Валера Дрифтвуд

Осьмушка

© Валера Дрифтвуд, 2022

© Оформление. ООО «Издательско-Торговый Дом „Скифия“», 2022

В оформлении книги использованы рисунки автора.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Шакалёнок

Не просила этого, не просила –

В каждой жиле жёсткая злая сила,

В каждом шаге зреет зерно побега,

Не умна,

Не красива,

Невыносима,

Ни родного ночлега, ни оберега,

Будто нету внутри ни твари, ни человека.

Не просила этого,

Не просила,

Не просила ни платьишка, ни дружка.

Не остры клыки,

Не тонка кишка.

Ни стыда? Ни совести? Полуправда,

Полуправда вымеска, межняка.

Не боли нутро, не дрожи рука

И покрепче забудь обо всём назавтра,

Лишь бы ноша была легка.

Не просила ни тварей, ни мертварей,

Ни чужого добра, ни родных корней,

Ни жемчужных бус, ни клинков калёных,

Ни полей зелёных –

не смей,

не смей.

Не суди, не стыди, не студи, не грей

Отмороженных,

Опалённых.

* * *

– А чего попросишь-то, шакалёнок?

* * *

Не добра, некрасива, невыносима…

Ох,

заткнуться,

уткнуться в тебя,

старшак.

Научиться взаправду плакать,

потом – дышать.

Не просила этого,

Не спросила:

Ну скажи, я достаточно хороша?

Неужели достаточно хороша?

Осьмушка

– Пенни? Пенелопа Уортон? Не бойся. Можешь не прятаться. Меня зовут Виктор Дрейк, я из управле…

Костлявый лютый зверь бросается на Дрейка из тёмного простенка, бьёт бестолково, но сильно и с отменной яростью. Дрейк с маху прикладывает зверя об стенку, ловит за худую пясть.

– Пенни!

Спутанные неопрятные волосы, тусклые, в рыжину. Прыщавое юное лицо – черты вполне человеческие, и всё же с некой раздражающей неправильностью. Бледные брови выламывает «домиком», губы жалко трясутся, и Пенни принимается скулить:

– Ы-ы-ы-ы-в-в-в-в-в-в…

С кем другим бы сработало. Дрейк видит и чует больше – и успешно уворачивается от быстрого пинка в колено. Ну что же, не хочешь по-хорошему…

Дом – давно заброшенная развалина – того и гляди обрадует проломом в гнилом полу или куском старой штукатурки с потолка, драться несподручно. Да только вот беда: пара лещей и встрясок отнюдь не могут образумить пойманное чудище, а только подзадоривают его злость. По сравнению с крупным и хорошо обученным всякому бою Дрейком Пенелопа Уортон – мелюзга. Но уж и лютости ей не занимать.

Виктор Дрейк не в восторге от того, что приходится причинять боль, но заломленное запястье наконец-то заставляет Пенни перестать.

– Да не враг я тебе, слышишь! – Дрейк проглатывает слово «тупица». – Вот!! Читай!

Неловко левой рукой доставать ксиву из правого кармана, а что поделаешь. Держит удостоверение перед лицемордочкой Пенни.

– Отдел нечеловеческих рас. – произносит она медленно, ломким подлеточьим голосом. – И при чём тут я.

– Сейчас я тебя выпущу, – говорит Дрейк. – Можешь уйти, гоняться не буду. Но можешь и послушать, что я скажу. Дело твоё. Ввернёшься полицейским – церемониться не будут.

– Ладно, – шмыгает носом Пенелопа Уортон. – Послушаю. Пусти.

* * *

Сидят на полу друг напротив друга – Дрейк устраивается поудобнее, расстёгивает куртку – больше не для себя старается, а чтобы вроде как внятнее показать свои мирные намерения. Пенни сидит, подобравшись – чтобы в любой момент вскочить.

– Давай так. Я начну рассказывать о тебе, а ты поправь, если ошибусь где-то. Или дополни, если сочтёшь нужным.

Пенелопа кивает, откидывает свесившиеся на глаза патлы.

– Родилась ты шестнадцать лет назад и сразу попала в переплёт, так.

– Синдром грёбаного Шмида, – хмыкает она. – Отклонения. Да вы сами видите. Неудивительно, что от меня сразу отказались.

– Кошкин глаз и прочее, – кивает Дрейк. – Однако ошибусь ли я, если скажу – при этом ты почти никогда всерьёз не болела?

– Ну… не чем все, – отвечает Пенни. Даже когда ветрянка ходила, а мне хоть бы хны. Или кишечная зараза тоже. Кашлять я притворялась пару раз, правда. Вши вот бывали. И какая-то хрень кожная.

– Ты четыре приёмные семьи сменила.

– Со мной трудно, блин.

* * *

«И диагнозы у тебя как грибы плодились, что ни год, – думает Дрейк. – При твоём-то жильном здоровье. Я читал. Умственная отсталость, лёгкая степень. Синдром дефицита внимания и гиперактивности. В двенадцать – аж три „косметические“ операции…» Потом – аменорея. И в четырнадцать будьте нате: половая психопатия. Та ещё… формулировочка.

Пенни потирает помятое запястье, смотрит в упор, не отводит взгляда.

– Только Шмид этот у тебя всё равно не сходился, как ни крути.

– Нетипичная картина, – кивает Пенни.

– Разрез глаз… опять же и челюсти. Неправильные, да и не совсем шмидские, верно? И низкорослостью ты отродясь не страдала.

Вот уж это точно. Небось к прозвищам вроде «дылды» и «переростка» ещё лет с пяти привыкла.

– А ещё ты часто слышала… всякое. Что было вроде как не для твоих ушей. Через дверь. Через стену.

Пенни неприятно усмехается.

– Сперва, пока совсем дурёха была, ох и влетало мне за это. А потом ничего… наловчилась пользоваться.

Некоторое время оба молчат. Виктор Дрейк думает, как же это трудно – по нескольку часов каждый день просиживать почти без движения над грамматиками и прочими задачками, когда ноют жилы по хорошей игре, плясовой, драке, по вольному бегу.

Как давят все множества запахов и звуков, о которых толком никому и не расскажешь, потому что никто тебе их не объяснил – и ты даже не владеешь правильным языком, чтобы рассказать о том, что ощущаешь.

– А скажи… шрам у тебя есть? Под животом, под низом. Извини, что спрашиваю.

– Вот такенный. Вроде у меня там органы все были какие-то неправильные. А теперь вообще хрен пойми что. – ухмыляется нахально. – Показать?

– Не надо. Так верю.

* * *

– В третьей семье у тебя вроде всё шло неплохо, да? А потом что-то случилось. Скандал вроде какой-то. С этой девушкой из твоей тогдашней школы. Как её имя? Что-то я запамятовал.

Пенелопа краснеет густо, персиковым румянцем по бледно-пепельной коже. Выдыхает трудно:

– Мэй.

– Красивая? – спрашивает Дрейк.

Пенни пожимает широкими костистыми плечами.

Тогда Дрейк спрашивает иначе:

– Она хорошо пахнет, правильно?

Пенни втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Трёт ладонью лицо. Прикусывает губу. Потом начинает говорить. Что Мэй пахнет как Мэй и никак иначе, и никто и ничто в мире больше не пахнет так, и нет никаких слов, чтобы об этом рассказать, а от молчания, оказывается, бывает очень больно. И башка будто становится набита сладкой ватой, между рёбер дерутся голодные виверны, а ниже, в животе, плавится хренова лава.

А потом над тобой смеются, а потом на тебя орут, а потом всё летит к чертям собачьим, а потом тебя увозят, а потом…

– А Дэвис и Атт здорово тебя доставали? – вдруг спрашивает Дрейк.

Да уж наверняка. И не только они.

Год назад ты однажды дала отпор.

И наказали тебя.

Тебя, а не их.

– У меня есть один друг, – продолжает Дрейк. – Мне показалось, он немного похож на тебя. Иногда, если приходится драться, защищать себя, он вроде как себя забывает – ну, и машется как бешеный. А потом ему другой раз и вспомнить трудно, чего натворил. С тобой было так же?

* * *

– Посмотри-ка, Вик. – ухмыляется Джек Холт. – Что скажешь?

Новостейки в одном из пригородов Аргесты – то ещё месиво.

Двое подростков найдены жестоко убитыми.

Если точнее – забиты насмерть.

И ещё одна девочка пропала.

Из «особых», ха. С отклонениями.

Холт – Тшешш из Пожирателей Волков – доволен, будто только что в карты выиграл.

– На фотку глянь. Тупозубые иногда и в упор ничего не видят, твари.

– Четвертинка? – спрашивает Виктор Дрейк.

– Скорей осьмушка. Но не так тебе спроста осьмушка – золото. Я не я буду, Вик, если это не он… не она их так размазала. Отправляйся сейчас. Найдёшь мне эту Пенелопу Уортон, из-под земли мне достань. Если копы первые до неё доберутся – перейми как хочешь.

Хрустит мослами пальцев, поводит плечами под дорогим пиджаком.

– Считай, я нутром чую, Вик. Ведь людьми выращен этот ососок, как свой. Там и рожу особо сильно править-то не придётся. А ухватки их небось впитал словно родненький, и при этом силы и лютости не растерял, может, и больше только яду набрался. Нам теперь его дорастить пару-тройку лет – ты соображаешь, какая от него может быть польза?.. Пусть и правильной крови в нём всего осьмушка… ни за что не поверю, что человечик в нём сильнее орка.

* * *

Виктор Дрейк глядит на бледно-пепельное лицо Пенелопы, усеянное там и сям вполне людскими прыщами. Едва различимая масть старых, коренных Каменных кланов, весточка последней Орды.

– Не-ет, – тянет Пенни, покачивает кудлатой головой. – Никакого не было беспамятства. Они за мной шли… издевались. Но когда я начала бить, я понимала, что делаю.

Молчит.

Улыбается ласково. Настолько по-тшешшевски, что у матёрого перелицованного орка Вертая, Виктора Дрейка, лёгкая дрожь идёт по загривку.

Добавляет:

– Наверное, смерти они и не заслуживали. Но если бы пришлось, я бы то же самое повторила. Повторила бы… а ведь вы такой, как я. Правда? На вид не сказать, но оно аж зудит. Мы похожие.

– Не совсем, – отвечает Вертай.

* * *

Вертай за рулём уже много часов.

Догоняется крепким кофе на заправке, покупает поесть.

Когда нормальная дорога кончается, Вертай успевает крепко порадоваться выносливости славной своей тачки – где только не носят иногда черти помощника господина Джека Холта по различным рабочим задачам. Второй дорожный рассвет пылает над третьим из великих озёр Запада, и хорошо видны голубоватые дымки далёкого стойбища.

– Жить будешь трудно, но весело, – говорит Вертай на про-щанье косматой подлетке-осьмушке. – Недобитки тебя всему научат.

– И они такие же, как я?

– Много общего, – кивает Вертай. – Родня. Пенни, ты – кровный орк. На какую-то часть.

Межняк, записанный когда-то как Пенелопа Уортон, встряхивает грязноватыми патлами, глаза кошечьи горят.

– Старшачат там двои – орк и человек. Самое то что надо для тебя. Придёшь, всё им расскажешь. Брехать не вздумай – ор-чара твои враки нюхом учует прежде, чем ты до конца доврёшь.

– А вы со мной не пойдёте?

– Если пойду, так, глядишь, на месяц там и останусь, как перед начальством потом покажусь. Теперь уж к зиме только навещу, если живой буду.

– Ладно.

Пенни немного мнётся, потом протягивает ладонь. Вертай отвечает человечьим рукопожатием.

* * *

«Ещё лет пять назад я бы точно отвёз тебя к Тшешшу, – думает Вертай. – Может быть, ему-то я и смогу внятно обосновать, почему вместо этого я отправил тебя к недобиткам, к Штырь-Ковалям. Но себе-то я точно этого не объясню».

Притаившись

Пенелопа стоит под внимательным взглядом главы этого орочьего табора, до самых костей замерев. Сердце колотится сильно, а выдавать своё настоящее волнение – плохо, никогда ни к чему хорошему не приводит. Эту рвань так просто не разгадаешь – длинный полуобритый орк с зеленоватыми косицами на затылке даже не прерывает своего занятия ради знакомства с Пенни. Орк перебирает какие-то клубни не то луковицы, мелкие и довольно грязные. Под ногтями у него земля. По лицу невозможно сказать – рад или не рад прибытку.

– Виктор Дрейк сказал… я могу жить с вами, – неловко заканчивает Пенни свой короткий рассказ.

– Хорошо, если можешь, – кивает орк.

Из большой, в рост, палатки за его спиной выходит человек, взрослый парень – конопатый, с похожей причёской, если эту беду на голове можно так назвать. Выражение лица у него довольно глупое – лыбится во весь рот, а на руках – длинноухий нелюдской ребёнок в одной рубашонке.

– Шарлотка проснулась, – комментирует человек и без того очевидное, и Пенни про себя предварительно записывает его в слабаки.

– Пенелопа Уортон… Виктор Дрейк привёз… – с конопатым парнем, если уж он и вправду тоже здесь из главных, наверное, при каких-нибудь неприятностях нужно будет состроить из себя плаксу, да к тому же безнадёжно тупую. Может сработать. Это вот орка хрен разжалобишь, сразу видать.

– Привет, Пенелопа, я Рэмс Коваль, – человек глядит на Пенни весело, но внимание его по большей части обращено к ребёнку. – Скажи «Привет», Шарлотка! Ну, значит, время новый хорунш ковать.

– Да, к зимовке, если что, примешься, – отвечает орк.

– Хорунш – это орчий ножик, – поясняет этот Рэмс Коваль дурацким голосом нараспев, будто и вовсе не для Пенни старается, а для мелкой Шарлотки. Та начинает извиваться на руках, подозрительно скрежещет, требовательно тянет руки к орку.

Тот наконец закругляется с… с тем, что уж сортирует, отряхивает руки, встаёт, чтобы перенять ребёнка.

– Ёна, – молодой чернявый орк, который первым встретил Пенни на подходе к стойбищу и проводил не мешкая к старшачьему «дому», с готовностью вскакивает. – Ёна, поведи-ка нашего прибытка, помоги познакомиться. Пенелопа пока не знает, какое в клане житьё – сегодня ты присмотришь, пока освоится.

– Сделаю, Тис, – отвечает чернявый, очень вольно хватает Пенни за руку, скалится. – Идём!

* * *

– Наверное, есть такие большие причины, чтобы мне сразу новый хорунш не молотарить, – выговаривает Коваль. Потягивается, щурится на ясное утреннее солнышко, тут же чихает. – Ух враг, чуть глаза не выпали.

– Надо глянуть – приживётся ли, – говорит Тис. – Совсем другую жизнь знает… Да и к нам, получается, не совсем своей охотой занесло. Силком держать не стану, захочет – уйдёт.

Коваль мимолётно удивляется собственному желанию возразить – уж слишком эти речи не похожи на Тисовы. Тис всегда радуется пополнившемуся племени – хоть юному увечному орку, разыскавшему нюхом их кочевые тропы, хоть нищей слепой старухе, взятой кланом в нэннэчи, бабушки. Не бывало ещё на памяти Рэмса, чтобы кто-то из прибившихся к Штырь-Ковалям Тису был бы неродной либо лишний. А теперь человек-старшак чует в вожделенном сомнение на месте всегдашней спокойной уверенности, и Рэмсу трудно пока уловить, почему.

Шарлотка-маляшка уже отлипла от костлявого бока родительского, бежит на крепких ножках за серым котом Дураком. Тот, косоглазый терпёжник, отродясь не был замечен в попытках за себя постоять – знай улепётывает, мысля скрыться в густой траве. Пускай-ка младшее чадо его повыслеживает. Хороший кот. Цены ему нет.

– Хорошо, если приживётся у нас подлеточка, – произносит Тис. – Только… Орку ли, человеку – честные раны залечить куда легче, чем плохо лечёное выправить.

Коваль понимает, что орк сейчас совсем не о телесных ранах речь ведёт. Утро над Великим озером встаёт во всей славе солнечного огня, обещает день долгий и наверняка хлопотный. Спорить человеку неохота. Но и целиком согласиться в сердце своём сейчас тоже почему-то не радует.

* * *

– Эй, костлявые! Это Уортон Пенелопа! Из людского города, сам Вертай привёз! Два врага на счету, до смерти руками забиты!! А… слушай, ты по-правски говорить умеешь или только по-людски? Так, слышьте, Уортон у нас ещё языка не знает, так что балакаем как при нэннэчи Сал – на людском пока!

Пенни хорошо знает, что она куда как сильная и рослая – чересчур рослая, как ей частенько говорили. Но здесь все эти… ребята… ничуть не хлипче. Когда обступают, она готова драться всерьёз. Но чернявый Ёна, видать, очень гордый старшачьим поручением «присмотреть», машет рукой:

– Чего налетели, как люди на базаре! Легче, говорю!

Пенни ненавидит, когда её разглядывают. Сразу остро чувствуешь себя нелепой, нескладной, не такой. Но молодые орки, чьих странных имён и кличек она пока не запомнила, глядят как-то иначе. Глядят так, будто она ничуть не подвела и вообще… интересная.

– Орком пахнешь!

– Двумя! Вертаем тоже!

– А ты взаправду межняк или мордоправы шлифовали?

– Шкурка-то с пеплом, как у меня, тоже кровь от Каменной Орды небось!

– Такое погонялово длинное, как у человечьих царей!

– Да среди людей часто имена богатые, чего там.

– А врагов ты разом уходивши или за два случая?

У Пенни даже кружится голова. Охота разом убежать за тридевять земель и остаться здесь навсегда. Охота выдать каждому ловкий и остроумный ответ – и одновременно язык тупой себе как есть откусить. И весело, и страшно, и невозможно поверить, что вот-вот не начнут издеваться над ней, непонятным чучелом, вечной чужачкой, тупицей, обузой, сволочью. А весь нюх, вся горячая кожа – так и орут: похожие, свои, да свои же!

Тут орочья молодь смолкает разом, только не от напужки, а как-то иначе – Пенни не может разобрать, как именно. Прямо посреди компании как из-под земли взялся ещё один… Невысокий ростом, а видать, постарше этих обормотов. Как и подошёл-то, что ни одно чуткое ухо не слыхало – да ведь не специально же он подкрадывался. Чем-то очень похож на Пенни. Очень похож. Мельком глянуть – ну человечья белобрысая девушка, да и только; посмотреть попристальнее – ох…

И такое в этом белобрысом сквозит – за ясным взглядом, за расслабленной повадкой, за улыбкой зубастой, по-детски радостной – что пробирает Пенелопу Уортон ещё какой жутью.

Явившийся называется Марром, обнимает Пенни крепко и коротко, и держит, отстранясь, за обе руки – поводит носом, жмурится от удовольствия, как будто цветы нюхает.

– Тис-ррхи про тебя сказал! Вертай… Виктор, что тебя привёз – в крепкой силе?

– Ещё в какой, – бормочет Пенни. – Так при встрече меня заломал – думала, руки оторвёт.

Белобрысый смеётся, точно лучше этой новости и не рассчитывал услышать.

– Пойдём. Захочешь – расскажешь, как было. Мы с Хильдой под рассвет на отмелях полную мостину нарыбарили, а кому со мной чистить, если она страсть как рыбьих кишок не любит.

– Эй, а мне сегодня старшаки велели присматривать… – встревает Ёна.

– Так давай с нами, ррхи, быстрее управимся! – говорит Марр. – и так все котейки туда сбежались небось, клык прозакладываю.

* * *

Через недолгое время Пенни уже точно может сказать, что никакой приязни к рыбьим кишкам и она тоже не испытывает. Ёна с белобрысым управляются быстро, а она всё первую рыбину терзает. Всё ждёт сердитого окрика: «Ну что ты, криворукая! Простое дело, и то тебе поручить нельзя!» Но орки то ли не обращают внимания, то ли помалкивают на этот счёт из деликатности. Противная требуха и головы летят в траву на угощенье котам и кошкам – вот уж много их тут, интересно, зачем? Пенни немного рассказывает про себя, что не стыдно, и про Дрейка, что запомнилось. Потом набирается духу, складывает слова мучительно – спрашивает Марра:

– Ты такой же, как и я, да? Ну… Типа помесь?

Белобрысый качает головой:

– Нет… Кровный орк. Это меня перекраивали под человека, кроили, кроили – да видишь, не вышло. Смотрю, ты сложно рыбку чистишь! Я такой ухватки не знаю. Мы вот как привыкли: за хвост держишь, и шварк – к голове, шварк – к голове…

Пенни роняет ножик, подбирает его, отвернувшись, стискивает зубы, берёт проклятую рыбину за хвост. Нестерпимо хочется взвыть: «И меня, и меня тоже кроили, ещё как, и тоже не вышло!!!» Но этого нельзя. Нечего распускаться.

Чистое

День такой длинный и суматошный. У Пенни даже голова кругом идёт от мельтешни, знакомств и больше всего – от раздражающей неуверенности: что вообще происходит? Как нужно себя держать? Каждый из встречных – слабак, или не слабак, или только вид делает? Решительно не понять. Решительно не подстроиться.

Вот например: ну что толку быть страшным и огромным, как злой орк-людоед из кино, да ещё и с кличкой Череп, если при этом тебя ничуть не боятся ни малые дети, ни даже кошки?

Почему победивший в лихой драке тут же протягивает руку упавшему противнику, помогает смыть кровь в прохладной озёрной воде и обнимает за плечо, а другие, наблюдавшие с азартом и подзадоривавшие бойцов, хвалят потом обоих за ловкие удары и увёртки?

Как старшаки типа вообще это разрешают?

Кстати, с какого рожна эти старшаки… ну… тоже занимаются всякой работой, в основном какой-то дурацкой, грязной или тяжёлой, если уж они тут главные? Орк этот, Тис, постоянно попадается Пенни на глаза то по локоть в грязи, то по пояс в детях, причём среди нелюдских ушастых отпрысков мелькает и вполне людская, черномазая, которую страшный Череп зовёт почему-то дочкой. Недолгое время Пенни наблюдает, как Тис рвёт со спиногрызами какую-то резную травичку, рассказывая при этом, видать, что-то смешное. Пенни злится – даже больно смотреть, как орчий вождь занимается такой ерундой, а не… ну, чем там ему положено заниматься. Вообще-то у Пенни нет определённого понятия, как орчьим вождям полагается жить и что делать, но уж точно не это.

Тут появляется ненадолго было отлучившийся Ёна – уши торчком, сообщает, что если Уортон привыкши есть по-человечески, то сейчас можно будет пожрать с ба-буш-ка-ми, и другие люди, наверное, тоже присоединятся.

Белобрысый малорослый орк, тот самый, которого кроили, да не вышло, хлопочет себе возле уличного очажка, наливает густо пахнущую уху по разномастным «сиротским» железным мискам. Чёрная молодая девка с выбитым передним зубом уже пристроилась поблизости, жуёт кусок серой лепёшки, довольно неприглядный на вид. Подходит старая полноватая женщина, одетая по-армейски, явно с чужого плеча. Впрочем, тут многие разный армейский шмот таскают, причём, видно, не первый год. У женщины волосы забраны в опрятную короткую косу, на пальцах – несколько простых колец с чёрными и коричневыми камнями. «Смахивает на училку», – думает Пенни. И как только эта учительница здесь оказалась? В руках пожилой женщины беленькая глубокая тарелка с голубым узором по краю. Наверное, это её собственная вещь.

Конопатый Коваль ведёт под руки такое ветхое существо, по сравнению с которым «училка» сразу кажется Пенни ещё довольно моложавой. Белоглазая старуха – вылитая полоумная ведьма – уж точно ещё мамонтов в своей юности застала, не иначе. Старуха всё посмеивается беззубым ртом, и Пенни замечает, что недокроенный орк ложкой давит в миске разварную гущу.

– Салия! Ты чудесно выглядишь сегодня, – произносит «училка», и Пенни успевает задуматься о том, насколько же кошмарно должна эта развалина выглядеть в остальные дни.

Старуха усаживается на большой брезентовый тюк, который, верно, притащен сюда специально для неё, и шамкает что-то о новой внучке, которая сегодня объявилась.

Ёна толкает Пенни плечом – мол, подходи ближе, знакомься, ну что ты как не своя, – и приходится в очередной раз представляться; темнокожая девка называется Хильдой, а «училка» – Магдой Ларссон. Коваль поворачивается, чтобы передать миску с размятым хлёбовом бабке Салии в руки, и за спиной у него опять ребёнок, Шарлотка, спит себе да пускает слюни, примотанная полосой тканины.

У Пенни возникает всё больше вопросов, которые она и не собирается задавать.

* * *

– Если возникнут человеческие проблемы, о которых по-орочьи быстро и не рассудишь, – произносит Коваль, обращаясь к Пенни, – ты иди тогда сразу ко мне, не стесняйся – сам с сестрой рос. Или вот к нэннэчи. Бабушки, они толк от бестолочи враз понимают.

Пенелопа Уортон даже не может себе вообразить, с какой бы это проблемой она пошла бы, например, к слепой дряхлой бабке, и про себя приходит к выводу, что таких вещей просто не может существовать в природе, а Коваль всё-таки слабак. И говорит он либо по-лживому, либо по-слабачьи.

– Пенелопа, – произносит «училка» Магда, – у тебя красивое имя. Ты знаешь, что это имя смелой, умной и стойкой женщины – одной древней царицы?

– Имя как имя, – отвечает Пенни с осторожностью, обмакивая шмат серой лепёшки в похлёбку, как здесь принято делать. – Типа надо же было как-то называть.

О том, как её, мелкого переростка, дразнили по имечку «антилопой гну», Пенни рассказывать тоже не собирается.

В миске обнаруживаются порезанные надвое мелкие голубоватые луковицы. Пенни подозревает, что это те самые, которые утром перебирал орчий старшак. То ли она очень голодная, то ли действительно стряпня не так уж плоха. Хотя есть её не очень привычно.

Потом эта Магда спрашивает, не желает ли Пенелопа помыться. Сегодня её уже об этом спрашивали два или три раза, но Пенни уже выяснила, что моются здесь прям в озере, да ещё и лезут в воду все вместе, и поэтому отвечает:

– Нет… я лучше когда-нибудь в другой раз.

Слепая ведьма хмыкает и принимается распоряжаться:

– Так! Маррушка, душа моя, согрей-ка воду, эдак чтоб хватило овцу утопить. А ты, Рэмс, подряди молодёжь – пусть брезенты ставят на помывочную. Пенелопа, если всю воду не потратишь, так потом как раз и я свои мощи ополосну. И соберите девочке чистое переодеться, я что-то нутром чую – на ней уже всё нательное небось с грязи ломится.

– А что я говорю – нэннэчи толк понимают! – говорит человек-старшак, ничуть не сердясь на то, что бабка при нём раскомандовалась.

* * *

Вечером весь здешний народ сходится вместе. На Великих озёрах в эту пору ночки стоят совсем светлые, приятные глазу, и огонёк в чёрном старом кострище, глодающий зелёные ветки, затеян не так ради тепла и света, как ради защиты от насекомой братии. В скаутском лагере, где Пенни однажды довелось побывать лет в одиннадцать, делали почти так же.

Ёна действительно целый день крутился поблизости. Даже пока Пенелопа мылась, спросил из-за распяленного по жердям брезента, не нужно ли ей чего принести, мало ли, забыли. Перед старшаками выслуживается, что ли.

Орки (и Хильда с ними) натащили еды и пахучего травяного чаю – Пенни только надеется, что чай хорошо докипел – но особо смирно не сидят. Типа тусуются, если можно к ним применить такое старое человеческое слово. Запевают иногда вразнобой какие-то свои коротенькие кричалки, а едят в общем не торопясь, не боятся, что кому-то не хватит. Кусочек мяса непривычно жёсткий, но Пенни замечает, что ей даже приятно его жевать. Рядом шныряют и кошки, и никто не гонит хвостатых приживалок – ни пинком, ни окриком. Шарлотка в компании двух детей постарше с победоносным видом тащит в руках серого косоглазого кота – тот обвис шерстяной ветошью, может быть, смирившись со своей судьбой, а скорее всего – выжидая момента, чтобы можно было удрать.

Старшачьи места в этом круге вроде даже никакие не особенные. Самые удобства здесь почему-то предоставлены двум старухам, а Тис-Штырь и Рэмс-Коваль попросту пришли и уселись на землю рядом, где было свободно. Пенни рассматривает татуировки на руках у Коваля, а потом ей приходит на мысль, что ручищи эти – как у давнего работяги, хотя он сам вроде довольно молодой. Вот у Тиса-Штыря пальцы хищные, костяшки набитые до костных мозолей. Опасные руки.

В единый миг эти опасные руки змеиным броском цапают и подхватывают маленькую Шарлотку, щекочут её под бока – та заливается визгливым хохотом, выпускает кота.

– Не таскай Дурака, говорю, ему не нравится! Ловишь – ай молодца, быть тебе знатным охотником! А таскать-то зачем?..

Пенни морщится, кривит губы, отводит взгляд. Почему-то на детей здешних ей смотреть тошнее всего. Рыбья требуха и то не так воротила.

Ушмыгнувший кот на секундочку останавливается, глядит на Пенни изумительно глупым взглядом и скрывается в спокойной густой траве.

* * *

Пенелопа чувствует, что совсем разомлела от еды, от мытья и от усталости. На новом месте расслабляться не годится, но она ничего не может поделать. Время от времени к ней подходит какой-нибудь из молодых, зовёт «играть» – то ли пляшут они так, то ли дерутся, кто их разберёт. Пенни отнекивается, и они уходят позвать кого-нибудь ещё. Только Ёна – лаячьи голубые глаза – получив отказ, не проваливает, а садится рядом, поджав ноги.

Облепленные спиногрызами старшаки завывают что-то отчаянное, некоторые им подпевают.

Глаза у Пенелопы открыты, но всё же ей кажется, будто она уже спит и видит весёлый суматошный сон, внутри которого ей почему-то не очень весело. Да. Драться-то приходилось. А вот на танец её, нескладёху, отродясь не звали…

Пенни не замечает, как кончилось песенное вытьё, и вздрагивает от неожиданности, услышав собственное имя.

– Пенелопа Уортон, – произносит орк-старшак.

Ёна опять подталкивает плечом, взмахивает снизу вверх раскрытой ладонью: вставай! Пенни бросает в дрожь: «Ну вот, началось! В чём теперь-то провинилась, где накосячила?..» Коленки разгибаются как чужие. Она одёргивает на себе чистую чёрную майку, поблёкшую от прежних стирок. Смотрит себе под ноги.

– Живи с нами. Помогай в добыче и других делах, как сумеешь.

Пенни молчит, коротко взглядывает на старшаков, не знает, как ей полагается ответить.

– У костров Штырь-Ковалей есть для тебя место, – добавляет Коваль.

– Ночевать будешь в Зелёном доме, – говорит Тис. – Там сейчас много места, как Булаты своим домом зажили. Ладно устроишься.

Пенни кивает, кажется даже говорит «спасибо». Кажется, больше на неё не обращают особенного внимания, и она снова садится, криво улыбаясь. Ну да, как же. «Есть для тебя место». «Живи с нами». Ей так уже говорили, может быть, немножко другими словами. Только через некоторое время всегда выяснялось, что места для неё нет.

Ёна хлопает Пенни между лопаток, скалится острыми зубами:

– Ну везуха. Я тоже в Зелёном живу!

– И я, – отзывается кто-то.

– Так и мы тоже!

– Удачно как вышло-то!

* * *

Умолкли, угомонились маляшки: старшенькие близнята Рцыма и Дхарн. Шкодную Шарлотку сон в кои-то веки застал аккурат между ними, уже отселёнными с родительского лежака.

– И у костра-то нынче не повыламывались, – говорит Рэмс впотьмах, вытягиваясь под одеялом.

Орочья ладонь мягко прикасается к его шее. Кончики пальцев гладят под челюстью, касаются губ.

– О-ой, людская теребень, Луна моего неба, – тихий голос Тиса совсем рядом с ухом, дыхание – по короткой щетине виска. – Ну давай сейчас повыламываемся.

Молчанка становится жаркой, тесной, будто одна на двоих шкура, тяжёлой.

И сладостной до упоения.

Ну не всё же время за лагерь-то бегать орать, как подлетки сбесившиеся.

По времени так можно же и у себя в дому…

– Оп.

– Шт?

– Да межняк-прибыточек возле дома мнётся. Слух и нюх-то мне ещё не отшибло.

– Шт!

– Сходи выйди, узнай, чего не спится среди ночи.

Некоторое суматошное время Рэмс проводит, шаря вокруг в поисках порток. Подбирает, кажись, не свои, а Тисовы – длинноваты по солпинам, а что поделаешь. Нелегка бывает старшачья доля, да и сам же говорил – если что, обращайся.

Пенелопа Уортон стоит прямо возле входной занавеси, немного скособочившись, втянув шею, будто хочет казаться мельче.

– Пенелопа? Чего?..

– Чего, – она цокает языком, глубоко вздыхает. – Да не лягу я там спать.

– А что не понравилось?

– Да я и внутрь не зайду. Вы за кого меня принимаете.

– Просто скажи, что не так.

– Там шестеро орков в одной палатке.

– Так раньше было восемь, – подаёт ехидный голос Штырь из-за полотняной стенки жилища.

Коваль хлопает себя по лбу:

– Ну я сдури-ил. Надо было заранее тебе сказать. В Зелёном доме нэннэчи Сал живёт, от угла за занавеской. Будешь там под её прислухом. И лёжку твою мы около неё уже полотном отгородили. Будет где переодеться, где от рож наших отдохнуть, пока привычки нету… Слушай. Наши не обидят. И Тис им строго сказал, чтоб даже с шутейками к тебе не совались. Ну? Пойдём, провожу скоренько.

Да.

Возможно, если проводить скоренько, а вернуться аккуратно и тихо, то…

Горхат Нэннэ, терпежу бы Штырю Твоему и Ковалю Твоему, да маляшкам их крепких снов сегодня, да Пенелопе Уортон бы тоже чего-нибудь хорошего по великой Твоей щедрости…

* * *

Пенни лежит в «своём» закутке между двух брезентовых стен-перегородок Зелёного дома, укутавшись серым шерстяным одеялом до самого подбородка. По здешним меркам этот «дом» – большая палатка – считается весьма просторным.

И ведь так спать хотелось! А теперь, блин, и сна ни в одном глазу.

Белоглазая старуха, слышно, не спит, то ли бусины какие-то перебирает там в темноте, то ли вяжет что-то. «Лучше сразу помереть, чем ослепнуть», – думает Пенни.

С другой стороны кто-то тихонечко скребёт ногтями по перегородке, и Ёнин голос шепчет:

– Эй, Уортон, а Уортон! Здоровско! Я тут, я со Ржавкой местами поменялся. Слышь. Если что понадобится, так ты меня тогда через занавеску пни.

Пенни молчит. Пусть думает, что она уже спит давно.

Бабка из своего угла шикает на Ёну:

– Цыц мне! Я всё слышу!

«Ох, и куда же ты попала, Пенелопа Уортон.

Попала, да пока не пропала.

Пропащая ты», – говорили тебе тыщу раз, Пенелопа Уортон.

«Идите вы нахрен», – мысленно отвечает Пенни-осьмушка всем, кто когда-либо на неё орал.

И вскоре по-настоящему засыпает.

Можешь бегать

Пенелопа Уортон упускает счёт дням.

Жизнь бежит живым ручьём, да какое там ручьём – рекой буйной, белокипящей, лихо несёт Пенелопу, но об камни пока ещё не побило.

Орки нюхают воздух, поговаривают, что вот-вот уже подойдёт новая луна – Мясная; пора будет кочевать дальше. Пенни не очень понятно, зачем сниматься с вроде бы хорошего места, но может, у всей этой затеи и есть какая-нибудь конечная цель, смысл.

Смысл, смысл. Клановые орки им то ли вовсе не заморачиваются, то ли все они знают что-то простое и очевидное, о чём Пенни забыли или не захотели сказать, и она злится. Хотя виду и не показывает.

Допустим, понятно, зачем ходят время от времени на охоту, а чаще того рыбачат, а разыскивают съедобное из выросшего на земле – каждый день. Понятно, зачем бывает нужно устраивать постирушки и всё такое. Но какой смысл в кошках? Ещё и присматривать за ними, что ни ночь, поочерёдно отправляются все, кроме неё – новичка, да самых малых и старых. Пенни слышит раз или два, как орки величают мурок «сторожевыми», но разве кот умеет сторожить? Это же всё-таки не собака.

Кстати, раз уж зашла мысль о старых – какой толк клану от двух людских бабок, которые вроде не делают ничего зримо полезного? Правда, похожая на учительницу Ларссон иногда по вечерам читает по памяти какие-то длинные стихи и прочую заумь – кое-что из этого Пенни смутно припоминает по школе. Тягомотина ещё та, и всё про каких-то старых чокнутых царей, несуществующих глупых богов, разные страдашки, ну, обычная муть. Орки слушают Магду Ларссон, замерев, как будто им и вправду интересно. Хотя… когда она читает про того парня, который всех дурил как хотел, навоевался, а сам кучу лет потом не мог найти дорогу домой, Пенни и сама вслушивается с некоторым интересом.

