире не осталось серости и грязи, а в диване не было дыр и пыли. Я вспоминаю его дыхание и запах табака от его волос. Он выбрал меня среди всех, и мой мир стал звенящим и ясным.

Я киваю. У Мари есть Шарлотта, а у Шарлотты — Мари. У них обеих есть Опера.

— Скажи, что ты поедешь за мной.

— Я поеду.

Я так давно не видела его улыбки.

— С того самого дня у Оперы ты стала моей единственной, Антуанетта. И так будет всегда.

После этих слов мое горло сжимается. Он проводит рукой по бедру.

— Тебе понадобятся деньги. Не только на дорогу. Охранникам в Новой Каледонии нужно платить, чтобы попасть на работу получше.

Я киваю во второй раз.

— Больше, чем ты зарабатываешь в прачечной.

Я понимаю, что он имеет в виду. Бедной девушке в Париже честным путем денег не заработать.

— Я знаю.

— Расскажи, как мы будем там жить.

Ноги в мокрых ботинках занемели от холода, юбка промокла почти до самых колен, испачкана в жидкой зимней грязи, а я рассказываю сказку. Маленький домик с соломенной крышей у моря, рядом небольшой садик. Светит солнце. Эмиль искупил свою вину и теперь честно трудится на земле с мотыгой в руках. Или на море, ловит рыбу сетью. Да, пожалуй, на море. А я, его жена, готовлю эту рыбу, которая чуть ли не сама запрыгивает в лодку.

Красота ненадежна, моя дорогая,

Позабудь о своем лице, просто танцуй.

Ты — жрица грации, ты — воплощение танца.

Все мы знаем, что королевы

Ничего не стоят вблизи и без краски.

Эдгар Дега

Мари

Я сижу в длинной узкой аванложе второй линии кордебалета, закрыв глаза, чтобы не видеть своих шумных соседок, которые разминаются, болтают, грызут пальцы. Младшая группа кордебалета. Все мы ждем дебюта на сцене Оперы.

Потом я начинаю думать о зрителях, которые сидят в темноте — свет газовых ламп над сценой не достигает их. Антуанетты и Шарлотты здесь нет. Антуанетта вдруг стала очень прижимистой. Билет на премьеру, даже на четвертый ярус, стоит восемь франков, и она решила подождать, пока они не перестанут пользоваться таким спросом. Шарлотта тоже увидит меня позднее, когда мадам Теодор выберет время и поведет свой класс на дневной спектакль. На это мне плевать. Шарлотта назвала меня трусихой и курицей, когда я сказала, что боюсь дебюта. Надо было сказать, что когда-нибудь ей предстоит трястись так же. Хотя, конечно, это не правда. Она будет просто блаженствовать при мысли, что выйдет на сцену. Этой ее черте я всегда завидовала. А сейчас — сильнее, чем когда-либо.

Я прижала руки к животу, задержала дыхание на четыре счета, выдохнула тоже на четыре счета. Мадам Доминик сказала, что это помогает успокоить нервы. Как бы я хотела, чтобы этот вечер быстрее закончился. Чтобы мадам Доминик гордилась мной, чтобы мной восхищались. Мне нужна тишина, а шарканье, нервные смешки и приглушенный говор только смущают. Еще несколько вдохов и выдохов на четыре счета.

Сегодня премьера нового балета месье Меранта, «Корриганы». В первом акте я выхожу в костюме бретонской крестьянки. Что до костюма — я уверена, что такой роскоши нет во всей Бретани. Широкие золотые полосы идут по подолу юбки и по манжетам блузки, передник оторочен тончайшим кружевом, им же отделаны воротничок и чепчик. Все они слишком белые для девушки, которой хоть раз в жизни приходилось доить корову или искать яйца в курятнике.

В первый раз оказавшись на сцене с декорациями, я на мгновение задохнулась от восторга и удивления. Огромная церковь с резными каменными воротами, цветными витражами и тонким шпилем высилась над площадью, где мне предстояло танцевать. С одной стороны стояли хижины, а с другой располагались лавки, украшенные гирляндами и флагами. Еще дальше виднелись деревья, совсем как настоящие с виду. Я даже потрогала лист, чтобы убедиться, что он шелковый. Я не могла поверить, что такая красота существует на земле, но теперь думаю, что ни одна площадь в Бретани не сравнится с этой, возведенной на сцене.

Я оглядываю аванложу кордебалета и понимаю, что это преображение касается и артистов. Мы все — дочери белошвеек и торговцев фруктами, прачек и поденщиц. Мы одеты и загримированы так, чтобы нас принимали за других людей. Долгие годы обучения, пот, тяжелый труд, ноющие мышцы… Мы просто должны были научиться обманывать. Мы прыгаем с такой легкостью, что зрители считают нас феями, а не тяжело дышащими девчонками, у которых трещат колени, а пальцы ног вечно в крови. Иногда я думаю, что даже для лучших балерин танец всегда остается тяжелой работой. Что девушка, рожденная в грязи, никогда не увидит изящества в балете.

Когда мы, наконец, вышли репетировать на сцену, мои ноги касались тех же половиц, что и ноги Роситы Маури и Марии Санлавиль, нам аккомпанировал целый оркестр. Целую неделю я была в восторге. Но, честно говоря, для крестьянок из второго ряда кордебалета репетиции сводились к стоянию на сцене. Бретонский танец длится всего шесть минут в начале первого акта. Пока мы репетируем, корифейки и сюже поправляют пачки и разминают икры, а первые танцовщицы и этуали стоят в кулисах и красиво поднимают ноги на радость любующимся зрителям. Все остальное время мы — декорация, яркое пятно. Когда наступает мое время, я танцую, стараясь изо всех сил, прыгаю как можно выше, не забываю тянуть шею, прятать зубы.

«Корриганы» — это история Ивонетты, бедной служанки, почему-то одетой в шелка и драгоценности. Она завоевывает сердце красавца Лилье — эту роль месье Мерант исполняет сам, несмотря на редеющие волосы. Корриганы, злые бретонские феи, крадут Ивонетту, но Лилье спасает ее. Бланш рассмешила меня на одной репетиции, сказав, что для этого и нужно ставить балеты. Выбираешь себе роль, в которой ты молодой и красивый и можешь обнимать любую девчонку.

Я готова быть декорацией на сцене, когда Росита Маури исполняет партию Ивонетты. Я смотрю на ее ноги, вижу, как легко и чисто она двигается. Одну сцену она танцует в деревянных башмаках. Никто другой с этим бы не справился.

Зачем-то я сказала это месье Лефевру. В следующий раз, когда я пришла в его квартиру, он протянул мне пару башмаков.

— Танцуй, — велел он.

Один из диванов был отодвинут в сторону. Ковер тоже убрали, чтобы открыть деревянный пол.

— Какой танец?

Он удивленно посмотрел на меня, как будто не верил, что я не поняла с первого раза.

— Танец Роситы Маури, разумеется.

Я выучила партию, глядя на нее на репетициях. Конечно, пыталась подражать, когда оставалась в классе одна, мечтая, что однажды я буду танцевать так же легко и быстро. Но даже в холщовых туфлях мне было не повторить этот танец, не то что в деревянных башмаках.

Я сказала об этом месье Лефевру, а он взял меня за руку, подвел к отодвинутому в сторону дивану и усадил на него.

— Ты знаешь историю Эммы Ливри? — Он сел рядом со мной.

О ней знали все. После Марии Тальони вся Франция ждала этуали, которая сравнилась бы с ней в искусстве танца, которой хватило бы таланта завоевать сердца зрителей. Эмма Ливри стала сенсацией. В шестнадцать лет она впервые появилась перед публикой в роли Сильфиды. Газета Le Figaro назвала ее второй Тальони. К девятнадцати она стала этуалью. А еще через два года произошла трагедия. Случилось так, что, ожидая выхода на сцену, она стояла за кулисой, но тут ее юбка задела язычок газовой лампы. Девушку сразу охватило пламя. Сама Мария Тальони наносила мазь на ее обгоревшую кожу, мостовую перед ее квартирой засыпали соломой, чтобы приглушить стук колес, но все же она испустила последний вздох в возрасте двадцати одного года. Все это произошло еще до моего рождения, но до сих пор все балерины знают, что прежде чем оправлять пачку за кулисами, надо посмотреть, где стоят лампы.

Я рассказала месье Лефевру все, что знаю об Эмме Ливри. Он молча кивал, пока я говорила, а потом сказал:

— Вспомни о ее дебюте на сцене. Тебя никогда не удивляло, что на роль Сильфиды выбрали такую юную девушку, почти ребенка? Несмотря на это, в день премьеры зал был полон, а пресса уже заранее готовила восторженные отзывы.

Оказалось, что Эмма Ливри была дочерью сюже по имени Селестина Эмаро и ее покровителя, барона. Когда эта связь закончилась, Селестина нашла себе нового покровителя. На этот раз виконта. Это виконт решил, что Эмма Ливри дебютирует в главной роли. Он оплачивал все счета и с расходами не считался. Она готовилась четыре месяца. За три недели до дебюта он устроил рекламу во всех газетах, и она танцевала Сильфиду перед полным залом.

— Тебе известно, что такое клака? — он приподнял бровь.

Я слышала о знаменитом Огюсте, которому платил директор Оперы. Его друзья в партере бешено аплодировали — чем больше им платили денег, тем сильнее.

— Это было очень давно, — сказала я.

Он погладил меня по голове, как будто я была совсем несмышленой малышкой.

— Виконт потратил целое состояние. Ни у одного человека в зале не было шанса составить собственное мнение об Эмме Ливри.

— Я не понимаю, зачем вы это рассказываете.

— После дебюта виконт обнял Эмму Ливри и сказал: «Ты была гусеницей, а я сделал тебя бабочкой.

Он улыбнулся.

Я сглотнула и осторожно кивнула. За каждое утро вторника, проведенное с месье Лефевром, я получала двадцать франков, что позволяло мне и дальше танцевать за гроши, которые Опера платила второй линии кордебалета. Но это было еще не все. Он был знаком с месье Плюком, и Мерантом, и с месье Вокорбеем тоже. У него были деньги, если бы потребовались именно они. Он привык действовать именно таким образом. И даже девушке с талантом Эммы Ливри нужен был покровитель, который позаботился бы о том, чтобы все сложилось должным образом.

Месье Лефевр опустился передо мной на колени, расшнуровал ботинки и снял их. Подержал мои ноги в ладонях, сунул в деревянный башмак сначала одну, потом вторую. Встал и отошел.

— А теперь делай, что сказано.

Вышло ужасно, как я и предполагала. Я стояла, неловко кусая губы. Он велел попробовать еще раз. Опять не вышло. Еще раз. Еще. И еще, пока я в кровь не сбила ноги о деревянные башмаки, а голос его не стал кислым, как уксус.

— Раздевайся.

Я разделась.

— На диван.

Я села, а он подошел к мольберту, стоявшему в дальнем конце расчищенного пространства. Оттуда он велел мне лечь на спину и раздвинуть ноги. А потом опустить колено пониже, закрыть глаза, приоткрыть рот.

Честно говоря, я уже не могла сказать, что не понимала того, что происходит. Это был далеко не первый случай, когда его колени, видные из-под мольберта, слегка ходили взад-вперед, он тяжело дышал, под конец сдавленно хрюкал и очень быстро протягивал мне очередные двадцать франков. Но он притворялся, и я тоже притворялась. Я думала о своей партии в «Корриганах», прислушивалась к звукам, доносящимся из-за ставень: к крикам лакеев, плеску весел на Сене, болтовне дам в таких платьях, что их пустили бы в сад Тюильри. В тот день, лежа с раздвинутыми ногами, я пыталась думать об Антуанетте, о запахе мыла, въевшемся в ее кожу и волосы, о ресторане, где она теперь вроде бы работала, о ее внезапной скупости. Но я не могла думать ни о чем, кроме происходящего здесь и сейчас.

В катехизисе сестры Евангелины говорилось о двух видах грехов. Грехи поменьше, простительные, Господь мог отпустить даже без исповеди, особенно если грешника вынудили или он сам не понимал своего греха. Смертные грехи были куда хуже, без исповеди и милосердия Господа они означали вечные муки души. Разница была велика. У меня так и не появилось приличной юбки, которая позволила бы мне подняться по ступеням церкви Сент-Трините и сходить на исповедь. А даже если и появилась бы, даже если бы я собралась с силами, я все равно не хотела слушать, что должна стремиться к добродетели, что жизнь балерин не угодна Господу. В тот день, когда я лежала на диване и слушала, как пыхтит и кряхтит месье Лефевр, как он стонет, я не могла больше думать, что этот грех сойдет за простительный.

Потом месье Лефевр дал мне тридцать франков и сказал, что это мое новое содержание. Я не стала отказываться. Катехизис был давно. Может, я вообще перепутала, что там написано. Антуанетта — если бы нашла хоть минуту задуматься о какой-то старой книжке — сказала бы, что это чепуха, которую сочинили священники из любви к правилам. Хотя нет, Антуанетта очень смелая и всегда говорит, что думает. Она не стала бы лежать, раскинув ноги, перед мужчиной.

Со сцены зрительный зал кажется черной жадной дырой. Я чувствую дыхание людей, чувствую тысячи взглядов. Сердце бьется оглушительно, я двигаюсь только потому, что знаю шаги бретонского танца так же точно, как свое имя. Мысли быстро бегут вперед. Локти мягче, плечи ниже, рот закрыть. Я хватаю Перо и Эми за руки — эту часть мы танцуем вместе. Это было уже сто раз, но никогда раньше у них не было таких влажных ладоней. Как бы мы ни ухмылялись за кулисами, как бы ни шептались «Наконец-то сцена», мы все боимся. И тогда я понимаю, что не споткнусь, не упаду и не перепутаю шаги. Голоса в моей голове смолкают.

Иногда такое бывает и на занятиях, когда я танцую особенно хорошо. Тогда музыка наполняет меня изнутри, а потом изливается наружу. Это — чистое удовольствие от танца, от распрямляющихся коленей, от дыхания, от прикосновения к доскам пола. Это нельзя объяснить словами, это мгновение восторга и хрустальной ясности. Я ощущаю чудо жизни, печаль смерти, радость любви и понимаю, что они едины для всех живых созданий на свете. Как бы я хотела, чтобы этот миг длился и длился! Но потом на сцену выпархивает Росита Маури, и кордебалет отступает на свое место среди домиков и кустов. Теперь я хочу, чтобы этот миг вернулся. Чтобы он наступил еще раз.

Приходилось ли Антуанетте чувствовать что-то такое? Вряд ли. Иначе она молчала бы перед месье Плюком, лишь бы пережить этот миг снова. А Шарлотта? Иногда мы встречаемся в театре, когда она спускается из класса, а я поднимаюсь, хотя ее занятие заканчивается за два часа до начала моего. Скорее всего, она сидит там, расставив ноги, и тянется лицом к полу. Она всегда расспрашивает меня про комбинации, которые мадам Доминик дает моему классу, интересуется моим мнением, достаточно ли высок ее кабриоль, мягко ли она опускается на землю, четко ли соединяет ноги в прыжке. Она приставала ко мне, вновь и вновь упрашивая показать ей бретонский танец, пока не выучила его наизусть. Шарлотта знала об этом волшебном миге.

Спектакль проходит отлично, на нас обрушивается гром аплодисментов. Месье Мерант носится, хлопает по спинам художников, этуалей, мадам Доминик и даже Перо, а весь кордебалет встает в линию для финального поклона.

— Занавес! Занавес! — взывает служитель. — Месье Мерант, займите свое место.

Занавес раздвигается. Первыми кланяются самые скромные участники, вторая линия кордебалета. Мы выпархиваем вперед и глубоко приседаем, держа руки в низкой второй позиции, заведя одну ногу назад. Нам сказано все делать быстро, зрители хотят аплодировать Росите Маури и Марии Саланвиль. Я смотрю на Бланш, ожидая, когда та наклонит голову влево — по этому сигналу бретонские крестьянки должны развернуться и мчаться назад. Но тут я чувствую мягкий удар и, робко посмотрев вниз, вижу у своих ног букет роз. И еще один. А потом еще два.

— Забирайте! — кричит мадам Доминик из-за кулисы.

Но разве цветы для меня? Я не могу понять. В следующее мгновение месье Мерант оказывается перед нами. Он опускается на одно колено, спиной к публике, и собирает букеты. С небольшим поклоном передает их мне.

Я хватаю гору роз — просто потому, что всегда беру то, что суют мне в руки, будь то хлеб, колбаса или газета. Я смотрю на Бланш, на ее алые щеки, распахнутый рот. Она наклоняет голову влево. Нам сказали бежать назад, тихо и грациозно, глядя на чепчик предыдущей крестьянки, но я не могу смотреть куда сказано. Я оглядываюсь на зал, залитый светом огромной люстры. Обвожу публику ищущим взглядом и вижу бешено аплодирующего месье Лефевра. Он стоит среди господ в черных костюмах, сразу за оркестром. Умирая от страха и гордости, я быстро киваю ему. Он улыбается шире, выше поднимает руки, и в свете на его лице я вижу отблеск будущей сильфиды.

1881

Le Figaro. Бедные…

4 января 1881 года

БЕДНЫЕ УБИЙЦЫ

Взявшись за перо, омерзительный Эмиль Абади спас свою шкуру и шкуру красавчика Пьера Жиля. Они тронули сердце президента Республики и избежали гильотины.

Я наблюдал за этим гуманистическим карнавалом, никак не комментируя всё усиливающееся опасное сочувствие общества к осужденным преступникам. Но теперь, когда президент Греви проявил своим указом милосердие, это заставило меня написать, что я думаю об этих злодеях, о которых было пролито столько слез.

Мало-помалу убийцы превратились в мучеников. Фиктивные мемуары Абади возбудили сентиментальные чувства читателей и самых легковерных моих коллег. Они изобразили Абади человеком, сбившимся с пути, но раскаявшимся. Теперь он якобы проводит ночи в молитве. Они сыграли на сыновней благодарности этого чудовища — а ведь, берясь за нож, он не думал о своей матери. Писатели превратили Жиля в кроткого, богобоязненного юношу, жалеющего о том, что он опозорил свою достойную семью.

Во время суда Абади не пролил ни одной слезы по своей матери, а Жиль не бросил печального взгляда на скамью, где сидела его опозоренная семья. Перед судом они были холодны и невозмутимы, и вплоть до самого вынесения приговора ничто их не трогало. Только узнав, что они осуждены на смерть, они почувствовали ужас. Убийцы, не пожалевшие госпожу Безенго, заставили других жалеть их.

Президента Греви обвиняли в бессердечии, поскольку он не спешил откладывать государственные дела, чтобы заняться этими преступниками, очаровавшими общественное мнение. Они убили женщину за восемнадцать франков, которые потратили на выпивку. Как мы смеем не быть к ним чутки! Я далек от чувства вины за перенесенные ими так называемые душевные муки. Наоборот, меня радует мысль, что четыре месяца Абади и Жиль тряслись, ожидая смерти.

Жалость свою я приберегу для людей более достойных. Я не позволю, чтобы эти два злодея отбыли в Новую Каледонию, увенчанные лавровыми венками.

АЛЬБЕР ВОЛЬФФ

Антуанетта

Ангелочек — Жан-Люк Симар — любит, когда ему говорят, как он хорош в постели. Ему нравится слышать, что все те два дня, прошедшие с тех пор, как я впервые раздвинула перед ним ноги, я просто изнываю, мечтая о его члене — ему нравится, когда я употребляю именно это слово. Даже когда мы находимся среди других гостей, я тихо шепчу ему это на ухо.

— Я хочу, чтобы ты в меня вошел, — говорю я вместо приветствия, когда он появляется в алькове на верхнем этаже дома мадам Броссар. Я подхожу к дивану, где он сидит, и тихонько говорю ему:

— При виде тебя я становлюсь мокрой, — я наливаю ему вина и придвигаюсь ближе, — хочу почувствовать тебя.

Он вовсе не такой великолепный любовник. Он мальчик, который не может продержаться и двух минут, а зачастую я и этого ему не позволяю. Если я устала, злюсь или думаю больше о себе, я просто беру в руки его мужское достоинство и несколько раз нежно глажу, а потом берусь за дело всерьез. Он корчится, стонет и изливается, даже не успев снять с меня шелковое платье. И даже когда он лежит на мне голый, я могу дотронуться до одного местечка с очень мягкой кожей — прямо под его органом, где начинается мошонка. Если я касаюсь этого местечка, совсем несильно, его охватывает блаженство.

— Подожди, — просит он, хватая ртом воздух, — остановись.

Но мне хочется поскорее вылезти из-под его бледного, почти безволосого тела, такого хрупкого по сравнению с телом Эмиля. Он похож на девушку.

— Не могу сдержаться, — шепчу я, — правда не могу.

Конечно, бывает и так, что я встаю на четвереньки, а он берет меня сзади с криком «Объездим эту сучку!». Тогда я позволяю ему продолжать. Он мотает головой от удовольствия, а я сдерживаю смех.

Месяц назад я дала Эмилю слово и в тот же день записалась на медицинское освидетельствование и получила карточку со штампом. Я направилась к мадам Броссар и попросила, чтобы меня допустили к работе проституткой. Она взяла меня. За эти дни я заработала двести двадцать франков и сберегла каждый су, кроме восемнадцати франков в неделю, которые Мари, Шарлотта и маман привыкли от меня получать. Я держу эти деньги, вместе с пятьюдесятью франками, полученными от Эмиля, в тайнике в маленьком мешочке на гвозде за буфетом. Я не хочу, чтобы сестры узнали про мой отъезд в Новую Каледонию — теперь уже решенный, ведь президент помиловал Эмиля. Хуже того, я боюсь, что Мари, с ее въедливостью, станет интересоваться, как я собираюсь заработать на дорогу.

Таким образом, мои накопления составляют сто девяносто восемь франков. Огромная сумма. Но никто, у кого бы я ни спрашивала, в том числе и Эмиль, не знает, сколько стоит дорога до Новой Каледонии. Трезво подумав, я завела разговор с месье Миньо и месье Фортаном, раз ужу них рыбный склад в Гавре.

— В порт заходят корабли из Новой Каледонии? — спросила я.

— Из Новой Каледонии? Ты про китобоев? Они чаще бывают в Марселе.

— В Марселе?

— Ha юге, на Средиземном море.

— Ах да, конечно.

Я подумала, что могу попросить Мари нарисовать мне Францию и показать, где там этот Марсель.

— Понимаете, мой кузен хочет отправиться в Новую Каледонию. Заняться китобойным промыслом. Значит, корабль надо искать в Марселе?

Месье Миньо пожал плечами, задумчиво посмотрел на месье Фортана.

— Пожалуй, решил месье Фортан.

— Сестра собирается поехать с ним. Сколько это будет стоить, — спросила я, — и сколько займет времени?

Они снова стали пожимать плечами, прикидывая, и наконец месье Фортан сказал:

— Где-то тысяча франков за самое дешевое место, но ни одна женщина не выдержит этого путешествия, ведь оно длится шесть недель.

— О боже!

Даже если еще полгода путаться с Жан-Люком Симаром, то и после этого у меня все равно не хватит денег на взятку охране. Я с трудом сдерживала себя, чтобы мое волнение не отразилось на лице.

— Она крепкая деревенская девушка, привыкшая к тяжелой работе. Может быть, капитан возьмет ее поваром?

— Лучше уж заплатить за каюту и запереться в ней, — заметил месье Миньо. — Мало ли на что способны матросы, лишенные женской ласки.

Неделю назад я погладила Жан-Люка Симара по светлым волосам и спросила, сколько он платит мадам Броссар за удовольствие быть со мной.

— Сейчас? Двадцать франков.

— Сейчас?

— Раньше было пятнадцать.

Я сказала мадам Броссар, что несправедливо брать с него больше, чем прежде, а мне отдавать все те же десять франков.

— Я хочу пятнадцать франков. Месье Симар мне очень предан.

— Двенадцать — и можешь спать в комнате Колетт.

— Тринадцать. Вы же знаете, что меня дома ждут сестренки.

Я рассказала о смерти отца, о долгах, оставшихся после него, о пьянстве маман, об искалеченной ноге Мари, о Шарлотте, которая вечно просит денег на свечи и хризантемы, чтобы отнести их на могилы трех малюток. Она слушала, прижав руку к сердцу.