Ладно, пускай Магда служит тут чем-то вроде телека. В клане и других рассказчиков полно, как пойдут клекотать на своём языке – до полуночи другой раз не заткнутся. Иногда Ёна или другой очутившийся поблизости пробует потихоньку переводить для Пенни, о чём там сыр-бор, но особо-то осьмушка не любопытствует. Чаще она просто встаёт и уходит на своё место в Зелёный дом, если ужин уже съеден.

Необъяснимые почёт и заботу, которые оказывают бабке Сал, Пенни и вовсе не взять в толк. Однажды ей пришло в голову, что старуха, может, родня конопатому Ковалю, но и тут выходит промашка. Из орчьей трепотни – они по-прежнему стараются при Пенни говорить так, чтобы ей было внятно, вставляя, впрочем, там и сям свои комканные слова – выходит, что «нэннэчи Сал» обрадовала клан своим присутствием года за полтора до того, как явился Коваль.

Сама Пенни пока что, впрочем, приносить пользу не особо рвётся. Когда другие молодые зовут с собой для какого-нибудь дикого промысла, тупой бытовой работы или глупой игры, Пенни отнекивается, и тогда её на удивление мирно оставляют в покое – ну не хочешь так не хочешь. Вот если сам Штырь говорит или белобрысый Марр, тут она не решается отказаться. Пластает какие-нибудь корешки, драит с песком сиротские миски, помогает чистить озёрный улов, стараясь не кривиться от отвращения, перетряхивает налёжанные спальники.

* * *

Костлявый Ёна, узколицый, загаром почти в масть луковой шелухе – всё ещё частенько вертится поблизости. Ну хотя бы уже не так пристально пасёт, как в первые дни, и то легче. Однажды принёс почти целиком поспевших мелких земляничных ягод, нанизанных на длинный травяной стебелёк, чтобы не смялись в горсти. Пенни ягод не взяла – ещё чего потом ждать от неё будет за эти ягоды. Нет уж, нашёл дуру. Ёна отошёл озадаченный, вручил угощение пробегавшей мимо ребячьей шайке.

Сегодня Пенни как раз закончила с мытьём мисок после «людского» обеда. Думает отсидеться немного в Зелёном доме за своей занавеской, не попадаясь на глаза Марру или старшакам, а то им ведь дело недолгое – найдут занятие для шатающегося без дела новичка. Ага, отсидеться, не тут-то было! Ёна просовывает ушастую башку за входной брезентовый клапан:

– Уортон, идём скоренько, Скабс хрыка сыскавши, аккурат с цветочками!

Пенелопа знает, что от входа её не видно. Должно быть, нюхом чует, что она здесь.

Про хрык она слышит впервые. Не то чтобы Пенни было вовсе не любопытно, но уж не настолько, чтобы вылезать из своего убежища.

– Не… я тут посижу.

Ёна мнётся, не уходит.

– Нынче на кошачьем посту старшаки вздыхали, мол, прибыточек-то всё отмороженный ходит, ровно не свой. Битый крепко, то ли что. А я тогда говорю: кто из нас тут не битый в хлюст?.. разве что маленькие. Ты это…

Пенни выходит, сердясь. Пристал тоже, не отвяжешься. Сходить посмотреть краем глаза на этот их хрык, что ещё за чудо света – да и улизнуть потом. Проще будет.

* * *

На крепком озёрном берегу зарастает молодым лесом давняя гарь.

Возле приземистого кусточка с невзрачными бледными цветами на тёмной зелени собрались почти все костлявые Зелёного дома, да ещё кое-кто из Жабьего. Улыбаются, будто у них там оказался по меньшей мере мешок золота.

Перед самым кустом сидит Скабс – на голове как обычно подвязана какая-то бабья цветастая косынка, глаза прикрыты, поперёк колен – выгнутый орчий нож-хорунш. Покачивается взад-вперёд, мурлычет без слов песенку.

– Скабс у нас знатно травничает, – говорит Ёна тихонько. – Он всему сам у Тиса выучился, а тот от родителя перенял, от Грома Штырь-Печени. Скабс даже с хрыком ладит! Ни разочка ещё не было, чтоб запоровши.

Вскоре Скабс открывает глаза. Срезает с куста тёмный листочек, мнёт его пальцами, подносит к своему носу… оборачивается, процветая такой улыбкой, что кажется Пенни даже более трёхнутым, чем обычно.

– Хрык-душистый, – произносит Скабс так, будто отвечает Пенни на неспрошенное. – Злой, но добрый. Старшак сам говорил. Сердит в нём дух сидит, но теперь хорошо можно взять. В пору. Потом ещё только под Волчью луну можно будет, но тогда уж не для дела, а так – баловаться.

– Дух? – хмыкает Пенни.

– Отвечаю, – говорит Ёна. – Вон хоть у нэннэчи Магды спросишь. Она учёная, она почти то же говорила.

– По-людски хрыкова духа зовут Алкалоид, – подтверждает Скабс.

– Ну и зачем он нужен, этот хрык?

В это время Скабс передаёт размятый листочек, чтобы все в очередь его понюхали. Ржавка, уже успевши, говорит со смешком:

– Ну баловаться.

Другие тут же пускаются вспоминать случаи, когда клану пригодился хрык – например, его варят, когда у нэннэчи Сал сильно болят суставы, или ещё когда Магде тащили изо рта пару совсем, совсем плохих зубов.

Кривда передаёт хрыковый листочек Пенелопе, хотя она и так уже может чуять вокруг странно щекотный запах. Листок пахнет как-то пьяно и густо-фиолетово… хотя разве бывает цвет у запаха?.. Отчего-то в память вламывается Мэй, пусть запах и не схож, а только… так же полна башка сладкой ваты, и кровь бежит по жилам быстрее и горячее, и…

– Хорош, – Ёна живо забирает листок. – Тебе впервой, да на человечью кровь, не сильновато ли будет. Смотри, пальцы не лизни, пока руки не помоем.

Сейчас Пенни почему-то нет никакой охоты злиться. Тени от набегающих на солнце быстрых облаков кажутся ей ласковыми, и почти видно, как ветерок добрым гривастым зверем скачет там и тут, мягонько ластится к коже.

– А оркам-то хрык пригождается? – вопрос будто сам собой выпархивает вместе с выдохом, ничто его не держит.

– Да вот хотя бы когда Билли-Булат себе руку ломал и вот эту косточку, – Ёна постукивает кончиками согнутых пальцев себе по ключице. – Это два раза пришлось ломать, – постукивает по ключице Пенни, наверное чтобы было понятнее.

– Сам себе, что ли? Специально? Два раза? Зачем ещё? – ух, вопросики просто как мармеладные червячки полезли, легко так, весело.

– Так срослось когда-то худо, вот и пришлось.

– А что будет, если я теперь пальцы облизну, пока руки не вымою?

– Ой, плохо может стать, – говорит Ёна мечтательным голосом. – Ветролёт головой словишь. Живот заболит, чего доброго. Присядь-ка, Уортон, посиди пока, видать крепковасто тебя забрало, на первый-то раз.

Ёна усаживает Пенелопу в тень у вывернутого пня. Костлявые помогают Скабсу, аккуратно срезают хрыковые листочки. Скабс складывает их к себе в сумку. Пенни думает, что крепковато забрало не только её – вон Ржавка с Дэем тоже совсем не помогают, а за берёзиной мурчат, в дёсны долбятся. Ей сейчас совсем и не противно на это глядеть, а только забавно. Ржавку и так хлебушком не корми – дай только полизаться с кем попало. Смешно. И как это им клыки не мешают!

– Хватит, – говорит Скабс, и сбор удивительного хрыка закругляется тут же по его слову, хотя на взгляд Пенни с куста немного-то отбавилось. – мы Алкалоида не обидим – так и он на нас не осердится.

Гладит куст ладонями по блёклым цветочкам, по тёмной зелени, низко кланяется, коснувшись листвы лбом.

Потом все идут к озеру мыть руки, чтобы ни у кого случайно не приключился «ветролёт». Пенни смеётся над этим словом. Ёна тянет её за запястье и лопочет что-то весёлое, сбившись на орочье наречие. Ёна хороший, вправду, кажется, друг…

Хрыков лёгкий дурман выветривается быстро, едва они доходят до вольной воды.

Пенелопа отряхивает мокрые руки.

Снова злится, втрое против прежнего. На Ёну-дурня, на всех этих костлявых, за то, что… да велика ли разница, за что. И за себя стыдно – ишь тут, размякла от какой-то дрянной травы. И досадно. Очень досадно, что дурман прошёл как не бывало. Не выпрашивать же у Скабса ещё листочек. Может, потихоньку вернуться…

Ёна говорит, что она, оказывается, хорошо смеётся, а прежде он такого, мол, и слыхом не слыхал. Пенелопе враз делается ещё стыднее и досаднее.

– Нне, а чё, – вдруг подаёт голос Кривда. – А нне размять бы ннам жилочки? Забежим отсюда берегом до стойбища в правские догонняйки?

– Да что мы – дети малые, что ли, – ворчит Пенни, не удержавшись.

– Так то ж не простые тебе маляшьи догоняйки, а правские! – возражает Мирка, откидывает с лица синеватые кудри.

Объясняют вперебой:

– Так и старшаки с нами, быват, бегают.

– Битьём в догоняйках не бьют, а свалили тебя на землю – значит, всё: ты мертвятина!

– А если так догнали, можешь ловца на землю сбить – и беги себе дальше, выходит твоя победа.

– Другой раз и коза от волчары отобьётся, и заяц лисовина запороть может!..

– Давай с ннами, Уортон, если жилы крепкие!

– Да в жилах ли дело – если духу хватит… Уортон с другими орками-то ещё не бегавши.

Руки Пенни сжимаются в кулаки.

«Ах, думаете, духу не хватит с вами бегать?

Думаете, я слабачка!

Вот и поглядим…»

* * *

Когда пора притормозить, ноги не слушаются!

Пенни с маху пролетает почти половину лагеря.

Ошарашенная собственной скоростью, жгучей погоней, правскими догоняйками, оглядывается назад – налетает на кого-то жёсткого и рослого.

Штырь-старшак щурится, придерживает за плечи – растрёпанный межнячок готов, кажется, броситься обратно так же резво, как сюда лытал.

Через пару мгновений след-в-след налетает орава, наваливается горячим, орущим от восторга клубком.

– Оой, Уортон, можешь!

– Рогатку взрослую на охоте как есть догонишь!!

– Тис!! Ты видал, как бегает?!!

– Ёна за ловца, так сперва догнал было, а Уортон не промах!

– Ага, так меня шатнувши, что я кубарем!

– А Уортон тогда ещё лише бежать!

– И слухайте, дышит-то почти ровненько…

– Да, – произносит Тис. Улыбается. Доволен. – Я-то видел. Ишь как удачно мы тут встретились, а то тебя мимо унесло бы в дали дальние.

Пенелопе отчего-то хорошо.

Может она бегать.

Ещё как.

Даже злость с досадой далеко отстали.

Или, может быть, хрык ещё не до конца выветрился?

– Вот, старшак, держи. – Скабс протягивает Штырю сумку. – Мы в старой гари хрыка набрали, сердитого. Теперь посушить правильно, а это мне ещё тебе бы в руки посмотреть немножко.

* * *

К ночи у Пенни готов дельный план.

Встать выйти, пока все спят или сонные – никто особо не спросит: ну мало ли по какому неотложному делу бывает необходимо выйти. Тихо обойти лагерь подальше от сторожевых – не кошек, конечно, а орков. Про себя Пенелопа думает, что вся эта пасека якобы за кошками – вроде как фигура речи, означающая бодрствующих по очереди часовых, ну а кошки просто рядом крутятся в расчёте на какую-нибудь подачку. Ни в коем случае не оказаться возле старшачьей палатки. Потом бегом-лётом до старой гари. Пользоваться своим прекрасным нюхом Пенелопе доводилось прежде не раз. Она не сомневается, что хрыков куст найти будет совсем не сложно. Набрать себе в пакетик, понадёжнее завернуть в целлофан – как раз сыскала нужную торбочку – да и запрятать под берегом, у камня, куда она ходит купаться, отдельно от остальных. А что такого? А ничего такого. В злого духа Пенелопа не верит.

* * *

И ведь всё идёт гладко.

Никто, кажется, не замечает, не окликает её вблизи лагеря.

И дорогу ноги хорошо помнят, просто на удивление.

Хитрость удаётся на славу, комарик носа не подточит, как говорила иногда вторая приёмная мамка.

Ну вот. Успокоиться, а там можно и нарвать для себя, сколько нужно. Сколько угодно.

Ха, алкалоид…

– Гуляешь?

Рука Пенни замирает, не коснувшись хрыковых листочков.

Прямо у неё за спиной стоит орчий старшак.

Пенелопу Уортон обливает потом, точь-в-точь как холодной росой.

Луна плывёт в облачной дымке сточенным с одного боку пятаком высоко над ними. Пенни медленно, как в дурнотном сне, оборачивается. Ни единой мыслишки во всей голове. Одна перед ней гибель, или адская трёпка, ой. Неизвестно ещё, что легче.

– А то давай в самые правские догоняйки до стойбища. Чур я за ловца.

Лицо Штыря скрыто густой тенью от той самой берёзы, возле которой днём, неворотимое время назад, целовались Дэй и Ржавка.

По голосу так и слыхать – улыбается зубасто.

Но это явно не обещает ничего хорошего.

– До костра не возьму – выходит твоя победа, – Штырь делает полшага вперёд. – Ну. Чего стоишь? Поймаю – съем!

Пенни бросается бежать.

* * *

Скоро становится ясно: одной скоростью не спастись.

Пенни пытается петлять.

Но Штырь, кажется, везде.

В след, справа ли, слева, а то даже непостижимым образом впереди – несколько раз Пенни едва опять не налетает на страшного орка, шарахается прочь с придушенным криком.

Она уже напрочь теряет дорогу. Сбивается, не может понять, где озеро, где лагерь, где она сама.

Не может. Больше не может.

Запоздало верит всем жаром сердца в проклятого злого духа. Конечно, злой дух, охраняющий хрыковый куст, существует, и ещё как. Только последняя дура могла не верить в это. Духа зовут Штырь, и убежать от него невозможно.

Бежит уже на одном своём ужасе, и ужас шире неба, острее стального лезвия, ледяней Луны.

Вдруг замечает огонёк лагеря – и не такой уж дальний! Пускай и совсем не с той стороны, с которой чаяла его увидеть.

Враз являются какие-то запасные силы, второе дыхание, надежда, чтобы ещё поднажать…

И вовсе недалеко от спасения запинается обо что-то – поди разбери – ахает бессильно, взмахивает руками, падает прямо в гибель – невозможная сила выхватывает её из падения вверх.

Держит крепко, и осторожно ставит на дрожащие ноги.

И без спешки ведёт, спотыкающуюся, всхлипывающую, к маленькому огню, к кошкам, к спокойному конопатому Ковалю, к бабушке Сал…

– Хорошо бегаешь, – говорит Штырь-старшак. – Почти меня победила.

Пенни судорожно дышит, пытаясь не разреветься.

– От нынешней ночи и в свой черёд теперь тоже будешь над кошками пастырничать.

Пенелопа не может разобрать, наказание это ей такое или что-то совсем другое, да и важно ли это сейчас, когда кажется – её вот-вот своим же сердцем вырвет.

– Ты хоть слышишь ли, как ребята тебя величают, м?

Кажется, старшак ждёт ответа, и Пенни через силу, давясь слезами, выговаривает:

– П-по фамилии…

– Так, да не так, – Тис хмыкает. – Ты слушай-то хоть попристальней. На людской-то слух, может, и невелика разница. Но она есть. Не «Уортон», а «Воартн», «Резак». Я тебя тоже так стану звать.

Тис ведёт Пенни к стойбищу.

К маленькому огню под огромным небом.

Туман

Три дня пути.

Нет, не просто было бы измотать Пенелопу до скулежа.

Уж этого Штырь от неё не дождётся.

Клан идёт к западу, и ясно, что не впервые – при каждой урочной ночёвке Пенни видит на земле очередную прокалённую огнём плешину, старое кострище.

Маленький «дом»-палатку, в котором обычно жили страшненькие Булаты, возводят к закату для старух. Прочие обходятся так, благо погода стоит сухая и тёплая. Ну как тёплая. Пенни под утро мёрзнет, жмётся невольно к чьему-нибудь боку в поисках тепла, раз уж всё равно почти все тут укладываются кучей. На вторую ночь здоровенный Сорах, не особо просыпаясь, сгрёб в охапку – получил крепкий тычок локтем под рёбра. И что? А ничего – ни драки, ни разборки настоящей, поморгал только сонными глазищами, шепнул «извиняй, ррхи», перевернулся на другой бок и сгрёб тем же манером Ржавку. Вскоре послышалось приглушённое хихиканье и тихая возня, а Пенни, сердясь – поспать не дают нормально! – перебралась к кошачьему посту на час-полтора прежде своей очереди.

Пенелопа прёт не только пожитки, которые числит своими, но и довольно объёмный, хотя и сравнительно лёгкий узел с вещами старой Сал. Когда Коваль в первое кочевое утро пристроил ей в заплечник лишний груз, коротко приказав: «Понесёшь», и поудобнее поправил широкие лямки на Пенниных плечах, у неё аж нутро загорелось: «Да он издевается!» Это, впрочем, живо прошло: прочие костлявые Зелёного дома, оказывается, по очереди тащат за спиной саму Сал на подобии широкой плетёной седёлки, и даже переругиваются шутейно за эту честь. Слепая старуха время от времени грозится завести себе хороший ивовый прут, чтобы погонять очередного вызвавшегося в «лошади» и кататься с ветерком.

Озеро по левую руку тянется и тянется. Топкий бережок чередуется со славными, приветливыми на вид местами, и Пенни всё чаще мается вопросом – чего бы не обосноваться где-нибудь здесь? Но клан идёт дальше. В третий день водная блескучая гладь вовсе пропадает из виду, но потом снова показывается – впереди. Штырь говорит, что это – другое озеро.

– Веселей гляди, Резак, скоро уже обживаться будем.

* * *

Удивляясь, почти стыдясь, Пенни обнаруживает в себе два новых, греющих чувства.

Первое – гордость собственной силой. Ведь идёт, без особых поблажек, наравне со всеми, глядите-ка, и к ночёвке не падает от усталости – по кускам себя не собрать. Чернорожая рыбачка Хильда, что ни вечер, валится в траву, где погуще, с протяжной бранью: «О-о-ой, спина-а-а, о-о-ой, уходили, черти, руки-ноги сейчас отвалятся!» И недокроенный Марр тогда бросается разминать ей молодое мясо, воркует лесным голубем, называет царь-женщиной и какими-то орочьими словами, а та знай пищит. Стыдоба, одним словом. Вот Пенни скорее язык себе откусит, чем пожалуется, даже если и впрямь устанет до невозможности. Силу-то свою она и раньше ощущала, но привыкла к тому, что такое свойство – признак чего-то в ней ненормального… теперь – иначе.

Второе – ненависть.

Не такая, которую Пенни знала в себе раньше.

Горячая, глубокая, из самого живота.

Пенни ненавидит Штыря.

С тех самых страшных догоняек.

Ненавидит с непрошенного осознания, что старшак мог бы поймать её гораздо раньше, но дозволил почти спастись, почти поверить в собственную исключительную ловкость и быстроту.

Ненавидит, как цеплялась за Штыря, ковыляя тогда к лагерю, как распустила при нём сопли от пережитого ужаса, а он…

Ненавидит – лучше бы побил, лучше бы наорал, ну хотя бы дал упасть тогда, расшибиться об землю с маху! Тогда хоть было бы ясно, а так… ведь даже не рассердился, как полагается.

Но и не пожалел.

И теперь – не приручает.

Не отталкивает.

Ни одного худого слова от орка Пенни пока так и не дождалась.

Как тут поймёшь?! Как подстроишься?!

Глаза бы на Штыря этого не смотрели, а смотреть надо: где в нём слабина, где зазубрина?

Не видно.

* * *

– Чабха, Резак! Живой ногой вперёд до кострища, – от старшачьего голоса, да с её кличкой, у Пенни даже морозом по спине дерёт.

– Давай заплечник, – говорит Ёна, увидев, что Пенни замешкалась.

Старшаки так высылают вперёд двоих-троих легконогих, разведать, всё ли ладно. Нынче вот и Пенни… удостоилась. От вольного размашистого бега, да без надоевшего рюкзака – радуется тело. Вот спасибо Штырю, что послал в этот раз именно её. За эту свою благодарность Пенни старшака тоже ненавидит особым счётом.

Чабха – один из Булатов, кудрявый, клыкастый, застриженный по-штырь-ковальски: лоб и виски скоблёные, а по затылку – длинно. Про себя Пенни называет его Красавчиком, в отличие от второго Булата, узкоглазого страшилища. Тот вперёд никогда не бегает, он и пешком-то ходит так себе, кривенько. Но при этом сплясать бывает горазд, с тем же Чабхой. Да уж, наверное, и не только сплясать.

Пенелопа часто себе повторяет, что у орков оно не как у людей, но до сих пор бывает неловко и пакостно на душе. И почти всякий раз выезжает, словно кино идиотское, как всё плохо вышло полтора года назад, в третьей приёмной семье, когда…

«Арррргххх, да ну на хрен!» – Пенни прибавляет ходу, чтобы не думать, не вспоминать.

– Хоро-ош, Резак, тебе ещё обратно бе-ечь, – окликает Булат-Красавчик. – Дыхло побереги.

* * *

– Вот зде-есь оно и есть – на-аше место на всю Мясную луну, – произносит Чабха. Осматривается, разнюхивает, похаживая вокруг.

Пенни пока переводит дух, косится на крепко вбитый в землю шест, увенчанный для красоты оленьим черепом с какими-то линялыми лоскутьями на рогах.

Пенелопа может сказать одно – наверняка закаты тут над озером просто чумовецкие.

– А эт чо за жлыга? – всё же любопытствует она.

– Рогаткина башка? А-а, это зна-ак другим оркам, – объясняет Булат. – Старшак его ещё на второе ле-ето поставил.

– Так тут и другие орки есть?!

Красавчик выдаёт странную, слегка пугающую улыбку. Прикасается к шесту, будто это рогатое пугало ему – вещь любимая и святая.

– Мы надеемся.

* * *

Чабха остаётся приготовить место – натащить для костра палчёвин, надрать сухой коры, развести огонёк, обойти старые места для полотняных домов – всё ли благополучно, проведать какую-нибудь там знакомую змеиную нору – ну мало ли что орки делают в таких обстоятельствах. Прежде чем побежать обратно к клану, Пенни идёт к воде – прохладиться малость, плеснуть в лицо, утереться ладонями.

«Уйду, – думает Пенни. – Это что же, всю жизнь теперь так жить? Ни кровати нормальной, ни в кино сходить. День надрываешься, ночь на тощем спальнике ёрзаешь? Вместо телека бабка заумная со стихами? А зимой как? Штырь ещё этот, чтоб он сдох. Бесит. Уйду. Ничего, устроюсь как-нибудь…»

Неясными сполохами в башке мельтешат ещё обрывки мыслей про Штыря-старшака, чтоб ему показать и доказать, но это уж совсем спутанно.

Пенни вдруг кажется, что на неё кто-то смотрит. Межняк настораживается, замирает, вглядываясь в берег. От солнечной ряби неловко глазам. Ей чудится лёгкое движение поодаль, за ка-мышиным островком, там вроде мелькнуло между колышущихся стеблей что-то белое – или показалось? Мгновение спустя слышен лёгкий всплеск. Ерунда.

Должно быть, рыба играется. Или птица какая-то нырнула. Кто их разберёт.

* * *

– Быстро ты, – хвалит Коваль.

Ёна снимает с груди Пенелопин рюкзак, держит его за лямки, помогая осьмушке снова навьючиться. Все рады её скорому возвращению, и от этого Пенни непривычно тепло. Одёргивает себя: «Да не самой тебе они радуются, мозгами-то подумай! Ишь лыбы тянут – скоро долгая стоянка, можно будет отдохнуть и устроиться с бо́льшим удобством, вот и всё».

Коваль протягивает свою флягу – там кипрейный неслащёный завар, вроде чая:

– Я подумал, не годится тебе всё-таки без своего ножа бегать… Когда буду там мастерить, иди ко мне подпомощницей. Скуём тебе резачок по руке и по имени. Что скажешь?

Пенелопа кивает. Ножик – вещь полезная. Только небось ещё припашет к какой-нибудь нудной работе, а вот это уже кисло. Но и это, впрочем, не беда: получивши свой резачок, взять запороть пару заданий – конопатый сам и выгонит, чтобы не мешалась. Ха. Проходили такое, знаем.

– От Мясной стоянки половину дневного перехода ещё – будет матушки-Дрызгин двор, – продолжает Коваль. – Пироги она печёт – с пальцами откусишь…

Шагающие поблизости орки, видать, уже водившие знакомство с Дрызгиными пирогами, аж стонут от предвкушения.

– Особенно которые с картошками… – подтверждает Ёна, сглатывает слюнки. – Матушки-дварфы в прижорках понимают толк!

– Двор большой, я бы сказал, даже целая ферма. Работы полно. Тётенька она прижимистая, но что есть то есть – честная. Заказы я что ни год у неё беру.

– В прошлое лето мы нанимались ещё разный овощ собирать, – говорит Ёна.

– А после обычно я с бабушкой Магдой у неё грузовичок беру на день – в сам Дарлинг гоняем, купить чего, поменять. Оркам природным там лучше особо лицами не светить, глухомань, совсем ещё люди дикие; захочешь, так езжай с нами в этот раз.

Пенни слушает болтовню молча. «Вот и поеду – хрен обратно вернёте», – думает она с некоторым злорадством.

– Да как вы так можете, – то ли устала всё-таки больше, чем сама чуяла, то ли Ковалев завар, попав в желудок, заставил вспомнить, как она проголодалась, – выскочили слова, а зря, умнее надо быть, помалкивать, при себе держать…

– Ты что имеешь в виду? – щурится Коваль.

Пенни не знает, как объяснить очевидное.

– Да это вот всё… – бормочет она, глядя под ноги. – Заказы… работа… купить-поменять… Вы… мы… Это же орки!

– Что-то я не смекну, – говорит Ёна, морщит надбровье, теребит уродливую ожерёлку под шеей – снизанные одним рядом вместе какие-то мелкие косточки.

– Я вроде понял, – хмыкает Коваль. – Ты, Пенелопа Резак, наша. Только об орках немного знаешь пока…

Вытерпеть этот «взрослый» тон Пенни не может, да и желания такого ни на грош нет. Она всё же удерживается, чтобы не огрызнуться, и только прибавляет шагу – подальше, подальше от всей этой трепотни.

* * *

Праздник по случаю очередной «долгой» стоянки затягивается в самую ночь. При ужине съедены почти все припасы, потому что завтра будет совсем новый день, клан уж себя прокормит. Трое орчат, мал-мала меньше, долго бодрились, подвизгивали общей гортанной песне, прыгали среди больших возле высокого огня. Потом как-то разом отчалили спать в старшачью палатку. А вот девчонка Руби, из детей вроде старшая, так и задремала, привалившись к сивому Магранху-Черепу, и вся окружающая мельтешня ей нипочём. Пенни в их сторону не смотрит.

Орчанский чай из котелка с горсткой зелёных брусничных листочков был, конечно, на вкус неплохой и наверняка до кучи ещё полезный, но довольно быстро прогнался по молодому организму, и теперь мочевой пузырь явно намекает, что пора бы и прогуляться от костра подальше.

«Эх, Виктор Дрейк, зачем сюда свёз.

Оставил бы при себе, что ли, с другими перекроенными, в городе. Наверняка было бы легче. Проще. Понятнее…»

Возвращаться к костру вышло по пути с Хильдой – её, наверное, тоже чай с места согнал. Для вечеринки рыбарка вырядилась в когда-то красивое красное платьишко. По мнению Пенни, среди разнопёрых обносков клана оно смотрится глупо. Делиться этим своим наблюдением она, впрочем, не намерена.

Воздух здесь такой чистый и вкусный. Пенелопа к этому совсем уж было привыкла, но сейчас опять накатило, может быть, от мысли вернуться к городской жизни и попробовать как-то уж там вертеться. Конкретных мыслей и планов, впрочем, пока нет.

Видно – Ржавка без майки, ничуть не стесняясь большущих пятен смятой, когда-то обожженной кожи на боку и животе, тащит кого-то за руку прочь от лагеря, кажись, одного из отменно тупорылых двойняшек. От этих костлявых, одинаковых с лица, Пенни за всё время в клане ни одного внятного слова не услышала.

– Н-ну шлюха, – замечает Пенни.

В следующую секунду ей кажется, будто в лицо её лягнула невесть откуда взявшаяся лошадь.

– Гнида. – лицо у рыбарки смертельно спокойное. Встряхивает отбитой кистью, сплёвывает. – Нутро гнилое и мозгов нет, так молчи лучше в тряпочку.

Пенни знает, что намного сильнее этой черномазой, но что-то сковало по рукам и ногам, не даёт в ответ ударить, не даёт даже заорать – стой-шатайся, сглатывай кровь, проверяй языком – целы ли зубы. Хильда – это совсем тебе не Дэвис и Атт, трусливые сопляки. Или нет, при чём тут сама Хильда, это от внезапности всё, от неожиданности, вот чокнутая – с ничего прямо в морду бить, охренела, сама гнида…

* * *

Пенни идёт умыться подальше от стойбища, чтобы никому не попасться.

Отсвет костра и голоса едва долетают сюда, на битый галечный берег. Камешки под тонкими подошвами кед острые, не особо выглаженные водой, как бывает – Пенни слышала – у моря.

Завтра всё равно придётся как-то объяснять вот это вот художество на своём лице, если только чёртова рыбачка сама первая чего-нибудь не наябедничает. Но завтра будет завтра, и ещё почему-то Пенелопа почти уверена, что Хильда смолчит.

Вдоль бережка и над водой хлопочет ночная насекомая жизнь.

Проносится пара летучих мышей.

Белая дымка от озера собирается медленным туманом, мягко накатывает на землю; опустишься на колени зачерпнуть воды в горсть – тонет рука в непроглядном молоке.

«Ничего, ничего. Вот дождаться только обещанной Ковалем поездки в городишко – и пошли вы все, уроды. Очень вы нужны… бесите… слова не скажи…»

Мелкие волоски вдоль загривка вдруг снова встают дыбом.

Кто-то смотрит.

Оттуда, с озера.

Ощущение вдвое сильнее чем тогда, днём.

Нюхом не слыхать никакого чужачьего запаха – обычное озёрное дыхание, равнодушный тихий плеск большой воды.

Но кто-то смотрит.

Кровь из подбитого носа капает прямо в туманное молоко. Пенелопа вглядывается в колеблемый сумрак и видит.

Теперь точно видит.

Всего в нескольких метрах из озёрной дымки смотрит на неё невероятное, волшебное существо. Видна только изящная голова на точёной шее и хрупкие на вид плечи. Создание жемчужно-белое, большеглазое, словно светится тонким лунным сиянием. Что-то совсем смутно отзывается в памяти, Пенни о подобном точно слышала или даже читала, но какая к чёрту память, когда перед тобой – чудо…

Пенни не замечает, что против разума прямо на коленках ползёт в воду по острым камням. Никакие обиды и горести больше не имеют значения. Сияющее существо кажется встревоженным, чуть отдаляется, оглядываясь на озёрную ширь.

– Эй, – тихонько говорит Пенни. – Погоди… Ты – кто?..

Создание из воды приоткрывает голубоватый рот, показывая два ряда мелких, острых зубов.

И визжит так, что Пенни падает в воду лицом вниз, зажав уши ободранными ладонями.

Боль хуже, чем от крепкого Хильдиного кулака, раз в двести.

Небо рушится, оказываясь холодным и жидким, не даёт дышать.

Чьи-то горячие и жёсткие руки тянут Пенни на берег, она кашляет водой и бьётся, сквозь жуткий звон в башке ещё не пробиваются никакие звуки, но вместе с вернувшимся воздухом она нюхом знает, что рядом оказался ненавидимый, бесящий, неодолимый Штырь-старшак. Тис.

И значит, всё будет… нормально.

Мясо

– Упасли тебя человечьи уши.

С утра это первые слова, которые Пенни над собою слышит. В голове почти уже не звенит. Болят коленки и ладони, ободранные об озёрные камни, да всё ещё страшновато прикасаться к лицу, куда прилетел вчера Хильдин быстрый кулак, но в целом дела не так уж плохи. Занавеска, ограждающая Пенелопино место в Зелёном доме, отдёрнута. Других обитателей Зелёного не видать, но рядом на корточках сидит Штырь, босой, тинные косицы завязаны узлом на макушке, рыжие глаза – бессонные, усталые.

Старшак говорит подняться, тащит Пенни к дневному свету. Хорошо, что небо сегодня затянуто густеющими облаками: даже без солнца свет её пока немного мучает.

При неярком утречке Тис смотрит Пенни в одно ухо, потом в другое, без особой деликатности взявшись рукой ей под подбородок, затем велит косить глазами туда-сюда и наконец зачем-то оскалить зубы и показать язык. Глаза у Пенни немного слезятся. Неизвестно, чего там орчий старшак у неё углядел, но вроде результату осмотра он не огорчается.

– Кровного орка шибче бы законтузило, – говорит Штырь. Пенни ёжится: хлестнула память о вчерашней внезапной боли, расколовшемся небе, злой обманной воде – не обопрёшься, не вздохнёшь, ужас чёрный. А Штырь её вытащил…

Орк бесит теперь Пенелопу даже больше прежнего, придушить ли его охота или обнять, за то, что успел на помощь, за то, что она теперь вроде как в долгу… Она хочет сказать «спасибо». «Спасибом» иногда удаётся прикрыть ту дыру внутри, которая делается, когда кто-нибудь вроде бы поступает с тобой неплохо… и непонятно, чего потом потребует взамен.

Но сказать Пенни не успевает.

Старшачья рука сжимает ей плечо.

– Виноват, шакалёнок, – произносит Тис.

В первое мгновение Пенни никак не может сообразить, за что конкретно ей сейчас-то оправдываться и отбрёхиваться – рыбачка чокнутая чего наплела или за другое что. Но старшак говорит дальше:

– Видишь, где я знак поставил? Здесь, посреди лагеря. Ну, оленью голову. От воды его не увидишь толком. Я для орков ставил. Про сиренок и не подумал даже. Визгучие они, но уж не дуры… Виноват.

«Заткнись, что ты мелешь!! Это я облажалась! Это я вчера днём вроде сирену в озере заметила, и не сказала, а надо было сказать! Это я облажалась, а не ты, ты же такой… такой…»

– Отдыхай пока, – говорит Штырь. – А про то, почему у Хильды костяшки содраны и как это тебе так ловко под пятак прилетело – это я в охотку послушаю. Потом расскажешь, как в башке гудёж прояснится.

* * *

– Ну ты сила, – Ёна к обеду притаскивает для Пенни мисочку жидкого варева, вроде каши, прямо в дом; не уходит, усаживается в ногах и смотрит, как она ест. – Если бы на меня с двух с трёх саженей сирена визганула… да я бы помер, наверное.

Пенелопа пожимает плечами. Сейчас она даже радуется, что Ёна пришёл. Привыкла, что костлявый часто крутится где-нибудь поблизости. Привыкла к ясным голубым глазищам, как у лайки – зрачки только несхожие, не собачьи, а длинные, почти такие, как у неё самой.

– Штырь говорит, это у меня уши как у человека, вот и оглушило легче, – отвечает она.

Ёна рассказывает, как Штырь-старшак полночи туда-сюда бегал – то возле неё посидеть, то на озеро поорать.

– А чего орать-то? – удивляется Пенни.

– Так для сирен старался… Он по-ихнему немножко знает. Ну, всякое там: «сдохни, стерлядь», «ершить тя в жабры», «сухозадый гад», «дружба-мясо»… Вот про дружбу с мясом и орал, чтоб обиду не держали, если что.

Наверное, у Пенелопы на лице написано всё, что она думает по поводу мнимой обиды сирен в противовес её собственной, и Ёна пытается объяснить, как может, повторяя слова Тиса – насколько уж они запомнились.

– Ну. Смотри. Прежде мы сирен никогда тут не видели, так? Значит, что? Значит, сирены в этом краю первый год. Сирены не как мы. Переселяться им ой трудно, особенно если с другой воды. И уж если они тут объявились, значит, что? Верней всего, на прежней воде вовсе скверно стало. Или беда какая стряслась. То есть что выходит? Выходит, соседушки у нас теперь и так злющие да задёрганные. Что мы тут на Мясную луну стоим, очень вряд ли они знали. Нас мало. Их – пёс разберёт, сколько. Ну, замириться бы чин чинарём, вот всем бы и полегчало. Наши теперь почти все на охоту пошли, за мясом-то. В это время тут рогаток ходит полно.

Пенни сидит, поджав ноги, с опустевшей железной миской, а Ёна придвигается ближе и говорит странным голосом, медленно, будто жуёт слова:

– Старшак разочек на безлунную ночь нам рассказывал… Они когда ещё в наёмном отряде воевали, так однажды и с сиренами пришлось, на злой реке, на отмелях. Говорит, немного чего за жизнь страшнее случается, чем с сиренами воевать. Уши, говорит, наглухо резинками заложили – и то у тех, кому повезло, кровь потом из ушей точилась. А кому не повезло, тех уже ни сожгёшь, ни закопаешь. Кто живьём ушёл – так это потому только, что победили. Я тебе отвечаю, Резак, с таким лицом, как у старшака тогда было, о победе славной никогда орки не говорят… «И с тех пор, мол, я скорее сам себе руку отгрызу, чем с сиренами воевать полезу». И нынче в ночь вон чего сказал: если не возьмут от нас дружбы и мяса – уйдём с этого озера. «Да ну в жопу», – говорит.

Молодой орк сопит носом, будто сам переводит дух от своего рассказа. А у Пенелопы в памяти, как живое, встаёт жемчужно сияющее в тумане, хрупкое, чудесное существо с тёмными большими глазами, кукольным носиком… и острющими зубами между нежных голубых губ.

Пенни встряхивает головой, прогоняя видение.

– А ко мне зачем Штырь сидеть бегал? – спрашивает она, чтобы переменить тему.

– Ты не помнишь? Так худо тебе было.

– Ну мало ли! Почему старшак…

– Так если ты зовёшь. На берегу и без него наш Коваль с Морганом-Черепом и нэннэчи Магдой дежурили. А ты зовёшь. Как не прийти. Я бы тоже побежал… но я и так тут был.

Пенни сжимает губы. Суёт мисочку Ёне в руки. Укладывается на бок – лицом к зелёной брезентовой «стене», и говорит, что хочет спать.

* * *

Серые вечерние облака придвинулись к земле низко, мурашат дождиком широкую озёрную гладь. Хорошо, наверное, было бы сидеть сейчас спокойно дома, при свете жёлтого фонарика, подвязанного к бутылке с водой, чтобы свет рассеивался мягким и уютным пятном. Дождь шуршал бы себе тихонько по полотняному скату. Не прятаться, как обычно, за своей занавесью, а подсесть к ребятам в общий круг – перекинуться в карты, Дэй таскает с собой засаленную колоду, сам выдумывает игры, непохожие на человеческие, и зовёт карты совсем другими странными именами. Или послушать страшноватых и смешных сказок, какие они там в очередь рассказывают. Может быть, даже пересказать для общей потехи один из виденных в кино ужастиков. Или вместе с остальными начать упрашивать бабушку Сал, чтобы она спела песню. Сал поёт негромко, тряским старческим голосом, и вечно у неё в песнях кто-нибудь помирает самым тупым образом, но орки слушают, даже жмурясь от удовольствия, будто бабкин голос ласково их гладит.

Прежде всё это казалось Пенни ужасно глупым, но теперь, на стынущем сыром берегу, так и течёт в уме, без конца, по кругу, печальная протяжная бабкина песня про больного парня в простыне, который просит, чтоб к могиле его понесли шесть красивых девушек с цветочками.

Очень страшно.

В стойбище, дома, остались Сал и Булаты – смотреть за кошками и маляшками. Весь остальной клан стоит метрах в двадцати от озёрной кромки.

А старшаки – вон они, в воде по грудь, оба совсем раздетые.

Держат освежёванную оленью тушу.

Из туши вынули только белёсый пузырь с кишками, оставив почти всю прочую требуху – самую сыть, как говорит Ёна: сердце, печёнку, желудок, лёгкие. Время от времени Штырь «орёт на озеро», высоким, уже подхрипшим голосом, всё повторяет сиренам про дружбу-мясо.

Пенни кажется, что время вовсе остановилось.

«А кому не повезло, тех уже ни сожгёшь, ни закопаешь», – нет, не думай, держись за песенку про того парня, держись, как за надёжную чью-то руку, не думай, не смей…

Страшно.

– Почему они сами… никого другого не послали? – Пенни почти не замечает, что произносит это вслух. – Они же…

– Они же старшаки, – выдыхает Ржавка рядом с ней. – Горхат Нэннэ, я об этом песню сложу.

Пенни смахивает с лица дождевую влагу, заглаживает назад смокшие волосы. «Из-за меня. Из-за меня же всё. Это мне надо бы там в воде стоять. Если что, так никому не жалко…»

Под поверхностью воды заметно движение.

Ещё миг – и они медленно выныривают перед Штырём и Ковалем, на расстоянии чуть дальше вытянутой руки. Пятеро белых «водяных дев». Пенелопе они кажутся явно крупнее и как-то некрасивее той, которую она видела накануне, впрочем, чего уж там разглядишь особо, в дождливом сумраке да с такого-то расстояния. Сирены хранят безмолвие. Штырь, стуча зубами, повторяет хрипло про дружбу и мясо.

Приближается одна, та, что посередине, с круглыми костяными выростами поперёк высокого лба и с отвисшими складками кожи на шее. Протягивает перепончатую руку – прикасается к татуировке в виде усатой пучеглазой рыбы на плече Коваля, потом трогает тисов полукруглый втянутый шрам повыше локтя. Жестом подзывает своих спутниц. Сирены забирают оленью тушу, цокают языками, негромко посвистывают.

Исчезают под водой с мясом – ни плеска, ни визга, как их и не было.

Старшаки выжидают ещё немного, и наконец бредут к берегу, дрожащие, целые. В руках у Коваля здоровенный чёрный сом. Ответный подарок.

Тут уж клан бросается навстречу многоногим кричащим от радости зверем – обнимать, греть и хвалить вернувшихся из воды. Пенни не помнит себя, сейчас она такая же ошалевшая, как остальные, и точно так же хочет дотронуться до старшаков, удостовериться, что всё взаправду обошлось. Штырь и Коваль в колючем одеяле, которое принесла заранее под курткой умница нэннэчи Магда, и кто-то уже поволок дарёного сома в лагерь, и осьмушке почти даже жарко делается под моросящим сквозным дождём маковки лета.

* * *

– А парнишки у них редко нарождаются. Один, может, на сотню мальков, как я слышал. Парнишки у сирен драгоценные. Мелковатые такие, передают – до ветхих лет гладенькие, и чарами сильны. Берегут их, прячут. Я ни одного не видел… – рассказывает Тис.

В Зелёном доме сняты оба внутренние полотнища, спальники скатаны к стенкам, на них можно удобно сидеть. Пенни думает, что обоим старшакам сейчас, должно быть, хочется пойти к себе и отдохнуть, но они сидят здесь со всеми, болтают, как ни в чём не бывало, пьют горячий завар, обнимают детей, дают вдоволь на себя насмотреться, и это почему-то важно.

Пенелопу то и дело покусывает глупая и незначительная мысль – как Штырь сегодня назвал её шакалёнком. От этого «шакалёнка» сейчас что-то непривычно подрагивает внутри.

После Штыря про сирен пускается вспоминать нэннэчи Магда; уж чего она только не читывала за жизнь о водяном народе! Даже те скупые хроники, на которых позже люди сделали великую сказку. Как несколько столетий назад одна из внучек или правнучек суровой Владычицы северного моря ушла жить на сушу, потому что её угораздило втюриться в какого-то дурацкого принца Антуана из Гримбольга. Ну, теперь хоть понятно: с парнями-то хоть завалященькими у них там негусто, на морском дне. Так и корёжит, когда Магда рассказывает, что та сирена сама повредила себе то ли сложную хрящевую гортань, то ли внутренний резонатор, чтобы не оглушить ненароком милого, и как плохо ей жилось не в своей-то стихии, и как она умерла, бедняга, от истощения на суше года через два, подурневшая и покинутая, аккурат после свадьбы Антуана Гримбольгского с Изабеллой из Аззанмари…

Потом рассказы и орочьи запевки идут уже более весёлые. Большинства слов Пенни в запевках не понимает, но клан над ними смеётся. Некоторые частухи, похоже, орки на ходу выдумывают, и как пить дать, далеко не все из них приличные.

Когда Марр, Хильда и Мирка начинают таскать на всех в Зелёный дом куски дарёного сома, испёкшегося в мелком крошеве сочных пахучих трав, Пенни видит, что Штырь уснул, прислонясь к расписному плечу Рэмса Коваля.

Лезвия

Первые деньки после озёрного стояния Пенни сама себя презирает, но всё-таки ничего не может поделать – будто нарочно оказывается от старшаков поблизости, вострит уши, подмечает. «Не заболели бы» – ох как стыдно от этого непрошенного беспокойства. Конопатый и впрямь пару дней отходил в соплях, чихал с подвыванием, много пил горячего чаю. А проклятый Штырь, лишь отоспавшись, снова делает вид, что железный и ничего такого особенного не произошло. Только снимает олений череп в лоскутьях и разных волосяных прядях с жердины и переносит рогатое пугало ближе в берег. Пенни помогает. Никто не просил, но помогает, хотя это глупость несусветная, да Штырь и сам бы прекрасно справился. Работу делают молча, без единого слова. Штырь её не гонит, посматривает вовсе не сердито.

Когда жердь надёжно вкопана на новом месте, старшак говорит:

– Резак, тряпка лишняя есть?

– Не, – отвечает Пенни, передёрнув плечами.

– Тогда шнурок. Или лента. А то прядку давай срежу, если хочешь с остальными свою метку на рога повесить.

Пенелопа уже открывает рот, чтобы отказаться. Но тут ощущает, как стало горячо и щекотно внутри, будто разом потянуло смеяться и плакать.

– Прядку, – произносит она.

Штырь опрятно срезает ей прядь толщиной в мизинный палец из-под затылка. Мурашки даже по шее бегут от остро отточенного, холодного, выгнутого серпом лезвия. Опускается на корточки возле оленьего черепа, перекладывает Пенелопины волосы серединкой через ветку рога и быстро-быстро – за пальцами не уследишь – заплетает из них косичку, а самый конец сворачивает для надёжности узелком «курочкин хвост». Ха. Этот узел с петелькой Пенни ещё помнит по давнёшнему скаутскому лагерю. Цвет косички невнятный и унылый – русый в бледную рыжину.

– Ты земляных мастей, – произносит Штырь. – Сильных. Упрямых. Так у нас говорили. Ну, теперь берись за рога крепче, на верх его подымешь. Я подсажу.

* * *

Рыбарка Хильда заявляет весело, что на всю Мясную луну у неё теперь каникулы – не придётся с острогой по отмелям шарить: рыбку для клана водяные соседушки взяли на себя. Но совсем без дела она особо-то не слоняется. Нынче горячей пойдёт охота, мясо нужно не только на дневной прокорм и завялить в запас, но и поделиться с сиренами. Те, видать, оленину жалуют, а поживиться ею им всё же приходится нечасто. Возни с очередной тушей бывает много, труд этот тяжёлый, грязный, и Пенни шастает к Рэмсу под навес кочевой кузни. Там, конечно, тоже не мёд. Но уж и не в потрохах по локоть.

Пенелопе даже интересно быть на подхвате, пока они молотарят её будущий резачок. Выходит он прямой, ладный, с лезвием чуть длиннее её ладони, и недолго ожидает костяной рукоятки да простенького обклада. Человек-старшак даже похваливает её ловкость. Правда, потом он говорит:

– Ох, и сколько же я заготовок запортил, пока выучился… Намучился со мной Щучий Молот, и говорить нечего. Так меня костерил – прямо хоть в книжку записывай.

После этих слов Пенни становится ясно, что её первоначальный план – запороть несколько заданий, чтобы Коваль сам велел ей убираться подальше и не совать носа к нему в кузницу – явно не сработает. Придётся свалить молчком и не отсвечивать. Да у Коваля и так на подхвате то Сорах, то Костяшка. Они-то стараются как надо. Обойдутся и без неё.

* * *

Какое-то время Пенни надеется, что про рыбачкин отбитый кулак Штырь забыл. Она сама не понимает толком, с чего это тогда ей прилетело, но выяснять не чувствует ни малейшего желания. Хильда ведь явно с орками кочует давно. Череп зовёт её дочкой, и её, и Руби-мелкую. Оба Булата по-людски сестрейкой называют. Про Марра, с которым рядом Пенелопу другой раз аж жуть берёт, и говорить нечего… Хильда здесь давно своя, не то что она сама – без году неделя. Тут и думать нечего, кого обвиноватят, если станут разбираться. Дело известное. «Мне же по роже прилетело, меня же и обвиноватят», – думает осьмушка, и заранее так обидно ей делается от этого – хоть вой.

Но Штырь же не такой…

Здесь ведь по-другому…

Самый хвостик этой мысли отчего-то кажется Пенни даже больнее и страшнее возможной несправедливости. И тогда, чтобы отвлечься, она снова сама себе рассказывает, что уйдёт, обязательно уйдёт в город при первой хорошей возможности. Не впервой ведь из дому-то сбегать.

* * *

Ржавка будит посреди ночи – тянет за ногу.

– На кошкин пост, – говорит тихонько, – твоя очередь.

Самое сонное время, перед рассветом.

Где-то за лагерем распевается ночная уродская птица. Звук такой, будто вдалеке кому-то пришло в голову покататься на барахлящем мопеде. Сперва Пенни от этой песенки даже всерьёз обманывалась, но Ёна тогда сказал, что это козодой – любови хочет, козодоиху выкликает, и что впрямь выходит очень похоже на далёкий маленький дряхлый мопед. А вот Магда Ларссон козодоя Капримульгусом величает, смешное слово.

Сегодня луны нигде не видать, а вечером в кругу орки пели тоскливо и рассказывали самые страшные свои сказки. Пенни порой и не могла понять – сказка ли это, или орчара, блестя глазами, говорит о себе самом. В тяжком молчании слушали Булата Красавчика, Чабху. Начал он по-людскому, о вольной птице – медной орлице, гнездившейся над белым ручьём, и Пенни так поняла, что будет сказка. Но почти сразу Чаб стал сбиваться на орчий говор, и ей было почти ничего непонятно, кроме того, что дела в этой сказке творились какие-то ужасные. Только под самый конец Булат вскочил со своего места и закричал, и повторил трижды, и эти слова Пенни вроде узнала и разобрала.

Я ИХ УБИЛ!

Я ИХ УБИЛ!

Я ИХ УБИЛ!

После этого – на удивление – костлявые засмеялись и тоже закричали, и несколько минут всё не желали угомониться, а оба Булата сгребли друг друга в охапку, тоже смеялись и долго потом не могли разняться, как будто бы после большой разлуки. Пенни немного злится, что так мало смогла понять.

Теперь в лагере тихо, если не считать Капримульгуса с его мопедом.

Сквозь облачные разрывы видно звёздное небо – будто соль просыпали.

У дымного костерка сидит Магранх-Череп, вычёсывает белого котофея, и очёски прячет зачем-то в торбочку. Смешно. Частый костяной гребешок в его ручище выглядит совсем как игрушечный. Штырь тоже тут и тоже с занятием. Перед старшаком миска с водой и маленький тощий обмылок, а в руке – тонкое лезвие: забривает себе виски и надлобье. Ладно хоть сбритую щетину никуда специально не собирает, вытирает об тряпку, да и всё.

– Раз ты нынче с пустыми руками, Резак, – заговаривает Штырь, – так может, историей нас порадуешь. Безлунных сказок у тебя силком тянуть не стану, их только своей охотой рассказывают; а вот как это тебе недавно по лицу угораздило – мне интересно послушать. Я бы и Хильду позвал… да Магранх говорит, тогда ты от неё, чего доброго, снова да ещё хуже схлопочешь. А тебе и так достаточно.

«Ну во-о-от.

Так и знала.

Только они ведь оба совсем не сердитые. Ни вот столечко.

Ну да, Штырь тоже совсем и не сердился, когда от хрыкова куста загонял до полусмерти!»

Пенни ёжится, обхватывает руками коленки и огрызается, глядя на угли:

– Вот у Хильды бы и спросили!

– Так мы спросили, – пожимает плечами Череп.

– Ну всё ясно, – выговаривает Пенни. – Ей и верите, хоть бы что она там наплела. А я-то вам никто. Валите всё на меня, давайте.

Пенни натаскивает на голову капюшон тонкой курточки, поддёргивает шнуры капюшонной завязки, чтобы ткань была поплотнее к ушам, и всё смотрит на угли, не поднимая взгляда. Штырь с Магранхом немного озадаченно переглядываются.

– Чего ещё на тебя валить, тебе уж и без того Хильда ввалила. – Штырь проверяет ладонью, гладко ли выбрился, вытирает остаток мыла и прилипшие к коже срезанные щетинки чистым концом тряпки. – Я за другое. Ты и впрямь при ней «шлюхой» выругавшись?

– Мало ли что могло быть, – произносит Магранх. – Не знаю. Может, ты ей про плюху, или про шлюпку. А слух у Хильды моей хотя хороший, но всё ж таки не орочий… да и память – страшная.

Тут уж осьмушка поднимает голову – посмотреть на орков. Да они что, издеваются???

Так эта припадочная ударила именно потому, что она сказала…

– Я за Ржавку, – говорит Пенни. – Я же не про неё! Ржавка со всеми… шляется.

Оба орка какое-то время смотрят на неё странно. Словно она им только что по секрету сообщила, что гвозди гораздо суше воды, или иную подобную нелепицу.

Череп даже котейку вычёсывать перестаёт. Тот взмахивает пушистым хвостом, бьёт его по руке мягкой лапой. Потом Череп усмехается.

– Ладно хоть не при Чабхе. Твоё счастье, – говорит он. При чём тут этот Красавчик, Пенелопе и вовсе неведомо.

Штырь вздыхает. И опять кажется Пенни уставшим, или скорее грустным. Ей охота немедленно провалиться под землю. Будто по сердцу резануло тонко. И как же это злит, злит! Лучше бы наорал, морда рваная!!! Лучше бы подзатыльника отвесил, гад!!! А не это вот… непонятное… как будто тебе на меня и вправду не плевать!!!

Но старшак вдруг легонько улыбается – зимним солнышком из-за рваной тучи. Подбрасывает сухую ветку жарким углям. И когда прянувшие оранжевые язычки принимаются облизывать угощение, охотнее разгоняя предрассветные потёмки, Штырь вдруг заговаривает словно бы о другом. Об орках из дальних и ближних времён. О редких орках, которые могли праздновать жизнь так, что небу и земле становилось жарко; как сражались они, как пели, и какой сильный в них горел огонь, чтобы согреться многим, или немногим, или хоть одному; как они даже гибли – но по этому пламени их помнили. И называли Горящими-в-Ночи, Пылающими Ярко.

Пенни заслушивается невольно. Не сказать, чтобы голос Штыря её убаюкивает, но он куда-то уводит. Туда, где очень тепло и совсем не обидно. Пенни даже вздрагивает, хлопает от неожиданности глазами, когда Штырь вдруг ни с того ни с сего произносит:

– Ох и трёпок от меня натерпевшись Ржавка-то в первый год, помнишь, Морган?

– А как же, – кивает Магранх-Череп, – я скажу даже, в первые полтора.

– До чего костлявки нашие сперва были отмороженные – тогда у меня кажись первая седина и полезла, – говорит старшак.

– Это ты мне рассказываешь? – со смешком говорит сивый, почти седой Магранх.

– И я тогда старшачить только взялся. Мало знал. Умел мало. И тут подлеток отмороженных целый мешок… и Ржавка ещё – среди отмороженных горелое горюшко…

– Ну, хорош прибедняться, Тис Штырь-Печень, вон межнячок на тебя глядит и рот разинул.

При словах старшака про горелое горюшко Пенни вспоминает Ржавкины ожоги. Ох, небось больно было – словами человечьими не передать.

– Резак, ты это… не ругайся больше тем словом, – говорит Магранх. – Ругайся, о чём крепко знаешь. А о чём не знаешь – стерегись. А то видишь, как не по-орочьи вышло.

Пенелопа согласна, что вышло не ахти. И почти готова поверить, что Ржавку обозвала напрасно. Но то ли рассказ Штыря про Горящих-в-Ночи – и потом вдруг про Ржавку – её чем-то поддел, то ли давно уж копилась своя горечь, и она опять огрызается:

– Я не орк.

– Да ладно! Распрягай, приехали, – хмыкает сивый, а Тис протягивает руку и кладёт ладонь Пенелопе на загривок:

– Ты межняк. И у меня маляшки-межнячки подрастают: как я – орки, как Рэмс – люди.

Пенни каменеет спиной и отворачивается. Закричать бы сейчас на этих… самыми последними словами. Убежать, пост там или не пост, ничего, и без неё кошаки не разбегутся!

Да только почему-то не хочется.

– А я и не орк, и не человек, – произносит она мрачно.

– Ну, шакалёнок, – старшак за плечо сгребает Пенни поближе к своему горячему боку. – беги доспи. Полегчает.

Козодой снова заводит свою тарахтящую песню.

Понарошку

Пока досиживают свой черёд на кошачьем посту, Пенни не уходит, хотя старшак вроде как позволил. Тут, рядом, ей почему-то легко представить, что всё хорошо. Не поверить, конечно нет, вот ещё глупости, Пенни такое давно переросла. Но вообразить-то можно. Понарошечку.

А вот если теперь уйти в свой закуток, то непременно сама себе начнёшь объяснять, что почём на самом деле, и снова станет обидно. Позлиться на Штыря всегда успеется. А вот притвориться самой себе, что всё действительно хорошо…

Штырь говорит ещё одну вещь, очень странную, почти бессмыслицу, и от этого Пенни чувствует себя ещё больше понарошку, будто в полусне.

– А вот что тогда у тебя с Хильдой злой драки не вышло – хвалю, Резак.

Пенелопа-то знает, что эта нелепая похвала не имеет к ней настоящего отношения, ну, заступорило её от неожиданности, подумаешь, это же промашка, а никакая не заслуга, чего бы там себе старшак ни думал. Но ведь можно же и представить, что похвалили всерьёз и за что-нибудь стоящее, будто бы она, Пенелопа Уортон, вполне это заслужила и вообще молодцом. Это всё равно что в детстве с игрушками играть, когда никто не смотрит: пускай чушь, пускай ерунда и не по правде, а всё-таки удовольствие.

* * *

К матушки-Дрызгиному двору собираются сперва всего пятеро, вместе с Ковалем. Поклажи с собой не берут многой, видимо, в надежде чего понести обратно. Конопатый спрашивает: «Кто ещё с нами лишний не будет?» – и Пенни всё поглядывает на Штыря: ждёт ли тот, что она вызовется? Против будет или наоборот? Но бесячему старшаку похоже фиолетово, ничего он особо от неё не ждёт, а только втолковывает мелюзге – по голосу слышно, не в первый раз: «Вот клычки менять начнёте, тогда и будете у меня в развед бегать, а ты, Руби… ну, когда примерно с Марра в рост вытянешься».

Пенелопе любопытно посмотреть, какое там у дварфов житьё. Трудно представить, что они так уж запросто ладят с орками – больно уж разные. Нет, конечно, Коваль ей обещал поездку в Дарлинг, а значит, и у матушки Дрызги раньше или позже она побывает – грузовичок-то у кого брать, – но любопытство, неожиданно сильное, так и чешется внутри, так и толкается с обычной Пенниной осторожностью не высовываться и не лезть на глаза лишний раз. Ей приходит вдохновение снова притвориться, сыграть в игру «всё хорошо, я же здесь своя, я же Пенни-Резак, своя в доску».

– Может, я пойду? – говорит она.

Никто не против. А Ёна-голубоглазый, он в числе пятерых разведчиков – тот ещё и радуется, как дурак, как будто они с Пенни такие уж друзья и закадыки.

* * *

Хотя идти разведывать до матушки Дрызги решено завтра по самому раннему утречку, костлявые решают по такому случаю как следует намыться – будто не запылятся и не употеют потом как черти за полдня-то пути! Тянуть опять брезенты и греть воду для своей персоны Пенелопе лень. Она уже сыскала себе отдельное местечко, где возле берегового изгиба довольно густо поднимаются разные хвощи и невзрачная лопушня, вроде непомерно разросшегося подорожника – орки называют её чистухой. Да и острых камешков на дне тут поменьше, а песку побольше, что тоже приятно.

Отсюда слыхать, как костлявые там плещутся, покрикивают, ржут гиенами – впрочем, ведут себя гораздо сдержаннее, чем на прежнем озере, да и в воду нырять далеко не лезут, чтобы не беспокоить сирен. Прежде чем раздеться и пойти мыться, Пенни всматривается – не мелькнёт ли где-нибудь сиренья дозорная, не прищемит ли нутро ощущением близкого и чужого присутствия? Нет, сегодня поблизости никто из их племени не болтается, и то хорошо. Ту хрупкую маленькую сирену, которая чуть мозги ей не расплющила своим визгом, Пенни больше ни разу не видела: меняться добычей всякий раз являются другие, сильные, скуластые, и явно пошире в плечах… Хорошо, хоть постоянно не пасут, можно наконец и сполоснуться со спокойной душой.

А постыдить себя же за мимолётное сожаление можно когда-нибудь потом.

Приятно заходить в воду без спешки, поглядывать на зыбкое отражение, совсем не такое беспощадное, как бывало в зеркале.

Прежде Пенни вообще должна была за многое стыдиться. За лень, когда уроки никак не лезут в башку. За плохой почерк. За глупые ошибки. За то, что вечно ходит растрёпой – ну не ложатся жёсткие кудри аккуратненько, хоть что ты с ними делай. За несуразно оттопыренные уши. За то, что рано вытянулась в рост длиннее большинства сверстниц. За прыщи. За «нездоровый цвет лица». За всё нелепое тело, костистое и некрасивое. За злость. За драки. За громкий смех. За то, что лыбишься. За то, что ходишь букой с мрачным таблом. За то, что рядом крутишься и вправду хочешь помочь – подлизываешься, значит, подхалимка.

За то, что увиливаешь и на глаза не показываешься, сколько возможно – дрянь неблагодарная, нет чтобы помочь. За разные вещи, о которых не то что спрашивать – думать и то нельзя, «у нормальных девочек так не бывает». Первую семью она и не помнит. Вторую – неохота и вспоминать. Вот в третьей семье было не так, было нормально, и даже совсем стало почти хорошо, до того, когда…

«А это пятая, – вдруг встревает Пенелопе в голову, должно быть, от долетающего плеска и хохота. -

Ты слышишь-то хоть, как тебя ребята зовут? Воартн-Резак.

Ты земляных мастей.

Шкурка с пеплом.

Бегаешь – можешь!

Смеёшься-то как хорошо, Резак, я впервой слышу.

Гнида, нутро гнилое и мозгов нет».

Пенни оскаливается, зло бьёт кулаком по своему отражению в озёрной спокойной воде. Разом окунается с головой, задержав дыхание, чтобы подольше не выныривать.

* * *

Маленький, лёгкий отряд на пути продвигается живо, гораздо быстрее, чем когда они кочевали полным кланом, со старухами и детьми. Сейчас не то. Где шагом идут, где и впробежку. Хотя, по Пенниному мнению, на сколько-нибудь серьёзную «разведку» это вовсе не похоже. Ни от каких случайных глаз они не скрываются. Ржавка так вообще прямо на ходу мычит свои запевки, то со словами, то просто так, одним голосом. Пенелопа особо не вслушивается, а вот конопатый Коваль вдруг заливается румянцем хуже школьницы, смешно морщит физиономию, посмеивается:

– Ну, да разве так всё было? Передали мясца, а они нам рыбину, ничего такого героического.

А, понятно. Значит, Ржавка всё-таки сочиняет песню про то озёрное стояние. Ух, как вспомнилось – даже холодок по хребту побежал. А интересно, с какого момента там начато, есть ли про неё, Пенелопу?..

Молодые орки – вряд ли Коваль намного их старше, кстати говоря – принимаются горячо с ним спорить и доказывать, что Ржавка всё поёт правильно, именно так всё и было, и что песни – они на то и песни, чтобы передавать всю честную правду.

– Да, точно, – поддерживает Пенни костлявых, и не то чтобы совсем понарошку, пусть ржавкино пение и пролетало мимо ушей.

Конопатый пожимает плечами, мол, ладно, что с вами поделаешь, – и запевает сам. Теперь Пенелопа вслушивается цепко и внимательно, чтобы не проворонить смысл. Но этот, хм, куплетец ни на какие серьёзные подвиги не замахивается:

– Через речку вброд пошли -

Пе-ре-дрыз-га-лись…

Общий хохот ясно даёт Пенелопе понять, куда именно втискались неведомым героям полтораста штук ершей. Легко, оказывается, и посмеяться вместе со всеми, когда точно знаешь, что это не над твоим уродством или промахом. А словечко можно бы и запомнить на будущее.

* * *

Матушки-Дрызгина усадьба является перед глазами как-то сразу, вся, едва маленький отряд огибает лесистую гриву. Густая и сочная зелень разнообразных огородных посадок отсюда напоминает аккуратно сшитое лоскутное одеяло с широкими швами дорожек, а сам дом, очень широкий и какой-то приземистый, кажется Пенни почти сказочным, совсем как из книжки. Зелёная дерновая крыша сразу с двумя печными трубами, и почти сплошь вдоль стен – яркие цветы. Так и вообразишь, будто дом этот не строили, а просто он взял и вырос из-под земли, как здоровенный гриб после дождя! За домом виден яблоневый сад, уже, конечно, закруглившийся с цветением – не меньше сотни деревьев, и хорошая делянка кукурузы – вот это да, Пенелопа всегда думала, что кукурузу растят куда дальше к югу, а смотри ты, какие здесь чудеса!

Со второго взгляда Пенни примечает ещё: смолёные столбы с электрическими проводами. Вполне себе технически современный насос, взгромоздившийся на старый «сказочный» колодец. Узкая грунтовая дорога. По ней наверняка и добираются в город. Никакого забора вокруг Дрызгиных владений не видно, зато Пенни замечает несколько жёлтых знаков с картинкой, внятной даже неграмотному: здешние богатства охраняют собаки, которых стоит опасаться, полезешь без спросу – пеняй на себя. Несколько секунд спустя слышен и внушительный пёсий брёх, но самих собак почему-то не видно.

Орки – и Коваль – совсем не боятся, но к усадьбе они приближаются не второпях. А вот навстречу им явно кто-то очень спешит.

– Матушка Дрызга!! – орёт Коваль. – Вот они мы, явились, не запылились!

– Принесло вас, оглоедов, на мою голову! – отвечает хозяйка, но голос у неё весёлый, в тон Ковалю. Ишь ты, настоящая дварфийская матушка – ростом едва конопатому по грудь, а сразу видно – сильна и на своей земле живёт бесстрашно. Хозяйка одета в просторный рабочий комбинезон с подшитыми к коленям толстыми кожаными заплатками. На голове у неё – синяя косынка. Широкое загорелое лицо в тонких лучах морщинок, по щекам заметен эдакий длинный пух, как ведётся у дварфийских женщин. (Штырь рассказывал как-то забавную байку, что когда всем на свете раздавали бороды, орки между собой дрались, а потом ещё медовуху пили, а к раздаче бород не пошли, и тогда дварфы на всякий случай забрали себе двойную порцию – мало ли что в хозяйстве сгодится)!

– Где дети, где внуки? – удивляется Коваль.

– Да в город наладились, разрази их счастье – в кино отпустила, – говорит матушка Дрызга притворно ворчливым голосом. – Все уши прожужжали мне, что новая часть «Вершителей» вышла, никак, понимаешь, не утерпеть, чтобы не поистратить денежки… Ну а вы как? Никто за зиму-то не помер?

– Не, матушка Дрызга, вашими молитвами.

– Так, так. Рэмс, кого ты ко мне притащил? – глаза у дварфийской матушки зеленущие, яркие, и поглядывает она, уперев руки в бока, так, что Пенни сразу является на мысль даже не найм работников, а скорее покупка не слишком-то необходимой в хозяйстве скотины. – Костей с хрящами ты мне притащил с полцентнера, и радуешься, прохвост.

Орки слушают руготню, как будто это давно привычная дежурная шутка, что-то вроде ритуала. Вероятно, так и есть.

– И сам-то ты шляешься, не по-людски живёшь, – продолжает матушка Дрызга.

– Ой, не по-людски, – подтверждает Коваль.

– И новую косточку, я посмотрю, приваживаешь, – качает головой хозяйка усадьбы. – Ну, деточка? Тебя-то как угораздило с ними с мазуриками шастать?

Пенелопа открывает рот, но что на это отвечать – не знает.

Ладно хоть Ёна рядом, тут же приобнимает за плечо:

– Так это косточка орочья, наш Резак, по ушам-то сгоряча чего судить!

Пенни сегодня прямо в ударе – с самого утра так здорово играет в своё «понарошку», что теперь она даже не хмурится и не спешит вывернуться из-под Ёниной руки, а сама хлопает чернявого ладонью меж лопаток:

– Да чего там… Уши у меня заметные, хотя и не такие видные, как твои-то, локаторы, – бормочет она вполголоса.

* * *

В дом их Дрызга не зовёт, но выносит угоститься с дороги – вкусного рыхлого хлеба, сметаны, печёных луковиц, а на отдарок в честь встречи получает немного завяленной оленины.

Для угощения сидят они у колодца, на травке, передают друг дружке ковшик с поразительно холодной водой. Хозяйка устраивается повыше, на чурбаке, и в руке у неё кружка с пивом.

– Только, думала, наконец одна побуду, чтоб кругом тишь да душе спокойствие, и тут вас нанесло… – ворчит она с таким довольным видом, что никто и не думает перечить.

– Оой, матушка Дрызга, великое твоё терпение, – кивает Коваль. – А ведь ждала нас, ни за что не поверю, что не ждала.

– Шестой год об эту пору являетесь, орда, разорение, – соглашается хозяйка. – Кормить вас, поить…

– А много ли работы нынче, матушка Дрызга?

– Да уж найду, чем вас занять, пока безобразничать не начали, – признаётся она. – Что же ты вашего хроменького не привёл, Билли-Булата? У меня трактор при последнем издыхании, да и молотилка еле-еле хрипит, а Билли небось в моторе поковыряться-то всегда в радость. Смотри, сманю вашего Билли к себе на круглый год в работники! Он не то что вы – толковый, смирный, вежливый…

– Тут уж прости, вторым разом обязательно приведу. А Билли Булат у нас с Чабхой Булатом одним комплектом идёт. Сманивай, так обоих-двух.

Матушка Дрызга машет на Коваля руками, едва не проливая своё пиво:

– Ох, зараза, да ни за гору золотую!..

Когда с угощением покончено и развеселившаяся хозяйка показывает, по её собственному выражению, «фронт работ», Пенни понимает, что пахать им тут придётся, как проклятым, а у матушки-Дрызгиных отпрысков, вероятно, намечаются хорошенькие каникулы. Пенелопу официально представили собакам – страшенные лохматые сторожа, чёрные в подпалинах, днём скучают на цепи, зато после заката разгуливают вольно, неся свою собачью службу. Звать их Гарм и Муля. Муля милостиво обнюхала Пенелопину ладонь, качнула туда-сюда хвостом, разрешила немного себя погладить. Гарм, видимо, не одобряет такой фамильярности – чихнул и залез обратно в будку.

Ха. Вот уж странно – Пенни даже во сне не сказала бы, что Билли Булат толковый, смирный или вежливый. Скорей уж так: туповатый, как полено, весь корявый, страшный и какой-то пришибленный. Даже в толк не взять, и как это он такой снюхался с красавушкой Чабхой. А тут… надо же…

* * *

Дварфийка отводит Коваля в пристройку – Рэмс в технике тоже кое-что понимает, пускай до Билли ему далеко, может, взглянет пока краем глаза на захворавшую молотилку?

– Я уж боялась, что не увидать мне больше ваших рож, – вдруг говорит матушка Дрызга, и голос у неё теперь совсем другой, серьёзный, а морщинок на лице будто вдвое прибавилось от беспокойства.

– Что так, хозяюшка? Мы же в прошлом году обещались…

– Нынче тут повадились шляться такие трое, кого не знаю, на квадриках. Мутные… Дважды сама их видела, и это в нашей-то глуши. Внук старший тоже как-то встречал… Правильным людям здесь делать нечего, – не прими на свой счёт, – а позавчера эдакими скромницами подъезжали у меня пожрать купить в запас. Только что-то они мне в край не понравились, Рэмс. Я им, конечно, продала пирожков, а сама и спрашиваю: «Видно, далеко от дома забрались, ребятки, и чего это вас ветер носит по нашим-то кущам?» Который из них самый молоденький, тот возьми да скажи: «Да на озёра порыбачить приехали». А другой, кто поближе был, ему подзатыльник зарядил, у молоденького аж зубы лязгнули. Ну мне-то что, говорю, порыбачить так порыбачить, ни плавничка вам, стало быть, ни хвостика. А никаких гожих снастей-то при них и не видно было, смекаешь, о чём говорю?

Коваль смекает, и ох как ему от этого нехорошо.

– Может, и не «Анчар», – произносит он. Страх и вспомнить, что он знает про ту орочью погибель, полувековые шашки АЧР-9, проклятый морок, от которого стерегут его маленький клан чуткие к «Анчару» кошки. – Может, они рыбу глушат – браконьерствуют.

– Всё может быть, – говорит матушка Дрызга. – А ты бы, сынок, послал бы кого из своих – Штырю в клан весточку передать, чтобы особо не полошились, да ушки вострей держали. Кто там у вас самый быстроногий?..

* * *

Скучно.

Скучно, скучно, скучно, и так всю жизнь.