— Ну хорошо, тринадцать.

Жан-Люк Симар лежит на спине, сцепив руки на затылке. Острые локти торчат в стороны. Я лежу лицом к нему, положив голову на его руку, и пытаюсь осознать ту ужасную новость, которую только что услышала. Он сказал, что через неделю женится на девушке по имени Патрисия. Глаза у нее голубые, а кожа белая, как свежевыпавший снег.

— Ее отцу принадлежит сорок процентов акций папиного банка.

Он уже получил то, за чем приходит в дом мадам Броссар, поэтому говорит лениво, как все удовлетворенные мужчины. Вместо того чтобы спешить мыться, я кладу руку на его впалую грудь, прямо на десяток тонких волосков, которые только и сумели там вырасти.

— А эта девушка, твоя невеста, понимает, как ей повезло найти такого чудесного любовника? — Я лижу его сосок, тот, что поближе ко мне. Думаю, что девушке с кожей как свежевыпавший снег недоступно даже удовольствие полежать на солнышке.

— Не знаю.

— А когда ты целуешь ее?

Я хочу знать, целует ли она его в ответ или уходит от поцелуев. Я опускаю руку ниже, к его слепяще-белому животу.

Он кудахчет — только этим словом можно описать его бабский смех. Мне хочется ударить его прямо по ангельскому личику.

— Один раз я попробовал засунуть язык ей в рот, и она отпрянула, как будто это змея.

Значит, холодна, как рыба. Я откатываюсь в сторону. Дышать становиться легче.

— После свадьбы мы поедем к брату Патрисии в Новый Орлеан. Это займет примерно пять месяцев.

— Пять месяцев?

— Ты ревнуешь, — смеется он.

Я вскакиваю с кровати и падаю снова, прямо на него. Чувствую, как у него напрягается внизу живота. Как кукла, ей-богу. Делаю самое мрачное лицо и ною:

— Еще разочек. За счет заведения. Не говори мадам Броссар.

Потом я трогаю его, кусаю, извиваюсь, постанываю, пытаясь что-то придумать.

Он засыпает лицом вниз, закинув на меня тощую руку. Я смотрю в потолок, изучая люстру, которую и без того знаю во всех подробностях. Шесть свисающих стекляшек в форме слезы, ярко-алого цвета.

Найти эту Патрисию? Порвет ли она с Жан-Люком Симаром, сыном банкира, будущим банкиром ее собственного отца, узнав о вечерах в доме мадам Броссар? Не отвернется ли он от меня, не будет ли ненависть сильнее похоти? Одно ясно точно — мадам Броссар немедленно выставит меня вон, как позор дома.

Может быть, кто-то из посетителей может занять его место? Месье Арно предпочитает Колетт, месье Пико — Малышку. Месье Миньо и месье Фортан ходят сюда просто для того, чтобы побыть в компании. Десяток других слишком стары, они испытывают потребность в женской ласке не чаще раза в неделю. Месье Ла Рош вечно гладит меня по заднице и мнет юбку, но он прихлебывает вино такими маленькими глотками, что у него, кажется, нет лишнего су. Колетт думает так же.

Стены, потолок, кровавая люстра как будто наползают на меня. Я сдвигаю руку Жан-Люка Симара и медленно, как улитка, отползаю в сторону и слезаю с кровати. Наливаю воды из украшенного голубыми розочками кувшина в таз с тем же рисунком, зачерпываю ладонью и пью. Мокрой рукой провожу по лицу. В зеркале за умывальником видно, что ресницы у меня слиплись и торчат в разные стороны. Я моргаю. Эмиль Абади говорил, что глаза у меня как шоколадные озера, но теперь они больше похожи на коричневое стекло бутылочки с лекарством — твердое и хрупкое.

Я отворачиваюсь и вдруг вижу оттопыренный нагрудный карман сюртука Жан-Люка Симара. Я подхожу ближе к стулу, на спинке которого висит этот сюртук из тонкой шерсти. Кладу руку на квадратную выпуклость — бумажник. Оборачиваюсь через плечо и слушаю глубокое дыхание спящего мальчика. Залезаю в карман, открываю портмоне и обнаруживаю там больше семисот франков двадцати- и пятидесятифранковыми бумажками.

Я раздумываю, почему так вышло. Почему я заметила пухлый бумажник, почему это произошло именно сейчас, почему он так набит. Почему Жан-Люк Симар бросил сюртук именно так, чтобы я увидела то, что увидела?

Моя судьба — Новая Каледония. Набитый бумажник — прощальный подарок Жан-Люка Симара или Провидения. Надо быть дурой, чтобы не взять то, что подносят тебе на серебряном подносе. Я почувствовала себя спокойной, уверенной и сильной.

Я натягиваю чулки, неуклюже цепляю подвязки. Застегиваю корсет спереди, путаясь в длинном ряду крючков. Поднимаю над головой сиреневый шелк, извиваюсь, влезая в платье. Скатываю банкноты в плотный рулон и сую между грудями. В коридоре я оглядываюсь по сторонам, ищу Колетт или Малышку, кого-нибудь, кто мог бы застегнуть на мне платье. И снова Провидение приходит на помощь. Джинни, служанка, идет со свежими простынями.

— Джинни, пожалуйста, — говорю я и тычу себе за спину.

Она кладет простыни на пол и начинается возиться с пуговицами.

— Какое красивое платье.

Когда она заканчивает, я кладу руки ей на плечи, целую ее в обе щеки. Она смеется. А потом я ухожу из дома мадам Броссар — по черной лестнице, чтобы меня никто не заметил.

В нашей комнате маман лежит на своем тюфяке, а Мари обнимает Шарлотту на нашем. Я склоняюсь над сестрами и слышу их тихое дыхание. Маман всхрапывает и поворачивается на бок — она опять пьяна.

Я шарю за буфетом, дотягиваюсь до мешочка, снимаю его с гвоздя, добавляю деньги оттуда к рулончику банкнот. Достаю все свои вещи: две блузки, две пары шерстяных чулок, обе проносились на пятках, три пары заношенных панталон, две юбки одну уже нельзя носить, но можно сделать из нее узел. Когда-нибудь потом вырежу из нее заплатки для штанов Эмиля. Календарь я оставляю. Кожаная обложка, внутри малиновки, клубнички и крошечные крестики, отмечающие счастливые дни моей прежней жизни.

В буфете я нахожу кусок колбасы и круг твердого сыра. Отрезаю от того и от другого, заворачиваю в тряпку и убираю в свой узел.

Собрав вещи, я сажусь на корточки в углу комнаты, прижимаю колени к подбородку и крепко обхватываю себя за ноги. Я дышу и считаю так, как мадам Доминик учила считать девочек, бледнеющих от страха перед выходом на сцену Оперы. Тогда я не боялась, и мадам Доминик складывала руки на груди и говорила, что любая балерина, которая хоть чего-то стоит, должна ощущать душевный подъем, мурашки и сердцебиение перед выходом на сцену, должна желать, чтобы ею восхищались или даже любили ее.

— Вот уж не знала, что мое дело возбуждать старых пьяниц в зале, — ответила я тогда, и она ударила меня по лицу.

Ее трюк срабатывает. Тысячи мыслей, роящихся в моей голове, выстраиваются в линию. Она начинается в нашей комнате, а заканчивается в Марселе. Я пойду на юго-восток по рю Фонтэн, рю Нотр-Дам-де-Лоретт, рю Фобур-Монмартр, на восток по бульварам Пуассонье, Бон-Нувель и Сент-Мартин и на юг по бульварам дю Тампль и Бомарше. Так я доберусь до Лионского вокзала, где и сяду на первый поезд в сторону Марселя. Он ведь где-то на юге, на Средиземном море. Так сказали господа Миньо и Фортан.

Я опускаюсь на колени рядом с Шарлоттой и Мари. Я хочу запомнить, как Мари обнимает Шарлотту, как Шарлотта держит ее за руку во сне. Я знаю, что теперь Мари займет мое место и будет заботиться о Шарлотте, а Шарлотта наконец поймет, какая Мари хрупкая. В сером свете я вижу, что на щеке Шарлотты, розовой даже во сне, отпечаталась складка простыни. Я наклоняюсь и почти касаюсь ее уха губами. Шепчу, чтобы перед выходом на сцену Оперы она вызвала в себе желание быть любимой. Мари я прошу не волноваться, не кусать губы и не обдирать заусенцы. Я говорю ей, что она хорошенькая, и это почти правда — теперь, когда у нее на костях наросло немножко мяса. Я говорю, что все эти разговоры про выступающие челюсти и звериные черты — полная чепуха. Тут я задумываюсь о том, что у меня челюсть тоже выступает вперед, что я украла семьсот франков и что страдания Жан-Люка Симара — радость для меня. Ради нас обеих я шепчу, что у Пьера Жиля лицо ангела, а душа настоящего дьявола. Это опасно, но я все же касаюсь ее мягкой щеки губами. От нежности мне хочется плакать.

— Я люблю тебя, Мари ван Гётем, мой лучший друг в этом мире.

Я поднимаюсь и гляжу на маман. Доводилось ли ей стоять вот так, на границе старой и новой жизни, трепетать и все-таки решиться шагнуть вперед? Приходилось ли ей делать выбор? Любила ли она когда-нибудь папу так, чтобы пойти за ним на край света?

— Прощай, — говорю я.

Я сбегаю вниз, перескакивая через ступеньку, открываю узкую дверь на рю де Дуэ. Вдыхаю холодный воздух — утро еще не наступило. Поворачиваю на восток. И немедленно натыкаюсь на экипаж мадам Броссар. Занавески раздвигаются. Внутри сидит она сама в серой шляпе с длинными черно-желтыми перьями. Она ненавидящим взглядом смотрит на меня, хотя обычно ее лицо очень доброе. Она коротко кивает, я слышу шаги за спиной, поворачиваюсь и тут же попадаю в руки двух жандармов.

Мари! Я так и не сходила с ней на выставку месье Дега, я потратила деньги, которые она собиралась отдать мадам Теодор, я толкнула ее, ударила в лицо, забыла об ее экзамене и обвиняла в том, что она не на моей стороне. Она и так уже любит меня не так, как раньше. А теперь и это. Такой удар. Я хочу попытаться ей все объяснить, прежде чем она решит, что не любит такую сестру вовсе. Я хочу перенестись назад во времени и успокоить ее, когда на выставке она не увидела своей статуэтки, оказаться рядом с ней в то утро перед экзаменом, причесать ее и сказать, что она мне дороже всех на свете. Ведь Мари не знает, что я шептала ей на ухо. Что я назвала ее своим лучшим другом.

Le Figaro. Абади был соучастником…

19 января 1881 года

АБАДИ БЫЛ СОУЧАСТНИКОМ УБИЙСТВА ВДОВЫ ЮБЕР

Мишель Кноблох признался в убийстве вдовы Юбер, торговки газетами с рю Фонтэн, которую забили до смерти 11 марта 1880 года. Своим сообщником он назвал Эмиля Абади, который в конце прошлого года получил помилование президента Греви и теперь ожидает отправки на солнечные берега Новой Каледонии.

Какое-то время казалось, что признание Кноблоха — ложь. Вдова Юбер была убита мартовским вечером, когда и Кноблох, и Абади участвовали в одном из последних представлений «Западни» в театре Амбигю. В третьей картине, которая шла с половины девятого до девяти вечера, оба они появились среди рабочих, идущих на заводы и в мастерские. Следующий их выход был после десяти часов, в седьмой картине, где они пили в кафе. В понедельник главный инспектор месье Масе прошел между театром Амбигю и рю Фонтэн, убедившись, что между девятью и десятью часами Абади и Кноблох имели достаточно времени, чтобы совершить преступление.

Разумеется, господин президент подумает, стоит ли во второй раз спасать шкуру такого прожженного мерзавца, как Эмиль Абади.

Мари

Я иду в женскую тюрьму Сен-Лазар навестить сестру. Суд приговорил ее к трехмесячному заключению за кражу семисот франков у спящего мужчины. Это случилось в доме мадам Броссар, который оказался вовсе не рестораном, а борделем. Девушка по имени Колетт пришла к нам после того, как Антуанетта три дня не появлялась дома. Я стояла в дверях, ничего толком не понимая, а потом спросила:

— Антуанетта была в этом доме служанкой или… проституткой?

Колетт уставилась себе под ноги.

Потом все-таки посмотрела на меня.

— Это уважаемый дом. Мы все зарегистрированы. Никаких тайных девиц.

Я стояла через порог от нее. Совсем близко от глубокого выреза, открывающего грудь, от накрашенных губ. Я узнала, что Антуанетта не умерла. Сначала я обрадовалась, но пузырьки радости лопались быстрее, чем рождались. Антуанетта была проституткой и попала в тюрьму за кражу. Эта правда была жестоким ударом.

Даже направляясь в Сен-Лазар, я твержу себе:

— Мари, проснись. Это кошмарный сон.

Но я не просыпаюсь. Я переставляю ноги, вглядываюсь в туман, окружающий фонари, повозки, магазины. Через полквартала уже ничего не видно. Я снова иду вперед, и меня поглощает темнота.

Для посетителей в Сен-Лазаре предназначена квадратная комната, разделенная на две части стальной решеткой. По сторонам от решетки стоят стулья. Я бы очень хотела никогда не видеть этого омерзительного интерьера. Три тюремщика, прислонившись к стене, присматривают за посетителями. Кто-то еще ждет, как и я, кто-то уже тихо говорит с заключенной, сидящей по другую сторону решетки.

Что я должна была сделать, чтобы остановить ее падение? Куда делась та девушка, которая велела мне не задерживаться на лестнице и быстро бежать из Оперы домой? Она утверждала, что ушла из прачечной из-за распухших пальцев и трещин на руках. Наверное, этого довольно, чтобы девушка из прачки стала служанкой, но не из-за больных рук Антуанетта отказалась от честного труда. А из-за чего? Может быть, дело в тех четырех букетах, которые целую неделю украшали нашу комнату? Из-за вспышки счастья, которая озаряла меня каждый раз, когда я вспоминала мягкий удар цветов о свои колени?

Придя в конце концов на «Корриганов», Антуанетта щурилась с балкона четвертого яруса на золотые ленты моей бретонской юбки, на кружево передника, воротника и чепчика. Потом сказала, что я в пятерке лучших танцовщиц второй линии кордебалета и танцую лучше полудюжины девиц из первой. Она поцеловала меня в лоб, и я положила голову ей на плечо. Мы довольно долго стояли так, и я чувствовала себя спокойной, как гусеница в коконе. Но, может быть, ее губы, которых я не видела, в это время кривились в горькой усмешке?

Опера. Вот что было у меня и чего не было у нее. И это немало. Все те мгновения, когда я как будто воспаряла над бесконечными лестницами, над страданиями у станка, над скукой бессмысленного стояния на сцене.

— Поиск красоты, — говорит мадам Доминик. — Танец — это поиск красоты.

Что же, я ее нашла? На сцене, а иногда и в классе я забываю об Антуанетте, о холодности маман. Иногда наступают моменты кристальной ясности.

Я не счастливее, чем была в классе сестры Евангелины, когда папа смешил меня и я не думала, что надо скрывать зубы. Но зачем вспоминать об этом? Размышляя о том, как складывается моя жизнь, лучше вспомнить, что случилось потом: как месье Леблан постучал в нашу дверь и потребовал долг. Только благодаря Антуанетте мы тогда смогли выжить и не оказаться на улице. А сейчас, после начала моих отношений с месье Лефевром, мы едим сдобу на завтрак и наваристый суп на ужин, а порой остается пара су и на конфеты. И все же я до сих пор обдираю заусенцы на пальцах. Даже сильнее, пожалуй, чем до перевода во вторую линию кордебалета. По понедельникам я не могу заснуть или просыпаюсь в темноте и чувствую ужас от того, что скоро настанет утро вторника и мне придется идти в квартиру месье Лефевра. Как-то раз маман даже рявкнула на меня, чтобы я прекратила ворочаться, и потрогала мне рукой лоб.

— Жара нет, — заявила она, и в голубоватом свете луны я увидела, как она вытаскивает из-под тюфяка маленькую бутылочку. Она прижала ее к моим губам — это была анисовая настойка, такая горькая, что у меня язык чуть не завязался в узел. Но после этого сон наконец пришел. С тех пор я уже трижды сама прикладывалась к этой бутылочке.

Как-то утром вторника я заметила, что Антуанетта как-то странно смотрит на то, как я причесываюсь. Она покачала головой и спросила:

— У тебя все хорошо, Мари?

Я чуть не рассказала ей о деревянных башмаках и о раздвинутых ногах, но глаза у нее были красные и распухшие. Ей хватало своих горестей, и я не хотела добавлять к ним свои. Мне ведь уже исполнилось пятнадцать.

— Просто устала, — сказала я.

— Ты кричала ночью. Дважды.

— Извини, я не хотела мешать тебе спать.

Она пожала плечами.

— А вот Шарлотту пушкой не разбудишь, — добавила я как можно бодрее.

— Дар невинности. — Наши взгляды встретились, и на мгновение показалось, будто она уже догадывается о деревянных башмаках, а я — о доме мадам Броссар.

— Ей ведь всего десять.

— Да, — согласилась Антуанетта. Мы серьезно кивнули другу. И этот кивок как будто скрепил самую торжественную из клятв.

Иногда я думаю, как могла бы все изменить.

Идя из класса мадам Доминик по рю де Дуэ, я часто вижу Альфонса в поварском колпаке и переднике. Он курит на крыльце пекарни и обязательно кивает мне. Иногда я останавливаюсь, и тогда он говорит:

— Привет, девочка из балета.

Я улыбаюсь в ответ.

Неделю назад он попросил меня подождать и исчез в пекарне. Вскоре он вернулся, держа в одной руке ванильное печенье, а в другой — апельсиновую мадленку.

— Что будешь?

Я выбрала, и мы еще постояли. Я грызла свою мадленку, он смахивал с губ крошки печенья. Это придало мне смелости спросить, доволен ли его отец девушкой, которую нанял месить тесто для восьмидесяти багетов.

Альфонс усмехнулся:

— Он два раза в неделю жалуется, что она и вполовину не такая сильная, как ты. И еще она не поет.

— Поет?

— Ты все время пела за работой. И очень красиво. — Он опустил взгляд.

Я почувствовала, как розовеют щеки. Альфонс слегка ткнул меня кулаком, но я все же не рискнула спросить, не возьмут ли меня снова на работу. Может быть, я научусь рано вставать даже после вечернего спектакля. Я знала, что это возможно.

Тем вечером я постучала в тяжелую дверь месье Дега. Он уже девять месяцев не приглашал меня в мастерскую. Сабина открыла дверь и, вытирая руки о передник, сказала:

— Посмотрите-ка на нее, совсем взрослая дама стала.

В мастерской был полумрак, горело всего несколько ламп, месье Дега стоял в своей рабочей блузе, подперев подбородок рукой, как будто размышляя, не вернуться ли к мольберту, несмотря на поздний час.

— Я хотела говорить с вами о работе.

Если отец Альфонса наймет меня на несколько часов, месье Дега снова станет меня рисовать, я схожу к мяснику, часовщику и торговцу посудой и кто-нибудь из них тоже наймет меня, то я сумею справиться без тридцати франков месье Лефевра. Правда, непонятно, как мне тогда находить время на сон.

Месье Дега взглянул мне в глаза.

Я развела руки.

— Я теперь не такая тощая и вообще больше не крыска.

Раз в несколько недель я видела его в Опере. За кулисами, в классе, в партере. Обычно он называл меня по имени, а однажды сказал, что аллегро у меня стало намного лучше. Он всегда был в синих очках и смотрел на меня твердым проницательным взглядом. Но тем вечером в своей мастерской он опустил глаза и пробормотал:

— Не выходит эта статуэтка.

Он махнул рукой в сторону, и я увидела фигурку, ростом примерно в две трети моего. Я даже задышала чаще, поняв, что он от нее не отказался. Я подошла ближе, рассматривая холщовые туфли, юбку из тарлатана, ярко-зеленую ленту, обвязанную вокруг толстой косы — кажется, сделанной из настоящих волос. Кожа была гладкая или шершавая, цвет ее менялся — лицо было словно медовое, ноги — смуглые. И все это оказалось вылеплено из какого-то полупрозрачного вещества, не блестящего и не тусклого, не твердого и не мягкого.

Я решила, что это воск. Представила, как он стекает по свече, как застывает на холоде, как легко меняет форму жарким днем даже без нагревания на огне. Тонкая пленка того же вещества покрывала волосы, лиф и туфли — на лифе пленка была желтой, а на туфлях красной.

Не камень, не бронза, не фарфор. Только воск. Такой нестойкий. Дешевый.

И что месье Дега имел в виду, одевая статуэтку в настоящую одежду и приделывая ей настоящие волосы? Этот парик был сделан из кос, которые продала голодающая девушка? Или из локонов мертвой?

Жалкое кукольное тело — тощие ноги, слишком большие локти и колени, жгуты мускулов, тянущиеся по бедрам и по ключицам — больше не походило на мое. Но лицо… низкий лоб, обезьянья челюсть, широкие скулы, маленькие полузакрытые глаза. Я как будто смотрела на себя в зеркало. Единственное, на что хватило милосердия месье Дега — он спрятал мои зубы.

Что же за историю души и тела месье Дега пытался рассказать на этот раз? О чем я думала, стоя в четвертой позиции долгие часы? Я мечтала о сцене, о месте во второй линии кордебалета, о добром слове мадам Доминик. У меня ныли мышцы и урчало в животе, я мечтала, чтобы четыре часа скорее прошли, чтобы дома для меня нашелся кусочек колбасы. Но я стояла неподвижно, думая о славе, представляя себе балерину, нарисованную пастелью и мелками или даже маслом. А потом он сказал, что это будет статуэтка, и я совсем размечталась. Я представляла себе Марию Тальони, раскинувшую крылья, парящую над землей.

Я посмотрела в лицо статуэтки и увидела гордость, мечты и желания. Подбородок у нее был поднят, но это ошибка — с таким лицом ей не на что надеяться. Уродливым, обезьяньим лицом. Я отвернулась, чувствуя спиной взгляд маленьких полузакрытых глаз.

Месье Дега не смотрел на меня и не интересовался моим мнением. Он глубоко погрузился в свои мысли. Я пожалела, что пришла.

Наконец он повернулся ко мне и сказал:

— Возможно. Возможно.

Он внимательно смотрел на позу статуэтки, позу, в которой я стояла так долго — ноги в четвертой позиции, руки сжаты за спиной.

— Не будете ли так любезны?

Я сбросила шаль и, зная, как он нетерпелив, оставила ее лежать на полу. Я быстро встала в точности так, как раньше. Мадам Доминик говорила, что памятью обладает не только разум.

Он просиял и чуть не захлопал в ладоши, но потом остановился.

— Нет. Вы больше не похожи ни на сильфиду, ни на крыску.

Он коснулся моего плеча, и в этом прикосновении я почувствовала сожаление. Ему жаль было, что девочки становятся женщинами, что мужчины начинают горбиться и опираться на трости, что цветы вянут, а деревья сбрасывают листья. Изящная детская спина, которую потянулся потрогать месье Лефевр больше года назад, исчезла. Вместе с ней исчез и интерес месье Дега ко мне. Ему нужны были душа и тело маленькой танцовщицы четырнадцати лет.

— Но ведь наброски не изменились, — сказала я.

Он поправил очки, открыл блокнот, и я узнала его прошлогодние рисунки.

Я хватаюсь за железную решетку, трясу ее, но она держится крепко. Вырвать ее не проще, чем разобрать кирпичный пол под ногами. Месье Лефевр — мой покровитель. У меня нет другого пути, особенно теперь, без Антуанетты.

Я хочу спрятать лицо в ладони, завыть, оплакать себя, Антуанетту, всех женщин Парижа. Почему мы вынуждены делать то, что хотят мужчины, почему мы прокладываем себе путь в жизни своим телом? За все приходится платить. Но согласилась бы со мной Антуанетта или сказала бы, что нет никакой платы — есть только то, во что ты сама хочешь верить? Я перевожу взгляд с одного тюремщика со скучающим лицом на другого, который вертит в пальцах пуговицу. Как считают они? Стоит ли девушке удовольствоваться тем, сколько готов дать за ее тело мужчина? Смогу ли я перестать думать об этом? Смогу ли перестать жалеть, что Антуанетта оказалась там, где оказалась? Научусь ли я спать по понедельникам?

Я смотрю на посетителей — вытянутые лица, морщинистые руки. Задается ли кто-то из них такими же вопросами? Зачем становиться проституткой? Зачем красть семьсот франков, особенно если после этого придется скрываться и бежать от всего, что ты любишь? От Шарлотты, от маман, от меня? Я закрываю лицо руками. Что она оставила здесь? Самовлюбленную Шарлотту? Пьющую маман? Меня?

Я зову человека, которого она любит, убийцей, хладнокровным мясником. Но это же правда. Я сглатываю, как научилась делать рядом с месье Лефевром — это позволяет избавиться от подступающих слез. Нужно просто начать думать о чем-то другом. О лавровых венках на ковре, о его розовой лысине. Глаза у меня сухие. Я складываю руки на коленях. В среду, когда Антуанетта попала в Сен-Лазар, в газетах написали, что какой-то парень признался в убийстве вдовы Юбер и поклялся, что Эмиль Абади ему помогал.

Мне нравится серое шелковое платье, которое на мне сегодня. Хотя, открывая обвязанную лентами коробку, которую протянул мне месье Лефевр, я надеялась на нечто другое. Не такое роскошное, конечно, как у дам в Опере, но, может быть, с вырезом поглубже, с кусочком кружева, с розеткой. Но мое платье строгое, серое, с высоким воротничком. Дочь банкира могла бы отправиться в таком на мессу. Возгордившаяся сестра проститутки — навестить ее в тюрьме. Я знаю, что не смогла скрыть разочарования, увидев содержимое коробки, и лицо мое потускнело. И сразу почувствовала холодок.

— Ты еще девочка, — сказал месье Лефевр.

— Мне пятнадцать.

— Неблагодарная девочка.

Я прикусила губу, хотя прикусить следовало язык. Когда рядом оказывался какой-то ценитель Оперы, Перо немедленно надувала губки. Когда я попыталась рассказать, что месье Лефевр вовсе не художник, Бланш закатила глаза:

— А что, розы у твоих ног ничего не стоят? Скажи ему, что я не такая недотрога.

Я погладила прохладный гладкий шелк.

— Такой мягкий. — Головы я старалась не поднимать, но все же посмотрела на месье Лефевра. — Я никогда не думала, что у меня будет такая красивая вещь.

— Ты одета кое-как. Пуговиц не хватает, ворот надорван, белье поношенное или его вовсе нет. Это просто неприлично, — грубо заявил он. Как будто я сидела вечерами, отрывала пуговицы и дергала завязки, пока они не износятся до полупрозрачности. Специально для того, чтобы ему стало стыдно на следующий день.

Антуанетта сидит напротив меня. Я хочу закрыть глаза и не видеть платья из грубой бурой шерсти, выцветшей пыльно-голубой накидки, потертой шапочки из простой ткани, темных полумесяцев под глазами. Мне становится стыдно. Мне кажется, что я совсем не знаю Антуанетту.

— Я боялась, что ты не придешь, — говорит она.

Она тянется ко мне через решетку, и я беру ее за руку.

— Антуанетта…

Она устало опускает плечи и качает головой, но ничего не объясняет. Зачем она стала проституткой, зачем украла деньги. И тут она замечает мое платье и сильнее сжимает мне руку.

— Это платье… где ты его взяла?

— Подарок.

Она грустно смотрит на меня, морщит лоб и больше ничего не говорит. Я воображала, что мы будем долго шептаться, сблизив головы, всхлипывать и вытирать друг другу слезы. Я делаю вдох и, чтобы нарушить тишину, начинаю рассказывать. О том, как Колетт — я называю ее «твоей подругой из дома мадам Броссар» — пришла к нам домой. Я жду, что Антуанетта вздрогнет, заговорит, но ей, кажется, нет дела ни до чего. Пусть даже я знаю, что она работала вовсе не в ресторане.

— Она сказала, что ты взяла семьсот франков. Но, Антуанетта, зачем?

Я говорю так же, как Шарлотта, когда она выпрашивает кусок ячменного сахара или второе яйцо из четырех.

— А твое платье? — спрашивает она.

— Мне кажется, это я сейчас должна задавать вопросы, — говорю я тихо, но твердо.

— Ладно. Ты права. Для начала я должна попросить тебя об услуге.

Я киваю.

— Расскажи Эмилю, что я здесь, в Сен-Лазар.

Как и всегда, я вскидываюсь при упоминании этого имени, но ее руки не выпускаю. Если мы поссоримся, если она встанет и уйдет, я не смогу пойти за ней — между нами решетка. Я наклоняюсь ближе.

— Расскажи, почему ты работала в таком месте. У нас же и так было мясо два раза в неделю.

Она сжимает губы в тонкую линию, проводит пальцем по моей ладони.

— Ты не захочешь знать правду.

— Захочу, — я ною, напоминая себе Шарлотту.

Она моргает. Сидит вроде бы совсем рядом со мной, но смотрит куда-то сквозь меня, в стену.

— Мне нужны деньги на дорогу до Новой Каледонии.

— Антуанетта?!

На мгновение она опускает взгляд, но только на мгновение. Потом она снова смотрит на меня.

Глаза застилает туман. По щекам бегут слезы, но с ними уже ничего не поделать.

— Нет! — Я вырываю у нее руку.

Она прячет лицо в ладони. Плечи у нее трясутся. Она плачет, хоть и беззвучно. Я встаю, но железная решетка не дает мне обнять ее — обнять девушку, которая никогда не плачет.

Что тут скажешь? Как объяснить ей про то, как это далеко? Про экватор. Про другое полушарие. Она не поймет.

— Туннель, пробитый сквозь центр земли, выйдет наружу в Новой Каледонии, — говорю я, — но пробить его нельзя, слишком он длинный.

Она чуть качает головой, отнимает руки от лица.

— Шесть недель или чуть больше на корабле, который отходит из Марселя.

В ее взгляде решимость, которая привела в дом мадам Броссар, позволила задирать юбку. Упрямство, которое однажды приведет ее в далекие края.

Я вытираю глаза, облизываю губы, сжимаю пальцы.

— Ты любишь Эмиля Абади, я знаю. Я видела, что ты счастлива, как держишь его за руку на рю де Дуэ. Но иногда ты не прислушиваешься к голосу разума. — Она открывает рот, чтобы возразить, но я поднимаю руку, останавливая ее. — Я знаю, как тебе плохо. Ты много раз ссорилась с ним из-за мертвой собаки, из-за того, что кто-то ударил тебя по лицу, из-за денег, которые он отказывался откладывать. У тебя круги под глазами, и это из-за него.

Она касается темного полумесяца.

— Кроме того, у него снова не все ладно. Его обвиняют в смерти вдовы Юбер.

Она обхватывает себя руками, сжимает зубы, отворачивается. Но слова продолжают вырываются из моего рта. Как будто тележка катится вниз с горы, и ее уже не остановить.

— Какой-то парень признался и сказал, что Эмиль Абади был его сообщником.

Лицо ее темнеет, она с трудом дышит. Пальцами она впивается в свои ребра. Я продолжаю все быстрее.

— Инспектор утверждает, что вдова Юбер была убита одиннадцатого марта, в часы, когда Абади и другой парень не были заняты на сцене в Амбигю.

— Это когда? — разлепляет губы она.

— Между третьей и седьмой картинами.

Антуанетта хлопает ладонью по колену, и чернота под глазами неожиданно светлеет.

— Я никогда не рассказывала про кладовую и про то, как мне поклонялись.

Я не успеваю и слова вставить, а она рассказывает, что этот самый час почти каждый день она проводила с Эмилем Абади и отмечала все это в календаре.

— Девять дней из каждых десяти в этом календаре помечены крестиком, Это доказывает его невиновность.

Она говорит быстро, взволнованно, спрашивает, когда суд. Я отвечаю, что через два месяца, и она велит мне найти календарь, засунутый между дымоходом и стеной, и отнести его месье Альберу Дане, адвокату Эмиля. Она просит, чтобы я объяснила ему значение маленьких крестиков и что одиннадцатого марта там тоже должен стоять крестик.

— Меня еще не выпустят, — говорит она. — Сделай это для меня, пожалуйста, это важно.

Ее лицо сияет надеждой и доверием, и я киваю.

— А теперь скажи. Тот парень, который признался… его зовут Мишель Кноблох?

— Да.

Она снова хлопает по коленям и светится от радости.

— Это самый большой врун во всем Париже. Люди в очередь выстроятся, чтобы заявить это в суде.

— Никто не станет оговаривать себя, признаваясь в убийстве. — Я снова ковыряю заусенец на пальце. — Для чего?

— Он хочет попасть в Новую Каледонию. Думает, что земля там сочится молоком и медом.

Она так радуется. Но мое сердце ноет.

Я прижимаюсь щекой к стене нашей комнаты и заглядываю в дыру за дымоходом. Чуть поблескивают два металлических колечка. Наверное, это и есть календарь Антуанетты. Я тыкаю в дыру ножом, подцепляю одно колечко и вытаскиваю из тайника блокнот в кожаной обложке.

Я кладу календарь на стол и долго смотрю на него, не понимая, откуда у Антуанетты такая милая вещица. Потом осторожно беру его с той стороны, где страницы вырезаны фестонами. Одним пальцем, как будто обложка раскаленная, я открываю ее и немедленно вижу экслибрис: «Собственность Вильяма Бюснаха». Я не даю себе труда задуматься, почему у Антуанетты оказался календарь автора «Западни». Открываю мартовскую страничку. Там сидят две птицы — зеленые с желтыми грудками, целуют друг друга клювиками. Я сразу вижу, что крестиком отмечен каждый день, кроме трех. Все три дня пришлись на последнюю неделю месяца.

Антуанетта назвала крепкий сон Шарлотты даром невинности. Мы еще тогда кивнули друг другу. Я помню это чувство — мне казалось, что мы договорились оберегать сестру от невзгод этого мира. Я ни на секунду не могла подумать, что Антуанетта оставляет это мне одной. Я не смогу. Не буду. Это просто невозможно. Даже если забыть о Шарлотте, я не справлюсь без Антуанетты. Я не смогу заработать на жизнь, не смогу спорить с месье Лебланом, орать на маман, чтобы она вставала.

Она задирала юбку перед мужчинами ради Эмиля Абади, злого некрасивого парня, который позволял другим бить ее, который никогда не обеспечил бы ее крышей над головой, который убил другую женщину. И за таким парнем она готова идти на край света. Его власть над ней походила на болезнь. Лезвие гильотины стало бы лекарством. Подарком Антуанетте. И мне, и Шарлотте тоже.

Я нахожу спички, вырываю страницы из календаря, комкаю их и кидаю в печку. Чиркает спичка, и бумага загорается. Сначала она краснеет, потом чернеет и рассыпается. Остается только пепел, сажа и дым.

Антуанетта

Через маленькое окошечко в дубовой двери камеры я вижу прыщавую, румяную щеку монашки. Слышу, как задвигается тяжелый засов. Я закрыта до рассвета, до которого еще двенадцать бесконечных часов.

Колокол во дворе бьет семь раз. Монашки выкрикивают какую-то ерунду на латыни, про ангела, говорящего с Марией. Все заключенные вторят им. Еще немного латыни, на этот раз насчет того, что ребенок в животе у Марии от Бога. По крайней мере, так сказала вчера настоятельница, пока я сидела перед ней на жесткой скамейке, повторяя первые строчки молитвы раз за разом, пока не выучила их наизусть. Тех, кто оказался во втором отделении Сен-Лазар, называют падшими женщинами. Мы все проститутки, которым не хватило ума следовать правилам. Мрачные монашки трижды в день превозносят добродетель Девы Марии. Это очень скучно.

— Надо было назвать эту тюрьму в честь Марии, — сказала я настоятельнице, когда она наконец осталась довольна моим знанием молитвы. — Она же тоже была падшая.

— Придержите язык, мадемуазель ван Гётем.

В жизни я не видела ни одной монастырской настоятельницы, но эта выглядела так, как их обычно представляют — щекастая, с обвисшей шеей и волчьими глазами.

— Не понимаю, о чем ваши сестры думали, называя эту дыру в честь Святого Лазаря? Он же был нищий, покрытый язвами от проказы.

Как выразительно она поджала губы, эта настоятельница!

И у стен есть уши, так что за тяжелой дубовой дверью я опустилась на колени на неровный кирпичный пол. Сложила руки, сплела пальцы, подняла их под подбородок. Пробормотав первые строчки, начинаю думать, что раз уж я обречена на вечернюю молитву, стоит, пожалуй, просить, чтобы Мари поскорей отнесла мой календарь месье Дане, как обещала.

Какая-то ябеда-монашка прижимается ухом к моей двери. Я слышу, как по дубу скрипит мел. Утром я найду на двери грозную белую черту, знак, который означает, что мне снова придется сидеть перед настоятельницей. И это вместо свободного часа, когда можно погулять по двору вместе с другими женщинами.

Тут не так плохо, хотя я скучаю по Мари, которой причесывала волосы, и по Шарлотте, с которой можно было поделиться булочкой. У меня в камере есть кровать и даже стол и стул. Беспокоит лишь то, что приходится полагаться на Мари в том, чтобы календарь попал к месье Дане, а сама я не могу пойти к Эмилю и рассказать ему хорошие новости. И откладывать деньги на Новую Каледонию тоже больше не могу. Каждое утро я просыпаюсь с надеждой, что меня вызовут в зал для посетителей, что Мари принесет мне хорошие вести, но с каждым днем мои сомнения все сильнее. Да, Мари согласилась выполнить мою просьбу, но прошел уже месяц, и я начинаю думать, что трусливая девчонка солгала мне и поэтому не приходит. Но она не может меня подвести. Только не Мари, которая всегда заметит, если я оставляю ей шаль получше или положу кусок баранины побольше; которая сто раз поблагодарит меня за пару чулок, найденных в ломбарде по сходной цене; которая однажды, когда я причесывала ее, дотронулась до моей щеки и сказала: «Я люблю тебя, Антуанетта, мой самый близкий человек на свете».

В половину восьмого утра женщины из второго отделения встают, застилают кровати, заворачивая внутрь простыню и туго натягивая коричневое шерстяное одеяло. Это единственное, что мне приходится сделать за день для обслуживания себя. Потом приходит служанка, подметает, а потом еще одна, которая забирает коричневую глиняную миску, в которую кладут еду. Я сижу на своей аккуратно застеленной кровати и жду, когда заскрежещет металл, отодвигающий засов. После этого нас отводят в швейную мастерскую, мы поем там гимн, еще раз читаем надоевшего «Ангела Господня» и приступаем к шитью нижнего белья. С каждым днем мои стежки становятся мельче и ровнее, шью я все быстрее, и еще ни разу монашке не пришлось, подойдя ко мне из-за спины, поцокать языком и велеть все распороть. В час завтрака мы гуськом направляемся в трапезную, большой зал с высокими окнами, заливающими плиты пола светом, и получаем буханку черного хлеба на весь день и миску с овощным супом. По четвергам и воскресеньям в него добавляют мясо. Мы молимся, потом едим суп с куском хлеба, сидя за длинными деревянными столами или прямо во дворе, если погода хорошая. Девушкам, на дверях которых утром белели меловые отметки, приходится глотать суп как можно быстрее и бежать к настоятельнице. Лично я жду, пока монашка уйдет, чтобы начать есть, дую на каждую ложку, подольше держу еду во рту.

В пять часов мы откладываем иглы, беремся за четки и начинаем читать молитвы. Через каждые десять молитв мы поем гимн об избавлении от искушения или об отступающей тьме. Многие девушки поднимают лица к небу, и тень ресниц ложится на щеки.

После пения наступает время ужина и второго часа отдыха. Некоторые жалуются на однообразную еду — по воскресеньям мы получаем говядину и сушеный горох, по понедельникам красную фасоль, по вторникам рис, по средам картошку, по четвергам говядину и бобы, по пятницам белую фасоль, по субботам картошку. Один раз я чуть не накричала на пару своих сотрапезниц, которые жаловались, что овощи жарят в масле, а в мясе много хрящей, но настоятельница бродила рядом и могла услышать. Впрочем, эти привереды с удовольствием отдают мне свои порции, так что у меня на костях даже наросло немного жирка.

Набив животы, мы снова возвращаемся в мастерскую. В это время я иногда отвлекаюсь от мыслей о Мари, календаре, Эмиле и его страданиях в Ла Рокетт. Пока мы шьем панталоны, лифчики и нижние юбки, одна из монашек читает нам вслух. В каждом из рассказов есть мораль, которую мы должны усвоить. Обычно она сразу ясна. Девушка, которая после работы сидела у погасшей печки, была скромной и хорошей. Ее сводные сестры оказались высокомерными, и в конце сказки им пришлось полагаться на ее милосердие. Другая девушка, которая носила красную шапочку, зачем-то рассказала волку, куда она идет. И он съел ее. Мне пришлось немного подумать, в чем смысл этой сказки, но в конце концов я поняла. Это было предупреждение. Ту, кто заговорит с незнакомым мужчиной, легко обманом заманить в постель, слишком близко к его острым зубам. Монашки такие зашоренные. Как упряжные клячи. Если бы это чтение не знаменовало конец очередного дня, дня без новостей от Мари, я бы уснула под такую сказку.

Я сижу на жесткой скамейке напротив настоятельницы.

— Антуанетта, ты теперь знаешь начало «Ангела Господня», но все равно молчишь.

— У меня тяжело на сердце, матушка.

Она кивает и почти улыбается.

— По воскресеньям отец Роно принимает исповеди.

Представляю себе, что такое — слушать обо всех грехах девушек из второго отделения. Наверное, исповедальня Сен-Лазар — самое интересное место, где ему доводилось петь «Аве Мария».

Эти девицы, которые выворачивают перед ним все свои грехи и поют гимны, светясь от радости… Знаю я, что они будут делать, когда им снова придется зарабатывать себе на хлеб.

— Дело в том, матушка, что я видела, как одна из сестер ковырялась в носу, как раз когда ей протягивали Тело Христово.

— Твое своенравие еще поможет тебе. Оно нужно девушке, чтобы принести пользу в жизни.

— Меловая черта на двери появилась, потому что я думала о невинных голодных душах, оставшихся дома. Ведь я больше не могу добывать для них еду.

Медленно она переворачивает страницы большой черной книги, разложенной у нее на письменном столе.

— У тебя две сестры, — она постукивает пальцем по какой-то строчке. — Обе работают в Опере. Ваша мать прачка.

Она кладет на книгу сложенные руки. Костяшки сильно выступают, но нисколько не побелели. Она не злится.

— Порой мы делаем исключения и отчисляем заработки девушек их семьям.

Я знаю про эти заработки. Доля от продажи сшитого нами нижнего белья. Это объяснили мне в первое же утро на жесткой скамье. Пока мы работаем, мы получаем восемь франков в неделю, которые можно потратить здесь на вино, свечи или белый хлеб или отложить. Настоятельница назвала эти деньги резервом на время после выхода из заключения. Я выслушала эту речь, сложив руки на груди. Я не собиралась попадаться на крючок, с помощью которого меня хотели заставить работать день и ночь. Но вечером, первый раз оказавшись в трапезной, я увидела стаканы вина. Служанки, разносившие их, ставили на бумаге какие-то отметки.

— Мне распорядиться, чтобы твои заработки отправляли твоим сестрам на рю де Дуэ?

Эмилю нужно, чтобы я откладывала деньги, пусть даже это жалкие восемь франков в неделю. Перестав это делать, я как будто сдамся. Как будто перестану доказывать его невиновность в убийстве вдовы Юбер. Но я думаю о Шарлотте, плачущей над старой юбкой, над лохматыми краями лент, о Мари, которая второй раз варит куриные кости, мечтая найти щепотку соли. Я никак не могу решиться, а настоятельница уже берет перьевую ручку и собирается написать записку об отправке денег на рю де Дуэ.

— Не отправляйте им ни единого су, — говорю я.

Она сжимает ручку, и костяшки пальцев белеют.

Но, сидя в мастерской, я снова думаю о Мари, о сером шелке. Как ей досталось такое платье? Когда я упомянула о благословенной Новой Каледонии, Мари разревелась, и я не решилась продолжать расспросы. Я откладываю шитье и зову сестру Амели — подслеповатую, нервную, с торчащими на подбородке волосами. И вот она уже спешит к настоятельнице и просит все же отправлять деньги на рю де Дуэ.

Два дня спустя сестра Амели — про себя я называю ее Кротом — подошла ко мне в мастерской и сказала:

— Твоя сестра ждет в зале для посетителей.

Я задерживаю дыхание. Надеюсь, это Мари, и с хорошими новостями. Но Мари дерганая и кусает губы.

— Ну?

Я ощущаю холод при мысли, что ее кивок — обещание отнести календарь месье Дане — ничего не значил. Она пожимает плечами и разводит руками, как будто не понимает, о чем речь.

— Календарь. Календарь, который спасет Эмиля.

— Я принесла тебе ячменного сахара. — Она отводит глаза и ковыряет заусенец на пальце.

— Мари. — Я встаю на колени и складываю руки, как для молитвы. — Пожалуйста. Прошу тебя.

Мари, моя родная плоть и кровь, не может предать меня. Это невозможно. Она нервничает, потому что при прыжках у нее стали болеть колени, потому что маман не пошла в прачечную, потому что Шарлотта потеряла алый кушак.

— Монашки забрали ячменный сахар на проверку. — У нее дрожит нижняя губа, и она прикусывает ее кривыми зубами. Я все понимаю.

— Ты должна была отнести календарь месье Дане.

— Я не нашла его за дымоходом, — говорит она кротко.

— Я тебе не верю. Ты видела крестик на одиннадцатом марта.

— Я тебе сказала. — Она смотрит на меня и отводит взгляд. — Его там не было.

— Посмотри на меня. Я стою на коленях, Мари. На коленях. Я никогда раньше никого не умоляла. Не вставала на колени.

Она чуть отворачивается и говорит шепотом:

— Я же сказала, что его там не было.

Разумеется, она видела крестик. Иначе зачем ей врать? Я вскакиваю на ноги, наклоняюсь вперед, набираю воздуха.

— Врешь!

Я кричу это громко и четко, и тюремщик тут же хватает меня за плечо и усаживает обратно на стул.

Мари обхватывает себя руками. Глаза у нее блестят. Жилки на шее вздуваются, потом опадают.

Я хочу, чтобы ей стало страшно и стыдно, и снова вскакиваю на ноги. Выплевываю ей в лицо:

— На твоих руках кровь невинного человека!

Она медленно двигает уродливой нижней челюстью. Слезы, повисшие на нижних ресницах, мгновенно высыхают.

Тюремщик кивает Мари.

— Лучше вам уйти.

Она встает. Глаза сухие, зубы сжаты. Она кажется сильнее и злее, чем когда-либо в жизни. Она уходит.

Через три дня Мари приходит снова, но я не хочу видеть ее. Я говорю сестре-Кроту, которую послали за мной, что если я выйду, то пропущу пение, а без пения мои мысли склоняются к дьяволу. Мари возвращается через неделю. Я отрываюсь от нижней рубашки, к которой пришиваю ленточку, и объясняю Кроту:

— Эта девушка, которая постоянно кусает губу, она мне не сестра. Она из дома мадам Броссар, и я больше не хочу ее видеть.

Я думаю про Эмиля, про гильотину, про его мощную шею, лежащую на люнете. А ведь туда его уложат руки Мари.

После этого приходит маман. Она рассказывает, что месье Мерант выбрал Шарлотту и еще одну крыску по имени Джослин и велел им прийти на следующее занятие второй линии кордебалета вместе с Мари и прочими.

— Подумать только, ведь некоторые из них на голову выше нашей Шарлотты.

— Скажи ей не выделываться. — Мари бы лучше объяснила, что никому, особенно мадам Доминик, не понравится крыска, у которой не хватает ума держаться скромнее, но я не буду передавать через маман весточку Мари.