Если бы можно было податься, например, в охотницы. Недавно, когда удалось погулять немного без присмотра, то очень неплохо вышло поймать небольшую щуку. Это было весело! Правда, щука изловчилась цапнуть за пальцы. Сам-то укус был не такой уж страшный, хотя и неприятно, конечно; да вот Старейшая Мать заметила, ох, как была недовольна. Наказали-то, конечно, других – сестёр-хранительниц, но они же не виноваты. Нет, охотницей таким манером не станешь.

Жили бы в море или хоть к сухим людям поближе – так здорово было бы пойти в артель вольных мусорщиц: интересная жизнь, лихая, опасная! Страшновато, но хоть помечтать. О таком разве в книжках прочтёшь. Всё лучше, чем эта скучища. Сёстры-хранительницы не понимают. Думают, это так уж здорово, когда тебя только и берегут, будто великую драгоценность, и не дают делать ничего по-настоящему занятного. Живи себе, жди своей четырнадцатой линьки, пока настанет пора смотрин, а там и свадеб. Бр-р-р-р. Думать даже тошно.

Вот бы взяться и выучиться хоть книги изготавливать. Книжные мастерицы всегда при деле, да и на сухое дно часто выходят: варят крепкий клей, делают крепчайшие чернила, готовят особым образом рыбьи шкуры. Хорошее, знаменитое ремесло. Но и тут не выйдет. «Ах, нет, от солнца кожа облупится, от клея болячку схватишь, от чернил год не отмоешься, от работы ручки испортишь, не твоё это дело, не выдумывай, что за позор».

После того случая, когда страшно напугал тот лохматый сухоногий на берегу, ох и пошумела Старейшая Мать! Грозилась до самых смотрин запереть в дальних покоях, в едва доделанных. Но обошлось-то даже очень благополучно: теперь им меняют на рыбку вкусное суходонное мясо, и Старейшая Мать сама плавает довольнёхонька таким оборотом дел.

До первых смотрин ещё полных две линьки.

Нужно успеть хотя бы вдоволь погулять, навостриться по-настоящему охотиться, переделать столько интересных дел, которые потом уже будут и вовсе не по чину и попросту неприличны. Налюбоваться верхним миром с его удивительными существами. Тот сухоногий, которого пришлось ударить криком, ведь он же, наверное, и не хотел ничего дурного, просто испугал от непонятливости.

Да.

При первой хорошей возможности надо будет снова ускользнуть погулять.

В одиночку.

Только так и узнаешь, что ты можешь сам.

Игра

Мясная луна у Штырь-Ковалей идёт богатая и сытая, хотя после вестей о каких-то «мутных людях» в клане держатся несколько настороже.

Тех, кто отходит на два-три дня поработать у матушки Дрызги, величают земляными наёмниками. Возвращаясь, орки тащат всякий овощ, который не сгодился бы на продажу из-за мелкой порчи или простой неказистости, румяные «прижорки» – хлеб и пироги, а ради Билли за его подвиги при починке сельскохозяйственной техники дварфийская хозяйка расщедривается ещё на молоко и на сыр.

Пенелопа не особенно горит желанием снова наёмничать на ферме. Дрызгина кулинария ей весьма по вкусу, а вот два дня, не разгибаясь, грядки пропалывать – это как-то не очень. Ёна объясняет так, что дварфам земля радуется, процветает и родит всё подряд, как ошалевшая, без разбору – считают ли это гожими, приличными растениями или же сорняками. Ну, в любом случае, угоститься в своё удовольствие хватает всему маленькому клану, а уж из подгулявших внешностью овощей и разных диких травок Марр и Хильда такое стряпают, что и царям не стыдно было бы подать на ужин.

Пенелопе сперва неловко слушать, когда молодые орки принимаются безудержно хвастаться всяческой дурацкой работой, с которой им приходится иметь дело у матушки Дрызги, и тем более вслух жаловаться на многочисленные запреты и правила поведения, которые надо блюсти, чтобы не навлечь на себя хозяйкину немилость.

– Да мне теперь огурцы во сне снятся уже, скоро небось лицом позеленею и пупырками покроюсь, точно вам говорю!

– Что да то да, Дрызгины огуречки – что твои крокодилы.

– А видали, как я с теми личинками жирными оранжевыми люто управляюсь? По три борозды разом прохожу чисто-начисто! Природный дар, не иначе.

– На прополке только не облажайся, как в тот раз.

– Так кто же знал, что те землеторчки кудрявые были нарочно посеяны! То трава и это трава, мало ли разной травы на свете. Да и которая сорная, ведь и от неё польза, козочки-то едят, радуются. Я тоже пробую – горчит, но ведь не отрава.

– Их, дварфов, не поймёшь.

– Ну. На землю ни прилечь, ни сплюнуть.

– Отлить и то в будку бегай.

– При грядках ни ругнись даже никаким худым словом, ага!

– Матушке Дрызге-то на нас пошуметь всегда можно…

– Так и мы не овощи какие нежные, на нас, видать, не действует.

– Да, нас не проймёшь, мы черти крепкие.

– Я думала, год потом из-под ногтей землю не отчищу, – выговаривает Пенни, потому что ей тоже хочется что-нибудь сказать.

– Ну дак! До сих пор, кажется, и у меня земля на зубах хрустит.

– Так зачем ты её жрёшь?

– Не жру, а ногти чищу…

– Вот посмей теперь кто-нибудь сказать, что орки к земляной работе непригодные.

– Да мы в любом деле не промах, если взяться как следует.

– Старшак даже в городе работал, в торговой лавке, и хорошо управлялся же!..

– Билли тачки ремонтирует вон с маляшьих зубов ещё…

Они обсуждают самую обыкновенную работу, которой, кажется, никому на свете не пришло бы в голову особо гордиться, как будто всё это – трудные, небывалые и в высшей степени достойные подвиги. Быстро и чисто собранной смородиной Ёна похваляется лише, чем недавно убитым оленем. Пенни даже смешно, но потом ей приходит на мысль, что непривычное твоей жизни дело, должно быть, больше весит, а успех в нём – дороже ценится. В самом деле, вот она по-людскому почти шестнадцать лет себе прожила, и то ни разу не слышала, чтобы орки огородничали. Или в лавках работали. Или авторемонтом занимались.

Да кто бы их и взял? Да откуда бы и научиться? Оркам в человеческом уме и памяти уже отведена очень определённая и тёмная ниша. Тоже и в школе помимо всей людской писанины разных эпох ещё и эльфийским эпосом мозги дрючили. И дварфийские сказы иногда проскакивали. Даже кое-что из сиреньих легенд – в кратком пересказе, понятное дело. А об орках что? Три словца да пол-абзаца: неразвитая бесписьменная культура да запевки под драку…

* * *

Коваль набрал по матушки-Дрызгиному велению разных железных жлыг из её сарая, и теперь пропадает на своей кочевой кузнице, вместе с Костяшкой и Сорахом. Пенелопе сперва казалось, что конопатый сам не свой стал, тревожный, всё из-за этих неведомых людей, которые чем-то не понравились Дрызге и которые, возможно, околачиваются где-то в этих краях. Но теперь то ли Коваль чересчур занят, то ли возле Штыря подуспокоился. Возле Штыря – она заметила – и не захочешь, да успокоишься. Орк-старшак ведёт себя как обычно, только маляшкам вплетает в волосы яркие красные и оранжевые лоскутки, чтобы их было лучше видно, и говорит не отбегать поодиночке далеко от стойбища.

Среди детей обычно верховодит девчонка Руби, Хильдина сестра. На вид ей годков восемь. Она даже сама заплетает свои чёрные мелкие кудряшки в три кривоватые косы и подвязывает их красными тряпицами с таким гордым и независимым видом, как будто она сама додумалась до такой затеи. А вот среди старшачьих отпрысков можно заметить некоторый разброд. Младшая Шарлотка первое время всё тянет себя за волосы, обиженно пыхтя, но тогда Тис вручает ей в лапки пару лишних ярких тряпиц, и дитёнок перестаёт пытаться вынуть всякую красоту из своих вихров. А вот старшие пробуют возражать, что они уже сами довольно большие и опасные орки, и никакой особый присмотр за ними не требуется. Тис пожимает плечами на эти речи и ввязывает себе алый лоскут в узел косиц на затылке. После этого мелкие ни в какие пререкания не вступают, разве что спорят, какие тряпки смотрятся удалее – рыжие или красные.

Пенни идёт мимо с ворохом шмотья, просохшего после постирушек. По привычке готова отвернуться, постаравшись не скривить лицо от досады, и не глядеть, как грозный орчий старшак с этой мелкотой возится, но отчего-то алый лоскутик в волосах Штыря не выглядит глупо.

Вот загадка, этот Штырь, похоже, вообще никогда глупо не выглядит, даже когда дурачится напропалую. Даже когда играет с мелкими в Злого Страшного Шатуна-Медведя. Даже когда вынимает из добытой туши кишки и разные там противные железы. Даже когда поёт что-нибудь тоскливым голосом, раскачиваясь и закатив глаза. Даже когда надевает ту растянутую розовую майку с неизвестно как прилипшим к горловине пятком блёсток. Даже когда обнимает в охапку своего Коваля, даже тогда.

Пенелопе разом делается и стыдно, и завидно.

Аж до кома в горле.

* * *

Штырь всё пытается предупредить сирен о возможно опасных людях. При обмене очередными угощениями пробует растолковать, по-орочьи и по-человечьи, помогает себе жестами, но сирены никак не подают вида, понимают ли они. На другой раз Тис просит у Магды тетрадный листок и карандаш, рисует три корявые фигурки, подобие квадрика, а рядом ещё сеть и череп – мало ли чем могут угрожать сиренам незнакомцы.

Старшая водяная дева смотрит на рисунок не слишком-то пристально. Щурит широко посаженные глаза, легонько похлопывает Штыря по плечу, потом тихо-тихо стрекочет и улыбается, прикоснувшись к свому горлу, а ещё показывает чёрное и блестящее каменное лезвие тонкой работы. Лезвие она держит на открытой ладони: дескать, не вчера родились, сумеем за себя постоять, и визгом, и – при случае – вооружённой рукой.

* * *

Остающиеся при клане костлявые поговаривают, что теперь впору ждать очередного ночного ученья, а то и не ученья.

– Анчарную шашку на нас дважды уже запускали, – объясняет Ёна, показывая Пенни зелёную холщовую сумку с фильтромасками. – Ну, «Анчар», техномагическое оружие АЧР-9, он вроде газа. Хорошо, что котейки нас берегут. Эту дрянь даже оркам не счуять, а котейки сразу вой подымают.

– Так мы, получается, по ночам действительно… типа… кошек пасём? – удивляется Пенни.

– А ты как сдумавши? Конечно пасём, а кошки – нас, – ещё больше удивляется Ёна. – Так… теперь ты у нас около нэннэчи Сал спишь; если случится среди ночи вытьё и заполох, ты сразу цапай две маски, одну на себя, с другой – нэннэчи поможешь. Если, конечно, ты тогда тут будешь, а не на кошачьем посту.

– Ясно, – кивает Пенни и думает, что непременно спросонок облажается, и хорошо, если в ученье, а не в настоящую тревогу.

* * *

В эти дни юные орки принимаются много драться. Не от ссоры или обиды – так, вроде игры, хотя синяки и ссадины от этих игр выходят другой раз нешуточные. Один на один, а то маленькими ватажками. То простым безоружным боем, а чаще того – машутся на деревяшках примерно в две ладони длиной. К Пенелопиному изумлению, подраться на деревяшках выходит и чокнутая рыбарка Хильда, и каждого второго из орчьей молоди она, пожалуй, способна побить без всяких поддавков. Рука у неё быстрая, да и бьёт Хильда без особой милости, в этом Пенни-межняк уже имела удовольствие убедиться. Против Хильды Пенни не выходит, отворачивается, даже когда при вызове («Ну, черти, кто тут смелый?!») чернорожая взглядывает на неё в упор. Уж в чём в чём, а в лихости и сноровке этой щербатой девке не откажешь. Зато по вечеру у неё же хватает нахальства поныть белобрыске-Марру о своих болючих ушибах, и тогда Марр, весь день сиявший от гордости за боевые успехи подруги, сразу начинает её жалеть, гладить и утешать. Нет бы сказать: «И чё ты ноешь, дура, сама вон махаться идёшь, никто тебя не заставляет! Ноешь – так не дерись, а дерёшься – потом не ной!» Чего уж проще, казалось бы. Но куда там!..

Такое странное и бесстыдное поведение Хильды бесит Пенелопу даже хуже, чем когда рыбарка не стеснялась жаловаться на усталость после долгого дневного перехода, пока однажды при общем ужине межняка-осьмушку не осеняет догадкой: да ведь это у них такая игра! Вот она, Пенни, что ни день, пристрастилась уже к своему «понарошку»: всё нормально, я тут свой Резак и в полном праве, как и остальные – хотя по правде-то это чушь. А Хильда, значит, любит что ни вечер поиграть в такую вот принцессу на горошине, к собственному, и, наверное, к Маррову удовольствию. И все остальные из клана Штырь-Ковалей, должно быть, давно привыкли и не обращают никакого внимания:

подумаешь, ну играются, никому от этого не плохо, а им двум, видать, хорошо. Это ведь не обман, не хлюзда какая-нибудь, а скорей вроде шутки.

«Жить будешь трудно, но весело», – сказал Виктор Дрейк, когда её привёз. Вернее, перекроенный кровный орчара Вертай, чертовски хорошо играющий в человека. Играющий, может, и не из радости, но всё-таки и это не повернётся язык назвать подлым обманом.

Правские догоняйки, когда бежишь во весь дух, ошалевая от собственной скорости – и даже если проиграешь, никто тебя за это не съест и даже не застыдит.

Танцы, похожие на драку, и драки, здорово смахивающие на танец, где никогда не добивают упавшего, а протягивают руку и вместе потом идут умываться холодной озёрной водой.

Старшачий «Шатун-Медведь» и другие дурачества…

Даже странноватое хвастовство костлявых, даже, наверное, их страшные песни на безлунную ночь…

И ещё это вероятное ученье на случай угрозы какой-то там старой техномагической хренью…

Да, нет спору, что всякие навыки, рощенные и отточенные в разных играх, очень пригождаются тогда, когда дело становится серьёзно или вовсе лихо – но здешние игры, кажется, гораздо больше простых тренировок.

Осьмушкин взгляд цепляется за алый лоскут в косицах Тиса. Тис и Рэмс-конопатый вышли размяться в круг и пляшут так, как будто всерьёз намерены затанцевать друг друга до смерти.

Пенни кажется, что она вот-вот поймёт что-то большое и важное. И тогда всё на свете ей станет ясно и почти любая обида будет нипочём. Только мысль не даётся, да может, и мысли-то никакой не было – одна великая игра, не подлая, не притворная, а такая, от которой легчает, от которой хорошо.

Орки и не орки кричат в лад за своих старшаков, и Пенни-Резак тоже орёт со всеми, и тоже отбивает ладонями ритм их настоящей игры, их жуткого и восхитительного пляса.

Живьём

Время на Мясную луну бежит до того быстро и горячо, что Пенелопа не успевает опомниться. «День да ночь – моргнёшь – и сутки прочь», – говорит бабка Сал. «Луна камнем валится, да солнышко из праща запустили», – говорит Штырь, видимо, имея в виду то же самое.

Как-то раз, резко проснувшись среди ночи – будто в пропасть во сне падаешь – Пенни слышит, как бабка за своей занавеской с кем-то вроде спорит тихонько. Но там никого больше нет, слухом и нюхом Пенелопа уверена.

– Ай лето, самая моя пора, комарики на меня уж и не льстятся, а хоть мёрзнуть не надо… как ты хочешь, а я ещё внучке опояску не закончила, сноровка-то уж не та, а ты обождёшь, не треснешь, – бормочет Сал.

Пенелопа не понимает, но ей делается жутко. Повредилась ли бабка в уме от своей старости? Днём вроде с ней всё нормально, ну, насколько может быть нормально с этим слепым ископаемым. Может быть, Сал слегка лунатит – во сне разговаривает? Если успокоить себя этой мыслью, хотя бы можно снова заснуть.

Утром Пенелопа решается как бы невзначай обмолвиться Ёне. Чернявый в числе нескольких прочих «земляных наёмников» как раз вчера в очередной раз вернулся от матушки Дрызги, всучил-таки осьмушке толсто обёрнутую бумагой «прижорку с картошками» размером в ладонь, до того румяную и завлекательную – только носом потянешь, какой от неё дух, враз в брюхе жалобно заурчит, невмочь отказываться.

Пенни молчком радуется, когда Ёна бывает при лагере. Всё-таки из кровных орков этот какой-то самый привычный, у Ёны даже почти не стыдно что-нибудь спросить.

Ёна идёт к озеру – отдохнув и наспавшись, плеснуть в лицо ещё холодной после ночи водицей; тоненькая майка, всегдашние уродливые бусы из каких-то косточек в один рядок, плетёный ремень на сношенных армейских штанах, укреплённых там и сям заплатками, босые узкие ступни. Пенни шагает рядом, будто бы ей тоже понадобилось в ту сторону.

– Нэннэчи Сал вроде во сне разговаривала…

– Ишь чё, – Ёна взглядывает на неё, цокает языком. – Ругалась?

– Да не… типа спорила с кем-то. Обождёшь, говорит, не треснешь. И что не закончила она чего-то.

– Довелось и тебе услышать! Это нэннэчи Сал со смертью так препирается, – отвечает Ёна.

Пенни чуть не спотыкается.

– Да ты не шугайся, Резак, это ж её смерть свойская, – говорит Ёна. Присаживается на корточки у озёрной кромки, умывается, смочив волосы надо лбом, а потом шустрым движением стряхивает ладони, чтобы брызги попали Пенелопе в лицо и на шею. – Да чего ты… Нэннэчи у нас знаешь какая хитрая! По зиме она смерти говорит: погоди, как внучьё-то моё лопоухое в мёрзлой земельке будет мне яму грызть? Дровишки на мои мощи я им переводить не велела! В весну если или по осени смерть к ней шасть – а нэннэчи тогда ругается: а хвост тебе свинячий, в грязь не лягу! А летом: да плетежок вон смотри не закончен, негоже, потерпишь. Который год с нами кочует, и пока всё отругивается. Ей у нас весело. Лихая!.. – Ёна смотрит как-то разом придурковато и с хитрецой – уши врозь, прищуривается против раннего солнца. – Резак, а Резак. Пойдём вместе синь-луковки копать? У меня примечено, где их должно быть много. У матушки Дрызги каких только овощей не растёт, а синьлуковок-то нету.

– Не пойду, – только и буркает Пенни. Она почти раззадорилась ещё выспросить, как это слепая Сал попала в клан, но теперь злится, что костлявый так глупо сбился с темы. Если охота в земле ковыряться, вот и пускай один тащится.

* * *

– А в те давние времена, когда орки и железа не ковали, прежде самой первой Орды, объявилось тогда на великих лесных землях одно жуткое угрёбище… – рассказывает Магранх-Череп.

Пенни за сегодня совсем убегалась и устала: белобрыска Марр с неговорящими двойняшками Крысью и Брысью сманили с собой «за мясом» для сирен. Всю охоту осьмушке кажется, что от неё нет ни малейшего толка, эти трои и сами бы прекрасно управились. Да чего там – Марр и в одиночку-то не оплошает, хоть даже без ножа, одними руками. Рогатки тут водятся всё серые в рыжину, жиловатые, черноносые, со светлой длинной шерстью на груди и на горле; Пенни не припомнит их правильного человеческого названия. А всё-таки веселит кровь, что и она может учуять и опознать звериный непростывший след, и что ей вполне удаётся нигде заметно не облажаться, да вот и Марр ещё говорит: с твоими ногами, Резак, быть тебе хорошей загонщицей. Не то чтобы Пенелопа и впрямь собирается этим заниматься в жизни, но услышать о себе такие одобрительные слова от Марра, который небось больше оленей уложил, чем ты сама обедов съела – не слишком привычно и очень приятно. Вот переть потом добычу в лагерь, да под начавшимся дождиком – это уже так себе. И ещё чувствовать, как мотается тяжёлая рогатая голова на свёрнутой шее… бр-р-р-р. Но осьмушка терпеливо подставляет плечо в помощь и даже не думает жаловаться: вот уж чёрта с два, сама не слабее вас, кровных!.. Разве что комариный звон в ушах от усталости – привязалась же глупая мыслишка: а полегче ведь было бы с Ёной эти луковки хвалёные пойти копать… и домой бы небось до дождя успели…

Теперь, переодевшись во что нашлось сухое, отдыхают охотники в Жабьем доме. Тут помимо семерых молоденьких орков проживает нэннэчи Магда и сам большой Магранх-Череп с людской дочкой Руби. Сейчас тут и Хильда возле белобрыски трётся, ясное дело. Рыбарка и Пенни, видать, хором решили не обращать друг на дружку внимания. Сидят мелкой стайкой в уголку и старшачьи отпрыски – играли с Руби в камушки, а теперь вот точат пупырчатые Дрызгины огурцы, с бесстрашной ловкостью пластая их вдоль своими ножичками и посыпая огуречную мякоть Дрызгиной же серой солью. Ножичка пока что разве у самой маленькой Шарлотки нету. Пенни тоже перепало огурчика, угоститься до вечерней жратвы.

Слушают Магранхову сказку про лесное угрёбище.

– И звали эту подлюку Совершенное Созданье, – говорит Магранх. – и каких только слухов об нём не ходило! Одни верили, что оно из навьев или мертварей такое выискалось, плохим колдовством, дескать, его подняли, да кто ворожил, тот и сам напоролся. Только навьи да мертвари-то ведь и сами когда-то живую жизнь знали. А это – при своей могучей волшебной силе вовсе было бестолковое. Ни лютости в нём не было какой следует, ни радости, один умище заковыристый. Башка и та с тремя глазами: два глаза где положено, на своём месте мильгочут, а третий – зелёный такой, втрое больше нормальных двух – аккурат посередине лба, и не моргая светится. За это его иногда ещё Влобешником называли.

И городил этот самый Влобешник подлые ловушки своими погаными колдунствами. Где бывало нашопчет – там живьём и влипнешь. Ни подраться, ни ухом дёрнуть, стой да ори, деваться некуда.

Кого ни изловит это Совершенное Созданье – всё сперва допытывается: «Скажи-и-и, живёхонькая туша, в чём суть твоя, в чём смысл, для чего жизнь тебе выдана? Создали-то меня совершенно, с какой стороны ни посмотри, а смысла я не знаю! Отвечай – если мне твой смысл понравится, так я тебя отпущу и награжу по-щедрому».

А тогда ведь больше разных родов велось. Пернатые страфили да гарпии, и разные водырники хвостатые, помимо сирен.

Сильваны-козлоногие. Центуры да полканы – у тех, тоже говорят, копытца были, но только вроде конских. Да те же фейри в те годы куда как гуще жили. Разных много то угрёбище сцапало, не только что дварфов, и людей, и эльфятины.

Только ни один ответ Влобешнику не нравился. Что ему ни соври: в земле мой смысл, или в золоте бесскверном, или в полёте вольном небесном, или в любови жгучей, или хоть в малых детушках – а Влобешник только глазом своим светячим посверкает, подумает, и дальше пытает: «А докажи! А зачем? А потом-то что? Нет-нет, и земля рано или поздно иссохнет да сотрясётся, и летучие крылья нет-нет да сломятся, и например любимые холодеют и помирают, а маляшки твои в лучшем случае вырастут и тебя оставят». Как-то, говорят, эльфа одного Влобешник особенно долго допрашивал. Тот всё выкручивался разными мудрёными словами, потом уж не выдержал и орёт: «В истине смысл, в истине!» А угрёбище ему: «Ну а в истине какой смысл?» На этом эльф и срезался.

Умучив таким манером пойманных, Влобешник светячим глазом из них жизнь выпивал и с того сильнее становился. Совсем никому житья не стало в тех краях.

А мы, орки, туда редко шастали, потому что как раз в тех лесах была тогда самая большая эльфивая городуха. Противно орку в таком краю ходить, и обиды между нашим родом и ихним уже тогда было много. Как ни крепки были лучшие чароделы эльфивого двора, да и те не смогли с Совершенным Созданием управиться: оно всю их ворожбу точно так же своим глазом и выпило – не икнуло даже. Может быть, они сами Влобешника и сотворили на свою беду, этого не знаю, но откуда ж ещё взяться такой напасти!

А всё-таки одного костлявого в те тропки занесло. Чего орк там забыл – неведомо. Но вряд ли нарочно попёрся. Разве что вовсе отчаянный. Ножик носил вострый – кремнёвый, да каменный кистень на широком ремешке. Шёл-шёл – и как раз в колдунскую ловушку ввернулся: её же не видать, не слыхать и нюхом не счуять. Вылезает тогда Влобешник и давай орка допрашивать: «Для чего жизнь тебе выдана, а? В чём твой смысл, в чём суть сердцевинная?»

А орк и отвечает: «Погоди-ка, Совершенное ты лесное угрёбище! Мы, орки, народ не особо грамотный, да и словами я плохо объяснять умею. Дай-ка я тебе прямо руками покажу».

Влобешник до того орков считай и не нюхал. Разобрало его любопытство: разве можно суть сердцевинную вот так спроста руками показать? Ну, разжал он чары-то. Орчара тут и говорит: «Ну, гляди внимательно, повторять не буду!» – да ка-а-ак вломит угрёбищу лесному прямо в светячий глаз кистенём. Тут Влобешник весь и кончился. А по лесу, где поганые ловушки были нашоптаны, там огоньками вот так и пыхнуло, вроде болотных. Пыхнуло да погасло. А орк тот плюнул, кистенёк кленовым листом обтёр и дальше себе пошёл. С тех пор и нет на свете никаких совершенных созданий.

– Поразительно, – говорит Магда, дописывая карандашом в своей толстой тетрадке какие-то, видать, важные пометки.

Мелюзга тут же начинает канючить ещё сказочку, а Пенелопа как будто в глухой тупик влетела с разбегу от такого нелепого финала.

– Так, а в чём типа смысл-то был? – спрашивает она.

Вредная Хильда громко фыркает, а нэннэчи, кашлянув, загибает какой-то бред о том, что в орочьих сказаниях воля, случай и деяние всегда оказываются сильнее предопределения и готовеньких ответов.

Пенни сидит в Жабьем ещё некоторое время, терпит, пока Магранх заведёт следующую байку, и уже потом тихонечко уходит под смолкающий дождь – всё ещё с пламенеющими ушами и с недогрызенной половинкой огурца в руке.

* * *

А такое веселье было… Наконец-то вновь удалось незаметно утечь из-под надзора сестёр-хранительниц, наплаваться всласть во всю резвость. Быстро плавать не дозволяют: «Ты, – говорят что ни день, – не чешуйка безродная, понимай, кто ты есть – веди себя подобающе».

И светило золотое так ласково и красиво пронизывало утреннюю воду своими лучами, и травы донные колыхались, и так хотелось всё плыть, плыть в этих лучах, подальше от всех, и представлять, будто свободно можешь выбрать себе любую невероятную судьбу.

На дальнем острове, над омутками, живут забавные длинноте-лые звери с маленькими глазками и перепонками на лапах – выдры. Весело живут, много играют, любят болтать по-своему – стрекочут, покрикивают, тявкают. Еще ранней весной у выдр вывелись детёныши, а теперь, наверное, они совсем подросли. Здорово было бы с ними подружиться; звери едят рыбку, и может если их подкармливать, ещё молоденьких, то получится и приручить. Это в старых сказках выдра – существо глупое и легкомысленное, не может окончательно рассудить: жить ли ей в воде или на сухом дне, вот и мается весь свой век то так, то эдак. А по правде-то они вон какие хорошие, храбрые и смешные.

Только теперь возле крутого берега стоит какой-то ещё незнакомый плавучий островок, вытянутый, странный, а выдр совсем не слыхать.

Слышится всплеск.

Неподалёку от плавучего островка вдруг затанцевали в воде крупные разноцветные блёстки – вертятся, вспыхивая и сверкая, медленно опускаются. Конечно, надо всегда проявлять осторожность – случиться может всякое. Но разве может что-нибудь совсем плохое стрястись с сиреной в родной воде? Здесь, вдали от ядовитых больших поселений всякого сухого народа, от опасных их кораблей с бешено вращающимися винтами и прочих напастей? Как ни трудно было переселяться сюда с прежней воды, Старейшая Мать сказала непререкаемо: здесь будет безопасно. Не станут малые и старые хворать и умирать, задыхаясь, от подурневшей отравленной воды. Не станут юные и отчаянные девы исчезать бесследно – как ни гадай потом об их судьбе, только и выходит на вещих камешках перевёрнутый крюк, сушь да великая горесть. И эти цветные блестяшки ведь тоже могут сгодиться, скажем, на ожерелье, или украсить волосы. А если даже и случится встретить многоядного врага – так всегда наготове мешок визгу, которого никакой сухоногий не может выдержать!..

Когда уже полны горсти прекрасных тоненьких блёсток, плавучий островок вдруг слегка колеблется, и слышен ещё плеск, а дальше вода кругом непроглядно темнеет, будто в неё опрокинули густых чернил.

Страшно, страшно, и больно дышать.

Частая сеть опутывает тело и тянет кверху, и дышать так становится плохо, что вовсе не завизжишь.

Чьи-то страшные руки хватают за волосы, и тонкая игла больно жалит в шею, под самое горло.

И волокут на жёсткое, под слепящий свет.

Но и этот свет тоже стремительно заволакивает чернилами – ничего больше не помни, забудь, не будь.

Самый отчаянный визг за всю жизнь: «Беда! Враг!» – не рождается в разом помертвевшей гортани. Глаза не видят. Голос не звучит.

Дышать, дышать.

– Ну голуба, даже не кусалась, рыбонька! Давай мешок ей на башку и ходу отсюда, пока они там не прочухали.

– Ё, никак это пацан?

– Да ладно?! Удача-то откуда не ждали!! Хорош пыриться, давай заводи мотор, пока мамки-няньки не налетели…

Страшно, страшно, темно, темно, больно.

Дышать, дышать.

Под ноги

Вой, отчаянный и страшный – весь сон как есть разбивает вдребезги, ледянит нутро, подкидывает Пенелопу со спальника. Где Ёна, Ёны нет рядом, конечно, как раз сторожит при кошках – пусто на всегдашнем его месте сразу у Пенниной брезентовой занавеси, вот так всегда в жизни бывает – когда не надо вечно кто перед глазами мельтешит, а когда…

Костлявые, впрочем, суматохи не подымают – снаряжаются живо, молча, и выскакивают друг за дружкой из Зелёного дома в светлую ночь. Каждый на ходу натаскивает на голову какую-то ерунду, резковато пахнущую резиной, мелким тальком и пластиком. Рослый Сорах – острые уши торчком – суёт Пенни в руки сразу две такие штуки, сильно хлопает по плечу, указывает в угол:

– Нэннэчи Сал!

Пенни трясущимися руками надевает фильтромаску, вприскочку, хотя и на ослабших ногах, идёт помочь старухе. Бабка сама уже поднялась, на удивление шустро застёгивает свою хламиду с разномастными пуговками. С маской её узловатые тёмные пальцы тоже управляются привычно: легко и ловко. Потом Сал вцепляется Пенелопе под локоть:

– Не бойся, внучатко, тебе-то впервой, а я уже бывалая! Не беда – ученье. Слышишь, какой крик – на два голоса: Тис воет, да Коваль помогает, уж их-то ор блажной от кошачьего я всегда различу. Ну, пойдём теперь до старшачьей палатки…

Вой смолкает разом.

Пенелопе видно, как клан широкой цепью идёт от лагеря – всё так же молча, быстрым и ровным волчьим шагом – ни пересмешки, ни запевки.

У дома Штыря и Коваля их ждут Магда, увечный Билли, Скабс и все четверо детей. Билли держит на руках сердитую маленькую Шарлотку, тормошит, не даёт стянуть с головёнки великоватую противомаску:

– Не, не, не, потерпи, вояка, пока нельзя.

– Ну-ка, – Скабс подвязывает Шарлотке свою цветастую косынку – от макушки под шею, чтоб маска сидела плотнее и чтоб Шарлотке труднее было бы её стащить.

Старшачьи несхожие близнята крепко держатся за руки. Пенелопа уже привыкла, что здесь, в клане, даже такая мелюзга таскается посвюду с ладненькими вострыми ножиками, но в эту минуту отчего-то при виде маляшьих воронков на ум осьмушке приходят отнюдь не Дрызгины резаные огурчики. Орча-та, конечно, горазды прятаться, таиться так, что чёрта с два их найдёшь, особенно если нюхом обижен, а ведь случись что, даже эти сопляки готовы дорого продать свою жизнь. Пенни делается плохо. И совсем некстати она вдруг жалеет, что до сих пор так и не приметила как следует, кого из близнят звать Дхарн, а кого – Рцыма.

В следующие три четверти часа (Пенни кажется, что гораздо дольше) они идут от стойбища прочь, потом заворачивают по широкой дуге и тихо возвращаются – не с той стороны, как уходили. Билли со Скабсом, кажется, хорошо знают, что делают. Да и нэннэчи Магда спокойна, шагает, поддерживает слепую Сал под другую руку, следит, чтоб не споткнулась ненароком. Пенелопа и себе-то под ноги поглядывать забывает – всё цепляется взгляд за косоглазого кота Дурака. Дурак как ни в чём не бывало семенит сбоку по каким-то одному ему ведомым причинам – хвост задран к небу, ушки на макушке.

– Кыса, – комментирует Шарлотка.

– Мя-я, – отвечает Дурак.

Прочие уже вернулись в лагерь. Вон стоят вольно у кострища, вновь ожившего огненными языками.

Пенни чувствует лёгкое пожатие на своём свободном запястье. Руби. Девчонка глядит на неё сквозь фильтромаску снизу вверх:

– Ты свой резачок забыла. Тис наругается.

Ох. Про себя Пенни удивляется, как это ей удалось штаны не забыть. И ещё она в упор не помнит – какого вообще хрена она вечером отцепила ноженки от ремешка.

– Возьми мой нож, – толкует Руби тихонько. – Может, не заметит. А с меня чего, с меня не будет спрашивать.

В человечьей речи девочки так и скачут сухим горохом совсем настоящие орчьи отзвуки, словно бы нелюдской клёкот ей привычнее и роднее.

Пенелопе будто мелкого песку в глаза сыпанули, несмотря на защитную маску.

– Ишь, – ворчит бабка Сал. – Мала ты ещё, деточка, чтоб старших-то дурить! А ты, Пенелопа, лучше веди меня сразу спать, прежде чем к костру показываться, тогда заодно вот и ножик свой подберёшь. В другой раз уж не забудешь.

«Не будет никакого другого раза, – думает Пенни. – Завтра же уйду на Дрызгин двор. Через четыре дня – ой нет, уже через три – клану с места сниматься; потерплю и огородную работу. А там Коваль возьмёт грузовик – в город ехать. И всё. Не всю же жизнь так жить… ещё чего… От Дарлинга доберусь уж как-нибудь и до Аргесты, Виктора Дрейка найду, а потом…»

Правда, дальше пункта «найти Дрейка» Пенелопины планы не идут. Да если уж совсем по-честному, сама идея оставить клан её уже гораздо меньше радует. Но она твёрдо себе говорит, что так надо; по-другому нельзя.

Валить надо, прежде чем всем мясом прирастёшь.

Когда в Зелёном доме ложатся доспать остаток ночи, межняку почему-то не хочется отгораживаться полотнищем от остальных костлявых. Портки можно стянуть и под одеялом, невелика возня. Ёна поворачивается лицом. Без полотнища можно даже почувствовать тепло, исходящее от Ёниного крепкого мяса, живой крови и кожи. Возможно, после завтрашнего дня они больше и не увидятся. Эх. А могли бы дружить.

– Ты не промах, – произносит Ёна в потёмках. Протягивает руку – дотронуться до осьмушкиного острого локтя.

– Я слабачка, – признаётся Пенни шёпотом, без выражения. – Перетрусила, как овца. Ножик забыла.

Ёна хмыкает:

– Ай да ну. Когда старшак впервой ученье нам устраивал, так из нас половина вообще портки обмочили.

По плечу гладит, будто крадучись.

– И ты тоже, что ли? – удивляется Пенни.

– Я… не. Меня прям в маску со страху стошнило, – отвечает Ёна.

Не то чтобы Пенелопе кажется это смешным, да если уж на то пошло, Ёниной байке она не очень-то верит. А всё-таки становится намного легче. Пенни хихикает, прикрыв рот ладонью. Ёна тоже хихикает, хотя если оно и в самом деле когда-то случилось, то тогда ему явно было не до веселья.

– А ну-ка спать, беси баловные, – подаёт голос бабушка Сал из своего закутка. – Я всё слышу.

– Спи, Резак, крепко, полной силы набирайся, – Ёна вздыхает глубоко и добавляет не очень понятное: – Тебе во всю стать дорасти ещё малёх… я пожду, ничего.

Пенелопа хочет сказать молодому орку что-нибудь хорошее, но ничего не идёт на ум. Поэтому она лишь говорит:

– Добрых снов, Ёна.

И вскоре сама засыпает, без единой мысли о завтрашнем дне, и даже – удивительно! – без особенной стыдобы за нынешнюю беспокойную ночь.