После этого маман становится тихой и задумчивой. Я жду, что она начнет бранить меня за кражу. Но вместо этого она складывает руки на коленях, вздыхает и говорит:

— Мари ревела, как будто близится конец света. Сказала, что вы поругались, что ты хочешь уехать из Парижа, что ты всех ненавидишь. Я велела ей заткнуться, потому что это просто ерунда — ты же никуда не уедешь. Не так все и плохо, найдется для тебя другой дом в Париже. А она зыркнула на меня — глаза злые, опухшие — и укрылась с головой.

Мари это заслужила. Мне ничуть не жалко девчонку, которая отправляет Эмиля на гильотину. А потом мне становится горько из-за того, что я родилась у такой матери. Ее совсем не волнует, что ее дочь — воровка и проститутка, она полагает, что я смогу заняться той же работой снова, она не предлагает поговорить с месье Гийо, чтобы он взял меня назад.

Но, впрочем, какая мне разница. Я все равно никогда больше не стану дышать раскаленным сырым воздухом прачечной. В свободное время я уже расспрашивала других девушек. Какие дома они знают? Какие мадам берут себе слишком много только за то, что у них есть бархатный диван и хрустальная люстра? Кто из них бьет девушек? Кто знает, как заставить прижимистого господина раскошелиться? Девушки осторожны, иногда проговариваются насчет того или другого дома, но никогда не рассказывают о тех местах, куда пойдут после Сен-Лазар. Но я подмечаю все их слова и уже наметила три дома.

— Антуанетта, будь добрей к сестре, — говорит маман. — Она скроена не из той материи, что ты или Шарлотта.

— И из чего же скроены мы?

Она складывает губы колечком, смотрит в дальний угол.

— Не из шелка. Он не рвется, зато горит даже под негорячим утюгом. Бумажная ткань слишком мягкая. А вот лен прочный. Он мнется, конечно, но его ничего не стоит разгладить.

— По-твоему, я льняная?

Ее лицо вдруг светлеет.

— Нет, Антуанетта. Ты из джута. Он достаточно крепкий, чтобы носить в нем картошку или делать их него веревки, но в прачечную он не попадает. Какая бы ты ни была прочная на вид…

На мгновение я забываю о Мишеле Кноблохе, о предательстве Мари, о скором суде над Эмилем. Я задумываюсь, пригоден ли джут, чтобы не давать скворцам клевать спелые вишни. Если в Новой Каледонии вообще есть скворцы и вишни.

Маман продолжает болтать. О том, как одна из ее товарок задрала юбку перед месье Гийо за прачечной и получила легкую работу гладильщицы, как другая на что-то пожаловалась и отправилась на отжимную машину, как кто-то нарисовал на запотевшем стекле сердечко с именем месье Гийо, от чего он впал в ярость. Я же в это время думаю о Мари. Она больше похожа на фланель — мягкую, легко изнашивающуюся, или на вязаную шерсть, изъеденную молью до последней ниточки? Я злая. Слишком злая. Может быть. Не знаю. Хватит.

Изложив мне все сплетни из прачечной, маман говорит:

— Ладно, пора мне. Месье Гийо сказал, что, если задержусь дольше двух часов — останусь без платы за день.

Она сует руку в карман юбки и вытаскивает мятый обрывок газеты. Протягивает его сквозь решетку со словами:

— Это тебе Мари передала.

Тюремщик тут же выхватывает его.

— Да это же просто бумажка!

Он разглядывает его со всех сторон и отдает мне.

— Как-то одной девке передали ответы для суда. Засунули их в грецкий орех.

Газета мятая и совсем мягкая, как будто Мари уже приносила ее в Сен-Лазар в те два раза, что я отказалась с ней видеться. Я вижу имя Эмиля, набранное жирными буквами, но не могу прочитать первое слово, длинное, начинающееся с буквы Ю. Но я знаю, что значат все эти слова, зачем Мари передала их мне. Эта мерзкая девчонка все еще хочет настроить меня против Эмиля.

— Убери эту дрянь! — я комкаю бумагу и швыряю под ноги маман. — Скажи Мари, что мне ничего от нее не нужно. Никаких ее умных слов. Никогда!

— Нечего повышать на меня голос. — Маман оглядывается в поисках чужих глаз и ушей.

И тут я понимаю, что она пришла просто поболтать, посмеяться и посплетничать, отдохнуть от возни с бельем. Узнав, что я еду в Новую Каледонию, она, может, и всплакнет, но долго печалиться не станет.

Le Figaro. Юриспруденция…

23 февраля 1881 года

ЮРИСПРУДЕНЦИЯ И ЭМИЛЬ АБАДИ

Всего через несколько недель суд определит, виновны ли Эмиль Абади и Мишель Кноблох в убийстве вдовы Юбер, произошедшем одиннадцать месяцев назад.

Кноблох признался в этом преступлении и назвал Абади как своего сообщника.

Если Кноблох будет признан виновным, его приговорят к смерти. Но Абади это не грозит. По прихоти закона человек, приговоренный к высшей мере наказания, не может преследоваться за преступление, совершенное до того, за которое его осудили. Для Абади это означает, что приговор за убийство владелицы кафе из Монтрёя как будто бы зачеркнул все его прошлое.

Вдова Юбер была убита раньше, чем владелица кафе. Абади останется приговорен к каторжным работам в Новой Каледонии, невзирая на решение нового суда.

Согласитесь, наша юриспруденция очаровательна!

Мари

Три недели назад я узнала из газет, что Эмиль Абади не попадет на гильотину. Его отправляют в Новую Каледонию, и я не могу больше надеяться, что Антуанетта избавится от него и останется с нами в Париже. Пусть она стала бы ненавидеть меня, но потом постепенно полюбила бы снова. Меня никогда не оставляла надежда на то, что Антуанетта станет такой же, как раньше, что она снова обнимет меня во сне, запустит пальцы в мои волосы. Но я отвернулась от Антуанетты, на коленях просившей отнести календарь месье Дане. От сестры, которая никогда ни перед кем не унижалась — только передо мной. Впрочем, когда она встала на колени, было уже поздно. Календарь сгорел. Уедет ли Антуанетта в Новую Каледонию или останется в Париже, для меня она все равно будет потеряна. Она больше не любит меня. Такая глупость, а так больно.

Антуанетта расчесывала мне волосы, как будто у нее была масса свободного времени. Она спорила с месье Лебланом, пока мы с Шарлоттой держались как можно дальше от двери. Она кричала, что не станет платить проценты, потому что во дворе воняет, а санитарный инспектор вот-вот выпишет штраф.

Она медленно ходила вокруг меня, изучая мой аттитюд — мадам Доминик сказала незадолго до этого, что в такой позе я похожа на писающего кобеля.

— Великолепно, — заявила Антуанетта, — а она злится потому, что сейчас ее дни.

Грусть из-за Антуанетты походила на боль от сломанного ребра.

Как я важничала, когда подносила спичку к календарю, когда он вспыхнул. Я-то думала, что меняю судьбу Эмиля Абади, спасаю Антуанетту от него, сохраняю ее для себя. Но я одурачила сама себя. Какая глупость, какая самонадеянность со стороны жалкой девчонки из второй линии кордебалета — думать, что она сможет изменить вердикт суда и снять убийцу с борта корабля, идущего в Новую Каледонию. Такое волшебство под силу президентам, ценителям оперы и умным мужчинам из суда, а не девчонке в грязной юбке, которая каждый день несколько часов работает декорацией. Чиркнув спичкой, я вселила в душу Антуанетты ненависть к себе. Вот и все.

Но, выудив из канавы Le Figaro, которая показалась мне подарком судьбы, я опять обрела надежду. В газете было напечатано, что Эмиля Абади не отправят на гильотину. Он поедет в Новую Каледонию — а значит, и Антуанетта тоже. Я ожидала ужаса, паники, но их не было. Когда месье Мерант объявил о конце репетиции — часы уже пробили полночь, — я тяжело выдохнула, как будто выталкивала наружу легкие. Статья в Le Figaro доказывала, что судьба Эмиля Абади никогда не зависела от меня. Может быть, Антуанетта сможет простить мне ложь и предательство? Смогу ли я вернуть сестру? Хотя бы отчасти? Забиться вместе с ней под одеяло? Это гораздо лучше, чем потерять ее навсегда.

Дважды я пыталась встретиться, и дважды Антуанетта отказывалась ко мне выходить. Еще через две недели я отправила к ней маман.

— Ей плохо без матери. Ты должна пойти.

Не далее как сегодня утром маман заворочалась на своем тюфяке и сказала, глядя в потолок:

— Старый Гийо поставил меня на отжимную машину. Ненавижу эту работу.

— Ну так сходи утром в Сен-Лазар. Отдохнешь немного.

Она приподнялась на локте.

— А попробую.

— Передай Антуанетте кое-что, — я протянула ей сложенную статью «Юриспруденция и Эмиль Абади» и деньги на омнибус. Любая из монашек расскажет Антуанетте, что там написано. Маман умчалась быстрее молнии.

Я стою у станка, делаю наклоны и думаю, что не стоило вчера скулить и рыдать на своем тюфяке. Из-за этого я встала так поздно, что в Оперу пришлось бежать, чтобы успеть до того, как запрут дверь в класс. Мадам Доминик смерила меня строгим взглядом, когда я, запыхавшись, проскользнула мимо нее, потянув за уже закрывающуюся дверь. Я уже третий раз стою у станка, мучаясь головной болью. Впрочем, я ее заслужила, потому что накануне выпила слишком много абсента. Но сегодня рутинные экзерсисы — за рон-де-жамб всегда следует батман тандю — бальзамом ложатся на мои усталые нервы, вытесняют все лишние мысли, успокаивают разгоряченный ум.

В середине зала от нас требуют серию гран-жете-ан-турнан, и я вдруг чувствую подъем и приземляюсь с легкостью, которая не давалась мне неделями. Потом мадам Доминик вызывает меня в первый ряд. Когда девушки уходят, она говорит:

— Сегодня получше.

Я киваю и жду, взявшись одной рукой за локоть другой. Когда можно будет идти, она скажет «свободна».

— Опера, — говорит она, — это твой шанс.

Я прижимаю руку к сердцу.

— Я хочу танцевать. Я исправлюсь. Я перестану опаздывать, — говорю я сама верю в это.

Она мрачно смотрит на меня, наклонив голову набок и поджав губы. Она мне не верит. Я стараюсь не отворачиваться, не облизывать губы и не шаркать, как поступил бы на моем месте любой врун.

Она делает резкий вдох, выдыхает через нос и говорит:

— Вчера приходил месье Лефевр.

Прошло семь вторников с того дня, как он подарил мне серое шелковое платье и сказал, что я хожу как оборванка и позорю его. Я надеваю это платье, когда иду к нему, и каждую неделю происходит одно и то же. Он заходит за мольберт, его колени ходят взад-вперед, вот только теперь он позволяет брюкам упасть на пол, а не придерживает их наверху, чтобы мы могли притворяться, будто ничего не происходит. На прошлой неделе, когда его стоны и пыхтение затихли, он вдруг злобно проговорил, выплевывая слова, словно тухлое мясо:

— Ты опять вся покраснела и взмокла!

Он толкнул мольберт, как будто не видел смысла рисовать такую похотливую девицу. Но, как пчеловод привыкает к укусам, так и я тряслась уже гораздо меньше, чем семь вторников назад.

Мадам Доминик с силой трет ладони друг о друга.

— Он просил научить тебя танцу рабыни. Месье Меранту нужно еще шесть девушек, и они договорились, что тебя возьмут.

Премьера «Дани Заморы» была назначена на первое число, и половина Оперы сходила с ума. Почти тридцать лет назад месье Гуно подарил миру чудесную «Аве Мария», а потом оперу под названием «Фауст». Мадам Доминик говорит, что это лучшая опера, которую когда-либо ставили на этой сцене. А теперь месье Вокорбей постоянно говорит, что «Дань Заморы» снова принесет нашей Опере славу. Все знали, что премьера должна была состояться в начале года, но ее отложили, потому что месье Гуно хотел переписать музыку. Ходили слухи, что у него хватило храбрости попросить у месье Вокорбея еще три месяца отсрочки.

— Хватит выдумывать, — якобы ответил тот. — Премьера состоится первого апреля.

Это история девушки по имени Займа, которую украли у жениха, чтобы отдать маврам — после взятия Заморы испанцы обязаны были поставлять им по сотне девиц в год. На репетициях я изображаю одну из девственниц, то есть дважды пересекаю сцену глиссадами и стою на заднем плане во втором акте, когда происходит аукцион. Поначалу я восторгалась декорациями — говорили, что их срисовали с замка в Испании, который называется Альгамбра, но вообще репетиции были долгие и скучные, и я снова начинала думать об Антуанетте. Она, сидя в камере, растравляла в себе ненависть. Она забыла о пирушке на Монмартре, о савойском пироге на ее именины, об апельсиновых мадленках, которые порой давал мне Альфонс — он не возражал, что я сберегаю некоторые для сестры. Я убеждаю себя, что меня не смущает такая жалкая роль. Это же опера, а не балет. Всего десять девушек из кордебалета — и ни одной из второй линии, даже Бланш, — не отобрали для дивертисмента в третьем акте. Танцев тут всего ничего — грузинский, тунисский, кабильский, мавританский и танец рабынь. Они исполняются якобы для того, чтобы рассказать, как новый хозяин девушки завоевывал ее сердце. Но на самом деле все знают, что танцы вставлены в оперу только для удовольствия богатых мужчин.

Месье Мерант повторял, что если балерин будет мало, ценители начнут скучать. Мадам Доминик размахивала тростью, задирала голову так, как будто та могла упасть, и твердила нам, что мы должны смотреть репетиции и учить все па, просто на всякий случай. Через некоторое время среди кордебалета пошли слухи, что месье Мерант всегда настаивает на своем. Довольно скоро балерины стали набиваться в кулисы во время репетиций, пытаясь рассмотреть происходящее на сцене, и потом делились увиденным друг с другом.

— Я поняла, как танцуется тунисский танец.

— А я могу показать мавританский, я все-все па выучила.

И обе отходили в какой-нибудь уголок, где их не могли видеть другие. Я скучала у железных опор и думала, отпустят ли нас пораньше, чтобы я успела в Сен-Лазар, и выйдет ли сегодня ко мне Антуанетта.

Но теперь, когда маман отнесла Антуанетте «Юриспруденцию и Эмиля Абади», я вытягиваюсь перед мадам Доминик.

— Я вас не подведу.

— Месье Мерант не выносит опозданий. Он выгоняет опаздывающих девушек.

Я киваю.

— Я знаю десяток девушек, которые танцуют лучше тебя, даже во второй линии кордебалета. Бланш разучила большую часть танца рабынь самостоятельно.

Я опускаю глаза под ее немигающим взглядом. Как я жалею теперь о тех часах, когда я скучала под опорой. Пойдут разговоры, фырканье, поднятые брови. По крайней мере, среди девушек, учивших эти танцы. Как я смогу посмотреть Бланш в глаза?

— Завтра, — говорит мадам Доминик. — Придешь на час раньше.

Я все еще смотрю в пол, а она чего-то ждет, не торопясь отпустить меня. Наконец она говорит:

— Хорошо, что месье Лефевр интересуется твоими делами.

Могу ли я рассказать о цинковой ванне, о раскинутых ногах, об упавших на пол брюках? Я смотрю на мадам Доминик. Лицо ее спокойно, губы сжаты, и я молчу. Она хочет, чтобы в ее классе и на сцене я была изящна, как нимфа. Как сильфида. Никаких грязных туфель. Никакой разверстой плоти. Никаких следов улицы, которые могли бы испортить волшебство.

— Я позирую для него.

— Хорошо. — Она снова потирает ладони, как будто пытается стереть с них грязь.

Сгорбившись у печки, я кидаю в кипящий бульон две морковки, картошку и объедки жареной курицы, соскобленные с костей. Входит маман, радостная и довольная, с новостями из Сен-Лазар.

— Антуанетта там отдыхает, — она принюхивается. — Что это там, курица?

— Ты отдала ей газету?

Она садится на корточки рядом со мной, протягивает руки к огню.

— Да, Мари. Как ты просила. — Она гладит меня по щеке, почти нежно. — Ты обещала, что не будешь больше плакать.

Я помешиваю суп и думаю, не добавить ли соли.

— И спать слишком долго не буду, — я улыбаюсь ей.

Она берет дочиста обобранную кость из небольшой кучки и ломает ее пополам.

— Ты же не хочешь вылететь из кордебалета.

Сует обломанный конец в рот и высасывает мозг.

Тянется за второй костью, за третьей. Я понимаю, что она съест все и что надо было заранее отложить немного для Шарлотты.

— Что плохого в том, чтобы иметь возможность купить мясца?

Она не спрашивает, что было в той газете и почему я хотела отдать ее Антуанетте. Много раз она прибегала из прачечной утром, чтобы ущипнуть меня за ухо, стянуть с меня одеяло, заорать «Вставай», но она ни разу не спросила, почему мне не хочется просыпаться. Зачем забивать себе голову? Она же хочет только одного — чтобы я осталась в Опере и зарабатывала достаточно, чтобы ей и дальше доставались вкусные кости.

— Как хорошо пахнет, Мари, — она наклоняется и нюхает пар.

Антуанетта

Может быть, я зря отказалась от встречи с Мари. Суд над Эмилем начался уже почти неделю назад, а у меня все еще нет о нем никаких вестей. Я спрашивала Иветту и Симону, заключенных из второго отделения, которых иногда заставляли читать нам вслух по вечерам. Но Иветта пожала плечами, а потом спросила, правда ли, что я любовница Эмиля Абади, как все говорят. Я ответила, что он мой сводный брат и любимец моей матери.

— Ты же знаешь, что газет тут нет, — заявила Симона и посмотрела на меня так, как будто у меня два носа.

Неизвестность гложет меня. Я корчу гримасы и сутулюсь на твердой скамье, пока настоятельница отчитывает меня. Шерстяное одеяло на моей кровати не разглажено. Я не пою. А что она устроит, если услышит, как я называю сестру Амели Кротом!

Но настоятельница не знает, как дрожат у меня пальцы, как часто я колю их иглой. Вчера мне пришлось совсем низко склониться над шитьем, чтобы спрятать слезы. На кружеве осталось маленькое красное пятно. Ночью я долго хожу по камере, а утром набрасываюсь на настоятельницу, когда она отчитывает меня за поздний подъем.

— В мастерскую не пойдешь, — говорит она. — Останешься в камере.

Я смотрю на нее свысока, складываю руки на груди.

— Можете удержать с меня эти несколько су. Мне нет до них дела.

— Когда же, мадемуазель ван Гётем, вы научитесь держать язык за зубами, а свой ум использовать для дела?

Я немедленно разеваю рот, высовываю язык и кусаю его. Настоятельница делает вид, что ее очень интересует какая-то запись в журнале.

Еще один день наказания я провожу лежа на кровати, раздумывая и кусая губы. Эту привычку я переняла от Мари. Установил ли суд истину? Я не верю в эти судебные игры с тех пор, когда был вынесен приговор за убийство Безенго. А что, если даже предательство Мари ничего не изменило? Мечтает ли Эмиль о Новой Каледонии по-прежнему? Или он снова боится рассвета, боится увидеть торжественные лица аббата Крозе и месье Роха? При этой мысли у меня во рту пересыхает, а рука сама собой хватается за сердце.

Я опускаюсь на колени и молюсь — а почему нет? Двенадцать часов в день я провожу за запертой дубовой дверью, расхаживая взад-вперед или валяясь на кровати. Большую часть этого времени я мечтаю, чтобы правосудие свершилось. А разве это не называется молитвой? Очень-очень сильно хотеть и просить о помощи кого-то другого.

Попросив справедливости для Эмиля, я молюсь, чтобы ему было тепло и сытно, чтобы он не терял надежды.

— Пусть он не сердится, что я не могу навестить его в Ла Рокетт, — шепчу я в своей одинокой камере. — Не важно, знает ли он, что я в тюрьме, или думает, что болею, главное, чтобы он был уверен, что я не разлюбила его.

Прошу, чтобы Шарлотта блеснула в классе в среду, чтобы у нее хватило ума позволить старшим девушкам первыми встать у станка, а потом уже искать место себе. Для маман я прошу мгновение покоя и возможности поболтать с другими прачками. Я пропускаю Мари, потому что на самом деле только хочу заполнить дыру в своем сердце, дыру, где раньше была она. Просьба была такая простая! Отнести календарь месье Дане, объяснить ему, что означает маленький крестик на одиннадцатом марта. Она сказала, что календаря за дымоходом не было. А могла бы воткнуть нож мне в грудь, ничего бы не изменилось. Нет смысла молиться, чтобы эта дыра заполнилась, потому что нельзя повернуть время вспять и отменить уже сделанное.

Я слышу, как визжит засов моей камеры. Не хочу, чтобы меня увидели стоящей на коленях, чего так ждут монашки, и поэтому поднимаюсь с кирпичного пола. Они будут ликовать, кивать, пряча улыбки за краями платков. Я знаю, что так будет. Еще одна заблудшая овца вернулась в стадо. Но нет, я зря беспокоилась. В дверях стоит Крот. Она шмыгает носом и слишком занята этим, чтобы заметить, как я разглаживаю складки на платье.

— К тебе посетитель, — говорит она.

— Моя сестра? — Я стараюсь скрыть надежду, но украдкой смотрю в сторону двери.

Она качает головой.

— Моя мать, которая приходила две недели назад?

— Какая-то девушка, назвалась Колетт.

Я бегу к дверям, протискиваюсь мимо нее, задевая грубым шерстяным подолом тонкую саржу ее рясы. Она семенит вслед за мной. Наконец-то я узнаю новости о суде.

Вид Колетт поражает меня. Несколько месяцев я видела только монашек в черном да заключенных в грязно-буром и в тускло-голубом. А на ней бархатное платье, алое, как грудка малиновки, отделанное черным кружевом. Лиф тугой, грудь сильно выступает из низкого квадратного выреза. Тюремщики пялятся, а Колетт строит им глазки. Чуть наклоняется вперед, касается пальцами пышной груда, поглаживает серебряную цепочку часиков, свисающих с шеи.

— Антуанетта, — говорит она, видя, что я смотрю на нее. Ты утешение для моих усталых глаз.

Я усаживаюсь на стул напротив нее. Платье у меня бесформенное и скучное, лицо немытое, коса, которую я заплела вчера, давно растрепалась.

— То еще утешение.

— Да ладно, — она отмахивается. — Ты такая же оборванная, как в тот вечер, когда мы тащили мертвую собаку.

Она улыбается, сверкая белыми зубами, хотя я помню только боль и слезы той ночи.

Она всегда недолюбливала Эмиля, поэтому я не сразу спрашиваю о суде, а улыбаюсь ей.

— Ты в этом платье как королева.

Она слегка поводит плечом.

— Когда тебя выпустят?

— Через двадцать восемь дней. Ни днем раньше.

Она коротко фыркает и наклоняется ближе к решетке.

— Думаешь пойти в другой дом?

— Да уж наверняка.

Я вспоминаю Жан-Люка Симара. Наглый, исследующий мой рот язык, лезущие куда попало пальцы, его вкус, от которого не избавиться.

— Когда ты выйдешь, я тебе помогу, — говорит она, и пот бисеринками выступает у меня на затылке. — Приходи в таверну под домом мадам Броссар и скажи Морису… ты же помнишь Мориса?.. время и место. Можем встретиться в любой день.

Пот начинает стекать по спине тонкой струйкой, щекоча между лопатками.

— К этому привыкаешь, — добавляет она.

— Ерунда какая.

В прачечной часто пели. Помню, как интересно было, когда я залила пятно кипятком, а оно исчезло. Или когда через месяц после порчи двух рубашек месье Гийо положил руку мне на плечо и сказал, что у меня неплохо получается. На мгновение я думаю, что могла бы снова стирать, шутить и петь. Но снова дышать влажным горячим воздухом… Это значило бы бросить Эмиля и Новую Каледонию… или то, что он туда не поедет.

— Скажи старому Морису ждать меня.

— Может, я найду дом для нас обеих, — тихо говорит она. Я придвигаюсь к ней чуть ближе, и в груди у меня растет тяжесть.