* * *

С утра в стойбище неспокойно. Перед самым рассветом кошачьи пастыри слышали над озером далёкие сиреньи голоса.

Штырь рассудил так, что водяные соседушки вроде кого-то ищут. Пробовал сам позвать «дружбой-мясом», узнать, не нужна ли помощь в сухопутном поиске – худо-бедно, а сумели бы столковаться, была бы на то добрая воля, но сирены не откликаются.

Старшаки решают, что не лишним будет на всякий случай обследовать ближайшие вёрсты берега в обе стороны. С Ковалем идёт Марр-следопыт, а ещё Сорах и Костяшка, которые и так вечно возле конопатого крутятся на кузнице. Со Штырём идут Ёна, Дэй и Чабха Булат, а Руби дуется, как мышь на крупу, что её с собой не берут.

Пенни думает, что эти обстоятельства очень ей на руку. Из старших при лагере остаются только Магранх-Череп да нэннэчи, может, и удастся уйти без лишних расспросов и отговорок. Вот бесячий Штырь… Тис Штырь-Печень её бы отговорил. Влёгкую. Сказал бы: «Здесь твоё место, шакалёнок. У наших костров». Или так: «Резак, не дури». Или даже просто бы посмотрел да хмыкнул – и она осталась бы.

Большая удача, что Штыря сейчас нет.

Большая и обидная удача.

* * *

Заплечник собран наскоро, и всё равно полупуст. Перемена одежды с чужих плеч. Подаренный Марром гребешок – Марр вроде для всех такие пилит, костяные частые патлодёрки, чтобы не разводились вши в колтунах. И всё. Кроме ножика, ничего больше не нажила. Теперь пойти вымыться перед дорогой – это вроде как принято, это поможет совсем решиться. Идти в одиночку Пенни не страшно: путь хоженый, как-никак ноги запомнили дорогу. Если даже и повстречаются какие-нибудь подозрительные хари, что очень вряд ли, то чего проще спрятаться или убежать – так она себе говорит. У Дрызги подождать спокойно поездки в город, обзавестись кстати новой обувкой: на старых кедах подмётки истёрлись уже почти до дырок. Пенни слышала, что конопатый собирался покупать детям башмаки навырост, для холодного времени, даже обводил их лапки жирным карандашом на листе бумаги. А потом…

* * *

– О, привет, Резак.

Ржавка – грива рыжая собрана растрёпанным пучком над неприлично обритым затылком – стоит себе у Пенниного бережка. Уффф! Хоть джинсы на себя натащить успела до этого, блин, явления!

– Эй, у тебя грудина болит, что ли? Чего руками прижимаешь?

– А ТЫ ЧЕГО ПЫРИШЬСЯ, ДУРИЛА!!!

– А. Людской обычай? – Ржавка ладонями закрывает себе глаза. – Никак его не пойму. Когда у Марра-Маррины были для красоты человеческие цыцки приделаны, так он их тоже прятал. Вот как тут в толк взять. Для красоты приделаны – и прятать. Потом у нас Хильда появилась. У неё от природы цыцоньки свои. Она не прячет. Нэннэчи по самую шею любят одетые ходить, даже в самую теплынь – ну они старенькие, может, их кровь уже слабо греет? Потом Рэмс Коваль. Опять не прячет ничего. Хотя у него лады как у некормячего орка, только с подшёрстком, так. Теперь ты. Вроде орчанский же грудак, ну, подумаешь, с людскими жирочками немножко. И ты прячешь. Ххе. Хоть деревом меня стукни – не понимаю ни черта в этих человеческих обычаях.

Пенни не слушает Ржавкину трепотню – сражается с футболкой, не желающей послушно надеться на мокрое туловище; одержав над шмоткой победу, сразу зачехляется в тонкую курточку, застёгивает молнию до самого горла.

– А ты чего здесь?!

– А глаза открыть уже можно?

– Открывай.

– Да чистухи думаю набрать, – Ржавка показывает на густую лопушню при самой воде. – Сейчас у чистух корневища мясистые, самый сок. Сырьём их не особо нагрызёшься, а испечь можно вкусно. Резак, а ты куда собравшись? Ранец-то…

– На Дрызгину ферму, поработать захотелось, аж зубы сводит, – отвечает Пенни, засунув руки глубоко в карманы.

– Так вчера же последняя банда туда отправилась.

– А я вчера не хотела, а сегодня передумала.

– Ясно, это бывает, – Ржавка пожимает плечами. – Только старшаки нынче не велят по одному ходить.

– Ну пусть они меня поругают потом, когда встретят.

Ржавка теперь стоит близко. На осьмушкины слова вдруг жмурится, фыркает, улыбается во всю пасть.

– А ты знатная заноза, Резак. С тобой не заскучаешь. То-то Ёна по тебе сохнет – даже со мной обниматься не хочет.

Ветерок морщит озеро мелкой рябью, качает чистухи, рогозы и прочую дикую зелень.

– Ээ… чего? – Пенни успевает прикинуть, не случится ли сейчас злая драка. Но Ржавка ничуть не подбирается и смотрит кротко, чуть набок склонив голову.

– Это уж вы сами разберётесь. Я другое давно сказать хочу. Мы с тобой вроде похожие, я ещё с первого денёчка примечаю. – Вытягивает руку ладонью вниз, – Гляди. У меня тоже шкурка немножко с пеплом. И мастью мы двои красавушки с рыжиной, только я больше в огонь, а ты в землю. А ещё мне нэннэчи Магда в зеркальце рас-смотреться давала. Мы с тобой и мордахами сродные слегонца.

Пенелопа думает, что чертами лица они с Ржавкой похожи разве что наличием двух глаз и тем, что рот у обоих располагается под носом, а не как-нибудь иначе. Но не перебивает. Уж проще выслушать.

– Может, и впрямь у нас с тобой общая кровь есть, как думаешь? Поколения три-четыре назад… Ты ведь о кровных своих ничего не знаешь?

– Не…

– А давай я тебе буду ррхи. И тебя так же звать буду. И всем-всем песням тебя научу. И сказки расскажу, и разные наши былички, которые помню. И про всех родных, кто… Покажу, как гадюк руками ловить, и ни одна тебя не укусит. Затылок тебе подбреем тоже, если захочешь. Ты да я – вдвое больше Змееловов на свете! А?..

– Можно я обдумаю? – говорит Пенни. Не хочется Ржавку обижать.

Надо же.

Впервые кто-то её зовёт в родные сёстры.

И надо же, чтобы так – в последний день…

– Обдумай, – кивает Ржавка. – Дело-то не плёвое.

* * *

Валить прежде, чем всем мясом прирастёшь.

Это правильно.

Других мыслишек лучше в черепе и не держать, а то потом наплачешься, да поздно будет.

Нельзя дожидаться.

И так размякла уже со своими понарошечными играми, кисель, слабачка.

Верста за верстой под ногами горит, и тем легче, чем дальше от рогатой оленьей башки, на которой среди чужих линялых тряпиц и срезанных волос покачивается её собственная прядь, крепко заплетённая старшачьими руками – земляная масть, сильная, упрямая.

Солнце давно миновало свой высокий полдень, а до заката ещё неблизко. По разным приметам Пенни вполне уверена, что идёт она верно, да и её ноги действительно помнят хоть раз пройденный путь. Отродясь не случалось плутать или нечаянно теряться. А вот сбегать…

О, вот этой самой низинкой они шли, когда Ржавке взбрело запеть про старшаково озёрное стояние. А вон там, впереди, возле густой серебристой ивы – мелка для дерева, крупна для кусточка – конопатый Коваль насмешил их непотребной песенкой про полтораста штук ершей…

Что-то привлекает внимание Пенелопы.

Под ивой, в сырой траве, прячется что-то живое, грязно-белое. Вздрагивает, скорчившись комочком.

Пенни подходит медленно, внюхиваясь, вслушиваясь, вглядываясь. Ладонь, мимо разума, сама, обнимает костяную рукоятку прямого ножика – и так же сама отпускает.

Да это же сирена, маленькая сирена из тумана.

Пенни почему-то не сомневается, что это – та самая.

Но только теперь белая кожа не сияет жемчужно. Большие глазища мутноватые и больные, совсем безумные от ужаса. И дышит с трудом, со всхлипом. Вокруг рта размазано и присохло что-то тёмное, похожее на кровь. Поджатые ноги ободраны, да и руки тоже. Пенни опускается на колени, не зная, как помочь. Выговаривает единственное, что знает, на сиреньем замороченном языке:

– «Дружба-мясо», «дружба-мясо».

Сирена глядит на неё из травы, и кажется, тоже узнаёт. Тихо сипит без голоса, показывает двумя руками себе на горло – там виден припухлый синяк с маленькой точкой посередине, словно от укуса насекомого.

Или от укола какой-нибудь дрянью.

– Я помогу, – говорит Пенни. – Я помогу. Но надо встать. Давай. Вот так, потихонечку…

Сирена плачет без слёз, всё пытается что-то сказать и не может, цепляется тонкими пальцами с маленькой перепонкой за осьмушкины крепкие руки.

Пенелопа вдруг замечает какую-то жуткую неправильность, странность.

Она уже некоторое время слышит пение птицы-козодоя, Капримульгуса, но ведь сейчас день. Поют козодои днём или нет? Раньше она слышала их тарахтение только ночью. И звук какой-то не такой. Более ровный. Сильный. Моторный. И приближается.

– Я помогу, – обещает Пенни. – Я помогу.

Ничего страшного

Такое лето живёт вокруг, будто ничего страшного и не случается на свете.

Коже тепло от солнца, ветерок сдувает редкое надоедное комарьё. Под истёртыми подмётками старых кед – ласковая земля. Да внутри лютая, страшная темнота, и надо бежать хоть к частому подлеску – на моторах там не проедут, а пешком ни за что не догонят, не догонят, не…

Сирена совсем без сил, не то что бегом – даже потихоньку не может. На четвёртом шагу худые длинные ноги, ссаженные и расцарапанные, подгибаются ватно, и водяное создание виснет на Пенни, вцепившись в курточку. Наверное, вся прыть ушла на то, чтобы хоть досюда-то добраться.

– Лезь на спину, понесу, – говорит Пенни, сбрасывая рюкзак. Конечно, сирена не смыслит людского говора, а со страху совсем ошалевши, и приходится объяснять прямо руками, когда времени-то лишнего совсем нет. Всхлипывающее, дрожащее существо кажется ниже Пенни-переростка головы на полторы, и в кости вовсе узенькое, хрупкое – точно намного легче той же бабки Сал, которую молодые орки при кочеванье за спиной тащат; так Пенни не слабее их, ведь не слабее, и впробежку-то порезвее многих.

Сирена всё же кое-что соображает: хватается крепко за плечи, чтобы не давить Пенни за шею, прижимается к спине гладким телом, и Пенни бежит, чуть пригнувшись, и пока даже не чувствует особой тяжести, сперва мелкой рысцой, а потом и махом.

Дрызга говорила: трое на квадриках. Но мотор за спиной слышен ещё только один. До частых деревьиц совсем недалеко, лишь бы не запнуться, а тому, позади, пускай бы нора какая-нибудь под колесо ввернулась…

Да только шиш там, а не нора. Почти перед самой кромочкой подлеска моторное вытьё делается нестерпимо близким, чужой человек на квадрике едет наперерез и тормозит метрах, может быть, в шести. Сирена больше не держится за Пенелопу – сползает на землю и сипит безголосым горлом.

– Эй, стоять, – говорит человек.

Обычный взрослый парень. Загорелый, немножко лохматый. Пару дней не побрившийся – так и Коваль ходит иногда, и Тис над ним смеётся, гладит за лицо открытой ладонью, называет ежовой мордой.

– Спокойно, – говорит человек, чуть приподняв руки, будто впрямь успокаивает. Мог бы и не говорить. Пенни даже сама удивляется, как о чём-то далёком и чужом, какая она теперь спокойная. Только сердце колотится где-то под горлом, да слеза по пути к глазу от лютой злости выкипела. У чужого человека нож при поясе. Пенни поворачивается вперёд левым боком, чтобы ему не было видно её резачка.

– Разойдёмся по-хорошему, – предлагает парень вовсе не злым голосом, слезает со своего квадрика. – Тебе мама не говорила, что бывает, если чужую добычу красть?.. Вали себе по-хорошему, сопля, пока можно. Мои друзья и церемониться бы не стали. Давай, драпай отсюда.

Да, это конечно было бы самое разумное.

– Ну, не хочешь как хочешь.

Чужак делает шаг навстречу, потом второй, третий, и глядит пристально, а ножик свой достаёт невторопях. Хмыкает, приподнимает брови:

– Не пойму, ты вообще кто – парень или девка?..

– Я орк, – произносит Пенни-Резак, потому что прямо сейчас только это и есть правда.

И швыряет себя вперёд.

Как привычно.

Только теперь не обломок кирпича в руке зажат, как однажды было, и не крепкая деревяшка в две ладони длиной, как в обычном плясе с другими костлявыми – а выглаженная конопатым Ковалем рукоятка.

* * *

Ну вот.

Намокает дырявый рукав, расползается тёмное пятно. И возле рёбер, сбоку, совсем промокло. Кусачая боль, впору закричать и заплакать, но ещё можно и потерпеть.

Чужой человек теперь лежит и не дрыгается. Подонок Атт – то, что от него осталось – тоже лежал вот так и не шевелился, возле того глухого старого забора, когда-то выкрашенного голубой краской, а Дэвис ещё дрыгался, но не очень долго. Может быть, тогда и можно было обойтись как-то по-другому. Пенни не знает. Резак не знает. Толку-то об этом думать.

Жаль, что совсем не умеет на квадрике, а то, может, и домчали бы до своих, до озера, туда всё-таки ближе, чем на Дрызгин двор. Попробовать? Не, по такой местности без хорошей сноровки скорей убьёшься. Резак обшаривает квадриковы кофры, может быть, повезёт на аптечку. Но находятся только аккуратно упакованные шприцы с бледно-жёлтой жижей. Должно быть, то снадобье, которым сирену лишили голоса. Пенелопа, закусив губу, бросает шприцы на землю и давит их ногой. Ещё какие-то ключи и отвёртки, ношеная одежда. Футболку, которая на нюх показалась чуть почище прочего, осьмушка решает разодрать на повязки, когда они отойдут в лес и получше спрячутся.

Может, следует прихватить одежды и для сирены. Может, даже вражьи ботинки взять, чтобы не ранились нежные белые ноги, не привыкшие к ходьбе по суше. Но добротная обувка на мертвеце такая тяжёлая даже на вид. Пожалуй, сирена в такой всё одно и ног не поволочёт. А вот фляжку на длинном ремешке надо взять. Пробка и горлышко, правда, ещё воняют дурным пойлом, но сейчас внутри простая вода, и это хорошо.

Пенни переворачивает бывшего врага на бок, чтобы высвободить ремешок фляжки. Память вдруг подсовывает, как моталась рогатая голова убитого оленя после её первой и ещё единственной в жизни охоты. Марр, тот убивать умеет хорошо, мгновенно и без ножа…

Пенелопа только-только успевает отвернуться, и её тошнит.

* * *

Сирена так и сидит в траве, подтянув к подбородку острые колени и спрятав лицо в ладонях. Пенни чужими тряпками обтирает руки, прежде чем прикоснуться к белому плечу.

– Пойдём…

Те сирены, которые приплывали к берегу – менять озёрную рыбу на оленье мясо – не густо-то одеждой заморачивались: одни бусы да ремни с кармашками для удобства. Водным жителям, видать, не приходится стыдиться голых тел. Впрочем, и орки не особенно-то себя стесняются. А с этой «добычи», наверное, чёртовы рыбаки слупили, что было ценного, всей одёжки осталось – толстый и уродливый чёрный браслет на щиколотке.

– Ты мальчишка, – говорит Пенни. Не то чтобы это было важно. А всё-таки удивительно. Парнишки у сирен драгоценные, рассказывал Штырь. И чарами сильны…

Да не помогли же чары…

Пенни отпивает немного из фляжки, полощет рот, чтобы не было так погано на языке. Даёт напиться сирене. А ему, наверное, и не приходилось прежде пить вот так из посуды, но по межнякову примеру он довольно неплохо справляется. Чужая замурзанная мастерка, хоть и противно её надевать, защитит парнишкину кожу от веток и комариков, если, конечно, комарики охочи до сиреньей крови. Мастерка на нём болтается мал-мало не до колен.

От питья ли, или от чего другого у сирены прибавляется сил – ковыляет сам, переставляет ноги, держась за Пенелопину здоровую руку. Надо бы идти быстрее, но Пенни и сама сейчас не скороход.

Межняк знает, что надо держаться лесом на запад, за солнцем, давно миновавшем полдень – так они должны обязательно выйти к озеру, но сирена всё тянет, спотыкаясь, чуть правее, пока они не выходят к тоненькому ручейку – перешагнёшь, не заметив. Должно быть, чувствует водицу свою родную. Из школьных занятий Пенни смутно вспоминает, что так тоже будет правильно: ручеёк скорей всего бежит к большой воде. Всё. Здесь уже можно присесть, хотя бы заняться ранами.

Она не знает, как правильно перевязаться, значит, перевяжется уж как придётся. Одежда успела прилипнуть, и Пенни размачивает её водой из горсти. Сирений парнишка задирает на себе рукава, окунает в бегучую воду ладони и ступни, замирает, прикрыв глаза.

– Вот бы не ручей, а речка, – выговаривает Пенни. – Нырнул бы ты, да поплыл домой.

На звук её голоса сирена обращает своё будто кукольное лицо. Смотрит на длинную рану пониже локтя. Протягивает прохладные мокрые руки, соединяет края пореза, зажмуривается и шепчет одними губами, взахлёб, вздыхая судорожно, как от горя.

– Эй, ничего страшного… – говорит Пенелопа, и тут в ране делается разом жарко и ледяно. И кровь почти совсем унимается.

Порез не исчезает полностью, но когда сирена отпускает руки, там уже действительно ничего страшного. Пожалуй, теперь хватит даже неумелой перевязки.

– Ты не слабак, – шепчет осьмушка. – Ты – волшебный.

Сирена осторожно тянет кверху край её футболки, чтобы полечить вторую рану.

* * *

Больше всего Пенни-Резаку сейчас хотелось бы лечь прямо на землю и уснуть, но этого нельзя.

Сирений мальчик смешно пьёт: зачёрпывает из ручейка в перепончатую горсть с растопыренными пальцами, поднимает воду выше лица и льёт себе в открытый рот. Гладит свои длинные ноги, немного приводит в порядок самые большие ссадины. Пенни запоздало смекает, что всё-таки стоило бы взять вражьи тяжёлые ботинки: обула бы их сама, а кеды отдала бы парнишке. Да уж не тащиться же теперь обратно.

Сирена взглядывает ей в лицо, дёргает чёрный браслет на своей ноге. Тот сидит так плотно, что даже кожу натёр. И вовсе эта штука не похожа на украшение. А похожа на…

Догадка мигом сбивает с Пенни сонливость – аж с загривка до крестца промурашило!

– Это же не браслет, это датчик!

Вспомнила. Видала такое по телеку, только там учёные надевали подобные штуки на диких зверей, чтоб отслеживать всякие их шатания туда-сюда в природе. Эту, сезонную миграцию.

Застёжка не поддаётся, будто впаянная. Пенелопа помогает ножом, боясь оцарапать парнишку. А тот ничуточки и не дёргается – держится совсем спокойно и доверчиво. Да чтоб у этих… у этих друзей мертвеца руки поотгнили на хрен!

Межняк ругается сквозь сжатые зубы, ищет, где подковырнуть проклятый датчик. После битой четверти часа застёжка наконец ломается.

– Был бы тут вместо меня Штырь, так он поймал бы зайца, – говорит Пенни. – Отвечаю тебе, вот живого бы зайца руками поймал. Привязал бы эту ересь зайцу к жопе, да и отпустил бы на все четыре стороны. Пусть бы эти засранцы попыхтели, погонялись бы. А нам-то с тобой что делать?

Примотать к чему-нибудь плавучему и пустить по ручью? Нет, не то: если и не зацепится об узкие бережка где-нибудь поблизости, так всё равно – враги окажутся впереди, как раз на пути к сиреньему озеру.

Пенелопа через силу встаёт, с хорошим размахом закидывает проклятый датчик подальше в сторону. Потом подаёт руку сирене.

– Пойдём домой, волшебный.

Её слуху уже чудятся далёкие моторы с той стороны, откуда они приковыляли.

А может, и не чудятся.

Мальчик

Ойя, мальчик. Единое и единственное имя для всех водяных сыновей, от истока веков.

Если повезёт, и крепко полюбит какая-нибудь из влиятельных жён, тогда от неё можно дождаться подарка – назовёт почти настоящим именем: Кроткий, Весёлый, Нежный или Ласковый. Как будто ойя никогда не сердятся и не грустят…

Девы, вырастая из детских домашних прозвищ, сами берут себе имена. Имена, достойные памяти и даже книг. Как отважные воительницы прошлых времён, отчаянные странницы – сёстры удачи, искусные ремесленницы, слагающие песни жрицы, постигающие глубокие тайны мира учёные, художницы, охотницы и хранительницы историй. Поселись племя в более бойком месте – славилось бы, как прежде, и ловкими умными дочерьми, нажившими и приумножающими торговое богатство.

Старшие жёны разрешали дедушке баловаться – высекать рисунки на стенах старых палат, там, где они жили раньше. Конечно, не главных и не парадных, но всё-таки. Изящные фигурки, явившие себя из-под дедушкиной руки, казалось, вот сейчас сойдут со стен и пустятся в пляс. В них чудилось живое движение, какое не всегда встретишь даже на работах признанных мастериц. Жёны ворчали иногда, что его маленькие руки, того и гляди, совсем огрубеют от кремнёвых резцов и прочих инструментов такого трудного и неподобающего ойя искусства. Отец рассказывал: дедушка каждый день густо намазывал ладони очищенным жиром белухи или тюленя. Дедушку звали: Тихий.

Отец был очень умён. Отец любил книги и истории. Знал на память сотни прекрасных гимнов, бывало даже складывал свои. Умел извлекать тонкую музыку из всего, что в добрую минуту попадалось под руку – из камней, из самой обыкновенной утвари, даже из оружия, к которому вообще-то запрещено прикасаться ойя. За долгую жизнь успел вырастить трёх сыновей – редко какому ойя выпадает такая неслыханная удача. Отца звали: Красивый.

Дева или жена говорит о себе так: «я сделала», «я хочу», «я смогу».

Ойя должен говорить иначе: «сделалось», «хочется», «удастся».

Вроде бы то же самое, но нет.

«Мне удалось сбежать?»

Нет. Было совсем не так.

«Я перетёр зубами кляп. Я выждал удачное время. Я изловчился незаметно распутать узел на запястьях, которым они меня связали. Я чувствовал боль и слабость. Я очень боялся. И всё-таки я утёк. Когда я совсем устал, готов был сдаться, и даже, наверное, умереть, я встретил союзницу и друга».

Да, вот теперь оно звучит правдиво.

«Я чувствовал себя более слабым, чем когда-либо в жизни. Я плакал и думал, что ничего не смогу, но всё-таки я попытался изо всех сил, и даже без голоса зачаровал раны, которые могучий враг нанёс моей союзнице-другу в жестоком бою. Я знал как, но никогда раньше такого не делал. Я утешил боль и унял кровь».

Так непривычно это должно звучать, так странно хотя бы проговаривать всё это молча про себя. Не как случившиеся с юным ойя, ещё не долинявшим до первых смотрин, а как свои собственные настоящие деяния. Ни о чём подобном не повествовали хранительницы историй и их бесценные книги. До такого не додумывался даже умный отец.

И это похоже на чары. Это помогает справиться со страхом и усталостью – не хуже родной воды, чистой и прохладной.

«Я смогу. Я перелезу через вот это… упавшее дерево, и сделаю ещё шаг по сухому дну, и ещё. Без дружьей помощи я смог бы немногое, но теперь я смогу. Я хочу вернуться домой, и я вернусь».

Друг и союзница, наверное, настоящая дева. Прямо как из книжных историй: сильная, смелая и благородная. Хотя, может быть, она и из орков, про которых говорят, что они совсем не делятся на дев и мальчиков и не знают ясных законов разумного мира. Встреча с ней – невероятная удача, но удача любит храбрых и верных своей воле. Так говорят лучшие из песен и сказаний.

Значит, теперь необходимо быть храбрым. И продолжать идти.

* * *

У Пенни кружится голова.

Или не так: голова-то крепко держится, зато время от времени принимается дурнотно покачиваться весь остальной мир. Найдя ручеёк, сирений парнишка сильно взбодрился, чапает себе – не очень ловко, да уж как может. Там, где позволяет русло – шлёпает ногами прямо по ручью, но не выпускает Пенни из виду. Когда нужна передышка, он усаживается к ручью, а то и прямо в него, прикрывает глаза, ощупывает синячину на горле, тихо щёлкает языком.

Пенни тогда обнимает ближайшее удобное деревцо, чтобы не садиться, не терять потом силы, опять поднимаясь в рост.

Вот интересно, может ли он так же поправить себе голос, как подлечил ей обе раны? Наверное, тут сложнее: всё-таки визгучесть грозную ему притушили какой-то отравой. Шприцов Пенни нашла несколько: скорее всего, зелье само рассасывается через какое-то время, и немота не навсегда парнишку одолела. Вряд ли те трое рассчитывали несколько сирен наловить, своими-то общими силами. Ха. Большинство сирен куда как полютее этого, так просто с ними не сладишь. А только парень-то сумел убежать…

Такими размышлениями удобно отвлекаться.

Солнце падает к закату. Тени становятся всё гуще, комары шалеют. И так лишней крови нет, самой-то едва хватает, а тут ещё вы налетели, гады бессовестные.

Кожа у межняка всё-таки потолще и поплотнее человеческой, но и донимают же эти летучие упыри. Вот парнишку они практически не беспокоят, может быть, им не нравится сиренья негорячая кровь. В клане по вечеру обходятся листвяным дымом, да ещё иногда какой-то кудрявой травкой, которую комарьё вроде как не терпит. Здесь, в лесу, Пенелопа не видит ничего похожего, чтобы растереть между пальцев да мазнуть у виска – то-то стало бы тошно комарику. При очередной передышке она мажет лицо и руки жирным илом, и это немного помогает.

Да и то сказать, с комариком воевать – не с людями на ножах драться…

Межняк не знает, много ли они прошли, далеко ли ещё до сиреньего озера. Может быть, ещё порядочно. Моторов она давненько уже не слышит, да и были ли они в самом деле, или только чудились? Могло ли случиться, что эти воры нашли своего друга-мертвеца и решили отстать, не связываться? Пенни надеется, что так и есть, да только по-настоящему не верит. Чего можно ждать от тех, кто крадёт живую сирену из воды? Да уж явно ничего хорошего.

…Вот бы тогда согласиться и пойти с Ёной копать синь-луковки. Глядишь, и впрямь научилась бы их отличать. Нашла бы себе пожевать, а то уже к вечеру и живот подводит. Уж в лесу-то наверняка растёт немало съедобного, а она, столько-то с кланом прожив, до сих пор почти ничего не знает. За весь день только и встретила два кусточка полуспелой брусничной ягоды, кислящей до невозможности, а совать в рот неведомо что наугад – скверная идея.

Орки не колдуют, и почти ко всякой ворожбе относятся с подозрением. А всё-таки по рассказам следует, что и между ними водятся некоторые чары; особенно между теми, кто друг в дружку влюблены. Тогда орк вроде бы способен почувствовать, что зазноба в беде, и разыскать, и прийти на помощь. Вот бы тогда пойти с Ёной копать синь-луковки. Вот бы всё было как в каком-нибудь идиотском фильме: чернявый бы почувствовал, что она попала в переплёт, и отправился бы выручать, да хорошо бы ещё не один, а с половиной клана!

Ага, конечно, жди. Только на себя и моги рассчитывать.

* * *

Когда вечерний свет из рыжего помалу делается совсем лиловым, Пенни уже не может одолеть своей усталости и тоски. Да и парнишка тоже еле шевелится. Весь последний час они идут, крепко держась за руки, как дети.

– Теперь будем отдыхать, – произносит Пенни, садясь на землю.

Сирена выпускает её грязную руку и хромает к ручейку. Кто его знает, может, он и спать пристроится прямо там, в русле?

Он опускается на колени над бегучей водой, и опять весь замирает, будто молится.

«В море царевич купает коня.

Слышит: „Царевич, взгляни на меня“…»[1]

Память Пенелопы выделывает забавные штуки.

Теперь вот припомнилось это старинное стихотворение.

Давным-давно его читали на уроке.

Пенни не помнит его точно, и кажется, там и речь-то велась не про сирену, а про какое-то иное дитя воды; какой-то принц впёрся в море вместе с лошадью, увидел в волнах прекрасное созданье, схватил его за волосы да и выволок для смеху на сушу, а оно оказалось «чудовищем морским», потрепухалось и умерло.

Хорошо, что сирены всё же могут подолгу жить на воздухе.

…только пока умные ребята обсуждали с учителем, как же так вышло, что нечто прекрасное вдруг обернулось чудовищем, Пенни-тупица, Пенни-переросток, уродка Пенни молча злилась на всех: да как вы, такие умники, ни хрена не понимаете. Делать больше нечего этим принцам – влез куда не просили, увидел, понравилось, так цоп и поволок! Создание вод и было прекрасно, такое как есть, на своём месте – в родном мире.

А когда тебя тащат туда, где ты никому не родной… вот там-то ты сразу и чудовище. И благо, если не сдохнешь…

Такая тоска наваливается – непонятная, бессмысленная, что хоть вой во весь голос, да нельзя.

Вот что Пенни рассказала бы у костра на безлунную ночь, если бы верно помнила слова.

В море царевич купает коня…

Сирений мальчик вдруг быстро выхватывает что-то из ручья и сразу пихает себе в рот. Откусывает, жуёт с хрустом, второпях, и несёт остаток Пенни, улыбаясь – измученный всеми своими бедами и застенчивый, волшебный и прекрасный при своей воде, нелепый и смешной в чужачьей большой мастерке, висящей ему почти до колен.

В руке у него рыбёшка вроде огольца, но точно сказать Пенни не может – у рыбёшки голова откушена.

Паренёк выговаривает шёпотом, стараясь, то единственное, что друг-союзница обязательно поймёт:

– «Дружба-мясо».

На конце фразы у него даже выходит слабенький писк, а не один только сиплый шёпот, и Пенни рада этому робкому звуку оживающего голоса куда больше, чем самой добыче.

– «Дружба-мясо», – отвечает она.

Да. Сегодня эти чудны́е слова вмещают в себя гораздо больше обычного.

Межняк чистит рыбью тушку ножом, благо у огольца почти нет какой следует чешуи. Режет на маленькие кусочки. Отдаёт сирене большую часть, а сама, зажмурившись, даже не жуя, проглатывает три шматка. Хоть бы опять не вырвало. Скорее водой запить… Это водяные жители привычны сырьём всё трескать. «Всё полезно, что в рот полезло», – говорит Штырь, вот и пускай старшак окажется прав и в этом случае.

Чтобы не спать на самой земле, Пенни срезает у старой ёлки несколько нижних лап, да и кладёт их тут же, под ветками, только надеясь, что поблизости не окажется каких-нибудь отменно кусачих мурашей. Наводит погуще «грязевую маску», подтягивает шнурок капюшона. Наконец можно улечься и позволить глазам закрыться.

Сирена не ложится в ручей, а льнёт к плечу, рядом. Поёрзав, обнимает тонкой рукой.

Пусть.

Если ему так спокойнее…

* * *

Когда ойя ложится спать рядом с жёнами, у тех во сне прибавляется сил для любых добрых и справедливых свершений, и утоляется их грусть, и смолкают их старые раны.

Это всякая сирена знает ещё с самых первых линек.

Как знает и то, что запретно ложиться спать с ойя в одних покоях, если только ты ему не жена и не близкая родня по крови.

Друг и союзница же, к счастью, совсем не сирена. И сделать всё, чтобы она набралась сил, – достойно и правильно.

«Если… когда я вернусь домой, то возьму себе имя. Ещё не знаю, какое, но самое настоящее.

Может, и оружие стану носить. Хотя бы самый простой клинок.

Клинок ведь не только для больших и страшных дел. Он для многого пригоден и нужен.

Когда у меня снова будет голос, я расскажу обо всём, и расскажу так, чтобы было правдиво, а не так, как ойя было бы прилично складывать слова, – так, будто бы меня и вовсе там не было…

Я есть.

Я смогу».

Нельзя

Под самое утро Пенелопа просыпается, вскинувшись, и сперва не может открыть глаза из-за присохшей на веках грязи. Трёт глаза кулаком, обдирает склеившиеся ресницы. Память обо всём, что вчера стряслось и что пришлось сделать, настигает её быстро, холодным комом скручивает голодное нутро.

Сирений мальчишка никуда не делся за ночь. Сон с него слетает тут же. Ему, видать, впрок пошла и вчерашняя рыбка, и отдых – поднимается из-под старой ёлки вслед за Пенни, глазастый, такой беленький, прямо жемчужный, будто снова никакая грязь к нему не липнет. Глядит в лицо, выговаривает что-то чуть слышно, сипло, но уже настоящим голосом. Синяк на горле темнеет вдвое ярче вчерашнего, зато отёк вокруг поганого укола почти совсем прошёл.

– С добрым утром, – отвечает Пенни. Друг-дружкиных языков они всё равно не знают, но не молчать же.

С недоверчивым удивлением Пенелопа вдруг замечает, что утро-то действительно доброе. Настолько доброе, насколько это вообще возможно при таких делах. Разминаясь и встряхиваясь после сна, она сперва бережёт пораненную руку и бок, но боль почти не даёт о себе знать. Конечно, Пенни замёрзла, но не сказать, чтобы очень: от движения ток горячей крови довольно скоро согревает её. Да и голод вполне переносимый, не мучительный.

Пора идти.

* * *

– Я мелкая была, ещё совсем соплячка, так у меня как-то полгода, наверное, глаза гноем заплывали за ночь. Не болели вроде, ничего. А как с утра проснусь – тоже вот так вот хрен веки разлепишь. Я помалкивала. Толку-то жаловаться, типа. Ведь ничего вроде не болит. И днём нормально. Потом вся эта суетня была, меня в приёмную третью семью определили, к маме Кэтрин.

Она старая такая, толстая, очки с во-от такенными стёклышками гнутыми. Стой, ты рукавом зацепился, сейчас отцеплю… ай, порвал, ну и ладно. До меня она только совсем малышню брала на воспитание, а тут больше некому было взяться. И что ты думаешь? Она сразу заметила, что у меня с глазами непорядок. И не наругалась даже. Закапала мне каких-то капель два раза – всё и прошло. Представляешь? Так просто. Мама Кэтрин ничего была, нормальная. Орала на весь дом, аж окошки звенели. Но бывало с ней весело. И лазанью она знаешь какую вкусную делала! Мама Кэтрин не знала, что я орк. Да никто толком не знал. Все думали, я больная, ненормальная. Осторожно, ветка! Если бы мама Кэтрин знала, она, наверное, не согласилась бы, чтобы меня оперировали и уколы делали, что ни месяц. С-сволочи.

* * *

Солнце ещё до полудня не доходит, когда их ручеёк разбегается тонкими прядями, почти теряясь из виду. Но это ничего. Сквозь редеющие тонкие деревья впереди видна весело сверкающая, голубая озёрная ширь. Парнишка вскрикивает слабо, готов припустить к родной воде на всех рысях, как может, но Пенни ловит его за запястье:

– Т-с-с-с, опасно. Мало ли.

От леса до берега метров двести с гаком открытого места. Пенелопе тут бывать не приходилось, до стойбища должно быть далековато. Моторов не слыхать, но прикрыв глаза и принюхавшись, межняк верхним чутьём чувствует среди ладного хора запахов кое-что чужое. Бензин? Ещё вроде тушёнка? Пахучее снадобье от комарья и мошки? Незнакомый человек. Или люди.

* * *

Хоть бы у друзей мертвеца не было с собой огнестрельного. Тогда совсем плохо. Орки зовут огнестрельное дыробоем. Оно, конечно, по новым временам под строгим запретом – только полиции, егерям да профессиональным воякам и можно его носить, ну ещё фермерам во всякой глухомани дают иногда разрешение на дробовик. Да только эти воры… они, ну, вряд ли особо законопослушные личности. Кто их знает. Да и места здесь вовсе дикие. Всё может быть.

Штырь рассказывал, как в наёмном отряде приходилось воевать и дыробоями; рассказывал, сплёвывал, кривясь, как будто что-то крепко болело внутри. Магранх-Череп тоже с того отряда, тот не плевался. Показывал детям рубчики свои от пулевых ранений, один так даже в надбровье. «У нас, у орков, крепкие черепушки, – говорил. – Вот „Харткат“ бы пробил, а от „Джейрана“ так, башка потом три дня покою не давала, правда».

Пенни не рассчитывает, что у неё такая уж стопроцентно орочья крепкая черепушка. Да и мало ли куда при случае может попасть злая пуля. Или необязательно пуля, достаточно и болта из какого-нибудь задрипанного охотничьего арбалетика. Да и с шокером тоже незачем встречаться, пастушьим или уж самооборонным, всё равно. Про шокеры она когда-то передачу смотрела. Ничего приятного.