В доме мадам Броссар Малышка, Одетта и Констанс делили одну комнату, а вторая принадлежала Колетт. Она была лучшей в этом доме, и я всегда думала, что эта комната — дар мадам Броссар. Но я впервые предположила, что так могли устроить остальные три девушки. Иногда я заходила в кухню и видела, как Малышка и Одетта играют в безик, звучно шлепая картами. Иногда Одетта шепталась с Констанс. Иногда Констанс учила Малышку вязать крошечные кошельки или цветы, которые можно приколоть к шляпе. Однажды они втроем наняли повозку и поехали в воскресенье в Булонский лес. А Колетт не взяли.

— Почему ты не поехала? — спросила я тогда.

— Голова болела.

Тяжесть в груди становится все сильнее. Я сглатываю комок в горле. Ей не нужно знать о Новой Каледонии, о том, что я не собираюсь задерживаться в Париже. Мы с Колетт будем заходить в разные дома под ручку, и все будут восхищаться ее пухлыми губами. Это мне и нужно.

— У меня никогда не было сестры, — говорит она.

И я вдруг выпаливаю:

— Колетт, я должна сказать, что, когда отложу достаточно, уеду в Новую Каледонию.

— За Эмилем Абади?

Теперь я могу узнать, что она знает о суде.

— Если его не казнят раньше, — говорю я как бы в шутку, а сама при этом застываю от ужаса. Я боюсь ее слов.

— Нет, Антуанетта, — она медленно качает головой. — Не казнят.

Она прижимает ко рту сжатый кулак и закрывает глаза, как будто у нее болит голова. Из-под ресниц текут слезы.

— Он не пойдет на гильотину. Ты не знаешь?

Она крутит кружево на манжете и рассказывает, что шея Эмиля в безопасности, что бы ни случилось.

— Ты уверена? — я стискиваю руки.

— В Париже нет ни одного человека, который бы об этом не знал.

Я складываю руки под подбородком, будто для молитвы.

— Но суд один раз доказал его вину, подумай об этом, — продолжает Колетт.

— Суд! — Я смеюсь, топаю ногами, выгибаю шею. Вскакиваю, закрываю лицо руками и трясу головой, пока тюремщик не подходит ко мне, чтобы усадить меня на место.

— Все хорошо, хорошо, — говорю я, суя руки прямо к его мясистому носу, и танцую джигу, пока он силой не усаживает меня обратно. Но я и тогда продолжаю веселиться.

Колетт смотрит на меня, сжимает губы, перебирает кружево дальше.

— Антуанетта, послушай меня, — говорит она очень тихо, как будто не хочет, чтобы я услышала.

— Ты же все равно мне поможешь?

— Эмиль Абади… нехороший, — тихо произносит она.

Я смеюсь.

— А я его люблю! И на гильотину он не пойдет!

Она облизывает губы, смотрит мне в глаза.

— Он смеялся, когда ты не слышала.

Надо мной? Или о чем она?

— Ну и что? Парни из Амбигю все время ржали.

— Он называл тебя старой подстилкой. Пьер Жиль сказал это тебе в лицо в тот вечер, когда ты плакала у брассери на рю Мартир.

Я смотрю на нее, стараясь не кривить губы, и думаю, что это все-таки правда. Но Новая Каледония так далеко от пивной, а Эмиль называл мои глаза шоколадными озерами. Это я тоже помню. Он восхищался мной каждый день.

— Не верю. Тебе просто нужна подруга. Ты хочешь, чтобы я осталась.

— Он того не заслуживает, Антуанетта.

— Ты можешь его ругать, я не передумаю.

— Он тебя не любит.

Она, кажется, сейчас расплачется. Но я помню, как она себя вела в салоне мадам Броссар, как задыхалась от смеха даже после самых плоских шуток, как льстила самым жалким господами и флиртовала с ними, как сияла в самой скучной компании, засидевшейся до ночи. Эта девка, Колетт, притворяется лучше всех на свете.

— Хватит с меня, — я встаю.

— Не уходи.

Что-то в ее голосе — она почти молит — останавливает меня. Она вертит в пальцах свои часики.

— Я взяла у него больше двух сотен.

Она даже не дышит, пока я не спрашиваю:

— За что?

— За то, что ты подумала, — она ерзает на стуле. — Не езди за ним, Антуанетта.

— Да ты соврешь недорого возьмешь, — говорю я сквозь стиснутые зубы, а потом сплевываю, целясь ей на туфлю. Попадаю на подол юбки. Она не уворачивается.

Она вцепляется в свои часики, дергает их, рвет цепочку.

— Гляди.

Она как будто собирается протянуть их мне сквозь решетку, но я не протягиваю за ними руку. Я спокойно стою. Тогда она наклоняется, кладет часы на пол и проталкивает их между двумя прутьями. Они касаются моей ноги, но я продолжаю спокойно смотреть на Колетт.

Тюремщики просыпаются.

Визит закончен, — говорит один и хватает меня за руку. Второй поднимает часы, вертит их в руках, вытирает лоб рукой.

— Это он дал мне в уплату. — Колетт сморщилась, по щекам текут слезы. — Но когда ты стала моей подругой, после мертвого пса, я ему всегда отказывала.

— Где ты это взяла? — спрашивает тюремщик у Колетт.

Она вытирает слезы рукой.

— От Эмиля Абади.

— Это же, — говорит он тоном слепого, который вдруг прозрел, — это же часы убитой Безенго!

Тюремщик отпускает меня и смотрит на часы, хорошенькую вещицу с эмалевым циферблатом, в котором прорезано отверстие в виде сердечка. В это мгновение я вспоминаю инспектора в прачечной, показывающего мне изображение этих часов. Я помню слова Эмиля, как после неудачной попытки шантажа он допил коньяк и сразу ушел. Значит, это ложь. У меня перехватывает дыхание.

Выдержки из протокола…

23 марта 1881 года

Общественный обвинитель против Эмиля Абади и Мишеля Кноблоха

ПРОКУРОР: Вы сознаетесь в том, что одиннадцатого марта тысяча восемьсот восьмидесятого года при пособничестве Эмиля Абади убили вдову Юбер?

КНОБЛОХ: Господин прокурор, я соврал. Я никогда не видел вдовы Юбер.

ПРОКУРОР: Что? Таковы ваши новые показания?

КНОБЛОХ: Да. Я соврал. Все, что я говорил, неправда.

ПРОКУРОР: Это не вы замыслили преступление и обсудили его с Эмилем Абади? Это не вы вынудили вдову Юбер вернуться в лавку, когда она уже закрыла ставни, и не вы забили ее до смерти вместе с Эмилем Абади?

КНОБЛОХ: Я соврал, говорю же! Я оговорил себя, чтобы поехать в Новую Каледонию! (Шум среди публики.)

ПРОКУРОР: В последний раз спрашиваю: вы отрицаете свою вину?

КНОБЛОХ: Да, господин прокурор. Я невиновен, и я соврал, когда указывал на Абади. (Шум среди публики).

<…>

ПРОКУРОР: Мишель Кноблох утверждает, что вы забили вдову Юбер молотком, пока он держал ее руки за спиной.

АБАДИ: Я невиновен. Я готов руку в огонь сунуть, чтобы доказать, что Кноблох врет.

ПРОКУРОР: Вы продолжаете утверждать, что не имеете отношения к этому преступлению?

АБАДИ: Господин прокурор, я изменился. Я хочу служить правосудию. Если бы мне было что сказать про смерть несчастной вдовы Юбер, я бы непременно все рассказал.

24 марта 1881 года

Из речи месье Крошара, адвоката Мишеля Кноблоха

В так называемом признании Мишеля Кноблоха каждое слово — ложь. Его описание вдовы Юбер, снега на земле, украденной банкноты в сто франков, которую он разменял у ростовщика, молотка, брошенного за лавкой… — все это доказывает, что он лжет.

Он более пятидесяти раз менял свои показания, и каждый день его ловили на нестыковках и лжи. Истина в том, что он лжец и хвастун. Все его знакомые отзываются о нем именно так. Он сознался с единственной целью — попасть в Новую Каледонию.

<…>

Из речи месье Дане, адвоката Эмиля Абади

Почему Мишель Кноблох обвинил Эмиля Абади в смерти вдовы Юбер? Ответ прост. Первое же признание Мишеля Кноблоха было отвергнуто, как полная ерунда. Но, стоило ему заявить, что он знает Эмиля Абади, к нему стали прислушиваться. Когда он дошел до того, что обвинил Эмиля Абади в соучастии, ему предложили завтрак и налили вина. Разумеется, он продолжал лгать.

Мари

Я сбегаю по сотне ступеней, ведущих из класса на улицу, в солнечный день. Вообще-то я должна была репетировать свою непростую роль столба во втором акте «Дани Заморы». Но мадам Дарам, которая играет девушку, украденную у жениха, развопилась, что ей нужно больше времени на репетиции дуэта из четвертого акта, и месье Вокорбей отослал всех остальных.

Ну и неделька у меня выдалась. Я выучила танец рабынь быстрее, чем могла себе представить. Я повторила его тысячу раз — в классе, за кулисами, на сцене, в мыслях. Один раз я заметила, что Бланш за мной наблюдает, и спросила самым кротким голосом, не показать ли ей какие-нибудь па. Она только мрачно посмотрела на меня и назвала меня шлюхой так громко, что услышали три служителя и десяток девушек из кордебалета. Я сглотнула и вернулась к работе, потому что невольно продолжала задирать плечи, да и не все шаги еще твердо запомнила. А в среду случилась катастрофа. Мне не очень нравилось, что Шарлотта один день в неделю танцует со старшими. Ей ничего не стоило пристать ко мне и попросить показать комбинацию, которую я еще сама не запомнила толком. Один раз она буркнула «Да это легко», когда мадам Доминик велела сделать шестнадцать антраша подряд. Тогда мадам Доминик фыркнула и антраша стало тридцать два. Шарлотта всегда вставала впереди меня. Два дня назад, когда я ждала своей очереди на пируэты-пике, мадам Доминик грохнула тростью в пол.

— Довольно, мадемуазель Шарлотта, — крикнула она и указала тростью в дальний угол зала. — Хватит выделываться и кривляться, иначе ты больше здесь не появишься.

Я сделала свои пируэты, а потом комбинацию-аллегро, включавшую в себя глиссады и ассамбле. Ожидая очереди на цепочку гранд-жете-ан-турнан, я оглянулась на Шарлотту, заметила сначала ужас на ее лице, а потом лужу у ее ног и мокрое пятно на чулке. Мадам Доминик кивнула, и я начала свои прыжки через зал. Закончив, мы должны были грациозно, поставив руки в низкую вторую позицию, побежать обратно. Но сегодня я на бегу споткнулась о ведро с водой, и оно с грохотом рухнуло набок. Вода немедленно поглотила лужу у ног Шарлотты. Мадам Доминик обрушила трость на пол и крикнула: «Свободны!», не дожидаясь реверанса.

Шарлотта потом рыдала, как никогда в жизни.

— Но никто же ничего не видел, — успокаивала я.

— Не в этом дело. Просто я не такая добрая, как ты.

Последние два дня месье Мерант не кричал мне «эй, ты» или «ты, с зубами», а мадам Доминик не говорила, что десяток девушек танцуют лучше меня. Теперь, благодаря мадам Дарам, я могу сходить в суд, протиснуться на галерею и увидеть окончание суда над Эмилем Абади и Мишелем Кноблохом, обвиняемыми в убийстве вдовы Юбер.

Вот что я думаю: крики мадам Дарам неслучайны. Это рука судьбы, которая бросила к моим ногам шанс помириться с Антуанеттой. Я не стану дожидаться, когда на улицах появятся мальчишки-газетчики. Я приду в Сен-Лазар раньше и скажу монашкам, что пришла прямо из суда с новостями. Мятая бумажка, принесенная маман, почти стерла мое предательство. А весть о невиновности полностью уничтожит его. Антуанетта выйдет ко мне.

Я моргаю, пытаясь привыкнуть к слабому свету в здании суда, и тут же вижу —  кого бы вы подумали — месье Дега, который сидит в первом ряду, рядом с присяжными. На мгновение я застываю, но потом вижу у него на коленях открытый блокнот, с которым он сидит в классе или в кулисах. Рядом с ним женщина в шляпе с перьями демонстративно стряхивает угольную пыль с юбки. Но он смотрит только на клетку с заключенными, на недоверчивые лица Эмиля Абади и Мишеля Кноблоха. Месье Дега наклоняется вперед. Он сидит спиной ко мне, но я знаю, что за синими очками он щурится, высматривая сюжет, который можно будет запечатлеть на бумаге.

Потолкавшись на галерее, попытавшись понять ход почти законченного дела, я кусаю нижнюю губу. Судья начинает заключительную речь с доказательств невиновности Эмиля Абади и Мишеля Кноблоха, перечисляет нестыковки между его признанием и известными фактами. Кажется, он собирается сказать, что Мишель Кноблох все выдумал, как сразу решила Антуанетта. Присяжные кивают. Но они кивают и потом, когда судья напоминает о целой куче молотков, найденной в сарае, где когда-то жил Эмиль Абади, и о том, что времени между третьей и седьмой картинами «Западни» хватило бы на убийство, как доказал главный инспектор месье Масе. Присяжные кивают и тогда, когда речь заканчивается словами:

— Господа присяжные, вам предстоит выбрать одного из двух Кноблохов. Того, который сознался в преступлении, или того, который отрицает все перед судом. Напоминаю вам, что он сознавался перед сыновьями вдовы Юбер и даже перед собственной матерью, которая со слезами умоляла его сказать правду. Он ответил только: «Я виновен, и на этом все».

Присяжные уходят. Зал немедленно взрывается криками. Одноглазый мясник рядом со мной спорит с покашливающим каменщиком и пухлой матроной. Я напрягаюсь, пытаясь расслышать, что они говорят.

— Оправдают.

— Обязательно.

— Казнят. Будут они еще деньги тратить на дорогу в Новую Каледонию.

— Да они ж дураки. А это его мечта.

— Кноблох врет всякий раз, как пасть откроет.

— За враки на гильотину не посылают.

— А за обман суда?

— Да они ее и убили, что тут думать.

— Сразу видно, преступники. Присяжные же не слепые.

Присяжные возвращаются, рассаживаются по местам, строго смотрят на публику. Главный присяжный поднимается на ноги, кашляет, смотрит на бумажку в руке.

— Мы считаем, что подсудимые Эмиль Абади и Мишель Кноблох виновны в убийстве вдовы Юбер.

Я изо всех сил кусаю губу и стискиваю кулаки, пока суд удаляется на совещание. Костяшки пальцев белеют, а я умираю от страха услышать приговор. Антуанетта говорила, что Мишель Кноблох — известный лжец, и я своими глазами видела маленький крестик, подтверждающий невиновность Эмиля Абади. Очень может быть, что он выдумал всю эту историю, чтобы попасть в Новую Каледонию. Да, я терпеть не могу Эмиля Абади, но нельзя же, чтобы из-за меня кто-то попал на гильотину за вранье.

Суд возвращается. Председательствующий судья встает. В своей алой мантии он похож на императора. Лицо у него такое кислое, как будто он сосет лимон. Он напоминает, что Эмиль Абади был приговорен к высшей мере наказания за убийство Элизабет Безенго и поэтому не подлежит наказанию за ранее совершенное убийство вдовы Юбер.

— Поэтому, — говорит он, — суд может приговорить Эмиля Абади только к уплате судебных издержек.

На галерее шикают и топают. Но не я. Я затаилась, как напуганная кошка. Судья смотрит на публику, поглаживая мех на своей мантии. Когда все затихают, он открывает рот:

— Суд приговаривает Мишеля Кноблоха к казни на гильотине.

Он соврал, указывая на Эмиля Абади. Если добавить это доказательство ко всему остальному, рассказанному судьей, станет ясно, что все его признание выдумано с начала до конца. Мишель Кноблох невиновен в убийстве вдовы Юбер так же, как и Эмиль Абади. Моя рука тянется к горлу, я делаю несколько шагов к ближайшей стене, сползаю по ней и корчусь на полу. В спину мне упирается что-то жесткое. Мнения публики на галерее разделились поровну — половина за казнь, половина за оправдание. Маленький крестик? Жалкая балерина из второй линии кордебалета? Последняя соломинка? Хватило бы этого, чтобы изменить ход дела? Я закрываю лицо руками и чувствую, какие у меня мокрые ладони.

Я слышу, как люди выходят из зала. Сначала шуршат юбки и постукивают тросточки дам и господ, встающих с передних скамеек, потом начинают спускаться зрители с галереи, знающие, что им положено ждать. А потом кто-то касается моего плеча. Я вижу синие очки и густую бороду месье Дега.

— Мадемуазель ван Гётем, — говорит он и убирает руку, прижимая ее к нагрудному карману. — Статуэтка готова. Она будет демонстрироваться на Шестой выставке через неделю.

Я киваю, вытираю глаза. В этом году по всему Парижу снова развешаны афиши. Я замерла перед первой же, презирая себя за это. Я уже знала, в чем таится подвох, но все же надеялась. Если месье Дега покажет статуэтку всем на свете, месье Лефевру, месье Плюку, месье Меранту и месье Вокорбею, может быть, они увидят не только воск, полосы, юбку, туфли? Может быть, они станут лучше думать и обо мне?

— Вы плачете? Не из-за этих же головорезов? Я покупал газеты у вдовы Юбер.

Я хочу сказать, что хмурые присяжные, поглаживающие бороды, и господа в алых мантиях видят камни в канаве такими же, как он или я. Никто не может разглядеть темные пятна или кварцевые прожилки, глядя свысока и не зная, куда смотреть. Глупо думать, что высокое положение позволяет человеку увидеть то, что не могут видеть другие. Я должна рассказать о маленьком крестике, об алиби Эмиля Абади, который был с Антуанеттой, о том, что признание Мишеля Кноблоха лживо, об ошибке суда. Но я не говорю этого, хотя кто-то должен пойти на гильотину. Нет. Я дурной человек. Я говорю:

— Мишель Кноблох же все выдумал. Он сам так сказал.

— Они оба преступники. Физиогномика не ошибается.

Я дергаю плечом, потому что не знаю, что такое физиогномика.

— По чертам лицам можно определить характер человека.

Он имеет в виду те черты, которые перечисляет Чезаре Ломброзо. Те, которые прирожденные преступиики получили в наследство от дикарей.

— Убийц отметила сама природа, — добавляет месье Дега.

— Да, они похожи на обезьян. — Я провожу рукой себе по лбу, по челюсти. Я же смотрелась в зеркало над папиным буфетом, и оттуда на меня глядел зверь. Я видела низкий лоб, который не скрыть челкой, выступающую челюсть, такую же большую, как у собак с плоскими морщинистыми мордами. Спичка, сгоревшие страницы — я исполнила пророчество, нанесенное судьбой на мое лицо.

Месье Дега сжимает губы и хмурит брови. Потом подносит палец к губам и опускает руку.

— Меня ждет Сабина, — говорит он, но не уходит, по-прежнему хмурясь.

Сначала я вижу в его лице участие. Но ему обычно сопутствует улыбка, а ее нет. Кажется, это жалость. Я утыкаюсь лицом в колени и слышу его удаляющиеся, затихающие шаги. Он ушел.

Потом я слышу другие шаги. На этот раз они приближаются, запинаясь. Это уборщица. На голове у нее платок, в руках швабра. Она ставит на пол ведро.

— Иди уже. — Я не встаю. — Мне нужно прибрать.

— Когда этого парня казнят?

— Какого? — Она скребет голову той же рукой, в какой держит швабру. На пол капает вода.

— Кноблоха. Который выдумал свое признание.

— Ничего не знаю. — Она тычет ручкой швабры мне в колено и кивком велит мне убираться.

Снаружи я опускаюсь на каменную ступеньку в тени. Сижу на ней, натягивая на плечи шаль. Долго смотрю, как гаснет солнечный свет, потом перевожу взгляд на свои ладони. В полумраке я вижу красно-бурые пятна, застывшие в морщинках на пальцах и под ногтями.

Я снова слышу слова Антуанетты:

— На твоих руках кровь невинного!

Я встаю со ступеньки и тащусь в сторону Нового моста, который ведет на рю де Дуэ, а не к мосту Менял, по которому я бы дошла до Антуанетты. Под тюфяком спрятана мамина бутылочка абсента.

Я мечтаю заснуть и не видеть снов.

Антуанетта

В последний день марта я жду настоятельницу на той же жесткой скамье, на которой уже сидела не один десяток раз. Я подпираю рукой усталую голову и еле держу вес обмякшего тела. С тех пор как Колетт сорвала с шеи часы госпожи Безенго, я каждую ночь ворочаюсь и смотрю в темноту. Шесть дней я ходила с красными распухшими глазами и тихонько плакала. Кожа у меня на носу вся облезла — так часто я сморкалась. Но со вчерашнего дня я не проронила ни слезинки. Хватит реветь.

Не успела Колетт убежать из зала для посетителей, а я уже заткнула уши руками, плотно зажмурилась и прижала подбородок к груди. Но это ни капельки не помогло. Деньги, которые Эмиль должен был откладывать, уходили на Колетт. Он подарил ей часы. Он обещал, что я буду его единственной, и врал. Утешиться тут нечем. Это была моя первая мысль, и только через минуту я подумала о Безенго. Вряд ли бы она подарила дамские часики своему любовнику. И вряд ли отдала бы в уплату, он сам сказал, что попытка шантажа провалилась. Нет, он просто украл их вместе с восемнадцатью франками, которые пропали после ее смерти. Он был соучастником убийства и ограбления. Я схватилась за живот и согнулась вдвое.

— Хватит, — велела я себе, — хватит.

Помню, как меня корчило, как леденели все мышцы, как сжимала зубы. Мне хотелось уменьшиться, исчезнуть, превратиться в крошечное пятнышко. Я мечтала о забвении, как никогда ни о чем не мечтала. Может быть, хотя бы такие молитвы доходят до Бога? Но нет, Ему нет до них дела. Он вложил в мою душу мечту о маленьком домике у моря, о соломенной крыше, о садике, о солнечном свете, и за нее я и цеплялась шесть дней. Я могла исполнить эту мечту. Я лежала на своей узкой кровати лицом вниз и не замечала сестры-Крота, стоящей рядом.

— Я пожалуюсь настоятельнице, если ты не встанешь.

Настоятельница приходила пять дней подряд.

— Вставай.

— Вставай, или на неделю останешься без отдыха.

— Если не пойдешь в трапезную, не получишь ужин.

— Ты нужна в швейной мастерской, тебя там ждут.

Она положила руку мне на плечо, но я ее сбросила.

— На колени. С меня хватит.

Я не ходила в трапезную, и поначалу мне хотелось есть. Ужин мне всегда приносили, но я не смогла проглотить ни одной ложки. Через четыре дня голод отступил. Я встала, чтобы воспользоваться горшком, и почувствовала, как дрожат ноги. На следующий день они стали дрожать еще сильнее. Два раза я выпила по стакану воды и то только потому, что настоятельница сказала, что иначе придется звать отца Рено. Наверное, на самом деле я не хотела умирать, а она знала, как заставить меня выпить воду.

Я колотила по железной раме кровати запястьями, пока они не распухли и не покраснели. Все это время я лихорадочно придумывала планы, которые помогли бы исполнить мою мечту о домике у моря. Пьер Жиль подарил часы Колетт. Может быть, это просто похожие часы. Но тут я вспомнила о ее словах «в уплату».

Но вчера у меня кончились слезы. Я моргнула сухими, красными глазами и поняла, что всегда была для этого парня просто подстилкой. И нет смысла мечтать о другой истории Эмиля и Антуанетты, это все равно ничего не изменит. Я сама придумала маленький домик у моря. Как и то, что он мне поклонялся. И глаза как шоколадные озера. Сама решила, что вскружила голову парню, который засовывал мидии мне в рот.

Я подумала о Мари. В первый же день, когда Эмиль пришел в нашу комнату, она поняла, кто он. «Ну и урод», сказала она и наутро принесла пакет в коричневой бумаге. Для поступка, который она совершила, нужны были любовь и отвага. Она постучала в дверь мадам Ламбер и попросила уксус. Для меня. А ведь она такая пугливая. Но она была тверда в своих убеждениях, в которые я не верила. Я толкнула ее и завопила, чтобы она не смела называть его убийцей, но она снова крикнула «Убийца!», и я ударила ее. Она пыталась говорить разумно, убеждала, что Эмиль — любовник этой Безенго, что нож — это доказательство, что запятнанная кровью рубашка могла принадлежать только ему, что отчим рассказывал, какой он плохой человек, как он угрожал ножом родной матери, которая отказалась налить ему пьяному вина. Но я как будто затыкала уши.

«Пропавшие часы так и не нашлись, — говорила она. — Эмиль никогда не показывал тебе модные дамские часики?»

Теперь мне вдруг пришло в голову, что я уже видела их раньше, когда они блестели на шее у Колетт. Но я позволила себе забыть об этом. Мари слышала, как я плакала на лестнице, слышала нашу ссору из-за мертвого пса, из-за того, что меня ударил Пьер Жиль, из-за денег. Она говорила, что от всего этого у меня круги под глазами. Я делала вид, что это не так.

А потом она сказала, что за дымоходом нет никакого календаря. Соврала. Наверное, впервые в жизни. Я умоляла ее на коленях и заставила сестру солгать. Она не понесла календарь месье Дане, ведь я затыкала уши и не слышала правды. Я как будто просила ее открыть дверь, которая вела в жизнь, полную горя. Но что если, отказав мне, она сама вышла в эту дверь? Вот чего я боюсь и о чем я не знаю, и боюсь еще сильнее с тех пор, как в зале для посетителей появилась Шарлотта, дергающая бахрому шали.

— Конечно, мне нужно было прийти раньше, — сказала она. — Оправдаться мне нечем, но мне всего десять, и я только учусь быть хорошей.

— Это нормальное оправдание, детка.

Она озиралась огромными, как блюдца, глазами на железную решетку, на тюремщиков, на мое унылое платье.

— Ты же скоро домой? — На ее гладеньком лобике появилась морщина.

— Через три недели.

Она радостно вздохнула, и мне вдруг стало намного легче от того, что мне не придется говорить ей про Новую Каледонию.

— Мари сказала, что ты никогда не вернешься. Я сказала, что вернешься, и она заплакала. — Она вдруг горбится. Ничего не понимаю, что с ней происходит.

— Чего ты не понимаешь?

Она наклоняется к решетке, как будто слова, произнесенные шепотом, становятся не такими ужасными.

— Ее выбрали танцевать в «Дань Заморы», а ей и дела нет.

Настоятельница медленно садится в кресло, крутит в пальцах распятие, поправляет идеально гладкий головной платок. Она так поступает, чтобы собраться с мыслями и найти нужные слова.

— Дорогая моя, — говорит она, наклоняясь вперед и протягивая руку к моей, — откуда столько боли на таком юном лице?

Я еще сильнее наклоняю голову, и настоятельница почти ложится на стол обвисшей щекой, чтобы заглянуть в мои мутные красные глаза.

— Антуанетта, — она гладит мои стиснутые ладони. — Зачем ты пришла?

Я поднимаю голову и говорю как можно спокойнее:

— Я хочу узнать о суде над Эмилем Абади и Мишелем Кноблохом.

— Вот оно что. — Она садится прямее.

Я никогда ни у кого ничего не просила, только в ту черную минуту у Мари. Но я опять падаю на колени и склоняю голову:

— Матушка, пожалуйста.

— Антуанетта, — она рукой делает мне знак встать и сесть на скамью, — правду ли говорят девушки, что этот Эмиль Абади — твой любовник?

Я робко киваю.

— В него вселился дьявол, — резко говорит она, как будто бьет кнутом, а потом снова начинает перебирать четки и качать головой. Наконец она прочищает горло: — Я видела, как ты защищаешь робких девушек от самых злых. Мне сказали, что ты поделилась едой с Эстель, когда она пропустила ужин. Сестра Амели говорит, что ты быстро и усердно шьешь и всегда помогаешь тем, кто не так успешен в обращении с иглой, — она держит ладони перед собой, раскрыв их, как книгу. — Ты хорошая девушка, Антуанетта.

Я облизываю сухие губы.

— Я хочу знать исход суда.

— Ты видела картину Прюдона, которая висит в часовне?

Картина темная, почти черная, только светлеют ребра Иисуса, гвозди в его ногах и плечо одинокой девушки, которая плачет внизу.

— Там изображена Мария Магдалина. Блудница, последовавшая за нашим Спасителем. Та, кому Он первой явился после Воскресения.

По воскресным дням падшие женщины сидят в часовне плечом к плечу, пока отец Рено бубнит одно и то же, обещая немыслимые награды за жемчужными вратами. Предполагается, что, глядя на высоко висящую картину, мы пойдем по стопам девушки с сияющим плечом и забудем о парнях, в которых живет дьявол. Я знаю, о чем думает настоятельница. Она не скажет мне ни слова. Ей ни к чему укреплять гниль, которая не позволяет жемчужным воротам открыться для меня. Но она еще не поняла, что я уже освободилась от Эмиля Абади, смыла слезами эту грязь.

— Антуанетта, — мягко говорит она. — Он убил двух женщин, одна из которых была его любовницей.

Двух. Она сказала двух. Теперь я знаю, что Эмиль Абади признан виновным. Для него это ничего не меняет, но, конечно же, Мишеля Кноблоха тоже признали виновным, Теперь этого тупого вруна ждет Новая Каледония или гильотина. Но что именно? Я должна это узнать, чтобы понять, переступила ли Мари через порог, стоит ли она одной ногой во тьме.

Поэтому я сижу перед настоятельницей и ловлю ее слова, забывая дышать. Мари умна, и голова у нее забита этой ерундой про обезьянье лицо и «Западню». Я боюсь, что это вернется снова. Из-за крестика, который она не показала месье Дане, из-за крестика, который подтвердил бы, что Мишель Кноблох врет, что он виновен только в глупости и мечтах о Новой Каледонии. Насколько я понимаю, Мари сможет вынести только один приговор из этих двух. Новая Каледония или гильотина? У меня колотится сердце, и я понимаю, что настоятельница замечает это почти невидимое движение.

— А Мишель Кноблох? Его приговорили к Новой Каледонии или к гильотине?

Она поджимает губы, отпускает четки, кладет руку на стол. Дважды нетерпеливо постукивает по дубовой столешнице.

— Я беспокоюсь не за Эмиля Абади и не за Мишеля Кноблоха. Я боюсь за Мари, свою сестру. Постарайтесь понять.

Платок ниже сползает на ее нахмуренный лоб.

— Лучше тебе начать сначала, Антуанетта, а то я не понимаю ничего.

Я делаю глубокий вдох, а настоятельница гладит меня по руке. Потом берет мою ладонь в свои, окружая ее теплом. Сначала я рассказываю про Мари. Как она ждет момента, чтобы узнать, что она и правда чудовище. Рассказываю про «Западню» и тяжелую жизнь Жервезы, рассказываю, что Мари поверила в предопределенный печальный конец.

— Она умная, прямо очень, — говорю я. — Все время читает Le Figaro, все слова знает, считает быстрее зеленщика с рю де Дуэ. Но ум ей никакого счастья не принес. У нее в голове как будто гроза гремит.

Я замолкаю, а настоятельница задумчиво кивает. Я чешу ухо, хотя оно вовсе не чешется. Я ничего больше не хочу говорить. Я обязательно ошибусь. Проговорюсь. Проиграю.

— Ты хочешь сказать что-то еще.

Я продолжаю скрести ухо.

— Я не всегда была монахиней.

Я пожимаю плечами.

— Я родилась в Бреде, росла на рю Пигаль, потом на бульваре Клиши и еще на рю Ламартен.

Я знаю эти улицы, они все рядом с рю де Дуэ. Судя по постоянным переездам, ее отец — если у нее вообще был отец — не всегда платил ренту.

Я начинаю говорить снова, рассказываю все про старый диван, про час между картинами, когда мне поклонялись, — правда, я говорю, что терпела, потому что у парней есть потребности. Я рассказываю про календарь, про крестики, про Мари, которая увидела крестик, но отказалась показать его месье Дане, потому что я не слушала ее. А ведь она сто раз говорила, что Эмиль Абади весь прогнил изнутри, как дохлая крыса.

— Мари знает, что она могла пойти к месье Дане, — говорю я. — Она знала, на что влияет ее выбор. И мне очень страшно, потому что если Мишель Кноблох пойдет на гильотину, Мари решит, что в этом виновата она.

Настоятельница вздыхает, пожимает плечами, качает головой.

— Суд признал его виновным и приговорил к казни на гильотине.

Кровь Мишеля Кноблоха прольется. Мари сломлена. Она не спит. Не ходит на занятия. Ей наплевать на «Дань Заморы», как и сказала Шарлотта. Она истерзана и измучена своей виной. Она кусает губы до крови и рвет заусенцы. А утешить ее могут только маман, которая сама утешается абсентом, да Шарлотта, которая еще не научилась думать ни о ком, кроме себя. Я вспоминаю платье, в котором Мари приходила в Сен-Лазар. Прекрасный серый шелк. Она сказала, что это подарок. Слезы бегут по моим щекам, хотя я не собиралась плакать.

Из носа капает. Настоятельница сжимает мою руку крепче. Я признаюсь, что выкрикнула Мари в лицо, что на ее руках кровь невинного.

— Антуанетта, дитя моя. В твоем сердце хватит добра, чтобы исцелить Мари.

Морщины у нее на лбу разглаживаются, а губы растягиваются в нежной улыбке.

Le Figaro. Дега и шестая…

12 апреля 1881 года

ДЕГА И ШЕСТАЯ ВЫСТАВКА НЕЗАВИСИМЫХ ХУДОЖНИКОВ

Хотя в каталоге представлено всего восемь работ Дега, художник продемонстрировал и другие произведения, размещенные в самый последний момент. Статуэтка, анонсированная в прошлом году, снова попала в каталог этой выставки, но не была привезена. Стеклянная витрина, предназначенная для нее, осталась пустой. Этой витрины, месье Дега, мне не хватает.

Художник представил портреты посетителей выставки, балерин, прачек, рисунки обнаженной натуры и набросок преступников из зала суда. На этом весьма примечательном эскизе, сделанном пастелью, Дега изобразил бледные беспокойные лица Эмиля Абади и Мишеля Кноблоха в полутемном зале. Только очень внимательный наблюдатель мог с такой поразительной психологической точностью очертить звериные лбы и челюсти, ухватить мертвый блеск глаз, изобразить желтоватую кожу, на которой навеки отпечатались синяки и следы порока.

Озаглавив эту вещь «Криминальная физиогномика», месье Дега ясно продемонстрировал нам свои намерения. Этот шедевр наблюдательности стал возможным благодаря научным доказательствам врожденной склонности некоторых индивидуумов к преступлениям. Эмиль Золя, утверждающий в литературе, что наследственность и среда неизбежно формируют человеческий характер, нашел единомышленника среди художников.

Мари

Я иду по тротуарам путем, которым ходила уже сотню раз. Рю Бланш, рю де ла Шосс д’Антен, где я обычно оборачиваюсь, чтобы посмотреть на церковь Сент-Трините. Иногда я даже дохожу до этой церкви и смотрю на статую под названием «Умеренность». Все говорят, что фигура, которая поднимает фрукты так, чтоб их не достали дети, изображает императрицу Евгению. Когда я смотрю на пухлые ножки детей, круглые животики, жадные руки, я думаю, что императрица — это мать, которая рассказывает своим малышам о вреде обжорства. Но сегодня мне не нужен урок. Я отворачиваюсь. Сегодня я увидела бы только жадную мамку, которая отнимает у детей фрукты.

Обычно я вхожу в задние ворота Оперы, но сегодня прохожу дальше. Я хочу посмотреть на голых извивающихся танцовщиц с восточной стороны. Антуанетта видела в них счастье и удовольствие. Я не вижу. Их лица порочны, они как будто взывают к прохожим: «Смотрите, смотрите, что ждет вас внутри».

С бульвара Капуцинов сворачиваю на рю Кам-бон, тихую улицу, соединяющую Большие бульвары с садом Тюильри. Маленькие балкончики здесь поддерживают резные каменные кронштейны, и на всей улице не найти ставней с облупившейся краской или свисающих на одной петле. На рю Камбон я подойду к огромной двери квартиры месье Лефевра, закушу губу и позвоню в звонок, вызывая консьержку, как делала уже много раз по вторникам, перед занятием у мадам Доминик. Стоит только подумать об этом, как в животе у меня как будто расправляют крылья летучие мыши. Мне было велено держаться подальше. Но утром я открыла дверь и увидела перед собой брюхо месье Леблана. Я вспомнила о маленькой бутылочке абсента, купленной на мои деньги. Она уже закончилась, но вряд ли эти потраченные восемь су могли бы нас спасти. Месье Леблану было не плачено за целый месяц.

Маман уже ушла в прачечную, и дома были только мы с Шарлоттой. Когда он ушел, я вся дрожала.

— Все будет хорошо, — сказала Шарлотта. — Завтра вернется Антуанетта.

— Она не вернется.

— А вот и вернется.

В такое утро я не нашла в себе сил объяснять что-то. Вместо этого мне захотелось лечь и провалиться в сон. Я поискала под тюфяком маман бутылку и не нашла там ничего. Шарлотта всунула руку в мою и улыбнулась фальшивой улыбкой балерины, поглаживающей по спине свою подружку по станку. Это не помогло. Все ее попытки не дать мне рухнуть на тюфяк не помогли. Вчера она оставила на моей сумке огарок свечи — в подарок. На прошлой неделе, когда она пришла с утреннего занятия в Опере и обнаружила, что я все еще лежу, глядя в потолок, на пятна от воды и голую дранку там, где отвалилась штукатурка, она немедленно залезла ко мне под одеяло. Голова у меня болела, я ничего не соображала. Шарлотта запустила пальцы мне в волосы, как делала Антуанетта.

— Не надо, — сказала я, и она убрала руку.

— Хочешь расскажу, как мадам Теодор потеряла нижнюю юбку?

— Нет.

— Ты заболела?

Меня тошнило, а язык как будто приклеился ко рту изнутри.

— Нет.

— Маман становится лучше, если она водички попьет.

Она вскочила, зачерпнула воды из цинкового ведра и протянула мне чашку.

Я взяла воду, глядя в ее умоляющие глаза. Когда она успела стать доброй? Я поднесла чашку к губам, но проглоченная вода мне не помогла. Даже через головную боль я ясно понимала, что отправила парня на гильотину всего-навсего за вранье. Это я опущу тяжелое лезвие. Только абсент смывал эту мысль. Только абсент позволял забыть.

Стоя в дверях и слушая, как пыхтит, спускаясь по узкой лестнице, месье Леблан, Шарлотта сжала мою руку.

— Я хотела это приберечь на потом. Когда Антуанетта вернется и все такое, — на лице ее была написана надежда.

— Что ты там приберегла?

— Вчера месье Мерант пришел в класс, встал у станка и велел сделать несколько прыжков и пируэтов. Все встали в очередь, и я тоже ждала. — Она улыбается, как маленький бесенок. — Мы показали, что он хотел, а потом он велел сделать колесо и ткнул в меня. Я сделала, и он сказал, что я буду новой акробаткой.

Она подпрыгивала, сцепив руки перед грудью. Я знала, что будет дальше, она скажет, что получила роль в «Дани Заморы». Но я не стала противиться желанию схватить ее за плечи и прижать к себе.

Она станцевала какую-то джигу.

— Раньше акробаткой была другая крыска, Джослин. Но она заболела оспой. Лихорадка уже прошла, но она теперь вся в пятнах, как далматинский дог.

Я взяла ее лицо в ладони и строго сказала:

— Просто повезло.

Это было нехорошо, а главное, несправедливо — она постоянно отодвигала наш столик в угол комнаты, чтобы освободить себе место для пируэтов-пике.

— Завтра у меня дебют, — она присела. — Придет Антуанетта, и я получу три франка за прыжки по сцене.

Она раскинула руки, как будто обнимая все хорошее в мире. Мне нужно пойти к месье Лефевру за тридцатью франками. Па, повторенные тысячу раз, даются легко, как дыхание.

Когда я в прошлый раз навещала его апартаменты, то уже в дверях поняла, что сегодня все будет по-другому. Он стоял, оглядывая меня с ног до головы, то поднимал руки к груди, то опускал, но не отходил в сторону, чтобы впустить меня внутрь.

— Вина? — предложил он и отступил с дороги. — Или тебе уже хватит?

Это вышло у него совсем не дружелюбно, не так, как будто он в самом деле готов был налить мне немного, но я не испугалась. Абсент придавал мне храбрости.

Я пошла к ширме, стараясь вести себя спокойно, хотя он уже заметил, что я пьяна. Но не успела я пройти и половины комнаты, как он схватил меня за руку и подтащил к дивану, стоявшему на небольшом возвышении. Он швырнул меня на диван и навис надо мной, упираясь чем-то твердым в бедро, тычась подбородком в плечо и хватая меня за все, что только мог нащупать. Все это время он повторял сквозь сжатые зубы: «Шлюха», «Пьяная шлюха» и «Иезавель».

Я не закричала, чтобы он остановился, не сжала ноги, не просунула между нами руку. Я отогнала мысли о вечных муках и подумала о том дне, когда Мари Первая заставила меня увернуться от его пальца на моей голой спине. Может быть, это была просто хитрость злого ангела, который хотел завоевать мое доверие? Я не читала молитву о прощении уже очень давно, но у меня в голове вдруг всплыла строчка о совершенстве, к которому мы должны стремиться. «Сегодня я попытаюсь быть, как Ты, кротким, целомудренным, преданным, терпеливым и милосердным». Ко мне все это не имело отношения. Я это знала, и Мари Первая тоже знала. По его стонам я поняла, что все закончится, когда я еще не успею медленно сосчитать до двадцати, и мне показалось, что это легче, чем позировать, ждать и не понимать, почему время течет так медленно. Когда я досчитала до восьми, он поднял голову, его уродливое лицо исказилось, и он вдруг обмяк. Я столкнула его в сторону и выползла из-под него.

Он сразу же встал и повернулся ко мне спиной, заправил в брюки выбившуюся рубашку. Потом взял из ящика мои деньги.

— Хватит с меня твоих интриг, — сказал он, кидая к моим ногам три банкноты по десять франков. — Держись от меня подальше.

Голос у него дрогнул, и я вдруг ощутила резкий вкус страха, похожий на гнилой орех.

Рядом с углом, на котором надо сворачивать на улицу, где живет месье Лефевр, у меня начинают подгибаться ноги. Что из того, что я заработаю достаточно денег, чтобы заплатить аренду? Я просто отложу на неделю или месяц предопределенные мне невзгоды. Чезаре Ломброзо и другие, кто измеряет головы преступников в тюрьмах и черепа тех, кто уже побывал на гильотине, сказали бы: «Вперед, заработай свои тридцать франков. Согрейся еще на несколько ночей. Но это ничего не изменит. Все равно у тебя лицо обезьяны». Да, я чиркнула спичкой. Да, на руках у меня кровь, а на губах абсент. Месье Лефевр трогает меня, где хочет. Но ждет ли Шарлотту то же самое? Выпадут ли на ее долю те же несчастья, что подстерегали Жервезу? А ведь она работала, как рабыня, стирала белье, откладывала почти каждый су, пытаясь стать тем, кем не родилась. Шарлотта родилась там же, где и я, и Антуанетта, которая тоже похожа на обезьяну и уже стала воровкой и проституткой и сидит в тюрьме за кражу семисот франков. Шарлотта знает только тот же вонючий двор, те же мерзкие канавы, тот же гадкий угол Монмартра, где мы живем. Ту же мать, которая думает только о себе, а не о нас. Месье Золя сказал бы, что у Шарлотты нет и малейшего шанса. Но он не принял бы во внимание ее ангельское личико, губы, похожие на розовые бутоны, изящный подбородок. На ней нет метки зверя, и даже Чезаре Ломброзо не стал бы отрицать этого. Он сказал бы, что лицо Шарлотты совсем не похоже на лицо преступницы. Я еле передвигаю тяжелые, как камни, ноги.

Впереди какой-то господин выпускает руку дамы, одетой в дорогой темно-синий шелк. Открывает дверь простого дома с большими окнами по всему фасаду, пропускает ее. Она слегка кивает, опуская идеальный подбородок. Дверь захлопывается, и я вижу шесть одинаковых афиш. Этот господин и дама в синем шелке отправились на Шестую выставку независимых художников, где месье Дега обещал показать мою статуэтку.

Утром, надевая серое шелковое платье и нанося на губы крошечный мазок помады, я думала про месье Лефевра. Но теперь меня вдруг захватывает идея, что, одевшись как настоящая дама, я могла бы сходить на выставку на бульваре Капуцинов. Я иду за парой по коридору, за которым оказываются маленькие комнаты, полные картин. Некоторые висят так низко, что даже ребенку пришлось бы наклониться. В углу какой-то господин с торчащими из ушей волосами отрывается от маленького блокнота и дает понять, что я ему помешала. Тут темно, глаза не сразу осваиваются после яркого дневного света, и минуту я не замечаю, что эта выставка не отличается от той, где я уже была. Любители абсента в кафе — грязная одежда, неопрятные бороды, опухшие глаза. Голая женщина шьет, сидя на кровати — мятое белье, обвисшие груди, красные руки. Под одной картиной стоит имя Рафаэлли, под другой — Гогена.

Женщина в синем шелке отходит на пару шагов от стены, чтобы лучше рассмотреть картину. Комната такая маленькая, что турнюр задевает противоположную стену. Господин с волосатыми ушами цокает языком. Она в сомнении оглядывается на своего спутника, а тот делает такое лицо, как будто он еще совсем мальчик и не знает даже, как завязывать шнурки на ботинках.

Входя в четвертую комнату, с желтыми стенами, я вижу статуэтку. Она такая же, как в мастерской месье Дега, но теперь она стоит в витрине. Я сразу думаю, что витрины быть не должно. Из-за нее статуэтка похожа на какой-то научный экспонат. В комнате еще трое кроме меня: старик с женщиной, которая может быть его дочерью или сиделкой, и еще один, в криво повязанном галстуке — одна часть гораздо длиннее другой — и испачканными краской руками. Он внимательно изучает статуэтку, почесывая подбородок, и я прячусь от него, поворачиваясь к другой стене. Там висит еще десяток картин месье Дега. Вульгарная певица в кафе. Она наклонилась, открыв рот, и дразнит зрителей глубоким декольте. Женщина с горячим утюгом. Другая женщина, толстая, голая, чешет себе зад — кажется, это салон в борделе. Каждая изображена в обычной для нее ситуации. Я долго смотрю на ту, что чешется. На картине нарисована женщина такой, какой ее сделали приходящие к ней мужчины.

Я оглядываюсь через плечо. Мужчина с грязными пальцами все еще смотрит на статуэтку. Он медленно обходит ее со всех сторон. Между бровей у него залегли морщина, как будто он очень сосредоточен, но непонятно, что именно он думает о восковой девочке. Стоя спиной ко мне, он складывает руки на груди, расставляет ноги пошире. Я смотрю мимо него в восковое лицо, в свое лицо. Я вижу некрасивую девочку, которая смотрит вперед. Она смелая.

Мужчина снова ходит вокруг нее, и я поворачиваюсь обратно к стене, на этот раз к пастели. Я хватаю ртом воздух, увидев Эмиля Абади и Мишеля Кноблоха. Оба нарисованы в профиль, в клетке для подсудимых. Любой, посмотрев на этих парней на картинке, поймет, что они чудовища. Никто не предположит, что произошла ошибка. Но я это знаю.

В день суда не так легко было добраться до дома. Какая-то дама выпустила руку своего спутника, оглянулась и долго смотрела мне вслед. Официант, выглядывавший из кафе, увидел мое лицо и быстро отвернулся. И старуха, которая мела улицу. Мальчишка показал мне язык. Я шла, уставившись в землю, не смотря на людей. Я говорила себе, что должна пойти к адвокату Абади, рассказать ему о календаре, сделать то, чего не сделала до сих пор. Потом говорила себе, что это ничего не изменит. Я уже знала, что не пойду. И как мне жить дальше, зная, что мне не хватило храбрости, доброты, силы воли пойти к месье Дане? Я остановилась на Новом мосту и перегнулась через каменный парапет маленького балкончика. Свет был такой мягкий и желтый, что Сена походила на ленту зелено-золотого шелка. Я наклонилась ниже, прижимаясь коленями к каменной стене. Оторвала ноги от тротуара и балансировала так несколько минут, пока какой-то господин не положил руку мне на плечо и не сказал:

— Там холоднее, чем кажется.