Был бы впереди какой следует луг со стоячей травой – можно было бы и ползком, чтоб не светиться тут на все стороны; но тут, наверное, до прихода людей здорово любили пастись черноносые олени. В этих местах их бывает помногу, не зря ближнюю долгую стоянку клан величает Мясной луной. Можно заметить на земле чёрные кругляшки кучками – рогаткин помёт, и трава на Пенелопин взгляд какая-то довольно прибитая и поеденная, не слишком гожая, чтобы подбираться скрытно.

Надо спрятать парня в лесу, а самой пойти разведать. В крайнем случае пусть он погуще измажется грязью, дождётся ночи и тогда уж как-нибудь доберётся до своего озера, даже один. Как бы ещё ему всё это растолковать?.. Межняку совершенно не хочется вот так вот глупо подставляться и ненароком помереть, словно в какой-нибудь из протяжных песен бабушки Сал. Пенелопе сейчас очень далеко до пристальных размышлений, но есть, оказывается, такие вещи, которых никак нельзя допустить. Нельзя насильно вытаскивать волшебное водяное создание на сушу, лишать голоса, мучить. Нельзя заставлять орочье отродье быть нормальным человеком и издеваться за то, что у него не очень хорошо это получается. Нельзя резать и колоть лекарствами, если ты и так в крепком здоровье. Даже по незнанию. Даже если приговаривать: «Это всё только для твоего счастья», всё равно нельзя. Может быть, это хуже смерти.

Штырь бы никогда этого не допустил.

* * *

План-то мог быть и неплох.

Но этого им уже никогда не узнать.

Пенни не успевает объяснить парнишке свою затею с прятками и разведкой.

Друзья мертвеца, наверное, догадались, что из леса к озеру сирена пойдёт по ручью, и промахнулись совсем немного. Обогнув лес, залегли стеречь у ближнего русла. Только нужный-то путеводный ручеёк не подвёл, не выдал – весь растрепался и нырнул под лесную землю, до большой воды не добежав поверху. Они замечают недруг недруга разом, вблизях – как раз легко долететь окрику. Времени ладно подумать у осьмушки совсем нет.

Даже если у них есть дыробой… они не станут стрелять по парнишке, по драгоценному, им добыча нужна живьём. А Резак уж до берега добежит. Ещё как добежит. И лёгкий сирений малец за спиной ей только в подмогу.

Чужие люди, видно, прикинули, что они близко, что легко перехватят и пешедралом – не стали возиться с квадриками. Только в догоняйках им до Штыря далеко, а Штырь сам ей сказал: хорошо бегаешь, почти меня победила…

Сирена, крепко вцепившись в плечи, плачет от ужаса, и Пенни, кажется, тоже, но ласковый ветер с озера свистит у лица, и большая вода несётся навстречу. Теперь всякий выдох рычанием идёт через межнячье горло, сквозь оскаленные зубы, и злой человеческий крик мешается с голосами всполошённых уток.

Вот чвякнул под ногой сырой земляной берег, развороченный оленьими копытами, вот с маху обнимает вода. Вот пальцы чувствуют хлипкое тинное полотно, Пенни падает, больше не чувствуя тяжести и тонких рук сирены. Плыви, волшебный. Плыви домой. С тобой всё будет хорошо.

Резак опирается ногами на мягкое тёмное дно – вода здесь до пояса – разворачивается к берегу, сжимает рукоятку ножа. Дыробой не дыробой, а лезвия-то у этих воров при себе есть вверную. Дух перевести некогда. Один-то приотстал, а другой, матерясь, лезет за ней в озеро.

– Царевичи сраные!!! – орёт Резак.

Этот здоровенный, с обритой башкой, рослый, и мяса в нём вдвое больше, чем у Пенелопы на косточках. Под водой что-то слегка касается её колена, и в следующее мгновение вор кричит и спотыкается, валится лицом вниз в воду, под косой веер брызг.

Нельзя дать ему подняться.

Межняк давит всем весом, почти захлёбывается, бьёт ножиком, куда может достать, и рядом с ней есть кто-то ещё, гибкий и белокожий, помогает топить, подныривает и кусает человека за шею. А потом в окрасившейся воде уже ничего не видать.

С берега кричат.

Слышно какое-то странное хлопанье, резкое, но не особенно громкое.

Пенелопу то ли бьёт, то ли жалит в левую ключицу, и что-то горячо оцарапало кожу под волосами, как раз над ухом.

Человек в воде больше не поднимется, и Пенни встаёт, потому что нужно встретить последнего вора.

– Уходи, – просит Пенни, не узнавая собственного голоса, пытается откинуть с глаз тяжёлые намокшие волосы. – А то я и тебя убью.

– Меня-то за что?! – отвечает такой знакомый голос, что Пенни не может довериться собственному слуху.

Сирений парнишка выныривает рядом с ней, берёт за руку. Там, под водой, он как-то уже успел скинуть чужую смокшую одёжку, и теперь розовая вода скатывается с его жемчужной кожи.

На берегу стоит Ёна, держит последнего царевича. Ласково держит, как будто они замерли посреди танца; Пенни успевает рассмотреть мельком, что последний царевич едва ли сильно старше неё самой, и лицо у него какое-то жалкое, а серенькая футболка почему-то очень быстро меняет цвет на бордовый, сверху вниз, от горла. Тут Ёна разжимает руки, и человек сползает на землю мешком. Трупом.

Пенни бредёт на берег. И сирена тоже шлёпает рядом, как будто не может или боится отпустить её руку.

* * *

– Не дыробой. Шпендаль, муха, – объясняет Ёна, кивнув в сторону маленького чёрного пистолета, выпавшего из царевичевой руки. – Но убить может. Если в глаз, в висок, или в горло. Цела твоя косточка, Резак. А дробину в лагере вынем.

Они сидят тесно рядышком, все трое. Ёна говорит – так их быстрее найдут, а пока уже можно и отдохнуть.

– Ты почему… ты как меня нашёл? – выговаривает Пенни. Ей бы очень хотелось спросить: «Так ты правда почувствовал, что со мной беда? Это такие чары?» – но ей неловко.

– Пришли мы с разведа по вечеру. А тебя нет. Я шастьпошасть: «Где Резак?» Тут Ржавка говорит: «Так до матушки Дрызги побежавши, работать приспичило». А я себе и думаю: «Это странно». Ну могло, конечно, и приспичить. Только… как сказать-то… Ты у нас не крепко живёшь. Будто, не знаю, будто всё прикидываешь, остаться тебе с нами или другой тропкой пойти. Только я почую – хорошо тебе стало, весело, – а ты вдруг ыть! – и вот эдак поджимаешься. И тут Ржавка опять: «А я Резака в кровную родню зову, в ррхи-Змееловы. Говорит, подумает».

Вот мы со Ржавкой перетёрли так и сяк, да и рассудили, что надо скорее с тобой повидаться. Мало ли чего ты надумаешь. Может, вовсе уйти соберёшься. Так хоть проводить чин-чинарём. Сказались мы старшакам. Те и отпустили. Раз такое дело, не отпустишь – так сами дёрнем.

Побежали мы, под серёдку ночь уже. Следу свет не нужен, а мы и ночью зрячие. Набежали на место, где сиренья лёжка была усталая, да вблизях твой заплечник. Тут не до шутеек стало. Довёл след до лесу, а там вражок зарезанный, возле квадрика, и твоя кровь проливалась, и ещё после того кто-то не наш топтался. Тогда мы жребий бросили, на пальцах: у меня – сыч, у Ржавки – заяц. Ну, говорю, раз так, мчи во весь мах обратно, зови наших, а я дальше по следу полечу. Вот я и шёл, шёл, шёл. От ручья и дальше вроде нигде твоей крови не почуял…

– Он меня вылечил, – говорит Пенни. – Он волшебный.

– Мой тебе долг, – говорит Ёна сирене, протягивает руку – осторожно похлопывает парнишку по плечу. – Твоя слава – и твоему племени.

Сирена тихонько трогает Ёну за запястье и произносит целую речь.

* * *

– Ойя запрещено прикасаться к оружию. Сегодня не был нарушен… я не нарушил этот запрет. Но ещё обязательно нарушу. У вас есть лезвия. И я тоже себе достану. Я решил. – вздыхает устало. – Я кусал большого врага своими зубами. И мне было очень противно.

* * *

– Славно сказано, – кивает Ёна. – Не знаю, что ты сейчас сказал, но клык даю – ты прав.

Чернявый зевает во всю пасть, ненадолго прижмуривает глаза. Всё-таки всю ночь не спал. Глядя на него, и Пенни зевает, а сирена отворачивается, прикрыв рот ладонью, и зевает даже с каким-то мяуканьем.

– И вот. Подхожу уже сюда – слышу, драка. Тут уж я заторопился. А этот вот мерин давай в тебя из шпендаля стрелять. Вот так я тебя и нашёл, Резак. Нельзя было не найти-то.

Ёна говорит очень спокойным голосом, но под самый конец рассказа у него немного дёргается лицо и как-то странно подрагивают длинные уши.

– Хорошо, что ты меня нашёл, – говорит Пенни. И, помедлив, разрешает себе уткнуться лбом в горячее Ёнино плечо.

Вольно

Когда Череп вынимает дробину, то разрешает покричать,

но Пенни терпит. Вернее, покричать оказывается труднее, чем

перетерпеть, а усталость накатила такая плотная и тяжёлая…

Руби перед тем сватала Пенелопе подождать лёгонький хрыковый завар, но межняк, удивляя себя же, отказывается.

– Я и так одуревшая… куда ещё-то, – говорит она. Вроде и не храбрится даже, а просто знает про себя, что к злому хрыку больше не прикоснётся без самого-самого крайнего случая.

Руби кивает, сверкнув быстрой улыбкой. Бесстрашно глядит Черепу в руки. Подаёт, когда нужно, простой воды и чистенькие тряпички.

Руки у сивого – огромадные, корявые с виду лапищи – оказались лёгкие: ловко вынули дробину, лишней болью не обидев.

– Тоже штопальщицей буду, – говорит Руби Пенелопе, как о решённом. – Как Морган.

– Я орк, я и штопальщик, – ворчит сивый. – А ты вырастай – ещё на медсестричку выучишься или на врачею, дочка.

* * *

Раненая ключица под чистой повязкой болит уже поменьше, не мучает. Царапина над ухом, причинённая тем же «шпенделем», ещё чувствуется, но, надо думать, скоро заживёт. Комариные многочисленные укусы – смотри не расчёсывай, хуже будет! – злят, конечно, но вряд ли заслуживают жалости и сильного внимания. Жива, цела, и ладно.

Пенни почти не может внятно вспомнить вчерашний день, день, когда её обнимали и хвалили, дали много еды, и все были так рады, взаправду рады. Под прикрытыми веками, по усталому мясу, по чисто отмытой коже на память являются только какие-то отрывки, сполохи, разом тёплые и стыдные, и с этим Пенни ничего не может поделать.

Лицо Штыря – рыжие глаза, рот, стянутый тонким шрамом, скошен больше обычного. Ругнул опять «шакалёнком», и в охапку сгрёб, и долго не отпускал – или она сама вцепилась.

Оказывается, если в страшного орчьего старшака уткнуться вот так, лицом под шею, то можно здорово спрятаться от всего, что с тобой произошло, и немного перевести дух. Сам-то он в кого прячется, когда невмоготу? Наверное, в Коваля. Чушь, конечно: разве бывает невмоготу таким, как Штырь. Но глупая мелькнувшая мысль отчего-то кажется правильной и даже утешительной.

Сирений мальчик, волшебный. Прикладывает межнякову ладонь к своему белому лбу, а потом к груди и говорит что-то. Это должно быть очень важно. Пенни молчком мучается, что никто не может понять и перевести, а мальчик уходит в своё озеро – вот уже и кругов по воде не видать от нырнувшего тоненького тела.

– Он сказал, что всегда будет тебя помнить, и умом, и требухой, – говорит Ржавка с таким уверенным таблом, будто от младых соплей что ни день с сиренами разговаривает.

– Ты-то откуда знаешь? – Пенни не нравится, как у неё получилось: грубо, обидно. Уж Ржавка-то от неё грубости не заслуживает.

– Ну так ясно, – смеётся в ответ. Никакой обиды.

Как шли домой – не особо запомнила.

Шли и шли, обыкновенно, как все ногами ходят.

Рассказывала по пути.

Очень короткая история вышла, кривая и вся насквозь какая-то бестолковая. Всякую свою промашку Пенни теперь хорошо видит, даже, наверное, слишком хорошо, и ей странно, что остальные ничуть не обращают на это внимания.

«Домой. Мы идём домой».

Дома – бабушка Сал, и смеётся, и причитает нараспев, что бешеные внуки-то уж точно сведут её в могилу своими фокусами, а девочка цела, жива и слава тебе господи. Из белых бабкиных глаз бегут слёзы, она гладит Пенелопу по грязной лохматой голове, улыбается и совершенно не кажется безумной.

Пусто на душе.

Пусто, но не плохо.

Пенелопе нужно какое-то другое слово, более подходящее, орочье. Может быть, «тихо» или «пустынно».

Нет, не то.

* * *

Клан готовится к празднику, потому что по вечеру нужно ждать важных гостей из воды. До вечера ещё довольно далеко, но межняк сидит на пологом берегу и смотрит на озеро. Теперь глазам так же пусто и неплохо, как нутру.

Ёна с каким-то мелким рукоделием подсаживается рядом, не так чтобы вплотную, а в самый раз. Ёна не мешает. С ним нормально. И голос у него тоже в самый раз. Хороший голос.

– Вражков мы славно ограбили. Одних обуток три пары! Вражков камнями-то подгрузили – и в болото сунули, в самую еланьку.

– А квадроциклы. – спрашивает Пенни, не отводя взгляда от воды.

– И квадрики на том же болоте утопили, – вздыхает Ёна. – Билли над ними плакал даже, а что поделаешь – топил.

– Над кем плакал.

– Ну над квадриками!

– А.

Некоторое время оба молчат. Слышно, Ёна всё возится со своей поделкой. Потом произносит серьёзно:

– Резак, обутку сначала ты примеряй.

– Чего?

– Ботинки. Добыча же. Какие тебе подойдут. Все хорошие, крепкие. Я вымыл, стоят в тенёчке сохнут. Которые рыженькие, вроде они аккурат по твоей ноге. У тебя вон подмётки со дня на день уже жрать запросят.

– Ладно, – отвечает Пенни.

– Тис говорит, у них ещё большая тачка должна быть припрятана. Вроде пикапа или даже фургон целый. Булаты попробуют найти.

Ну да, правильно. Должна быть тачка. Куда бы там эти царевичи ни планировали потом девать пойманную сирену, на квадрике с таким уловом не заявишься.

– А с тачкой что сделаем, если найдём? Тоже утопим?

– Наверное, – говорит Ёна не очень внятно, как будто держит зубами то, что уж там ему захотелось смастерить. И добавляет уже с обычным произношением: – Если она хорошая, ох опять придётся Билли слезами плакать. Говорит, тачки вроде живых зверей, и не виноватые… А что поделаешь. Во, сделал. Держи.

Пенелопа оборачивается посмотреть.

Ёна протягивает ей маленькую ожерёлку, немного похожую на те, которые носят костлявые клана: пара маленьких смешных косточек на крепком вощёном шнурке, по бокам ещё пара каких-то штучек, подозрительно смахивающих на целые зубы, и несколько зелёных стеклянных бусин.

– Кругляшки я у нэннэчи Магды попросил, – объясняет Ёна. – Чтоб и красиво было, и на людское похоже.

До осьмушки только теперь доходит, что костяные ожерелья в клане таскают, стало быть, не просто так.

У Ёны на шее украшение куда гуще и грозней.

Прежняя Пенелопа Уортон не взяла бы подарка.

Пенелопа Уортон отказалась бы и ушла.

Юным девушкам, нормальным людям, может, и ни к чему такая пакость.

Людям, девушкам, может, и дотрагиваться-то до такой пакости противно, не то что на себе таскать.

Пенни-Резак берёт ожерёлку в руки.

Рассматривает.

Обнюхивает внимательно, кивает.

Сдвигает вместе пару нехитрых скользящих узелков, чтобы свободно надеть бусы на шею, и снова подтягивает – пускай сидят на шее, не болтаются, пускай больше никогда, никогда не придётся их дополнять.

– Красота страшная сила, – произносит Пенни-Резак.

– Красота… страшная сила, – повторяет чернявый, словно впервые слышит эту старую человеческую мудрость, качает головой. – Это верно замечено. Надо запомнить. Мы, красавушки, и сильные – ух и страшные.

Пенни смеётся, будто над удачной шуткой.

Вольно.

Вот правильное слово. Наконец-то оно явилось.

Когда пусто и неплохо, это называется вольно.

* * *

Подходит Коваль-старшак с мрачной Шарлоткой. Маляшка, очевидно, ела кашу. Неизвестно, какое количество этого блюда всё-таки попало внутрь Шарлотки, но снаружи ребёнка каша оказалась размазана на диво густым и равномерным слоем. Да и на Коваля угодило сколько-то.

– Ой ты ж, луковица! – смеётся чернявый и встаёт помочь со стиркой и умыванием. Вдвоём они с конопатым управляются быстро. Правда, мокрая Шарлотка совершенно не в настроении дожидаться, когда на неё натащат сухую одёжку, и убегает вверх по берегу прямо так, весело визжа.

– Ты как? – спрашивает Коваль у Пенелопы.

Она поводит здоровым плечом, хмыкает, привычно прячет взгляд. Да как. Будто это расскажешь. Но Коваль не уходит, будто ему важно услышать ответ. И тогда Пенни смотрит на старшаковы расписные руки, на простые короткие бусы – не зубы, не косточки, – и выговаривает:

– Если бы мне рассказали такую историю… как то, что случилось. Про парня-сирену, и про тех людей, ну, и всё, что потом было. Я бы сразу сказала: дура, дура, вот косячила! Только чудом не погибла же. Можно было, ну я не знаю, умнее быть, что ли…

Тут Пенни замолкает. Всё равно никто не поймёт. Ёна вон так удивляется, что даже рот раскрыл и уши книзу свесил.

– Ты знаешь, – произносит Коваль, – я помню, когда учился ещё… Заготовок по первости запорол столько, что и счёт им потерял. Однажды всё бился, бился. Света белого не взвидел. Стою и сам себя ругаю. Ну, думаю, уже и эту запорол. Сейчас Щучий Молот полюбасу посмотрит и леща мне задаст, тогда брошу всё к едреням собачьим, руки-то не из плеч растут, чего зря хорошие вещи портить.

А Щучий Молот смотрит, смотрит так и сяк на мой клиночек, щурится, да и говорит: «Сойдёт».

Так вот я потом от этого «сойдёт» три дня ходил с таким же лицом, как у тебя сейчас.

Пенни-Резак взглядывает старшаку в глаза – серые, весёлые.

– Спасибо, – говорит она едва слышно.

Сейчас это тоже правильное, настоящее слово.

Из слов

Когда прощались? Вчерашним полуднем.

И всего-то пробежало: день, да ночь, да ещё один день – солнышко скоро коснётся озера, рассыпает по спокойной воде горячие золотые блики.

Пенни смотрит на сиреньего парнишку, и ей кажется, что прошло долгих несколько лет, потому что он выглядит взрослее и сильнее.

Волосы у него теперь собраны высоко на затылке в хвост, а ещё он снова сияет, сияет так, что это заметно даже при позднем солнечном свете. И кроме разноцветного яркого ожерелья в целых семь или восемь рядов, кроме широких браслетов, на нём ещё красивая опояска с пустыми короткими ножнами. Ножны очень простые и какие-то потасканные.

Гостьи, их почти два десятка, рассаживаются чин чинарём у самого берега, так, чтобы касаться воды. Некоторые из них надели многорядные сложные украшения. Пенелопа узнаёт ту, которая у них за главную: крепкая, плечистая, с толстыми и широкими бёдрами, кожа на шее отвисла складками, а на лбу – круглые выросты изогнутым к переносице рядом, костные или ещё какие-нибудь хрящевые. Должно быть, это признак почтенного возраста. У неё за плечом держится ещё одна старая сирена, тощая, совсем без украшений: водяные соседки сыскали-таки переводчицу ради такого небывалого случая. Тощая сирена знает по-людскому. Длинную приветственную речь предводительницы она передаёт так:

– Здрасти, пыжики.

Голосом она старается сыграть такую же важность и внушительность, с которой говорила главная сирена, но после этих слов впадает в задумчивость и знай моргает.

– Эээ… и вам доброго здоровьечка, – несколько растерянно отвечает Коваль.

Переводчица приподнимает руку – погоди, мол, – и добавляет:

– Мы вам от сырого дна до небесного дна задолжали. И не отдадим. По мальчишке нашему.

Магда Ларссон догадывается:

– Это значит: «в неоплатном долгу»…

Из орков кто-то хмыкает, а Тис кивает и произносит чуть медленнее обычного:

– Наша Пенни-Резак помогла мальчику вернуться домой. Мальчик помог ей не умереть от ран. Мальчик помог убить сильного врага, под водой, в озере. Между нашими племенами нет никакого долга.

Переводчица стрекочет по-своему, слегка помогая себе жестами, как будто слова старшака – это такие невидимые кирпичики, которые нужно разобрать, а потом снова сложить правильным порядком. Лица важных гостий от этого стрёкота делаются какие-то сложные, удивлённые, но скорее довольные.

А парнишка прямо расцветает пуще прежнего, приосанивается, поправляет бусы и знай улыбается – глаз не отвести. Соплеменницы посматривают на него, цокают, качают мокрыми головами. Главная же сирена поглаживает себя по подбородку и снова говорит.

– Мальчишины слова – правда… хорошо… мы боялись, что злодеи его очень ударили по голове… – переводчица для понятности постукивает себя по темечку. – Старейшая Мать Йемаарре спросила: пусть ваша храбрая даст посмотреть лечёные им раны.

Вот уж без чего Пенелопа бы отлично обошлась – так это без пристального внимания к своей персоне. А парнишка глядит на неё, приподняв тонкие брови, сложив ладони вместе, как будто умоляет, хотя ни слова не говорит. Ладно. Уж если без этого никак…

– Было много крови, и очень больно, – выговаривает она, пока Йемаарре разглядывает и ощупывает свежие розовые метки, оставшиеся на коже межняка от ножевых ранений. – Он их закрыл… руками… и вот.

Йемаарре довольна.

– Ты как наши сёстры, хотя сухоногая, – старается переводчица. – Старейшая Мать Йемаарре говорит: у мальчишки открылся большой дар, от него будет великая польза будущим жёнам, сколько в беде, сколько при рождениях.

* * *

Старшаки и Йемаарре обмениваются ещё парой учтивых фраз, после чего Тис и Коваль предлагают сиренам разделить с кланом угощение.

Тут уж дело сразу идёт веселей: орки нынче и наготовили, и сырьём напластали много разной сыти, не говоря уж о Дрызгиных прижорках; да и водяницы, оказывается, припасли с собой разных блюд, которые они сочли подходящими. Тис вежливо обнюхивает какой-то зелёный кулёчек, прежде чем отправить его в рот, и жуёт не кривясь. Главная сирена поступает так же с кусочком хлеба.

Кажется, за едой все чувствуют себя свободнее.

По примеру старшака Резак отваживается попробовать зелёный кулёчек. Сиренья стряпня оказывается горьковато-острой, холодной и плотной, и межняку совершенно не хочется любопытствовать, из чего же она состоит. А вот нэннэчи Магде интересно другое.

– Вы хорошо говорите на моём языке, – обращается она к переводчице. – Скажите, где вы научились?

Сирена процветает улыбкой. Видно, она польщена.

– Когда я жила-была девочка – давно, давно и далеко отсюда! – подружила с людскими детьми, Анхелина, Никки… Росли рядом. Дружили несколько лет. Потом настала война, нам всем пришлось переселяться, – вздыхает она и умолкает.

– Знание другой речи – важное дело, – замечает Магда.

– Многие с моего народа думают не так, – отвечает переводчица. – Мой народ великий и мудрый. Многие говорят: «Пускай сухоногие учатся разговаривать с нами, хотя бы по воздуху. А для нас в их трескотне нету чести, нету красоты».

Усмехнувшись, добавляет чуть тише:

– Может, не весь мой народ мудрый.

* * *

Впрочем, переводчице нынче некогда особо болтать в своё удовольствие, или даже хоть спокойно кушать. Йемаарре желает беседовать со старшаками. Пенелопе ужас как нужна переводчица, а по лицу сиреньего парнишки нетрудно догадаться, что и ему тоже нужна. А вот некоторым, похоже, плевать на языковой барьер с высокого дерева.

Ржавка весьма смело подсаживается к здоровенной сирене, нимало не заботясь о том, что рискует вымочить одёжку, несёт какую-то смешную чушь, и та сперва только фыркает. Но каким-то образом очень скоро они со Ржавкой уже друг дружку потчуют, по очереди показывая пальцами на различную еду и объясняя прямо лицами, что тут есть повкуснее. Ещё через малое время Ржавка и сирена начинают меряться шрамами, а потом и вовсе обмениваются ножиками, чтобы рассмотреть поближе чужие оружейные искусства.

– У меня хорунш – улыбочкой, а у тебя, я посмотрю, змейкой! – восхищается Ржавка красивым каменным клинком, которому нипочём озёрная сырость и подводное житьё.

Ржавка поджимает пальцы, качает гибкой рукой, шипит. Грозная водяница повторяет и жест, и шипение, хлопает Ржавку по плечу, они двои радуются. Приятно друг друга понять. Очень возможно, что такой тип лезвия у сирен и впрямь называется «змейка» или там «плывущий уж». Кто их знает.

Йемаарре тем временем, наговорившись, выбирает пласточки сырого мяса. Переводчица тут же пользуется возможностью чего-нибудь съесть, что поближе лежит, и Пенелопе снова неловко её отвлекать. Когда старая тощая сирена тянется к большой металлической миске за угощением, Пенни замечает, что на руке у неё искалечены четыре пальца – срезаны когда-то чуть выше коренных фаланг. Переводчица ловит Пенелопин взгляд.

– Когда я была как ты, сирен тоже крали из воды, – произносит она. – Молоденьких… глупых… кусачие ловушки. Я решила, свобода мне дороже пальцев – я уплыла. А все те гады заслуживают смерти. Ты хорошая, злая девочка, пыжик.

– Резак не промах, – подтверждает Ёна.

Как всё-таки хорошо, что Ёна рядом. Это придаёт уверенности.

– Пожалуйста, помогите мне с ним поговорить, – просит Пенни.

* * *

Старейшая Мать Йемаарре вздыхает. На мальчика она смотрит как на бесконечно любимого и невероятно бестолкового чудака-внука.

«В прежние времена, – говорит она, – его следовало бы запереть до самого возраста, когда уже можно будет приглашать знатных невест, и строго следить, чтобы обо всём случившемся покрепче забыли и даже не думали вспоминать».

«Ну, – замечает Штырь, – в старые времена и мы бы не стали прятать мертвецов в болото. Скорее, их кожи и кости были бы развешаны на высоких дрынах вдоль великого озера, для строгости, порядка и предупреждения».

«Времена изменились, – соглашается Йемаарре. – Сегодня я разрешила мальчику плыть с нами на берег, разрешаю и говорить. Ведь вы наши друзья. И к тому же не сирены. На мальчика, правда, сейчас немножко блажь нашла – должно быть, всё-таки голова у него пересушилась на солнце…»

* * *

Парнишка сидит очень прямо. И держит Пенни за руку. Голос у него уже совсем поправился – звучит гладко и красиво.

«Теперь я называю себя Нимним, или просто Ним – Колючка. Так зовут маленькую рыбку, храбрую колючую рыбку, которая умеет за себя постоять, и с ней считаются даже старые щуки. Отныне я не только „мальчик“, я Ним».

Некоторые сирены посмеиваются от его речи, другие что-то ворчат, закатывают глаза. Ржавкина новая знакомая, хмыкнув, прикладывает себе к голове ладонь, дескать, ой, пересушил мозги-то, как есть пересушил, чудесит.

– Ёрш-молодец, – смеётся Ржавка, толкает водяницу плечом. Та аккуратно трогает Ржавкины волосы, наверное, удивляется: среди озёрного народа не заметно ни рыжих, ни тем более кудрястых.

– Ним. – говорит Пенелопа. В подступающих сумерках парнишка сияет ещё пуще, и видать, приятно ему, когда называют по имени. – А я Пенни-Резак.

Переводчица выдаёт подозрительно долгую фразу, Ним делает круглые глаза и переспрашивает, действительно ли её зовут одновременно как маленькую человеческую денежку и как опасное острое оружие.

– Да, получается, что так! – отвечает осьмушка.

Коваль примечает пустой обклад у Нима на опояске.

– Ножик потерял, Ним?

Вместо паренька отвечает Йемаарре. Мальчику их народа вообще-то не подобает прикасаться к ножам и прочему оружию, но у их сокровища, может быть, от пережитого испуга, потянулись руки к очень старому клинку, принадлежавшему когда-то его свирепой прабабке, к хранимой памятке о её победах и подвигах. Добро бы ещё к более изящному и красивому изделию знаменитых оружейниц, которое можно было бы, к примеру, носить в волосах. Но крепкий прабабкин нож очень прост с виду, даже щербат, и сохранён никак не ради украшения. Мальчику дали от него пустые ножны, чтобы немного успокоить, хотя, может, и не следовало бы.

Ним говорит очень спокойно. Нож ему понравился, потому что похож на тот, который носит сама Пенни-Резак. И не страшно, если клинка ему не дадут – тогда он сам себе выточит такой клинок, под ножны, даже если обдерёт себе все руки и на это потребуется десяток лет.

Йемаарре охает, что от таких фокусов наверняка расплывутся даже самые захудалые невесты. Тис говорит, что у парнишки-то, видать, такое же яростное сердце, как у его славной праматери, а Коваль впридачу утешает: захудалые-то невесты, может, и расплывутся, так туда им и дорога; а вот самые сильные, смелые и отчаянные, наоборот, должны сильно заинтересоваться…

Умей сирены как следует потеть, так с переводчицы бы небось пот катился градом. Старая водяница то и дело прикладывается к большой кружке с остывшим напитком из варёных трав, чтобы смочить горло, но вид у неё довольный и гордый. Вот какая она сегодня важная сирена, а вовсе не простая уборщица.

* * *

Ржавка и та здоровенная озёрная дева уже до того подружились, что потихоньку отправились вместе вдоль берега рассматривать впотьмах какие-то удивительные камни.

А Резак обнаруживает, что не только Ржавка умеет общаться без помощи переводчицы, одним лицом, да руками, да собственными словами, уж какие взбредут.

«Ним, тебе трудно живётся…»

«Вовсе нет, я счастлив, что вернулся домой, что ты помогла, Пенни-Резак».

«Вот твои украшения, царевичи гады их забрали, а наши нашли, я хочу вернуть».

«Оставь, у меня таких вон как много. Продадите, или поменяете, или для памяти…»

* * *

Из Штырь-Ковалей на празднике не хватает только Булатов. Интересно, разыскали они ту большую тачку или нет? Чабха хороший следопыт. Должны найти.

– А Ржавка-то где? – озирается Коваль.

– Гуляет… Небось не потопнет, – говорит Тис.

Конопатому отчего-то делается весело.

– Пенелопа, завтра рано подниму. Идём с бабушкой Магдой до Дрызгиного двора – и в город.

Пенни смотрит на свои ноги в хороших рыжих ботинках.

Ей страшно неохота в город, потому что ведь там будет много незнакомых человеческих лиц. Сейчас ей совсем не хочется видеть чужих людей. Да ещё и вставать так рано.

– За обувью мне уже не надо, – говорит она Ковалю. – Не поеду. Лучше я в другой раз.

Угли

– Смотри: у синь-луковок вот такие стрелки, – объясняет Ёна. – У которых ботва потолще, такие и тащи. Видишь, их тут много.

Неизвестно, чем полюбился синь-луковкам этот склон сырого неглубокого оврага, но среди жилистой травы и жёлтой сурепки впрямь тут и там торчат остренькие побеги.

Ага, легко сказать – тащи. Здесь тебе не матушки-Дрызгин огород с жирной рыхлой землёй, привыкшей отдавать урожай. Пенни дёргает пучок зелёных стрелок посильнее – и остаётся с этой самой «ботвой» в руке, а хитрая луковица так и остаётся сидеть, где выросла.

– Ты пальцами подкопайся, – советует чернявый. Что ж, ему видней.

Вскоре у межняка дело идёт на лад. Вдвоём с Ёной они набирают синь-луковки в торбу. «Сырьём-то они хотя горькущие, – рассказывает орк, – зато хранятся долго, почти не портятся. Зимой – хорошее дело их пожрать, особенно если у кого дёсны болеть начинают или там глаза слабнут. Хорошее жраньё, в любое варево добавляй – сытнее будет. А если испечь, тогда луковка делается вовсе сладкая, вот такие чудеса».

Потом Ёна запевает негромко себе под нос какую-то песенку. Скорее всего, он ещё и не знает, что Пенни уже кое-что разбирает по-орочьи. Сама-то она вслух на этом языке говорить не пробовала, так, со слуха нахваталась, с пятого на десятое. Песня не очень складная, наверное, Ёна сам на ходу её выдумывает:

Рано, рано я пойду,

Найду ничейный ножик…

Острый, зло-о-ой…

Ножик-резачок.

Дальше идёт какой-то длинный непонятный кусок, из которого только и ясно, что ничейный ножик очень хорош, но хватать его нельзя, а то больно порежешься.

Острый, злой,

Ножик-резачок -

Славу добывает,

Кому – смерть,

Кому – жизнь,

Кому – красивые сапожки…

Ха, смешная песня. У Пенни сперва ёкнуло сердце: показалось, что там её прозвище. Но нет, наверное, Ёна поёт про что-нибудь другое. А то совсем неловко было бы.

* * *

На подходе к стойбищу они встречают Хильду. Не то чтобы Пенелопа была так уж рада её видеть, да и сама рыбарка явно не в восторге, но не петлять же теперь, по открытому-то месту.

– Э, лиса, приболела, что ли? – беспокоится Ёна, и тут Пенни сама замечает, что вид у Хильды неважный, лицо кажется каким-то серым, и над верхней губой поблёскивают мелкие капли пота, да и пахнет от неё как-то… ну, покислее обычного.

– Зря вчера угощалась… из чего они там у себя в озере стряпают, – сердито отвечает Хильда и сплёвывает в сторону.

Ёна сватает Хильде съесть остывший уголёк из костра и напиться кипячёного чаю. Впрочем, рыбарке быстро легчает, всего через пару минут нездоровья в ней нельзя уже заподозрить.

В лагере вовсю готовятся к завтрашнему переходу, укладывают вещички. Жабий дом уже разобран на составные – последнюю ночь решили отоспать под небом, благо оно дождиком не грозит. Руби ровняет сложенные полотнища прямо босыми ногами, чтобы удобнее было скатывать, а Скабс и Кривда препираются над какими-то торбочками, что куда следует уложить.

Зелёный дом стоит ещё совсем целый, и по солнечной стороне ската разложены просыхающие штопанные одёжки, которых не было раньше утром. Пенни-Резак заглядывает внутрь. Ржавка бессовестно дрыхнет на своём месте. Ну ещё бы, всю ночь где-то шатавшись, немудрено потом всё на свете проспать. Глаза быстро привыкают к домашнему сумраку после молодого солнца. Ржавка спит крепко, укутавшись по шею, и чуть улыбается приоткрытым зубастым ртом. Сырые волосы обмотаны на макушке ниткой сиреньих бус.

* * *

Булаты являются к середине дня. У каждого полнёхонек заплечник разной добычи. Оказывается, царевичеву тачку-то они нашли довольно быстро, не без подмоги от матушки Дрызгиного внука – тот первый видал, с которой стороны когда-то выруливали воры.

Билли говорит, это настоящий полуторатонный ют, с крытым кузовом, совсем не старый, хотя и не слишком ухоженный, и что это добрая и смирная машина, которая, уж верно, сама была не рада возить подонков. Расхваливать обнаруженный ют Билли может бесконечно, сыплет словами, которые навряд ли кто из Штырь-Ковалей как следует понимает, раз уж конопатый нынче в отъезде. Красавчик Чабха свои впечатления о тачке укладывает в одно слово: «Зелёная».

– Так, – произносит Штырь, перелистывая какую-то засаленную записную книжечку из притащенного Булатами добра. – Нашли быстро? И где же вас носило?

– По старой доро-оге, – отвечает Чаб, глядя старшаку в лицо. – Никого не встретили.

– Катались, – произносит Билли со вздохом, опустив уши, но выражение у него больше мечтательное, чем виноватое. – Там уже и колеи почти заросшие… Ай, слышь, командир, ты только на Чабху не изругнись! Это я виноват. Покататься уговорил.

– Если бы вы мне сейчас начали на уши развешивать, что не катались, так я бы испугался, что ты захворал по-страшному, – фыркает Штырь. – А теперь я послушаю, что вы дальше с тачкой сотворили.

– Старая дорога впирается в поле, – объясняет Билли-Булат, показывает костлявыми руками в воздухе, как именно эта самая дорога «впирается». – То ли скотину там раньше пасли, то ли траву косили, этого даже Ваха-мелкий в точности не упомнил. Ограды и той почти не осталось, от ворот только столбики.

Тудым и загнали юта, под кусты да в ямку, ветками спрятали… Ваха своёму дядьке позвонит, в Шайн.

– Это которому дядьке? Джепельсину-беспутному? Дрызга его не жалует.

– Ему. Родня Джепельсина поругивает за то, что со двора свалил, по-людскому теперь живёт, башмаки носит на воот такенных подмётках, и бороду даже бреет – семью позорит, ха. Так и что, машине хорошей пропадать теперь, что ли, из-за его бороды! Они с друганом юта так отскипидарят, что ни одна собака ищейская не узнает, если вдруг и сунется. Номерочки там… бумажечки… всё выправят. Матушка Дрызга ещё тридцать лет потом на нём будет овощи возить и радоваться, отвечаю. Да и воры, сам говоришь, были не с этих мест… ай, командир, ну хоть кулаками меня отметель, хоть рылом об землю отвози! Не могу я такую добрую машину рушить!!

– Дурни, – тихо говорит Штырь. И добавляет: – И я не умней, что вас послал.

Из книжечки в руках Тиса падает квадратик фотографии с примятым углом, ложится наземь белой стороной кверху. Книжку старшак пихает в карман джинсов, и идёт прочь. От его негромкого слова, от его спины Пенелопе почему-то делается страшнее, чем от любого ора. Даже требуха заныла, хотя уж в чём в чём, а в этом выверте Булатов она никаким боком не участвовала.

Чаб догоняет Штыря, обнимает крепко поверх рук, что-то говорит на ухо. Штырь смотрит в сторону, молчит.

Пенни отвлекается всего на секунду – поддеть носком ботинка, перевернуть упавшую фотографию – и тут красавчик со старшаком начинают драться. Молчком, люто, не уворачиваясь от ударов, даже не расходясь для замаха. Сидевшая поблизости кошка тут же ставит шерсть дыбом, выгибает спинку дугой и бросается прочь, обшипев обоих.

– Оой… – Билли жмурится, передёргивает плечами, но с места не трогается. Прочие очевидцы следят за происходящим пристально, хотя вроде без особого беспокойства.

Всё битьё продолжается, может быть, полминутки, или того меньше. Чабха подныривает, чтоб опрокинуть Штыря, но как-то так получается, что сам красавчик летит кубарем, коротко вякнув, а старшак прижимает его к земле коленом.

– Ну вот как мне на вас сердиться, – говорит Штырь. И голос у него теперь снова звонкий – ехидный, а лицо совсем не страшное. – Одного оттрепать совестно, а двух сразу – боязно. Вырастил… на кого и утираться…

Они с Чабхой поднимаются, держась за руки, и ненадолго соприкасаются одинаково забритыми лбами.

Кажется, ничего страшного не произошло.

Пенни смотрит на фотку. Там изображена довольно красивая девушка в коротком бледно-голубом платье, и с ней рядом – ну точно, первый царевич, только причёсанный и без щетины на роже, но узнать его можно легко. Пенелопе тоскливо думать о том, что этого паршивого мертвеца кто-то на свете ждёт и любит; она подбирает фотографию и идёт бросить её на жаркие угли. У улыбающейся девушки на груди затейливые бусы из мелкого белого жемчуга; плетение кажется Пенелопе очень похожим на то, что она видела вчера на иных озёрных гостьях.

Глянцевая бумага съёживается, пузырится и чернеет, едко дымя.

Немёртвые

Нейдёт от сердца песня, которую принёс Коваль.

И в память-то не легла как следует, а от сердца не уходит.

Второй день клан идёт, будто торопясь оставить позади Мясную стоянку, и следы они теперь стараются прятать, даже кострища закрывают, подкопав, зелёным дёрном.

«На зиму поворачиваем», – толкуют орки, и Пенни уже успела выяснить, что зимуют Штырь-Ковали обычно в нацпарке-заповеднике, в глухом и безопасном его уголке, к югу от Великих озёр. На том обширном участке, оказывается, тихонько живут себе круглый год и даже взаправду работают несколько орков, перекроенных наподобие людей, как Виктор Дрейк.

Пенни точно не знает, с чего нынче такая спешка: простая ли предосторожность из-за убитых похитителей – или принесённая Ковалем весть из города тоже имеет серьёзное значение. Костлявые беспокойны. Даже при коротком отдыхе иной раз могут поссориться и зло подраться на ровном месте. Уж на что спокойного Ёну не миновало: вчера они с Костяшкой зацепились, как следует правильно драть кору для растопки – в результате раскровянили один другому лица, а Коваль ещё и по подзатыльнику выдал, без особой жалости. Конопатый хотя и не орк, но, видать, силы накопил изрядно за своей кузнечной вознёй.

* * *

Нэннэчи Магду и конопатого старшака подвёз до озера на маленьком тракторе матушки Дрызгин внук, не Ваха, другой. Пенелопа помнит: взгляд у Коваля был сумасшедший, а в руках – старый исцарапанный кассетник-радио. Коваль называл его дурацким словом «мафон».

«Вы должны услышать. В городе это из всякого утюга… Мафон у Дрызги в сарае взял, сто лет они его не слушали, записал вот почти с начала. Вы не поверите».

На записи с какой-то музыкальной радиостанции девушка-диджей лёгким натренированным голосом сообщает о сенсационном «взломе чарта» и о новой песне какой-то там таинственной Падмы аккурат после скандального интервью. Песня влетает с ходу в тройку лидеров, бла-бла-бла, слушайте, не забывайте голосовать за любимых исполнителей по номеру такому-то.

И потом происходит песня.

Музыкой она обвита очень скудно.

Глухой монотонный ритм, похожий на биение сердца.

Такое звяканье, будто кто-то притоптывает в такт ногами, закованными в кандалы – странное сравнение, но Пенелопе отчего-то именно это приходит в голову.

И голос. Вначале очаровывающе нежный, а потом – звенящий гневом и болью, заходящийся в ярости.

Голос не похож на женский, не похож и на мужской, он вообще не кажется человеческим.

Даже Пенни-Резаку ясно: это песня для безлунной ночи, и так невыносимо странно слышать её под солнечным светом, да ещё и спетую в человеческих словах.

И Сорах садится рядом со старой Сал, будто разом ослабли крепкие ноги, утыкается лицом бабке в колени и то ли скулит, то ли подпевает по-правски.

И оказывается, многие из Штырь-Ковалей тоже знают правильные слова.

* * *

– Для того чтобы на радио появились такие песни, людской мир, каким мы его знали, должен был сильно подвинуться, с самых основ, – говорит Коваль. – Что же нам дальше делать?

– Могло быть и наоборот, – возражает нэннэчи Магда Ларссон, – появилась в удачное время эта Падма – кем бы она ни была на самом деле – и миру теперь придётся подвинуться. Так тоже иногда бывает.

Тис ни с кем не спорит, всё больше отмалчивается, но Пенелопе кажется: Штыря что-то мучает, и от этого ей делается страшно и хочется выть.

* * *

На третий день к вечеру старшаки отправляют вперёд впробежку Ржавку и Пенни. Скоро пойдут вовсе знакомые Резаку места, ведь именно к той стоянке Виктор Дрейк подгадал её привезти.

– Этим путём – вдоль озёр да по щукиной речке – Штырь-Ковали живут уже шестое лето, – говорит Ржавка. – А прежде того ходили иначе, но места попадались не слишком весёлые…

«С ближней горки наверняка уже будет видна старая гарь, – думает Пенни. – Та самая, откуда Штырь меня гонял».

Она хочет спросить, а чего же это такого весёлого в здешних местах по сравнению с теми, прежними, но тут Ржавка хватает её за руку:

– Тиш-тиш… ох, смотри.

Впереди бредёт какая-то тёмная фигура.

Тащится, спотыкаясь, и безостановочно двигает руками перед собой, будто хочет что-то нашарить возле груди. Мотает головой, ковыляет по кругу. Потом останавливается, словно забывши, куда нужно идти.

– Он больной? Или пьяный? Может, помочь нужно, – произносит Пенни. С такого расстояния чужака должно быть трудно учуять, но в воздухе чувствуется что-то вкрай неправильное. Запах? Смрад…

– Помочь-то нужно, – тихонько соглашается Ржавка, – да мы с тобой тут плохо управимся. Это не болезнь. Это…

Тут тёмный чужак вскидывает голову – услыхал ли? учуял? – и чешет в их сторону, всё тем же нелепым манером. Пенни чувствует, как дыбом встают мелкие волоски вдоль спины, вдоль шеи, на руках.

– Мертварь, – выговаривает Ржавка.

И они бегут прочь что есть силы, словно загорелась под ногами сырая земля.

* * *

– Нам в школе говорили, что их не бывает, – почему-то зубы у Пенни стучат, как от холода. – Нам говорили, это всё сказки. И кино…

– Щас будет нам кино, – вздыхает Коваль. Он точит оселком нелепую длинную железяку, орчий меч, они с Тисом одни из всего клана таскают такие. – Третий, блин, мертварь за шесть лет… – конопатый ругается на орчанском наречии, а молодые костлявые глядят на него во все глаза, как на бога. Но не похоже, чтобы кто-нибудь был чересчур напуган.

– Полвека назад… да не, уже больше – была большая война, – произносит Штырь. Подаёт Ковалю раскуренную самокрутку, пахнущую сухой медовой травой, не в руки подаёт, а прямо к губам, чтобы затянулся. – Началась она среди людей, далеко отсюда. Но пошла, как песня, на все стороны. У нас говорили так: «Орку воевать – как сирене плавать…»

– Как страфилям – под небушком летать… – тихо произносит Дэй.

– …только там стали такие дела твориться… – Штырь тянет с самокрутки густой дым, от которого у Пенелопы чуть слезятся глаза. – вовсе бесчестные.

– И «Анчар», – говорит Магранх-Череп, скривив рот.

– И «Анчар», – продолжает Штырь. – А под самый конец кое-где и мертварей повадились подымать. Сперва своих же. Раз за разом. Раз за разом. Не давали помереть честно.

А потом какой-то чародел говняный додумался и чужих обезволить. Свежих. Ещё, считай, тёпленьких. Чтобы возвращались, значит, к своему войску, и там…

– Щучий Молот всякое рассказывал, – кивает Коваль. – он тогда наёмничал, совсем молоденький был.

Пенни даже не хочется спрашивать, за кого наёмничал этот Щучий Молот.

– Здесь, – говорит Штырь, – были большие бои, на этой земле. У людей теперь об этом немногие знают. А мертварей подымать всё-таки очень нечасто отваживались, такое это худое дело, хуже не сразу и выдумаешь. И после почти всех прибрали. Будто их никогда и не было. Сейчас небось расскажи кому – засмеют.

– Ага, блин, я щас сам тут обсмеюсь, – сообщает Коваль, и Штырь снова подносит ему курево. – Кхм. Ну, пойдём, что ли.

– Хочешь – давай я, – предлагает Штырь ровным голосом. Как будто речь идёт о том, кому отмывать извозившуюся в грязи маленькую Шарлотку.

– Пшёл ты, миленький. Легче меня с этим никто не управится.

– Знаю.

– Почему Коваль?.. – отваживается спросить Пенни. Она и не ждёт внятного ответа, но Магда Ларссон объясняет:

– Ты ведь знаешь, в человеческих легендах кузнецы часто бывают колдунами. Орки не способны к настоящей магии, и у них всё наоборот: орочий кузнец разрушает чужое колдовство. По крайней мере, они в это верят.

– Не верим – знаем, – возражает Ёна. – Нэннэчи, ты ж сама два раза видела.

– То есть Ковалю легче убить… ту штуку… чем остальным, потому что он всё время возится с железяками?

– Не убить, – поправляет Череп. – Убивали его, небось, уже много раз – то-то он до сих пор мается. А Коваль его отпустит. Ванн-Кхам Щучий Молот хорошо всему научил.

* * *

Вечерний сумрак ещё не так загустел, и мертваря хорошо видно. Для погибшего более полувека назад бредёт он удивительно шустро, и всё так же шарит пустыми руками по своей груди. По одежде уже и не разобрать, к какой воюющей стороне когда-то он принадлежал. Наверное, это не важно. Ни глаз, ни носа на искорёженном лице, только тёмные дыры. Зубов зато полон рот. Ровных, красивых. Пенни смекает, что мертварь идёт по её и Ржавкиному следу, но прямо сейчас ей кажется, что всё происходящее – какое-то кино, дешёвенький ужастик, только и всего. Потому что ведь мертвари – выдумка. Конечно, выдумка. Иначе и быть не может. Настоящего живого врага можно постараться убить. А это…

Только расходящийся от тёмной фигуры смрад продолжает убеждать: да вот хрен там, а не кино. Смрад даже не такой, как бывает от старой трупнятины, а совсем, совсем неправильный. Он проникает прямо в башку, в самое нутро, минуя нос. Сквозь него отлично можно чуять все остальные, привычные и мирные запахи, даже лёгкий след дыма медовой травы на волосах Коваля, и вот от этого, кажется, жутче всего.

Угадав поблизости присутствие живых, мертварь бодрится, подбирается, перестаёт бестолково сучить руками и идёт почти вприпрыжку. Только вдруг останавливается и замирает, будто с маху на что-то налетел. Коваль выходит навстречу – точёная железяка наотлёт – и вдруг заговаривает с мертварём, ровно как с умаявшимся другом.

– Устал, да? Вижу, устал. Давно шатаешься. Страшно давно. Ни сна, ни передышки. Что ж за паршивцы с тобой такое сделали, а? Вряд ли тот способен понимать обращённые к нему слова, но теперь мертварь стоит, склонив голову, и только вздрагивает, тихо хрипя.

– Войне тебя отдали, а она и не взяла. Обидно.

Нежить вздрагивает сильнее.

Конопатый идёт вперёд и говорит почти ласково:

– Я твоя война. Давай.

Тут мертварь вскидывает руки и сигает к Ковалю с таким проворством, что не одна Пенни успевает заорать от ужаса.

Конопатый встречает его железякой. Даже не рубит: прикладывает как-то плашмя, под бок. Мертварь рушится на колени, складывается – нет, сыплется какими-то мелкими кусками, и перестаёт быть.

Если бы это и впрямь было кино, то Пенни так бы и сказала: «Не могли, что ли, сделать как-нибудь поэффектнее?!»

Только неправильный смрад, казалось бы, пропитавший весь мир насквозь, исчезает едва ли не быстрее, чем сама несчастная нежить. Перед Ковалем на примятой травке остаются какие-то расползшиеся от навалившегося времени тряпицы, остатки обуви, проржавелый нож, несколько пуговиц. И горстка красивых зубов.

* * *

Орчий старшак стискивает конопатого так, что того и гляди захрустят кости.

– Ты это… опять… – выговаривает человек. – Я же сейчас как из реки дерьма вылез…

– Ты чистое дело сделал.

– Мне теперь сцимитар обжечь надо.

– Сорах обожжёт. Ты чистый.

– А чувствую себя как с грязи вылепленным.

– Я тебя отмою. Ты всё правильно сделал. Никто бы не смог лучше.

– Он меня слушал-слушал, а потом обрадовался да как скакнёт…

– Ты с ними обязательно сперва словами говоришь…

– Конечно, обязательно. Иначе я бы ещё с первого раза спятил.

Потом они стоят молча, может быть, даже плачут. И хотя их прекрасно видно, Пенелопе кажется, что старшаки спрятались от всех на свете, за краем мира.

И такие живые оба, что даже больно смотреть.

Не ждали

К бывалому своему месту Штырь-Ковали являются уже почти под ночь. Пенни и несколько других костлявых таскают к огню воду, чтоб согреть Ковалю помыться, а Сорах здесь же купает в честном пламени старшачий сцимитар.

К теплу и свету сходятся сторожевые кошки. От приближения мертваря они было рыскнули прочь, но теперь успокоились и настроены выжидательно. Пенни пробует их пересчитать, но сбивается: то ли от того, что некоторые котейки чересчур похожи друг на дружку, то ли потому, что они не сидят чинно на одном месте.

– Шкните, молекулы, – бранится Хильда, едва не споткнувшись о кота Дурака. – Потом покормлю. Идите-ка вы… мышками промышляйте.

Пенни ловит себя на том, что прямо сейчас ей до одури нравится вся эта скучноватая обычная движуха: и возведение полотняных домов, и густая похлёбка, в которую Хильда сыплет бережёные резаные сухари, и даже маляшья стайка – все по-прежнему с яркими лоскутками в волосах – прущая к костру брезентовый тюк с тряпьём, чтобы бабушке Сал было удобно сидеть.

Коваль мнёт в ладонях пучок горьких полынных листьев, взгляд у него залипший. Когда всё готово, Тис тащит его отмываться, раз уж конопатому этого хочется.

Резаку неуютно думать, какие ещё выдумки из кино могут обернуться правдой.

– А мертвари не заразные?

– Нет, – отвечает Дэй. – Ещё не хватало. А помните, один меня чуть до смерти не задавил? Ломаю его, ломаю, а ему хоть бы по хрену, давит и всё.

– Такое забудешь, как же… Это до Коваля ещё было.

– Морган ему башку отшиб, а он всё давит.

– А башка кругом катается и ртом щёлкает. Мы её пинали-пинали…

– Меня за башмак тяпнула, аж следы на носке остались.

– Тис велел огонь развести и всё туда побросать, полдня следили, чтоб не расползался оттуда, пока не успокоится.

– Вонял ещё как сволочь, а не горел толком, хоть ты что.

– Было бы у нас тогда карасину или другой горючки, полили бы, может, тогда бы проняло.

– Нна другой год опять его встретили, стоит под горкой весь чернущий, но целенький, башка нна сторону только свёрнутая… Крепкое нна них колдунство, лопни мои глаза…

– Старшак тогда обходить велел, мы такого крюка задали, вёрст на двенадцать лишних.

– Нашли о чём вспоминать на ночь глядя, вы, лопоухие, – ворчит Сал.

На это костлявые пускаются возражать, что теперь-то, при Ковале, редкая встреча с каким-нибудь драным мертварём – не беда, да и Сорах с Костяшкой вовсю за ним тянутся, сами уже исправные кузнечных дел орки, а значит, и мертваря успокоить сумеют.

– Но Коваль же не орк, – произносит Пенни, отчаявшись понять, как всё это работает.

Ёна, помолчав, отвечает вдумчиво:

– Рэмс Ратмир Коваль наш старшак. Тису – пара. Трём орчаткам родитель. От орка Щучьего Молота ремесло как есть перенял. Чем не орчий кузнец, пусть и человек кровный? И старшаки говорят, что орки с людями совсем родня, иначе бы и маляшек как следует не родить было. И ты вот из межняков, Резак, разве ты чем-то хуже?

Чёрт. Зря вообще об этом заговорила.

Тут Штырь кричит, чтобы принесли мыла, и Хильда живо подрывается за куском: конопатый с Магдой много всего нужного притащили из города, в том числе и несколько коричневых мыльных брусков, остро пахнущих дёгтем.

А Ёна ответа и не ждёт. Как будто чернявый давно и крепко уверен, что Резак-то ни в чём не хуже – орка ли, человека.

* * *

После мытья Ковалю захорошело; сидит себе с кружкой варёного чаю в руках, сушит свои длинные волосы, сбитые плотными жгутами. Кожа красная – оттёртая аж до скрипа. И пахнет от него берёзовым дёгтем да полынным листом, и взгляд снова совсем прежний.

– Я бы хотел положить камень, туда, где мы зарыли… ну, остаток. И на камне написал бы: «теперь отдохнёшь», – говорит конопатый и вдруг краснеет ещё жарче прежнего, будто застеснялся. – Но раз уж мы сейчас постарались особо не следить… А ещё я бы там, наверное, посадил дерево. И чтоб вокруг лиловые колокольцы.

– Умно придумано, – хвалит Марр. – Мертваря ты, конечно, успокоил ещё даже лучше, чем прежних двух. Но чтоб сверху камнем прижать и в земле корнями опутать – это очень умно.

– Нет, – Коваль улыбается совсем смущённо. – Я не поэтому.

– Положи камень, – кивает Тис. – Хотя бы и без надписи. Дерево я не знаю, какое там приживётся, разве что берёзку маленькую, отчего не попробовать. Положи там свой камень, хаану, чтоб на сердце его не таскать.

Пенни не может разобрать – то ли это невероятно глупо, то ли невыносимо здорово – и зажмуривается, подступило что-то к глазам.

– Трёх воров мы без всякого знака притопили в болоте, – рассуждает Дэй, почесав шею. – А про этого мы даже знать не знаем, что за человек был.

– Верно говоришь: «Мы не знаем», – говорит орчий старшак строго. – Воров мы знаем. Памяти по себе они оставили достаточно. Дела их знаем. Имена знаем, документы нашли. Резак на своей шкуре метки их носит. И не только у тебя, Дэй, теперь новые ботинки. Хватит с них. А от мертваря от парнишки ни словца ни осталось, ни бирки жестяной. Понимай разницу.

* * *

После ничем не примечательного дежурства на кошачьем посту Пенни засыпает быстро, но беспокойный сон не даёт ей хорошего отдыха.

Вот по правую руку – топкий озёрный берег, полускрытый туманом, а сразу по левую – высокий забор в облезшей голубой краске. Небо над головой равномерно бледное, ни луны, ни солнца, и вовсе не разобрать, в какую сторону теперь надо идти.

Потом является мертварь. Не тот, которого отпустил Коваль – Пенни почему-то знает, что это то ли Дэвис, то ли Атт, то ли кто-то из царевичей, хотя и не может толком рассмотреть.

Совершенно ясно, что нужно развернуться и бежать, ведь она не Коваль, в одиночку ей ни за что не справиться.

Совершенно ясно, что нужно драться, ведь иначе бежать придётся всю оставшуюся жизнь.

Вдоль забора кивает узкими листьями полынь, а на самом верху облупившихся досок сидит косоглазый Дурак, лижет лапку, намывает себе за ухом. Это странно, ведь кошки мертварей не терпят.

Да это вовсе и не мертварь, а Дрызгино птичье пугало в старой рванине: пустые рукава чуть шевелятся на ветерке. Дрызга зовёт это пугало Опудалом и велит, что ни день, переносить его на новое место, но с чего это взбрело поставить его именно сюда…

Опудало поворачивает голову, глядит тёмными дырами на месте глаз, и поблёскивают в безгубом рту ровные настоящие зубы.

– Ох дерьмо, – произносит Пенни, вынырнув из дурацкого сонного морока.

– Резак, вставай, всё на свете проспишь, – звенит от входа Ржавкин голос.

– Нынче такой праздник, которого ждали и не ждали! – а это Ёна.

– Иду, иду, черти, – ворчит Пенни, одеваясь. – Всё равно доспать не дадите…

* * *

Какой бы там ни настал внезапный праздник, а утро всё-таки ждёт некоторых неотложных дел, требующих уединения. Хотя бы отлить сбегать.

Умывшись и наскоро забрав в хвост нечёсанные волосы, Пенни идёт ко всему честному сборищу. Слышен смех, и похоже, что все говорят враз, но голос Штыря хорошо слыхать среди остальных:

– Колода я безнюхая! Валенок!!

Пенелопа не совсем уверена, что такое «валенок» – то ли пень, то ли какая-то тёплая одежда, но некоторые костлявые иногда друг дружку чихвостят этим словом в знак досадной несообразительности обзываемого. Только по голосу непохоже, чтобы старшак огорчался. Да что же это у них там произошло?

Никто не спешит заниматься делами, орки и люди знай галдят, толкаются, посмеиваются растерянно. На рыбарку Хильду, босую, в подкатанных старых портках и футболке, завязанной узлом под грудью, глядят почти так, как вчера на Коваля: будто она невесть какое чудо сотворила. Что бы там ни было, теперь небось ещё хуже зазнается…

Белобрысый Марр, маленький убийца, целует Хильду в щёку и говорит, что прежде старался ни в чём не перечить этой царь-женщине, а теперь и тем более не заведёт такой привычки. Хильда треплет Марра по белым косам:

– Сам ты царь. Чучело ты моё.

– Конечно, была у меня надежда, что маляшечку в животу я всё же сам носить буду, – уточняет Марр. – Я орк, нам это лечге…

Оп-па. Вот это новости.

Хильда бессовестно ржёт, закинув голову, Магда Ларссон кашляет, как будто чем-то подавилась, а Шарлотка, сидя у Штыря на руках, сосредоточенно жуёт одну из его косиц.

– Ты прав, Маррина, – произносит Череп. – Если бы так было возможно, мне было бы совсем спокойно. Горхат Нэннэ, полвека считай смертью прозанимавшись, под седые годы хоть довелось жизни понюхать… Ждать не ждал, а дождался. Ай, дочка…

Череп рычит медведем, загребает в охапку обеих-двух Марра с Хильдой, да так, что приподнимает их от земли.

* * *

Под вечер ожидается настоящий праздник в Хильдину честь, а пока что пора дела всякие переделать, каких всё-таки во всякий день бывает полно: отстирать грязное, собрать пригодное в пищу, проведать все здешние места. Эта стоянка, конечно, будет покороче Мясной, но всё-таки и здесь следует заново обжиться.

А ещё костлявые ломают головы, чем бы таким рыбарку обрадовать, что бы ей подарить. Задачка из хитрых, потому что легконогий клан мало чем владеет сверх необходимого.

Пенни и вовсе не собирается Хильде ничего дарить. Вот ещё. Да, на дне заплечника, завёрнутые в одинокий носок, лежат дивные украшения – подарок Нима, и вряд ли Пенни когда-нибудь отважится их хотя бы примерить, не то что продать или подарить.

Эти вещи приятно просто держать в руках и любоваться. Приятно и в то же время грустно… и ещё злит, что воры вообще посмели к ним прикоснуться своими лапами. Все эти браслеты, особенно тот, с молочно-белыми камушками, и густое ожерелье – они теперь даже больше, чем памятка: они игра. Вот например, можно взять в руку светло блестящую красоту и нарочно подумать: «За тебя я могу получить целую кучу денег». И тут же почувствуешь нерушимо: «Нет, ни за какое бабло я тебя не продам. Ведь ты принадлежала волшебному Ниму, и он тебя мне подарил, хотя и не должен был – я хотела вернуть…»

И это так приятно, как ласковый тёплый ливень после одуряющей сухой жары. Разве Хильда поймёт!

Разве поймёт в целом мире хоть кто-нибудь?

* * *

По случаю праздника все молодые орки Жабьего и Зелёного домов собираются всласть подраться после заката солнца – ватажка против ватажки. Если считать вместе с Резаком, то в Зелёном получается на одного бойца меньше; с другой стороны, если к ним присоединятся оба Булата…

Но пока до жданной драки ещё несколько часов, никакой враждебностью в клане и не пахнет.

Пенелопа, Ржавка и Ёна как раз заканчивают развешивать постиранное (ох, одна ветхая футболка даже треснула возле шва при лютом отжимании в четыре руки, посохнет – ещё надо будет зашить), когда к ним подруливает Скабс.

– Ой чо, костлявые! – говорит Скабс, шмыгнув носом. – Придумали, чем Лису уваживать станете?

Не впервые Резак слышит, как Хильду зовут Лисой. И то правда: такая уж рыбарка ловкая, ехидная и поворотливая, да к тому же помимо рыжих попадаются ведь ещё и чернобурые лисы.

– Едва бошки не полопались, – вздыхает Ёна. – Чего уж тут придумаешь.

Правду сказать, обсуждали возможный подарок только Ёна и Ржавка, а сама Пенни отмалчивалась, изредка поддакивала равнодушно.

– А ведь мне мысль пришла, – молвит Скабс. – Все сейчас разбрелись да заняты, Кривда сидит дудку из бузины долбит. Поможете? Вместе тогда и подарим.

– Ну рассказывай! Что за мысль-то?! – Ржавка встряхивает последнюю тряпку из постиранного, расправляет её на туго натянутом шнуре.

– А вот. Когда старшаки Шарлотку дожидались, Тис часто кипрей-поджарник пил, помните, и мятку с брусничным листом.

– Ага. И приговаривал ещё, что если бы не это варево, то мы бы от него все избитые ходили, а Коваль бы вообще сдох уставши.

– Да. Нешуточное дело – маляшек вынашивать. А ведь нам оно всяко легче даётся, чем кровным людям. Вы себе представляете, какая теперь Хильда может злая сделаться?!

– И подумать страшно.

– И вот ещё: прежде Шарлотки, когда старшак близнят вынашивал, так к первой оттепели у нас и кипрей весь вышел, и мятки не было. Тис вовсе лютый ходил, ух… И вот пришло мне на мысль: к старой гари сбегать, поджарник там вовсю цветёт ещё, хоть и не в самой силе. Мятки разыщем побольше, я всё потом и посушу. Чтоб хватило. А поднесём охапочками, вроде люди это любят.

– Умище, – произносит Ржавка нараспев, прикладывает кончики пальцев сперва ко лбу Скабса, а потом к собственному. – Мне бы до такого в три жизни не додуматься!

– И Хильде хорошо, и всему клану польза, – соглашается Ёна.

* * *

Отчего бы не помочь, да не размяться, – думает Пенни, когда они вчетвером рысят на гарь.

– Резак! – окликает Ёна. – Ты отродясь живёшь по человечьему обычаю… Люди правда это любят – чтоб дарили траву охапочками? Это чтобы самим потом её готовить, да?

– Ну… цветы в основном, некоторым нравится, – отвечает Пенни. – Называется букеты.

– А какие цветы?

– Да всякие разные.

– И как их люди потом – сушат, сырьём варят или так едят?

– Да не! Они просто так стоят обычно, пока не завянут.

– А дальше-то что?

– А дальше их просто берут и выкидывают.

– Враки, быть не может, – Скабс даже спотыкается.

Ржавка смеётся:

– Ещё как может! Это ж людские обычаи – их даже с твоим умищем не разобрать!

* * *

Кипрей на старой гари в большом достатке. Нюхом разыскали и мяту, даже два вида: одну Скабс величает мяткой-острой, а другую – сонной.

Дышать здесь всё ещё сладко допьяна. И отчего-то уже совсем не стыдно вспоминать Штырёвы ночные догоняйки.

Когда они уже увязывают готовые вороха плотными травяными стеблями, Ёна, отошедший по мяту дальше от остальных в сторону, вдруг вскидывает ладонь.

– Э, Штырь-Ковали, – говорит он негромко. – А кто это нас пасёт.

Ох. Сегодняшний дурной сон с мертварём так и вваливается в разум, хотя того мерзкого смрада нет и в помине.

Они подбираются ближе к Ёне, крадучись, меж стеблей травы и молоденьких деревьев.

– Один вон там, – говорит Ёна. – И больше никого не слышно.

Воздух сейчас почти неподвижен, и всё-таки неведомый следопыт позаботился спрятаться под слабенький ветер так, чтобы трудно было учуять.

– Один, – шепчет Ржавка. – Орк. И кажись не взрослый.

Ёна выпрямляется в рост и делает два медленных шага вперёд.

– Хороша ли твоя добыча? Мы не хотим тебя обижать, – зовёт он по-орочьи. – Дай тебя увидеть!

За горелым вывороченным пнём, растопырившим обломки корней, едва заметно движение.

– Я Ёна Штырь-Коваль, со мной тут Скабс, Ржавка и Резак. Наш клан встал неподалёку, – Ёна приподнимает руки к груди, показывая открытые пустые ладони в пятнах травяного сока.

Из-за выворотня появляется орк, невысокий, довольно чумазый. Одёжка на нём болтается почти пустым мешком, и Пенни старается выбросить из головы мысль о Дрызгином Опудале. Жёлтые волосы собраны на затылке кичкой, над правым надбровьем кверху через лоб идёт широкий рубец. Взрослых нижних клыков у него и в самом деле не видно, а когда орк наконец заговаривает, то голос у него высокий и ломкий.

– Моя добыча хороша, Ёна Штырь-Коваль, – произносит подлетка, хотя на вид – не жравши месяц. – Я Хаш из клана Последних. Я иду за вами две ночи и два дня. И я тоже не хочу вас обижать!

В руке у Хаша гладко струганная палка с примотанным на конце проволокой обломком ножа. Подлетка втыкает своё копьишко в землю и шагает навстречу Ёне. Чернявый так же идёт ближе. Они останавливаются в шаге друг от друга и соприкасаются правыми ладонями; ростом Хаш не достаёт Ёне до плеча.

Пенелопе видно, как у обоих подрагивают ноздри: наверняка вежливое орчье знакомство не может обойтись без обнюхивания.

– Старшак увидел у соседнего озера ваш знак, и послал меня найти и узнать о вас, храбрые орки… – говорит Хаш, расправив худые плечи.

Вздрагивает и замолкает, вцепившись взглядом в Пенелопи-но лицо.

Чего ждать

Теперь с Хашем говорит Ржавка. Не горячится и не торопится, словно это самое обычное дело – встретить незнакомого орка и поболтать; руку закидывает Пенелопе на плечо, вполуобнимку, треплет её по волосам, называет «ррхи». Пенни не может разобрать всего в точности, но нетрудно догадаться, к чему Ржавка ведёт. Резак – родня, Резак – наша косточка, посмотри-ка, Хаш из Последних: вот и патлы в рыжину, как у меня, и шкура похожа, и глазки, что ты. Взгляду не веришь – обнюхай, нос-то не обманет поди такого хорошего следопыта. Разве стали бы мы водиться, не будь Резак кругом молодец!

Подлетка раздувает побелевшие ноздри, переступает с ноги на ногу, будто раздумывает, не поздно ли всё-таки задать стрекача. От молодых Штырь-Ковалей исходит сытая незлобная сила. Пожалуй, прямо здесь избивать не будут и против воли с собой не поволокут.

Пенни думает, что дома в лагере ведь пятеро совсем чистокровных людей, которым этот малолетний разведчик точно не обрадуется – неизвестно чего можно ждать.

Хаш шмыгает носом. Глаза светлые, глубоко запавшие, покрасневшие от мелких сосудов – наверное, давно как следует не спал. Грязноватая рубашка, вышитая у ворота стебельками, пришлась бы впору рослому и крепкому орку, вроде Сораха, да и на том бы села невнатяг. Кашлянув, Пенни выговаривает, впервые складывая вслух слова орочьей речи:

– Я не обижу.

Хаш морщит лицо, будто чихнуть собрался, а Скабс говорит, что клан Штырь-Ковалей будет рад досыта накормить следопыта и послушать любых историй, которые Хаш захочет рассказать, потому что нового орка они не встречали уже давно. И что на сегодняшнем празднике в дружеской драке ещё один боец совсем не будет лишним.

– Потом похвастаешь твоему старшаку и другим Последним, – кивает Ёна.

* * *

Подлетка шагает с ними вровень, размашисто, ничем не выдавая усталости. Копьецо несёт на левом плече. Последние семь лет, говорит, его славный клан кочевал много дальше к северу, чтобы держаться подальше от – косой взгляд в Пенелопину сторону – недостойных называться честными врагами. Своего старшака не упоминает по имени, говорит только, что тот мудрее седой лисы, ничего на свете не боится и вдобавок баснострашно силён.

Штырь-Ковали говорят, что их старшаки тоже оба не промах, что за ними весело живётся и молодым, и старым, и что Штырь когда-то своей мощью и волей вывел их, недобитков, из гнилой погибели, сделав единым кланом, а Рэмс – настоящий правильный молотарь.

– Я сейчас вперёд побегу, – Ёна передаёт Пенелопе в руки свои охапки мяты и поджарника, – Ты, Хаш, заслуживаешь хорошей встречи.

Пенни сперва хочет возразить, что уж бегает-то она быстрее, но тут же ей приходит на мысль, что об этом маленьком чужаке Ёна по-любому расскажет внятнее и ловчее.

И что же теперь делать? Людей по домам прятать, что ли? И как же тогда быть с Хильдиным праздником? А может, этот Хаш всё выдумал насчёт своего клана, так крепко выдумал, что сам же и поверил, а по правде-то мотается одинёшенек на свете – вон какой отощалый, даже жуть берёт, как он вообще на ногах держится.

* * *

Никто, конечно, не собирается ради незнакомой подлеточки полошиться и прятаться подальше, но всё же Тис выходит встречать. На старшачьей спине в пёстром большом платке спит Шарлотка, и трудно сказать, на что заробевший Хаш больше таращится – на Штырёво трёхрядное ожерелье или на высунутую из платка загорелую Шарлоткину ногу.

– Мы много лет ждали вестей от других кланов, – говорит старшак. – Отдохни с нами, Хаш из Последних.

При Тисе разведчик держится молодцом, хотя и заметно, как его ломает при виде не-орков. Получив миску холодной густой ухи, вслух жалеет, что не успел сегодня поохотиться, а то бы обязательно поделился добычей. Ест очень опрятно и тихо, посматривая по сторонам, но когда Булат-красавчик предлагает добавки, Хаш непонимающе молчит и не знает, что ответить.

– Давай сюда миску, – командует Хильда. – Не бойся, не объешь.

– Правду говоришь, сестрейка, – улыбается Булат.