Я выпрямилась.

— Купите себе чашку шоколада, — он протянул мне монету в один франк, который я схватила. Впереди, на правом берегу реки, виднелось кафе. Кафе с видом на Сену не могло быть дешевым, но все же целого франка с лихвой бы хватило на стакан абсента.

Ужасно было вернуться на рю де Дуэ и увидеть Альфонса в переднике и колпаке. Он снова стоял перед пекарней.

— Здравствуй, балерина, — окликнул он, хотя я шла сгорбившись и опустив голову.

Я нерешительно махнула ему в ответ, не поднимая руки, как будто соринку с юбки стряхнула.

— Апельсиновая мадленка? — он протянул мне лакомство. Я шла к дому, стараясь не шататься, и он опустил руку, как будто печенье было тяжелее свинца. Закрыв за собой дверь, я поняла, что он заробел, еще не успев окликнуть меня. Я прислонилась лбом к стене.

Не проще было и двумя неделями позже, когда я вошла домой, измученная шестью вечерними представлениями «Дани Заморы» и бессонницей. В сером свете я увидела опрокинутый стул, шаль маман на полу, подсвечник, две чашки и жирную бумагу на столе, оставшуюся от ужина. Маман вскочила и бросилась ко мне. Ударила меня по лицу и занесла руку для нового удара.

— Больше половины бутылки! — закричала она. — Ты украла у меня больше полбутылки!

Я закрыла лицо руками, а она схватила подсвечник и ударила меня по голове. Я рухнула на колени, а она ударила снова.

— Не смей брать чужое!

Я плакала, Шарлотта плакала, и маман тоже, потому что она привыкла, что ей дают сдачи, и везде была кровь. Она перевязала мне голову старым чулком, а я думала, что утром мне придется тащить наверх ведро с водой, что в корзинке для дров пусто, что кровь придется оттирать целую вечность. Я заплакала еще сильнее, когда Шарлотта сказала, что пойдет поищет дров и принесет воды, чтобы меня отмыть. Маман поднесла бутылку с абсентом к моим губам. Я наконец замолчала.

— Пей сколько хочешь, — сказала она.

Хуже всего было в аванложе второй линии кордебалета. Когда я вошла, все замолкли. Бланш смотрела на меня. Перо шептала что-то, прикрыв рот рукой.

Каждый вечер я закалывала на голове красный шарф рабыни, расшитый бусами. Взглянув в зеркало, я сразу увидела под краской и рисовой пудрой то, что должна была увидеть. То, что поняли все девушки. Маленький глоток у дверей Оперы — совсем маленький, чтобы не спотыкаться — помог мне не упасть под весом шарфа, который я не заслужила.

Я стучу в дверь месье Лефевра, громко, но только один раз. Это наше обычное время, но я не появлялась уже две недели, и могу только догадываться, бывает ли он еще в этой квартире по вторникам. Я ЖДУ довольно долго, но потом все-таки слышу шаги. Дверь со скрипом открывается, и он смотрит на меня. Он меня не отошлет. Нет. Он как месье Дега, который продолжает писать, когда у него болит голова и солнце уже зашло. Как месье Мерант, который умоляет месье Вокорбея задержать оркестр еще на час, хотя мы репетируем уже восемь часов. Как месье Леблан, который облизывает оберточную бумагу от колбасы, уже наевшись.

— Мари ван Гётем, — говорит месье Лефевр, как будто я пришла взять с него ренту. Ты опять пьяна?

Я смотрю на его черные ботинки. Они сверкают, на них нет ни морщинки.

— Нет. Не пьяна.

— Я за тобой не посылал.

Я опускаю ресницы, как скромная девочка. Улыбаюсь, стараясь не показывать зубы.

— Я велел тебе держаться подальше.

— И все-таки… — Я высвобождаю из прически прядь волос, кручу ее между пальцами. — Мне приходится платить за дополнительные уроки, чтобы выучить танец рабыни. Так что это неправильно.

Я вдруг понимаю, что ненавижу месье Лефевра, его тощее лицо, запах его комнаты, которую долго не проветривали, язык, которым он быстро облизнулся, когда я стала играть с волосами.

Он чуть-чуть приоткрывает дверь, и я проскальзываю внутрь, закрывая ее за собой. Он сжимает кулаки, и я кладу руку ему на грудь, на накрахмаленную рубашку, там, где сердце. Это совсем нетрудно. Наверное, так и бывает, когда ты уже не хочешь ничего, кроме тридцати франков. Наверное, это же случилось с Жервезой, когда она приставала к мужчинам на улицах, мечтая о стакане вина. А может быть, это Мари Первая постаралась, она ведь знает, как лучше.

Это она подняла мою руку, она положила мою ладонь. Он смотрит на меня, потом поднимает глаза. Убирает мою руку.

— Порисуйте меня, — говорю я, проскальзывая за ширму. Я раздеваюсь, задерживая дыхание. Я слышу, как он ходит по комнате, открывает ящики, захлопывает их. Потом шуршит бумага. Для рисования? Наверное. Он вспоминает о наших прежних сеансах.

Он стоит у того комода, где лежат мои тридцать франков. Он наклоняется над ним, опираясь о блестящее дерево растопыренными пальцами. На комоде лежит груда газет, на которые он смотрит. Но он не видит ни страниц, ни слов. Он погружен в себя.

Он прочищает горло и, не смотря на меня, берет первую газету.

— Это из Le Figaro, — говорит он и читает вслух. — «Реализм статуэтки Дега заметно смущает публику. Их представления о скульптуре, о ее холодной и безжизненной белизне, о методах, которые используют уже сотни лет, повергнуты. Первым же ударом Дега опрокидывает традиции скульптуры. Также, как несколько лет назад, он потряс устои живописи. Эта статуэтка — единственная по-настоящему современная скульптура, которая мне известна».

Он смотрит на меня, и я улыбаюсь. «Современная» — это хорошо. Что-то, пришедшее на смену «холодной и безжизненной белизне» — тоже. Он поднимает руку, говорит:

— Дай мне закончить. — И берет следующую газету. — Le Courrier du soir. «Эта девочка с ее вульгарным, вздернутым носом, выпяченными губами, маленькими полузакрытыми глазами уродлива. Но позвольте художнику вас переубедить. Рядом с этой статуэткой я испытал самые невероятные впечатления от искусства в своей жизни. Однажды она будет стоять в музее, и ее будут считать провозвестником современного художественного стиля».

— Я знаю, что я некрасивая, — шепотом говорю я. — Всегда знала. — Я прикрываю рукой голую грудь. Где моя шаль? Мне она так нужна сейчас.

Он роется в газетах, наконец, выбирает еще одну. Выпячивает губу. Морщит нос, как будто слова плохо пахнут.

— «Подбородок у нее поднят, лицо землистое, болезненное и слишком рано выцветшее. Руки стиснуты за спиной, плоская грудь вбита в покрытый воском лиф, ноги расставлены, бедра, которые от экзерсисов стали сухими и мускулистыми, прикрыты кисейной юбкой, шея напряжена, волосы кажутся настоящими. Танцовщица предстает нам живой, как будто она сейчас сойдет с пьедестала».

Наверное, месье Дега радуется, читая эти газеты. Он видит в них слова «современный», «новый», «живой». А он подумал обо мне? О том, что слова, которые превозносят его, унижают меня? Помешало ли это ему возиться с пастелью и кистями, замер ли он хоть на миг, поднес ли палец к губам? Наверное, он считает, что это ничего не стоит — выдернуть из Оперы девушку, способную отправить человека на гильотину, и выставить ее всему миру на потеху?

Он заплатил. Он платил по шесть франков.

Месье Лефевр снова смотрит на газеты, и я пользуюсь этим шансом, чтобы сделать крошечный шажок назад, к ширме и к своей шали.

— Что, заскромничала вдруг?

Я кусаю губы, моргаю, чтобы не заплакать.

Он хватает еще газету, читает:

— «Порочная физиономия этой девочки, почти девушки, этого цветка канав, отмечена отвратительной печатью всевозможных грехов».

— Твое смирение — обман, — говорит он. — Ты просто дразнишься. Уж я-то знаю.

Я видела печать всевозможных грехов на портрете Эмиля Абади и Мишеля Кноблоха. Гнусные рыла, мертвые глаза, жестокие ухмылки. Я видела порок и на своем лице, в зеркале.

— Шаль, — с трудом прошу я.

Горячие слезы бегут по щекам, жгут глаза.

— Ты нахалка, — бросает он. Лицо его дергается. — Тебе хватило наглости явиться ко мне и играть с волосами, хотя я велел тебе держаться подальше.

Я нащупываю пальцами заусенец и сильно дергаю. Он отрывается, принося с собой успокоение. Моя плоть плачет. Она липкая, мокрая. На руках у меня кровь.

— Он не единственный это заметил. Вот из Le Temps. «Со звериным бесстыдством она смотрит вперед. Лоб, наполовину скрытый челкой, и рот уже несут на себе знаки порока и гнусности. Может быть, Дега увидел в будущем этой танцовщицы то, чего не знаем мы? Из оранжереи театра он выдернул побег ранней безнравственности, иссохший раньше времени, и демонстрирует его нам».

Он проходит мимо меня, задевая, и берет за руку. Хватает мою шаль с ширмы, швыряет мне под ноги.

Тихие слезы уже давно закончились. Плечи у меня обвисли, желудок дергается, сжимаясь. Я реву, задыхаясь, тру глаза ладонями, размазываю по лицу кровь, сопли и слезы. Комок шали лежит у ног, но я его не трогаю.

— Мои тридцать франков, — я говорю умоляющим голосом маман, тем, которым она просит у меня несколько су, если бутылка у нее кончается раньше, чем приходит ночь. Я наступаю на шаль, хватаюсь за рубашку на груди месье Лефевра. Одной рукой я притягиваю его к своему голому телу, другой тянусь к его брюкам, к ширинке, к тому, что шевелится под ней.

— Давайте, месье Лефевр. Повеселимся немного.

Это не я. Это не мой голос. Не скулеж Шарлотты и не просьбы маман. Голос красивый и звонкий, голос злого ангела, которому надоело ждать.

На мгновение он кладет руку мне на зад, гладит меня, а потом отталкивает прочь.

Он поправляет воротничок и кричит, чтобы я убиралась.

Маленькая танцовщица

Танцуй, крылатая негодница.

Не нужно любви, твоя жизнь — это танец.

Раскинь руки, ищи равновесие.

Тальони, явись, принцесса грез!

Нимфы, грации, души былого!

Одобрите мой выбор, одобрите

Девочку с дерзким лицом.

Пусть она поймет, чего стоит, пусть

Сохранит в зените славы

Память о своих трущобах.

Эдгар Дега

Антуанетта

Настоятельница смотрит на часы, привязанные к поясу, выглядывает за ворота Сен-Лазар, смотрит налево, направо.

— Никто не придет, — говорю я.

Она гладит меня по руке, пытаясь успокоить. Ведь я выхожу из тюрьмы, а мать не встречает меня у ворот.

— Мама прислала сказать, что ее ждут в прачечной.

В ту секунду, когда прозвучали эти слова, я понимаю свою ошибку и с трудом сглатываю. Так я должна сглатывать ложь — до того, как она станет словами. Это сложнее, чем я думала. Я несколько раз срывалась за время, прошедшее после разговора с настоятельницей. Ничего серьезного, так, всякая мелочь. Например, я сказала монашке, которая раздавала бобы, что я еще не получила свою порцию, или рассказала кому-то из падших женщин, что была корифейкой, а еще сказала, что вовсе не была любовницей Эмиля. Но все-таки я должна перестать врать. Кроме одной-единственной последней лжи, которую я должна произнести. Ради Мари.

Я сжимаюсь, как меха, когда из них выходит воздух.

— Никого она не присылала. Она не из тех, кто может об этом подумать.

Настоятельница сжимает мою руку, как будто мы подруги. Я неуклюже, как курица, киваю.

Она протягивает мне мешочек на завязках, тот самый, который я три месяца назад принесла с собой в Сен-Лазар. Очень хочется его открыть. Я знаю, что денег, украденных из бумажника Жан-Люка Симара, там больше нет, а вот как насчет того, что он отдавал мне добровольно? Я глажу потертую кожу и думаю, что раньше непременно крикнула бы, что сестры, небось, успели поживиться. Засовываю мешочек в карман сиреневого шелкового платья. Я бы не хотела возвращаться в мир именно в нем, но выбора у меня не было, когда Крот утром вошла в мою камеру с этим платьем, а вышла с домотканым тюремным одеянием.

— Сто девяносто восемь франков, — сказала настоятельница. — Деньги, с которыми ты к нам пришла.

Я куплю что-нибудь красивое для Мари и Шарлотты, какие-нибудь безделушки, может быть, гребни с шелковыми цветами. Для маман я закажу обед в «Нувель Атен» на Пляс Пигаль. И, может быть, Полетт из прачечной позову. Конечно, обо мне будут судачить, когда я вернусь поджав хвост, но зато я могу сказать месье Гийо, что наловчилась обращаться с иголкой и ниткой. Он отдает штопку и мелкий ремонт куда-то на сторону, и мне нужно убедить его отдавать все это мне.

Прибежала Крот с тем же узлом, который был при мне. Старая юбка, в которую завернуты две блузки, две пары чулок, трое панталон и еще одна юбка. Все мое имущество. Я беру узел, глажу старую шерсть, выцветшую до желтовато-серого цвета. Я представляю палящее солнце, яркое небо, штаны, на которые я ставлю заплатку, вырезанную из этой юбки. Игры воображения.

— Останься, поешь, сегодня овощной суп, — говорит настоятельница. — Мы отправим весточку о твоем освобождении.

Она поворачивается, уже открыв рот, чтобы поручить Кроту отправить записку на рю де Дуэ.

— Я пойду. Нужно узнать про Мари.

Я так долго ждала, так мечтала выйти, найти сестру и прижать к себе.

Настоятельница раскрывает объятия — рукава падают, как крылья — и на мгновение закутывает меня в черное сукно. Девушки уходят отсюда в слезах, перебирая четки, не понимая, что им делать с новообретенной набожностью. На мгновение мне хочется остаться, в тепле, в крепких объятиях. Но мне нужно вытащить Мари из той двери. И нужно это сделать, пока не стало слишком поздно. Если еще не слишком поздно. Я обращаю к облакам короткую просьбу — может быть, это молитва — и отстраняюсь. Медленно, чтобы не обидеть настоятельницу, женщину с сияющим лицом и пронзительными глазами. Она снимает с шеи огромную связку ключей и вставляет в ворота самый большой. Щелчок.

— Благослови тебя Бог. Не забывай молиться.

Ее голос, а потом и тюрьма Сен-Лазар исчезают вдали. Я бегу.

Мари

Длинная рукоять из слоновой кости треснула в двух местах, и мне приходится прижимать ее, чтобы лезвие ножа не выскочило. Ручка точила пропала так давно, что я не знаю, была ли она. Я вожу лезвием по неровной поверхности, с одной стороны, потом с другой, как учил папа. Ножницы подошли бы лучше, но, как и все, еще не сломанное, они давно отправились в ломбард.

Я берусь за высокий воротник серого платья, но в зеркале все отражается наоборот, и режу шелк. Надо, наверное, снять платье и кинуть его на пол, но я так устала. Я всю ночь бродила по улице, дрожала, мрачно смотрела на людей. Столько народу видело мой красный нос, распухшие веки, звериное лицо.

Я заканчиваю то, что начала. Только абсент позволяет избавиться от мыслей. Мне нужен абсент.

Антуанетта

Врываясь в нашу комнату, я ору:

— Мари! — а потом: — Детка, мама!

Но никого нет, и в ответ только тишина. Я стою, тяжело дыша, цепляясь за ручку двери, понимая, что жалеть себя — только терять время. Но я все равно опускаю плечи.

Присев у печки, достаю из холодной золы обрывок серого шелка. Я провожу пальцем по краю. По форме он похож на половину овала, а размером — в две моих ладони. По одному краю идет узкая, хорошо прошитая кайма, но второй выглядит так, как будто его обрезал ребенок, впервые в жизни взявший в руки ножницы. Я бросаю кусок шелка, отрезанный от ворота платья Мари, того, в котором она приходила в Сен-Лазар, обратно в печку и встаю.

Мари

Я глажу красную плюшевую подушку, лежащую на скамейке у кафе. Прислоняю больную голову к стене.

Основной зал и то место, где сижу я, разделяет дубовая стойка высотой по плечо мужчине. Сверху установлено стекло.

Хозяйка, которая вяжет, сидя на высоком стуле, видит оба зала. Не переставая щелкать спицами, она оглядывает меня исподлобья, задерживая взгляд на обтрепанном вороте шелкового платья. Я играю с фарфоровой спичечницей, передвигаю ее по грязной мраморной столешнице туда-сюда.

Я уже заказала стакан абсента и не могу передумать. Карманы у меня пусты, нужно найти парня, который за меня заплатит. Может быть, этот, за соседним столом. Он в штанах каменщика и уже перешел от биттеров к кассису.

Я сижу там битый час, смотрю на каменщика, жду, когда он поднимет глаза от стакана. Но мне ни разу не выпадает шанс хотя бы улыбнуться, чтобы парень, который выпил два стакана биттера и три кассиса, захотел женского тела.

Я заказываю еще один абсент, смотрю, как служанка косится на хозяйку, а та кивает, подтверждая, что мне можно налить. Двое играют в домино. Еще один листает Le Temps. Каменщик смотрит в свой стакан. Старик зевает, глаза у него слезятся, во рту видны почерневшие зубы.

Антуанетта

Альфонс бежит через рю де Дуэ от своей булочной, кричит:

— Антуанетта! Антуанетта!

Что такое?

— Насчет Мари. — Он открывает рот, потом закрывает, не говоря того, что хотел сказать.

— Ты видел мою сестру? — осторожно спрашиваю я. Он очень робкий.

— Я искал ее вчера. — Он ковыряет мостовую носком ботинка. Я делаю каменное лицо, даже не моргаю, чтобы не спугнуть Альфонса. — Я думал, что она, наверное, репетирует, но она не пришла домой, даже ночью, — он стискивает руки. — По средам она всегда идет в Оперу к полудню. А сегодня не пошла.

Тут его окликает служанка из кафе, которая стоит на крыльце пекарни с дюжиной багетов подмышкой.

Бежать ли мне на Пляс Пигаль, зайти ли в «Нувель Атен», в «Дохлую крысу» или сразу идти на рю Мартир, где работают самые лучшие кафе и брассери? Я закрываю лицо руками. В Париже сотни мест, куда может пойти сломленная девушка.

Мари

Костяшки домино так и щелкают. Одна партия закончилась, началась другая. Щелкают и спицы, широкая горохово-зеленая полоса становится квадратом. Шуршат газеты — их берут, читают, складывают и отбрасывают. Газеты мнутся, на них проливают ликеры, биттеры и абсент.

Старик посылает мне воздушный поцелуй, поднимает стакан, пьет. В ответ я поднимаю свой. Но старик не подходит, так что я заказываю еще. Я делаю длинный глоток, стираю с серого шелка каплю абсента. Каменщик ушел домой.

Антуанетта

В одном кабаке у дверей курит парень, а второй отсылает меня кивком. В другом проститутка расправляет и без того ровно натянутый чулок.

— Ты не видела девушку? — спрашиваю я. — В хорошем шелковом платье, сером, с порванным воротом?

Я вижу людей в шляпах и без, иногда в цилиндрах. Начищенные ботинки и накрахмаленные воротнички. Стоптанные туфли и мятые воротники. И везде дым, домино, газеты, стаканы. И нигде нет Мари.

Мари

Я кладу обе руки на мраморный стол, за которым сидит старик. Кладу, чтобы не упасть. Наклоняюсь к нему и чувствую вонь гнилых зубов.

— Привет, дорогуша.

Он оглядывает меня:

— Шестнадцать есть?

— Конечно, — вру я.

— Не хочу проблем.

— Мари Первая. — Я сажусь рядом, но он не называет своего имени.

Он отпивает битера, потирает ладонью бедро.

— А с твоим платьем что случилось?

— Воротник был очень тугой, душил.

— Еще будешь?

— Спасибо, — я протягиваю свой стакан.

Антуанетта

Я приоткрываю дверь танцевального класса. За спиной мадам Доминик я не вижу Мари, только Шарлотту. Я припоминаю, что по средам она занимается вместе с девочками постарше. Она скользит носком одной ноги по второй, вытягивает эту ногу перед собой. Девлоппе. Такое же высокое, как у всех остальных, хотя у станка она кажется совсем крошкой. Она отводит поднятую ногу в сторону, раскрывает руку, поворачивает голову. Замечает меня и тут же бежит ко мне, обнимает, вышибая воздух из груди, кричит:

— Я знала, что ты придешь!

Мадам Доминик бьет в пол тростью.

— Шарлотта!

— Сегодня, — не обращая на нее внимания, говорит мне малышка. Не отпускает мою руку, делая шаг в сторону. — Сегодня мой дебют. «Дань Заморы», первый акт.

И тут же мрачнеет:

— Я не знаю, где Мари. Найди Мари.

Мадам Доминик поднимает палец, привлекая мое внимание. Просит скрипача замедлить темп, девочкам велит начинать с левой ноги. Выходит со мной в коридор, прикрыв за собой дверь.

— Где твоя сестра?

— Я думала, она здесь.

— Мари пропустила занятие вчера и сегодня тоже не явилась.

— Может быть, придет вечером? Она ведь танцует сегодня?

— Передай ей, чтобы не утруждала себя, — она открывает дверь и бросает через плечо: — У Бланш хватило ума выучить партию.

Мари

— Ты так прямо держишься, — говорит старик.

Я немного расслабляюсь;

— Я балерина.

Но это неправда. Больше нет. Я пропустила занятие у мадам Доминик вчера и сегодня. Даже если сегодня я сумею пройти мимо бдительного взгляда консьержки, а потом и костюмерши. У меня нет ни шанса.

Я смогу держать арабеск, с которого начинается танец рабынь, на четыре медленных счета.

— Непохожа, — говорит он, постукивая по столу желтыми пальцами.

Но я не слышу его. Я радом с Шарлоттой. Я вижу, как она пудрит нос рисовой пудрой, втирает грим в щеки, наносит помаду на губы, трогает подкову на маленьком столике у комнаты консьержки. В кулисах она размазывает по рукам белила, натирает туфли канифолью. «Где же Мари?» — думает она. Выглядывает меня. Может быть, я с другой стороны? Да, в этом все дело. А Антуанетта где? Она на балконе, наклонилась к самым перилам. Только в это и может поверить Шарлотта.

Я вскакиваю со стула. Достаточно быстро, чтобы уклониться от руки старика.

Антуанетта

Мы с Мари сидели в зале для посетителей в Сен-Лазар, разделенные железной решеткой.

— На твоих руках кровь невинного, — сказала я, и эти слова просочились через решетку. Я хотела довести ее до отчаяния и сделала это. Я бросила эти слова ей в лицо.

Мари

Месье Дега стоит под одной из арок, наблюдая за проходящей мимо публикой. Людей очень много. И все же я привлекаю его блуждающий взгляд. Я вижу, что он замечает мою усталость, мой неверный шаг, порванный шелк. Я вижу, что он все понимает. Я спотыкаюсь, но беру себя в руки. Надеюсь, что, даже когда он потерял меня из виду, когда я уже подошла к заднему входу, затерялась в лабиринте коридоров, ведущих на балконы, надеюсь, что он так и стоял, поглаживая бороду, вспоминая тело и душу маленькой танцовщицы четырнадцати лет.

Антуанетта

Я сижу в первом ряду балкона четвертого яруса. Встаю. Сажусь обратно. Я не смогу сказать Шарлотте, что пропустила ее дебют. Я разглядываю оркестровую яму, надеясь увидеть дирижера, поднятый смычок, любой знак того, что занавес скоро поднимется.

Ко мне вдруг наклоняется женщина с бархатной ленточкой на жирной шее.

— Вы, кажется, обронили свои цветы. — Она протягивает мне брошку с двумя желтыми розами. — Наверное, застежка расстегнулась.

Я смотрю на красивую брошку, думая, что она может стоить пару су, но отвожу руку.

— Это не мое.

Осталась всего одна ложь.

Мари

Антуанетта сидит в первом ряду. На ней сиреневое шелковое платье, и она то теребит ткань юбки, то перебирает ногами. Нервная, как белка. Но даже в этом платье она не кажется такой же чистенькой, какой вышла из дома мадам Броссар. Она как будто долго бежала, как будто бежала все свои девятнадцать лет.

— Антуанетта, — тихонько зову я.

Если захочет, она может притвориться, что не слышит. Но она сразу поворачивается ко мне, и глаза ее вспыхивают, как будто кто-то подул на затянутые пеплом угли. Она протискивается мимо двух дам, сидящих между нами.

— Может быть, вы извинитесь? — говорит одна, с клочковатым меховым боа на плечах.

Антуанетта не огрызается: «Может быть, вы уберетесь с дороги?» Нет, она кладет руку на плечо даме и слегка его пожимает. А потом сжимает ладонями мне щеки и смотрит на меня как львица, защищающая своих котят.

Антуанетта

Когда Мари успела так постареть? Когда у нее провалились глаза и запали щеки? От нее пахнет абсентом и табаком. У меня дергаются губы, но я заставляю их сложиться в улыбку.

— Я пришла в себя, — говорю я. — Это Абади велел мне отметить крестиком тот день, когда они с Кноблохом убили вдову Юбер.

Сто, тысячу раз Мари слышала, как я вру. Тысячу раз я давала ей повод сомневаться в моих словах. Но этого больше не будет. После тысячи правдивых слов сомнение уйдет.

Я высоко держу подбородок, смотрю ей в глаза. Последняя ложь. Единственная, которая имеет смысл.

Мари

У нее такой спокойный взгляд. Она не отводит глаз, не кусает губы, не трогает себя за нос. У нее не дергаются руки. Но, наверное, это все равно ложь.

— Я знала, — говорю я, пытаясь добавить в голос немного презрения. — Я всегда знала.

Она нежно гладит меня по щеке. Прижимается лбом к моему лбу.

Ложь, произнесенная как подарок?

Ответный подарок?

Я не знаю.

Антуанетта

Оркестр играет несколько тактов, и роскошный бархатный занавес с кистями поднимается. За ним арки, башни и башенки, дорога ведет на площадь и взбирается на холм. Из кулис выходит на сцену самой грандиозной оперы в мире крыска с лицом ангела. Я наклоняюсь ближе, Мари хватает меня за руку. Публика взрывается аплодисментами. Эта крыска сияет, она королева сцены, она грациозна, как луна, она легче воздуха.

1895

Мари

Я кладу руку на лоб Матильде, и она открывает глаза.

— Мама, — говорит она и снова смыкает веки.

Я тихонько дую ей в лицо, и она наконец просыпается.

— Завтра у меня именины, ты же помнишь про туфли?

Эта восьмилетняя девочка не забыла обещанного месяц назад. Я сказала, что на ее именины заштопаю носки ее балетных туфель, чтобы они стали жестче и она могла бы вставать на пальцы. Мадам Теодор объяснила этот трюк классу Матильды, и Матильда раз десять повторила, что другие подарки ей не нужны.

Женевьева, которая старше ее на одиннадцать месяцев, садится в их общей кровати. Протирая глаза, она говорит:

— Мама, не надо. Крыски носятся на полной стопе.

Потом сестренки заворачиваются в одеяло, пихаются, смеются, ночные рубашки задираются до бедер.

— Вставайте обе, — велю я. — Умывайтесь и спускайтесь пить шоколад.

На лестнице я вдыхаю запах горячего хлеба, доносящийся из пекарни, и не понимаю, когда они успели вырасти. Почему так быстро? Вчера Женевьева сказала, что все решила и будет модисткой. Эту идею заронила ей в голову Антуанетта, уверяя, что у Женевьевы талант сочетать фиолетовый лоскуток с желтым, а вот эту ленточку с вон той тесьмой. Ее умение управляться с иглой — тоже заслуга Антуанетты. Если Женевьеву вдруг не видно, значит, она возится с обтрепавшимися петлями и разошедшимися швами, которые берет в починку Антуанетта, а еще с обрывками кружева и лоскутками, которые она выуживает из тележки старьевщика. Это взаимовыгодный обмен. Он отдает штаны или сюртук и получает их зачиненными и приведенными в порядок, готовыми отправиться в ломбард. Антуанетта получает отделку, а Женевьева — возможность часами завязывать банты из лент и крутить розетки из кружев. Матильда часто бегает за Женевьевой через рю де Дуэ, в комнату, где прошло мое детство и где до сих пор живут Шарлотта с Антуанеттой. Правда, теперь буфет там всегда набит, стены чисто побелены, а за тяжелой парчовой занавеской стоят нормальные кровати. Матильде не нравится мелкая работа, она теряет обрывки тесьмы и кусочки лент, которые постоянно выпадают из рук. Она говорит, что будет танцевать, как тетя Шарлотта.

Столько раз мы смотрели на сцену с четвертого яруса, Матильда хватала меня за руки, Женевьева не находила себе места, а я все время боялась, что вдруг осознаю, что потеряла, и заплачу в темноте. Это не столько сожаление, сколько плач по танцу, по мгновениям, когда я познавала мир во всей его полноте, знала все его печали и радости. Может быть, я скучаю по той мечте, которая когда-то поднимала меня с постели и вела в пекарню, а потом в класс, по мечте, которая наполняла меня до краев и сменилась постепенно тихим желанием вырастить Матильду и Женевьеву.

Шарлотта карабкалась по балетной лестнице, из второй линии кордебалета в первую, стала корифейкой, а потом и сюже. Ее обожают ценители Оперы, за плечами у нее два романа и дважды разбитое сердце. Теперь появился художник-декоратор, который не дарит ей желтых птичек в золотых клетках и не присылает портниху снять мерки для шелкового платья. У него честные грустные глаза, а на Пасху он выдул яйцо и разрисовал его крошечными цыплятами. Шарлотте страшно понравилось, и теперь на каминной полке стоит целая коллекция расписных яиц. Матильда ходит в дом напротив, чтобы постоять у папиного буфета, поделать плие и потянуть ноги, послушать, как Шарлотта говорит:

— Очень хорошо! Тяни шею выше, как Тальони.

Она ничем не отличается от девочек, которых рисовал месье Дега.

Он переехал из мастерской на рю Фонтэн, но куда — я не знаю и не пыталась разузнать. Временами я вижу его в Опере и тогда прячусь за колонну или утыкаюсь в вязание. Однажды, когда Шарлотта танцевала в дивертисменте в «Фаусте», а мы с Матильдой и Женевьевой ходили на премьеру, я увидела, что он заметил меня, а потом и девочек. Я задвинула девочек за спину и подождала, пока он посмотрит на меня снова.

— Месье Дега, — сказала я.

Он не назвал меня по имени. Наверное, он его забыл.

— Красивые девочки, — сказал он, и я снова загородила их собой. Не знаю, прочитал ли он на моем лице грубость или что-то другое, но он понял, что мне до сих пор больно от слов, напечатанных тогда в газетах. Он сказал:

— Я держу статуэтку в мастерской. Наверное, она будет стоять там всегда. Мне предлагают отлить ее в бронзе, но это слишком большая ответственность.

— Да. Бронза предназначена для вечности.

Маман так и не узнала, что Антуанетта стала шить, не узнала о триумфе Шарлотты в Опере. Она никогда не видела Матильду и Женевьеву. Однажды утром она пошла в прачечную, но не дошла до нее. Так сказал месье Гийо.

— Вы поставили ее на отжимную машину? — спросила Антуанетта, и он кивнул, ослабляя галстук. Она покинула нас, исчезнув в те темные дни, когда Антуанетта шила на месье Гийо, не получая ни единого су. Она говорила, что проходит испытание — идеально чинит все, что ей предлагают, позволяя ему проверять каждый стежок в течение трех месяцев. Если у нее получится, только тогда он решит, стоит ли отдавать ей работу за деньги.

Я не работала вовсе. Нет. Я отдыхала, так говорила Антуанетта, хотя каждый день, когда светило солнце, она заставляла меня доходить до вершины Монмартра и назад. У нас были только деньги, которые Шарлотта получала в Опере, да еще три франка за каждый месяц, что она танцевала на сцене. Антуанетта уже отдала месье Леблану монеты, которые принесла из Сен-Лазара, выколотив из него большую скидку, потому что уплатила за три месяца вперед. Мы ели ломаные апельсиновые мадленки и подгоревший хлеб, который оставлял нам Альфонс. Слизывая крошки с пальцев, Антуанетта весело говорила:

— Господи, и сколько противней он может уронить? И когда же отец свернет ему шею — нельзя столько хлеба жечь!

Однажды Антуанетта и Альфонс поссорились. Они стояли на улице, а я собиралась идти на Монмартр, но замерла под дверью, подслушивая не предназначенный для моих ушей разговор.

— Нет еще, — сказала Антунетта, — она сама не своя.

— Я не знаю, сколько папа будет ждать, — ответит он, — та девушка, которую мы взяли месить тесто, отлынивает от работы и бездельничает, стоит ему только отвернуться.

— Сделай это ради Мари. Убеди отца подождать.

Я прижалась плечом к двери, но не стала ее открывать.

— Как мне это сделать, Антуанетта?

— Ну, шлепай эту лентяйку по заду, что ли. Если девушка думает, что нравится сыну хозяина, она всегда начинает работать лучше. Несколько месяцев тяжелого труда — и дальше можно будет не работать до конца жизни.

— Я никогда не трогал Мари.

— А Мари в этом не нуждается. Она от рождения работает как вол.

Я открыла дверь. Альфонс сдернул колпак и смял его в руках. Я почувствовала, что краснею, и он тоже покраснел. Я не стала говорить, что он очень добр. Кивнула ему и убежала быстрее кролика, который ускользнул из кастрюли.

Я знаю точное мгновение, когда Антуанетта передумала и разрешила Альфонсу сказать мне, что его отец снова хочет нанять меня. Она шила, сидя за маленьким столиком, а я вернулась с Монмартра и сказала, что видела масло, вытекшее из старого фонаря в лужу.

— Я поводила в луже носком ботинка, и пятна, которые были там, задвигались.

Антуанетта отложила шитье и погладила меня по щеке. Я увидела радость в ее глазах.

Я мешу тесто на столике, придвинутом к окну пекарни, чтобы видеть, как гуляют на улице Матильда и Женевьева. Альфонс останавливается рядом со мной, как он иногда делает, гладит меня по руке. Руки у него сильные, как у всякого пекаря, но при этом мягкие как бархат, припорошенные мукой. Я говорю ему, что нечестно иметь такие мягкие руки, а он в который раз отвечает, что не мог бы полюбить женщину с мясистыми руками.

— Все часы в танцевальном классе прошли впустую, — говорю я. — Я так старалась научиться мягко держать руки.

Я чувствую, что он смотрит на меня, думает, не начну ли я снова скучать по Опере и по моментам душевного подъема. Но сегодня я думаю, что у Матильды тоже будут эти моменты и золотой свет. Я вдавливаю ладони в тесто, и мои мышцы под пальцами Альфонса твердеют. Пусть он знает, что я не грушу.

Как и каждое утро, Антуанетта заходит за круассанами. Один для себя и один для девочки, которую она взяла в ученицы.

— Как поживает Агнесс? — спрашиваю я.

С ней вечно происходят какие-то истории. Она сказала, что ей шестнадцать, хотя ей не было и четырнадцати. Рассказала, как украла капор из витрины ломбарда на рю Фонтэн. Назвала Антуанетту коровой, когда та велела переделать неровный рубец, и швырнула в нее катушкой ниток после просьбы уточнить, имеет ли она в виду то, что Антуанетта кормит ее молоком и сыром. Агнесс — именно тот человек, в котором нуждалась Антуанетта, когда стала работать на две прачечные вместо одной.

— Мне нужна ученица, — сказала она настоятельнице в Сен-Лазар. — Девочка, которая не готова просто тихонько войти в жемчужные врата.

Антуанетта качает головой:

— Вчера она рассказала мне, что ее ограбили в субботу, и попросила несколько су вперед.

Такое вряд ли может вызвать в ком-то надежду, но именно надеждой вспыхивают глаза Антуанетты.

— А я, — продолжает она, — положила руки ей на плечи и спросила: «А тебя ограбили до того, как ты надушила волосы, или после? До того, как ты спрятала в туфлю новое кружево? До того, как ты накупила красной карамели, которая так и не отстала у тебя от зубов?» Когда я закончила, она сложила руки на коленях и стала печальной, как поникшая роза. Я нашла в шкафу ветчину, лук, картошку и положила рядом с ней. «Не знаю, почему ты врешь, но знаю, что у тебя беда». Тогда она разревелась и сказала, что, как дура, пошла в «Черную кошку», проснулась с больной головой и пересохшим ртом и жалеет, что промотала все заработанное.

— Ты такая добрая, Антуанетта, — замечаю я. — Так ты вырастишь из Агнесс честную работящую девушку.

Такую же, как сама Антуанетта, трудолюбивую как пчела и честную как зеркало.

Антуанетта всегда говорит правду, даже если ей приходится сообщать Шарлотте, что ее художник вовсе не красавец, Альфонсу — что она пробовала меренги и получше, а мне — что Матильда не такая послушная, как Женевьева.

Когда я закусила губу, она добавила:

— Господи, Мари, ты же знаешь, что я не могу врать.

Иногда она колеблется, прежде чем сказать обидные слова, наверное, спорит с собой, так ли важна правда. Я успела понять, что если она долго молчит, переспрашивать не нужно.

Она смеется, и я тоже смеюсь, потому что люди, которые с утра приходят за хлебом, не хотят видеть, как жена пекаря и ее сестра ревут у окна. Мгновение мы с ней стоим плечом к плечу и смотрим на рю де Дуэ. Матильда держит в руках великолепное розовое перо, колышущееся на воздухе. Прикладывает его к щеке, к шее, щекочется.

— Твое? — спрашиваю я.

— Страусиное. Какая-то дама потеряла, наверное.

Матильда наклоняет голову набок. Так она делает, когда что-то решила. И тут же бросается бежать, как будто за ней собаки гонятся. Резко останавливается в паре шагов от Женевьевы и протягивает ей находку. Женевьеву приходится подтолкнуть, чтобы та поняла, и тогда она протягивает руку за пером, за тонким пухом любви, которую одна сестра дарит другой.

От автора

В книге я старалась придерживаться известных фактов о жизни сестер ван Гётем. В 1878 году Мари и Шарлотту приняли в балетную школу при Парижской опере, где их старшая сестра Антуанетта была статисткой. Их отец, портной, уже умер, а мать работала прачкой. Они жили в Девятом округе Парижа и в 1880 году осели на рю де Дуэ, под Монмартром, в нескольких кварталах от студии Эдгара Дега, расположенной на рю Фонтэн. В этом году Мари сдала экзамен, вошла в кордебалет и впервые вышла на сцену.

С 1878 по 1881 год Эдгар Дега очень много рисовал, писал и лепил Мари. Наиболее известна «Маленькая танцовщица четырнадцати лет», которая была представлена на Шестой выставке независимых художников в 1881 году, вместе с пастелью, изображающей осужденных преступников Эмиля Абади и Мишеля Кноблоха. Критики хвалили «Маленькую танцовщицу» как единственную современную скульптуру и при этом видели в ней уличную девчонку, «лицо которой отмечено обещанием всех пороков».

Лет шесть назад я видела документальный фильм ВВС «Частная жизнь шедевра: маленькая танцовщица четырнадцати лет». Его авторы задавались вопросом, зачем Дега выставил танцовщицу рядом с портретами преступников? Намекал ли он на преступное будущее девочки в витрине? Мне захотелось исследовать этот момент. Считал ли Дега, что определенные черты лица намекают на врожденную порочность человека, хотел ли показать это в своей работе? Как и Эмиль Золя, который в то же самое время поддерживал научные взгляды, излагавшие детерминистские взгляды на жизнь. Как эти представления могли повлиять на жизнь четырнадцатилетней модели? Одновременно я изучала историю Эмиля Абади и Мишеля Кноблоха. Судя по документам, Абади обвинялся в трех убийствах. Женщине по фамилии Безенго Эмиль Абади и Пьер Жиль перерезали горло в Монтрёе. Оба были приговорены к смерти, но казнь заменили пожизненной каторгой в Новой Каледонии, когда Абади опубликовал «Историю человека, осужденного на смерть».

Вдову Юбер, торговавшую газетами неподалеку от дома ван Гётемов, забили молотком до смерти, что привело к дальнейшему расследованию дел Абади и Жиля. Никто из них не был осужден, но следствие определило, что они имели возможность совершить убийство в перерыве между двумя картинами «Западни» Эмиля Золя, в постановке которой они участвовали. В Сен-Манде был убит мальчик-бакалейщик. Кноблох признался в его убийстве и назвал Абади своим сообщником. Оба были осуждены, несмотря на недостаток улик. В суде Кноблох неоднократно повторял, что он сочинил это признание, чтобы попасть в Новую Каледонию. Для стройности сюжетной линии я сделала из трех убийств два и вольно обошлась с датами. Газеты, статьи, протоколы и отзывы на «Маленькую танцовщицу» соответствуют оригинальным по тону, а иногда и вовсе взяты из подлинных документов.

В год после выставки Антуанетта три месяца просидела в тюрьме за кражу семисот франков, а Мари выгнали из Оперы после нескольких штрафов за опоздания и пропуски. Шарлотта, впрочем, преуспела, стала довольно заметной балериной, а потом и преподавательницей. Ее карьера в Парижской опере продолжалась пятьдесят три года.

Нет никаких доказательств тому, что сестры ван Гётем были знакомы с Абади, Жилем и Кноблохом. Переплетение их судеб, тот знаменательный день, когда Антуанетта познакомилась с Абади у Оперы, а потом ела вместе с ним мидии с петрушкой, — это только плод моего воображения.

«Маленькая танцовщица четырнадцати лет» всю жизнь простояла в мастерской Дега. Он отказывался оставлять после себя что-либо, отлитое из бронзы, но после его смерти наследники изготовили двадцать восемь бронзовых копий, которые выставлены по всему миру. Оригинальная восковая скульптура хранится в Национальной галерее искусств в Вашингтоне.

Благодарности

Я глубоко благодарна своему агенту, блистательной Дориан Кархмар. День, когда она предложила представлять меня, можно сравнить с моментом, как если бы меня вывели из мрачного леса на залитую солнцем дорогу. Огромное спасибо моим редакторам Саре Макграт и Ирис Тапхольм за умное и усердное улучшение книги и поиск читателей. Ни один писатель не может и мечтать о лучших союзниках.

Сердечное спасибо Ане Задо, моей первой читательнице, за поощрение и разумную критику. Саре Кобб, за терпение и перевод источников. Джеку и Янин Кобб за вычитку. Моим родителям, Рут Бьюкенен и Алу Бьюкенену, которые стали мне путеводными огнями. Нэнси Бьюкенен, моему лучшему другу во всем мире. Моим мальчикам, Джеку, Чарли и Уильяму Коббам, за то, что заставляют меня смеяться и плакать, и за счастье быть их матерью. Моему мужу Ларри Коббу за то, что дал мне время писать, и за любовь.

Огромное спасибо за помощь Дэвиду Багули, автору «„Западни" Эмиля Золя», Дугласу Друику, президенту и директору Чикагского института искусств и автору «Окружения маленькой танцовщицы четырнадцати лет» (Degas and the Little Dancer. Yale University Press, 1998. P. 77–96) за его революционное эссе, нащупывающее связь между портретами преступников и маленькой танцовщицей, Мартин Кахан, автору «Модели „Маленькой танцовщицы четырнадцати лет“» (Degas Sculptures: Catalogue Raisonne of the Bronzes//International Arts. 2002. P. 101–107), исторического эссе о жизни сестер ван Гётем. Сильвии Жак-Мио, преподавательнице истории танца в Балетной школе Парижской оперы, Вьеру Видалю, директору музейной библиотеки оперы.

При написании этого романа я использовала множество книг, в том числе:

Baguley D. Emile Zola: L’ Assommoir. Cambridge: Cambridge University Press, 1992;

DeVonyar J., Kendall R. Degas and the Dance. New York: Harry N. Abrams, 2002;

Gordon R., Forge A. Degas. New York: Abradale, 1988;

Halevy L. The Cardinal Family. Philadelphia: George Barrie & Sons, 1897;

Kendall R. Degas and the Little Dancer. New Haven: Yale University Press, 1998;

Kersley L., Sinclair J. A Dictionary of Ballet Terms. New York: Da Capo Press, 1979;

Moffett Ch.S. The New Painting: Impressionism, 1874–1886. Geneva; Seattle, 1986;

Pitou S. The Paris Opera: An Encyclopedia of Operas, Ballets, Composers, and Performers. Westport: Greenwood Press, 1990;

Золя Э. Западня.

Газетная статья «Преступный человек», появляющаяся в романе, является переводом статьи «Fous ou Criminels?» из газеты La Nature от 23 августа 1879 года. Статья «О новой выставке живописи в галерее Дюрана-Рюэля» опирается на перевод эссе Луи Эмиля Эдмона Дюранти «Новая живопись», написанное в 1876 году и опубликованное в сборнике «The New Painting, Impressionism, 1874–1886» (P. 38–47).

Статья «Дега и Шестая выставка независимых художников» опирается на эссе Фрони Э. Виссман «Реалисты среди импрессионистов», опубликованное в сборнике «The New Painting, Impressionism, 1874–1886» (P. 337–350). Критические отзывы на «Маленькую танцовщицу четырнадцати лет» появляются в вышеупомянутом эссе, опубликованном в книге «Degas», на страницах 206–207; в книге Джорджа Шеклфорда «Degas: The Dancers» (New York: W.W.Norton & Company, 1984. R 69); и у Чарльза В. Милларда в «The Sculpture of Edgar Degas» (New York: Princeton University Press, 1976, P. 28).

Остальные газетные статьи и выдержки из судебных протоколов основаны на переводах статей из газеты Le Figaro, выходивших с марта 1879 года по август 1880. Тексты Эдгара Дега взяты из сборника сонетов с разрешения сан-францисского магазина книг Wittenborn Art Books, www.art-books.com. Переводы сделаны в основном из Дега и используются с разрешения фонда Эндрю Форджа.

Примечания

1

Уродлив снаружи, уродлив в душе (лат.).

2

Звезда (фр.).

3

Цит. по пер. М. Ромма.

Content

Кэти Мари БЬЮКЕНЕН
ГАДКИЕ ЛЕБЕДИ КОРДЕБАЛЕТА

1878

Мари

Le Figaro. Преступный…

Антуанетта

Мари

Антуанетта

Мари

Le Figaro. Эмиль Золя и…

Антуанетта

Мари

Антуанетта

1879

Мари

Антуанетта

Мари

1880

Антуанетта

Le Figaro. Эдмон Дюранти о новой…

Мари

Антуанетта

Мари

Антуанетта

Le Figaro. Арестованы…

Мари

Антуанетта

Мари

Le Figaro. Убийца из…

Антуанетта

Le Figaro. Воспоминания…

Мари

Антуанетта

Мари

1881

Le Figaro. Бедные…

Антуанетта

Le Figaro. Абади был соучастником…

Мари

Антуанетта

Le Figaro. Юриспруденция…

Мари

Антуанетта

Выдержки из протокола…

Мари

Антуанетта

Le Figaro. Дега и шестая…

Мари

Антуанетта

Мари

Антуанетта

Мари

Антуанетта

Мари

Антуанетта

Мари

Антуанетта

Мари

Антуанетта

Мари

Антуанетта

Мари

Антуанетта

Мари

Антуанетта

1895

Мари

От автора

Благодарности

Примечания