Хаш оторопело глядит, как рыбарка забирает у него опустевшую посудину, как наливает ещё ухи. Поводит покрасневшими усталыми глазами, будто хочет убедиться, что никто не против. Принимает миску из рук Хильды, не коснувшись её пальцев, сглатывает слюну – и наконец принимается жрать, зажмуриваясь и торопясь, как будто ждёт, что Штырь-Ковали вот-вот передумают и отнимут.

Набраться сил и поспать, если хочется, Булаты зовут Хаша к себе в дом. Сначала Пенни немного удивляется, ведь Булатов дом – самый-самый маленький. Может, это потому, что Билли и Чаб сами вызвались присмотреть за гостем, а может, и потому, что только под их тесным кровом не живёт нынче никакой людской человек, и Хашу будет спокойнее.

* * *

Крепким сном разведчика ушатало быстро, но долго спать не пришлось – ещё до вечера подкидывается, как укушенный, и видать не сразу соображает, где. Чабха сидит со штопкой при открытом входе, ногами на улицу, оборачивается к костлявке, голосом успокаивает.

Свою палчёвину с ножевым обломком вежливый Хаш оставляет у Булатов в палатке, и осторожно гуляет туда-сюда по стойбищу. Далеко обходит греющуюся на солнышке бабку Сал, некоторое время хвостится за Черепом, но отстаёт, когда сивого зовёт Руби. На расспросы костлявых отвечает как-то бестолково, без особой ясности. Впрочем, Ёна и Пенни соглашаются, что несмотря на несколько мутные ответы, сам-то Хаш слушает и смотрит кругом очень цепко, как и положено посланному всё как есть разведать.

Вскоре Хаша подзывает Тис. Приглашает посидеть рядом, пока старшак оплетает рукоятку ножика шнуром – взамен износившегося, и развлечь беседой. Чтобы Хашу веселей сиделось, вручает подлетке полосочку вяленого мяса.

– А у вас, следопыт, как больше любят – чтоб рукоять перевитая была или голая?

Хаш отгрызает мясное волоконце и отвечает, что это уж кому как удобнее, вот старшак Последних тоже носит с оплёткой, только с другой. Штырь кивает.

Потом они обсуждают, как лучше делать из золы щёлок: варить, чтобы по-быстрому, или же настаивать, чтобы поядрёней. Впрочем, Тис признаётся, что теперь при должном запасе покупного мыла в клане Штырь-Ковалей со щёлоком заморачиваются нечасто, разве что когда это необходимо для выделки звериной кожи. Хаш уточняет, не для этого ли они держат кошек, и Тис смеётся:

– Не, куда там, не для этого. А Последние какую скотинку держат?

Хаш вздыхает, что как-то прибился к ним одичалый пёс, но в позапрошлую зиму, когда навалило слишком много снегу, пришлось его сожрать. Штырь соглашается, что та зима была отменно люта.

Так они сидят и беседуют о разных разностях довольно долго. Штырю что-то всё не нравится, как у него выходит оплётка, с виду вполне вроде ладная и красивая, и старшак несколько раз, тихонько ругнувшись, распускает почти готовую работу – переделывать. Вот с Тисом подлетка говорит внятно, умно и спокойно, не считая пары вопросов, на которые ответа дать не может, отговариваясь своим незнанием: как обычно у него в клане принято успокаивать маляшек, когда у них режутся зубки, и какие песни любят петь старики по приходу весеннего тепла.

Приходит Коваль. Подсаживается рядком с Тисом, плечо в плечо.

Нынче, когда Хаш спать ушатался, конопатый отлучился из стойбища – действительно пошёл камень класть на покое освобождённого мертваря, и что-то долго там провозился. Может, и впрямь до кучи деревцо туда пересаживал, а то и с цветочками заморочился, с него станется. Ногти у него с земляной каймой, взгляд ясный.

Хаш ёрзает, будто неловко сделалось сидеть на поджатых ногах, а встать и уйти – неучтиво. Штырь хвалит подлетку за хорошую беседу.

– Горд клан Последних толковыми орками.

Хаш старается сдержать счастливую улыбку.

– Штырь-Коваль тоже… не дурачьёв растит, – отвечает гость.

– Нас теперь двадцать три боевых, как ты видишь, – произносит Тис. – Да двои стареньких, да четверо вовсю тянутся, а при удаче – нас ещё больше станет, об том нынче и праздник. Ты говоришь, вас, Последних, поменьше будет?

Хаш определённо ничего такого говорить и не думал, но тут он легко соглашается:

– Да, нас поменьше… – и тут же добавляет: – но в драке каждый стоит трёх! А старшак – девятерых!

– Мало осталось на земле орочьего племени, – говорит Штырь, завершая наконец свою работу и протаскивая хвостик шнура под плотную оплётку. – Надо друг дружки держаться… Ты, Хаш, своим расскажи, что видел. Скажи, у Штырь-Ковалей год идёт сытый. И скажи ещё: мы рады помочь, если что-нибудь нужно.

– Если у вас, например, клинков меньше, чем требуется, – подаёт голос Коваль, – то у нас излишек.

Хаш зыркает на конопатого – лицо у подлетки такое, будто сырьём синь-луковку откусил.

– Мы простоим здесь ещё больше дюжины дней, – говорит Тис. – Передашь своему старшаку.

* * *

Хильдин праздник идёт хорошо. Рыбарка опять нарядилась в красное платьишко прямо поверх тонких порток, похваливает все подарки, даже Кривдину дудку. Дудка крякает как целый утиный выводок, и любой простенький напев с нею кажется ужасно смешным. Как будто всё Хильде нравится: и охапки травы, и аккуратная почти новая ложка с завитушками на ручке («Не у Дрызги ли крадено», – думает Пенни), и маленькая брошечка вроде янтарной – от нэннэчи Магды. Ещё ей перепадает кое-что из бывших царевичевых вещей, например, джинсовая безрукавка, которую костлявые за день успели в четыре руки расшить красными нитками по воротничку и нижнему краю, и всякоразное другое.

Уж и пляшут они обе-двои с белобрысым Марром, будто змеи в траве: смотреть жутко, и глаз не отвести. Пенелопа даже вздыхает про себя, что уж её собственное-то костистое тело никак не предназначено для такой завораживающей красоты. Оно, это тело, вообще для многого не предназначено из того, что рыбарке предстоит, но другие вещи Пенни нимало не заботят. А вот по красоте она отчего-то сейчас тоскует и завидует.

Хаш сидит между Булатами, подпевает общей песне, и вид у подлетки довольный, потому что Красавчик подарил ему какой-то старый свинокол с матерчатым чехлишком, которым уже давненько не пользуется.

Ёна зовёт Пенелопу размяться перед дракой, и она привычно готова отказаться. Но в этот самый момент вдруг замечает Мирку. Тут и слеподырому сразу ясно, что Мирка наготове и обязательно утащит чернявого плясать, как только Пенни откажется. Не то чтобы это было обидно или хоть важно. Но мысль как следует размяться перед дракой моментально становится очень разумной, и поэтому Пенни хватается за протянутую Ёнину руку. Ведь всё равно же никто на неё не будет особо смотреть, когда рядом творится змеиный танец.

Ёна говорит, что в его кровном клане умели плясать босиком прямо по пылающим углям, не обжигаясь.

Пенни не очень верит.

Но хотя сейчас никаких углей под ногами нет, ей становится отчего-то жутко, и весело, и горячо.

* * *

Под конец вечера нэннэчи потянулись спать. Марр с Хильдой уходят, обнявшись. Вскоре и старшаки загоняют домой свой сонный выводок, а гордая Руби остаётся на кошачьем посту, пока Череп неподалёку приглядывает за готовящейся дракой.

Ватажка Зелёного дома вместе с Булатами составляет девять костлявых. Билли, хоть и увечный, подраться в своё удовольствие, тем не менее, может и любит. Жабий дом принимает Хаша – для равного счёта. Место в берегу для такого случая выбрано загодя, вольное и ровное.

– Бейтесь, костлявочки, – усмехается Череп. – Только чтоб мне потом никого не штопать на ночь глядя!

И вот когда они сшибаются первым наскоком, против Пенни оказывается этот Хаш. Конечно, он меньше и намного слабей, но выучка у него злее.

Нет, Хаш не затевает подлого боя, не метит по горлу, или по глазам, или в низ живота. Да и тем ударам, от которых Пенни не успевает увернуться, всё же далеко до по-настоящему опасной силы. И всё-таки очень скоро Пенелопе делается совсем не до смеху.

Потому что Хаш неостановим.

В дцатый раз летит наземь и тут же поднимается в сторонку, чтобы снова наскочить. Бескостным угрём ползёт из захвата – и сразу бросается бить, не давая себе передышки. Не утирает раскровавленный нос, равнодушно принимает удары, молча сражается.

«Ломаю его, ломаю, а ему хоть бы по хрену…»

Это Дэй сказал про какого-то давнёшнего мертваря, и теперь Пенелопе страшно, потому что этот почти ещё орчонок против неё колотится, как заколдованный.

– Хорош, ты… – кричит Пенни. – Я же так тебя покалечу!

Хаш сплёвывает, отчаянный, злой, не унимается.

Чабха Булат замечает неладное на полмига раньше Моргана.

Из Чабхиных рук Хашу уже никак не вывернуться.

И только теперь подлетка замирает, дрожа, будто взяла его жестокая лихорадка.

– Ничья, – говорит Пенни, еле-еле вспомнив правское ор-чье слово. – Ничья не взяла! Ладно?

– Неладно! – Хаш втягивает носом воздух пополам с собственной кровью, и выходит всхлип. Из Чабхиного бережного захвата больше не рвётся – видать, давно уже из сил выскочил, да не сдавался – но вцепляется пальцами в руки Булата и выговаривает, давясь: – Как теперь старшаку скажу, что я тебя не побил?! Тебя!.. Вымеска порченного!..

Пары последних слов Пенни не знает, но смысл понять – невелик труд. Будто в глаза навозной жижей плеснули!

– Ох, малой. – говорит Череп строго. – Не дури…

– Идём, Хаш. – Голос у Чабхи верный, надёжный, как его хват, или как булатное лезвие. – Идём, рыльце умоем. Я с тобой буду говорить, а ты послушаешь.

* * *

Переведя дух, костлявые соглашаются, что драка вышла знаменитая, несмотря даже на Хашев заскок.

К Зелёному дому Пенни с Ёной шагают молчком, рядышком, и Пенни чувствует, что жаркая орчья ладонь на её плече – это сейчас хорошо, то, что нужно. А дома никуда не делась её личная занавеска – и это тоже очень хорошо.

* * *

О чём там Чаб толковал с Хашем после драки – этого Пенелопа не знает. Под самое утро Хаш налаживается потихоньку уйти, и даже почти уже выползает из-за потеснившихся ради его ночлега Булатов, но чуткий Билли просыпается и придерживает его за ногу.

Провожают разведчика трои: Тис-старшак и сами Булаты. На дорогу и для угощения прочим Последним Хашу отсыпают с полторбы вкусных сухарей и две пригоршни вяленого мяса.

– Скажешь своему старшаку: я жду, – говорит Штырь. – Мы ждём.

Пускай

После того, как этот трёхнутый Хаш отчалил восвояси, многим, верно, слегка не по себе.

– Резак, ты это… ты не думай, – вдруг говорит Ёна, когда они вдвоём чистят сегодняшний улов. – Нас тут считай почти всех по первым годам от людей воротило, ещё как. Я не удивляюсь, что Хаш тебя обругал. Я удивляюсь, что он до ночи терпел… зря он это ляпнул, ясен пень.

– Да ну, – бурчит осьмушка, напуская на себя равнодушный вид, будто те смутные слова пролетели мимо, ничем её не зацепив.

– Старшак… Тис давно ещё с людьми знался. И нам костлявкам рассказывал, не только о так себе людях, но и о всяких вправду хороших тоже. Мы и обвыкли, что среди человечьих, ну… разные бывают, – продолжает Ёна. Наверное, и ему из-за Хаша неловко, вот и припала охота поговорить.

Ёна аккуратно отодвигает ногой рыжего котика, который от нетерпёжу сунулся мордой в самую мостину с рыбой. Пенелопа подцепляет за хвост краснопёрого окуня.

– Я знала, что обычно люди орков типа не любят, – произносит она. – А про то, как оно наоборот… в смысле, как орки к людям относятся – даже как-то не думала.

– В деревнях осёдлых и в городах, говорят, нами до сих пор маляшек пугают, – говорит чернявый с чем-то вроде сомневающейся гордости. – Так и есть за что. А наоборот… ххех, знаешь, как идут два человека и видят: орк пешком чешет. Один человек и говорит: «Смотри, вон тварь идёт, давай ей звездюлей пропишем». А второй отвечает: «Слышь, так она вроде больно крепкая, сама нам пропишет». – «А нам-то за что!» …

– Хм.

– Потом, лет семь уже будет – Штырь с Чабхой побежали-то на развед. Так обратно уже вчетвером вернулись: с Хильдой и Руби-маленькой. Возле дитёнка у кого нутро не оттает? Старшак радовался.

Пенни думает, что за свою-то жизнь она навидалась совсем обратных примеров. И что быть мелким ребёнком довольно паршиво. Впрочем, Руби девчонка незлая, смышлёная и миловидная, то есть по всем пунктам саму Пенни она обошла; может быть, в этом всё дело?

* * *

По старшачьему расчёту, Последних следует ждать самое меньшее на пятый день после того, как Хаш ушёл, а вернее всего, что и подольше – если, конечно, они вообще решат явиться.

– Вряд ли они все однокровная родня, наверное, тоже как мы – из недобитков, – рассуждает Коваль за ужином.

– О клане с таким именем я отроду не слышал, до этого следопыта, – соглашается Штырь.

Меж собой костлявые толкуют, что эти Последние, видать, прежде много бедовали по совсем скудным и неприветливым местам, и даже слепая Сал, наслушавшись, качает головой и произносит громко:

– Подлетку одинёшеньку в такой путь послать!.. Если вожак у них и не рехнулся, так совсем поприжало, значит.

– И с таким копьишком, – вполголоса говорит Коваль.

– Поприжало… Эй, Руби, – вдруг зовёт Штырь. – Вот если у маляшки лютые зубы режутся, а нэннэ по делам шарахается, чего бы ты сделала?

– Ложку бы дала, холодненькую, и пускай дёсны чешет, – отвечает девочка, почти не задумавшись. – Ещё ромашек бы заварила, если есть.

– От Шарлоткиных зубов у меня полрукава было изжёвано, пока Дхарн на ручеёк бегом – железные ложки студить, – подхватывает Рцыма.

– У нас мелким ножны давали кусать, и ещё вот так приговаривали: «в рот тебе зубок, а в бошку – разумок», – Ржавка улыбается, будто это такое уж приятное воспоминание.

– Мне ррхи всё козью косточку грызть подсовывали, я помню, – говорит Сорах.

– А у нас при таком случае, кто взрослый рядом ни случись, маляшечек к груди прикладывали. Хоть кормячие, хоть и некормячие, без разницы. Грудь, она и без молока цыцка, молчок, утишение, – подаёт голос Билли.

– Любой знает, чего делать, когда в клане маляшки водятся, – пожимает плечами Тину из Жабьего дома. – Не хитра наука.

– Верно, – говорит Тис не очень громко, будто бы самому себе. – Вот Хаш – не знает.

– Ох. Плохо, – конопатый сводит брови, сквозь зубы вздохнув, и залипает взглядом на Шарлотке, которая опять подкрадывается к косоглазому коту.

Среди молодых Штырь-Ковалей бродит мысль, а не следует ли пойти хорошим отрядом навстречу Последним, трои-четверо даже сами вызываются на такой развед. Но Тис говорит, что это пока лишнее, особенно если старшак незнакомого клана всерьёз гордый – не принял бы за обиду; а вот если вольные гости не объявятся через полную неделю, тогда он сам такой отряд и поведёт.

Похоже, Пенелопа тут единственная, у кого при мысли об этих Последних мурашит загривок совсем не по-хорошему.

Перекошенное лицо Хаша, всхлип, горький голосок.

«Как теперь старшаку скажу, что я тебя не побил?! Тебя!..»

Вот бы с кем никогда больше не встречаться.

И с тем чокнутым подлеткой. И с его старшаком.

Да разве её, Пенелопу, кто-нибудь спрашивает!

* * *

Впрочем, чересчур маяться ожиданием попросту некогда.

Межняку есть чем отвлечься от неуютных размышлений про возможную скорую встречу с Последними. Помимо обычных дневных дел, к которым Пенни успела привыкнуть, есть ещё многое, обо что легко намозолить упрямый ум. Например, более вдумчиво ловить и присваивать орочью речь. Кажется, некоторые гортанные звуки невозможно освоить, раз уж не с рождения выпало их слушать! Но Коваль же как-то справился. И Хильда. Не говоря уж о Магде Ларссон. Костлявые иногда посмеиваются, когда Пенелопа, отчаянно стесняясь, коверкает какое-нибудь трудное словцо – но тут же почти непременно пускаются вспоминать какие-нибудь прежние дремучие кланы, где был точнёхонько такой выговор. Осьмушка и сама заметила, что произношение у каждого недобитка хоть немного, да своё. Чабха Булат, к примеру, цокает и тянет гласные. У Ржавки получается побольше шипения и глухого свиста. А вот Кривда говорит как-то в нос, хотя скорее всего это потому, что пятак у Кривды был здорово переломан ещё в нежном возрасте.

Ещё Пенни всё поджидает, когда кто-нибудь уже запретит Хильде лазать с острогой на отмелях босыми ногами, прыгать как ошалевшая коза и в охотку драться с молодыми орками. Беременным же типа следует поберечься? Им же, кажется, всё на свете вредно, и по науке, и по разной народной мудрости.

Ладно, старшаки ничего такого рыбарке не говорят – у них без того вроде как хлопот полон рот. Ну, а Марр? А Магранх-Череп? Не, куда там. Разве что после водных шастаний знай подсовывают Хильде колючие вязаные носки.

Правда, промышлять на озеро Хильда теперь никогда не идёт одна, вечно с нею кто-нибудь увязывается. Раньше так тоже бывало, но уж не каждый раз.

А когда Хильде вздумалось размяться в поединке, против неё решается выйти только Чабха-Булат:

– Шибко-то меня не колошма-ать, сестрейка, я ещё пригожусь!..

И хотя в этом поединке выходит куда больше поддавков и уворотов, чем настоящего битья, получается очень ловко и красиво. Оба бойца будто напрочь забывают, что вышли именно подраться, и мирно обнимаются, когда Чаб вытирает по-настоящему взмокший лоб и произносит:

– Извиняй, Лиса, я нынче умаявшись.

Поздно вечером, в Зелёном доме, Дэй раскладывает свои карты для игры в «Четыре войска». Ёна, поправив пальцем поблёкшего от времени валета треф, замечает, что Чабха сегодня опять из всех Штырь-Ковалей самый отчаянный храбрец, и прочие костлявые соглашаются. Пенелопа спрашивает, существуют ли у орков хоть какие-нибудь запреты по случаю беременности.

– Пхах, а как же! – отвечает Дэй. – Полно запретов.

Ёна принимается перечислять:

– Первым долгом, беременных злить нельзя. Вторым долгом, к ним нельзя со спины подкрадываться. Это, конечно, если пожить ещё охота. Потом, когда они что-нибудь странное жрут, или занюхивают, или вообще чудесят – нечего над этим зубы скалить, а не то этих-то зубов и недосчитаешься.

* * *

Так пробегают полные шесть дней с того самого утра, как покинул их стойбище Хаш-следопыт. Седьмым полуднем под самым небом гуляет ветер, несёт белые и кудрявые облака.

Молодые орки, отправившиеся было на старую гарь набрать ягод и хорошенько обследовать примеченную накануне кабанью лёжку, возвращаются рысцой, да с вестью.

За краем гари, на открытом месте, замечен тоненький, растрёпанный серый дымок – не иначе Последние!

В стойбище готовятся к встрече. Тис посылает Мирку и ещё пару костлявых присмотреть, когда Последние зальют свой огонь – тогда, значит, явятся совсем скорёхонько. Пенелопе удивительно, что почти все дела вершатся молча и с невероятной скоростью. Куда раньше урочного часа готовят еду, а после валят в костёр свежесрезанные зелёные ветки, чтобы вышел густой и ясно заметный дым.

Межняк понимает, что Штырь-Ковали серьёзной драки не боятся, но у многих, да почти у всех, делаются какие-то до ужаса голодные лица. А на самого орчьего старшака ей и вовсе страшно взглянуть. С оленьей тушей к сиренам в озеро голый он и то веселее лез, а теперь…

И только когда Мирка с товарищами возвращаются сказать, что Последние теперь уже наверняка скоро появятся, конопатый вдруг кладёт Тису на плечо расписную руку и произносит по-орочьи:

– Хаану… Семена выжженного леса, бывает, разлетаются далеко… Пусть в Последних окажется кто-нибудь из твоих кровных родных, из Штырь-Печени.

Тис молча обращает взгляд на Коваля, а может быть, и сквозь него. Трудно сглатывает, будто в горле встали комья, и единожды кивает.

Пенни-Резак видит это и не умеет как следует понять умом, не может найти для себя ясные слова, которые бы всё разложили по полочкам, но ей отчего-то становится больно, и для полного вдоха не хватает воздуха.

Ёна толкает Ржавку плечом и выговаривает сипло:

– Слышишь, пускай в Последних будет ещё один бешеный Змеелов.

Ржавка вздрагивает и перестаёт без конца распускать волосы и собирать наново высокий хвост над бритым затылком. Рыжие кудри падают на костистые плечи. Ржавка крепко берёт Ёну за руку и отвечает:

– Пускай там у них найдётся живой Каменный Клык, Ёна. А лучше два.

Словно круг по воде от тяжело брошенной глыбы – недо-битки перестают молчать; вслух желают друг другу повстречать давно потерянную родню и жадно выслушивают благословения.

Пенни-Резак говорит то же самое каждому, кто случился поблизости, как может – как придётся – почти не подбирая слов, потому что смолчать невмоготу:

– Встреть своих… Пусть найдутся.

Ответы летят мимо ушей, но это и неважно, ведь сама Пенелопа ни по кому не горюет.

Вскоре волна орчьего клёкота смолкает. Костлявые зримо успокаиваются, да и на старшака больше не страшно глядеть.

* * *

Пенни решительно не понять, пора или не пора бы уже объявиться этим Последним. То ли они вовсе не торопятся, то ли время так бессовестно растянулось. Штырь-Ковали стоят вольно и широко, отнюдь не каким-нибудь там боевым порядком, посматривают в стороны, хотя, конечно, каждый при добром ноже. Коваль перехватывает осьмушкин взгляд:

– Резак, метнись кабанчиком, подкинь на огонь листков-веток, мало ли. Чтобы гостям повиднее было. Ласково прошу.

Конечно, именно когда Пенелопа фыркает, продирая глаза от прянувшего в лицо ядрёного дыма, Последние показываются на ближней горке.

Видать, разведчики, маленький отряд, всего четверо, ну, пятеро от силы.

Шагают медленно, сбившись друг к другу вплотную.

Их ещё плохо видно.

Косоглазый кот Дурак вспрыгивает на обогретый солнцем камень, умывает лапой усатое рыльце. На все горячие штырьковальские надежды, от которых, кажется, почти гудит воздух, ему очевидно плевать.

«Гостей намываешь?» – отчего-то подумалось Пенелопе, и мысль кажется ей нестерпимо смешной.

Она даже закрывает себе рот ладонью, чтобы не рассмеяться.

Или не заорать.

Ошибки

Пришлые на первый взгляд кажутся Пенелопе очень похожими друг на друга, как если бы все пятеро были близкой роднёй. Может, это просто потому, что они такие отощалые, думает Пенни. И волосы у всех одинаково забраны на затылках пучком-кичкой. И, ох, у каждого – рубец через надбровье, поперёк лба, не только у Хаша.

Орк, идущий впереди маленького отряда, заметно хромает. Трудно понять, старый или молодой – издалека был вроде седой, но теперь видно, что масть у него ровная и скорее тускло-мышастая, и морщин на лице совсем не столько, сколько у Магранха или хоть даже у Штыря: прочерчена кожа только парой складок от переносицы к волосам, да возле рта немного. Одет он в простую безрукавку, а нож-хорунш в кожаном обкладе носит не у ремня, а на груди.

Когда разведчики уже довольно близко, не дальше чем в тридцати шагах, хромой скидывает наземь свой заплечник и дальше шагает один, и, кажется, очень старается поменьше припадать на калечную ногу. К кичке у него подвязан когда-то пушистый звериный хвост.

Штырь идёт хромому навстречу один, и Пенни всё твердит себе, что незачем волноваться за бесячего Тиса и что его, случись что, врасплох не застанешь и даже об валун не перешибёшь.

– Чия. Старшак-Последний, – говорит хромой. Голос у него звучный и хрипловатый, по-орочьи красивый, как для песни.

– Я Тис Штырь-Коваль, и моё племя радо встретить Последних, – произносит Тис.

Они соприкасаются ладонями, обнюхиваются внимательно и вежливо, под шею. Межняк замечает, что лоб у хромого блестит, а длинные уши как своей жизнью живут – норовят поджаться к голове.

– Мы ждали, – говорит Штырь. – Будьте нашим праздником. Чия, если твой клан встал неподалёку…

– Мой клан со мной. – певучий голос Чии звучит ровно. – Шала. Тумак. Липка. Хаш. Это все.

Штырь осторожно обнимает хромого за плечи. Чуть помедлив, Чия обнимает его в ответ. Оба одинаково рослые и худые, только у Тиса всё же на костях побольше сухого мяса. Пенелопа уверена, что вот-вот сейчас произойдёт что-нибудь страшное, но ничего такого не случается. Несколько долгих секунд Штырь с гостем стоят, держа друг друга в охапку, потом немного отстраняются, не отпуская рук, и Тис повторяет с той же уверенностью:

– Будьте нашим праздником.

– Да. – отвечает Чия. – И вы будьте нашим.

Штырь-Ковали и Последние без спешки подтягиваются ближе, из гостей кто-то подбирает мешок, оставленный хромым старшаком.

Пенни-Резак вздрагивает, разглядев Хаша: у того на половину лица расплылся чёрно-багровый кровоподтёк, едва пожелтевший по краю. «Неужели это я так его тогда отделала», – думает Пенни, но нет, не сходится: за неделю-то, прошедшую с памятной драки, синячина должна была или вовсе сойти – на орках заживает быстро – или во всяком случае почти совсем поджить.

Чия всматривается поверх Тисова плеча:

– Наш полоумный Хаш рассказывал, что Штырь-Ковали щедры и богаты. И кормят не одних только первенцев Горхат Нэннэ, но даже… последышей.

– Старшак Чия, ты сам говоришь, что орки и люди – близкая родня, – замечает Коваль, подойдя, и Тис привычно обнимает конопатого чуть повыше пояса.

– Почему. Твой пленник. Заговорил со мной? Почему он. Носит святое оружие? – выдыхает хромой почти шёпотом.

Пенни зажмуривается.

Но в мирном голосе Штыря слышна улыбка:

– Мы не примем эту ошибку за обиду, старшак Последних. У нас нет пленников. Коваль дал мне и моим недобиткам своё имя. Он говорит с кем захочет, куёт беспорочные клинки, растит наш выводок и ведёт клан со мной наравне. Коваль старшак мне под стать.

Отожмурясь, Пенни видит, как лицо хромого после слов Штыря берётся густым медленным жаром. Чего доброго, сейчас припадок схлопочет. Коваль тоже стоит красный, но он-то вообще чуть что румянцем заливается, как барышня из старинного романа, для него-то это нормально.

Ничего страшного не случается и теперь.

Чия вздыхает тяжело, на секунду опускает глаза. Встряхивает головой – звериный хвост на кичке вихляет из стороны в сторону.

Видать, немного попустило. Выдаёт Штырю ответную улыбку, будто бы через силу:

– Значит, Хаш всё-таки не напутал и не выдумал. Подойди, Хаш!

Подлетка является, едва не запнувшись, и хромой старшак сгребает его левой рукой к себе поближе. Тот горбит плечи, жмётся, утыкается битой стороной лица Чии в бок.

– Хаш показал себя толковым и храбрым орком, – говорит Тис. – и насчёт наших щедрости и богатой добычи он тоже не напутал. Идём.

* * *

Не успевает Пенни толком перевести дух, как случается новая напасть.

Один из Последних суёт хромому в руки небольшую, в локоть длиной, звериную тушку, а тот передаёт её Штырю:

– Не с пустыми руками идём к твоему огню.

Тушка уже ободранная, выпотрошенная, культяпая и безголовая.

Штырь рассматривает длинное жиловатое тельце, и выражение у него делается какое-то сложное.

– Это ведь не заяц, – уточняет он. – И не крольчишка.

«Ой», – догадывается межняк.

– Похоже, хвостатых на кошачьем посту мы недосчитаемся, – говорит Ёна тихонько, прикрыв рот ладонью.

Что теперь будет?

У Пенелопы даже живот прихватывает тупой нутряной болью.

Хаш бормочет тряским голосом что-то вроде «Я ж говорил, что не надо, я ж говорил, это не дикая, я ж говорил, с белым пятном, это ихняя, я ж говорил…» Но сразу затыкается от тяжёлого взгляда своего старшака.

Чия произносит медленно:

– Мои охотники добыли эту кошку возле нашего привала. Они не поняли… Чтобы между нашими кланами не было обиды, возьми с нас выкуп, какой захочешь.

– А что же я могу с вас взять? – спрашивает Штырь после короткого раздумья.

Чия прикасается к кожаному обкладу своего ножа, но тут же опускает руку.

Один Последний, почему-то закутанный по самую шею в разное тряпьё, будто мёрзнет посреди тёплого лета, с остановившимся взглядом шарит у себя по груди и наконец вытягивает из ворота снизанные вместе щербатые деревянные бусы. Прежняя краска на них скорее угадывается, чем вправду видна. Другой хватает закутанного за руку:

– Нет, Шала, не смей, не нужно.

Встаёт перед старшаками сам – прямой как палка, красноглазый, молоденький, взрослые клыки-то ещё видны едва:

– Тис Штырь-К… Коваль, этот зверь подошёл совсем близко и не боялся. Я прежде не видел таких. Я решил: вот глупый зверь, и убил его камнем. Я – Тумак Последний. Ты можешь избить меня до последнего тумака!

Стоит, улыбается во весь рот, озирается гордо и отчаянно.

– Ох ну распроёбтвоюети-и-и… – тянет конопатый, округлив глаза.

Тис хмыкает, склоняет голову набок и рассматривает этого Тумака, почти так же, как только что разглядывал ободранную тушку. Наконец кивает:

– Я приму от тебя выкуп, охотник. Только не так. Лучше ты вечером порадуешь всех нас поединком с одним из моих костлявых. Ошш Один-глаз, мой великий предок, как раз об твои годы лихо крал скотину и угощал потом и друзей, и соперников, и самих обворованных хозяев… правда, его добычей бывали чёрные свиньи или красные бычки, но раз уж мы их не держим…

Некоторые орки смеются сдержанно, с явным облегчением.

Чия, довольный, похлопывает красноглазого по плечу: не подвёл.

* * *

За неурочным дневным угощением Последние сидят плотным рядком по обе стороны от своего старшака, не мешаются со Штырь-Ковалями. На жратву отнюдь не бросаются, но едят так, будто работу работают. Только закутанный Шала и вовсе ковыряет сытный сухарник еле как. В миске у него почти и не убавляется. Чия протягивает к нему руку – погладить по тонким зачёсанным волосам.

– Шала, ешь, – произносит хромой негромко.

Тот опускает голову, словно охота совсем спрятаться в тряпки, и отвечает едва слышно:

– Не могу.

– Давай через не могу, – слова Чии звучат грустной и нежной песней.

Шала сжимается ещё больше и всё-таки отправляет ложку в рот.

На разговоры гостей что-то совсем не тянет. Когда Штырь-Ковали пытаются расспрашивать, от каких прежних кланов они ведут род, Чия отвечает за всех:

– В день, когда орк становится Последним, он должен забыть прежнее племя. И оставить прежнюю боль, какой бы она ни была.

Потом Последние сооружают низенькую покатую хатку из палок, тряпок и пары довольно-таки плешивых шкур – немного в стороне от стойбища Штырь-Ковалей. Пенни об заклад бы побилась, что все пятеро туда попросту не влезут даже впритык. Наверное, пока трои спят, двои снаружи охраняют, или вроде того. А некоторое тряпьё на дом не иначе с Шалы снято.

* * *

Несчастную тушку всё-таки решают изжарить к ужину и подать мелкими кусочками среди другой снеди. Ну а что ещё с нею сделать?

– Кажись, это Чеснок, – вздыхает Ёна. – Серый, в полоску, с белым пятном, Хаш Чабхе сказал. Жаль. Годовалый…

– Жаль, – соглашается Ржавка. – Ну хоть не Дурака урешили. За Дурака или за Мяуку шиш бы они выкупились, я так себе смекаю.

Пенни на всякий случай решает вечером вообще ничего не есть.

Но пахнет предательски вкусно.

* * *

За всеми волнениями как-то очень скоро наступает вечер и время выкупного поединка.

На крепко утоптанной травке уже вовсю выламывается Мирка, а Тумак снял безрукавку, стоит, подобравшись для боя, и не сводит с Мирки красных глаз. На вид они вполне ровня, хотя Штырь-Коваль постарше, позубастее и опять же имеет под шкурой больше мяса. Конечно, все собрались смотреть, кто кого отколошматит, а Рцыма держит за руку слепую Сал и рассказывает старухе, что делается.

Марр начинает запевку, прочие в охотку подхватывают.

– Ай порушу, аайй порррушу-у, ай не встанешь до утра-а!..

Таких кричалок у орков ходит несметное число, и все они, насколько Пенни может понять, как раз про весёлую дружью драку. Хотя по особенному смеху и некоторым таинственным оборотам речи межняк догадывается, что время от времени толковать эти запевки можно и на неприличный лад.

Впрочем, для костлявых этот лад, по-видимому, далеко не такой уж неприличный…

Оба бойца жилистые и мослатые, оба носят на коже страшенные метки от бывших ран, и оба мастью даже не чернявые, как Ёна, а истинно вороные – только Мирка ворон синевато, а Тумак – явно сзелена.

Тумак бьётся свирепо и сильно, не тратит себя на увёртки и не отплясывает, а вот Мирка играет вовсю, с восторгом, яро визжит.

Оба не раз и не два отправляют противника «прилечь», только Мирка ни разу не кидается прижать и додавить упавшего – позволяет Тумаку свободно вскочить обратно в драку, разве что подзадоривает криком:

– Ну, яруха, красавушка!!! Валять тебя не перевалять!!!

А вот сбитого с ног Мирку почему-то никак не удаётся окончательно прижать и одолеть, как бы Тумак ни старался. Мирка утекает живой ртутью, взвивается на ноги и отскакивает, веселясь.

И ещё Пенни начинает крепко подозревать, что Тумак то ли попросту устал, то ли чего-то отхотел вмазать со всего плеча по Миркиной улыбающейся морде, или хоть зарядить лютого пня. Да и Мирке вроде плевать на свою возможную победу.

Под конец они хватаются бороться уже вовсе без битья, давят один другого сила к силе, рычат, и не уступает ни один.

И снова Пенелопе закрадывается в башку, что Мирка сейчас не пускает в бой всю свою мощь – нарочно ли, неумышленно.

Тут поднимается Штырь и говорит – вернее орёт, иначе было бы не услышать – что бойцы нынче уж порадовали так порадовали, и что выкуп за сторожевого Чеснока отдан даже с лихвой.

Мирка и Тумак, ошалевшие, мокрые, давить-то перестают, но им трудно так уж сразу разняться. Будто оба сразу упадут, если прямо сейчас друг дружку отпустят.

– Ой махина, жарко бьёшься, – хвалит Мирка.

– Ты тоже, – выговаривает Тумак.

– Я ещё и не то могу.

– Покажешь?

– Щас, пожди, отдохну только.

Садятся они рядом, и питьё хлещут по очереди из одной кружки.

Чия подзывает Тумака к себе.

Тот трудно встаёт и бредёт к своим – с неохотой.

Узелки

Как Пенни и предположила, Последние в своём домишке действительно спят по очереди: хромой старшак с Тумаком и Хашем упаковались вовнутрь, а Шала с Липкой стерегут снаружи. Хотя от кого тут стеречь, возле штырь-ковальского стойбища, которое сразу кажется широким и полным! Да ещё и со всегдашним кошачьим постом.

Нынче Пенелопин черёд присматривать при начале ночи, вместе с Сорахом и Чабхой Булатом. Между прочим, Булаты опять позвали Хаша гостевать с ночлегом, но подлетка только оглянулся на своего старшака, вздохнул и головой помотал:

– Не, зачем… мы теперь при нашем доме…

А вот когда лагерь почти совсем затихает, к кошачьим пастырям подходит Липка. Не крадётся и не прячется, но ступает очень тихо и как-то неуверенно. Косится на сытых котеек, от Резакова лица отводит взгляд, мнётся, будто не знает, как завести разговор, да и нужно ли. Вблизи Пенелопе видно, что глаза у Липки разного цвета: бирюзовый и жёлтый, лицо молоденькое, а бурые волосы зачёсаны в пучок прямо поверх нескольких подозрительных проплешин. Брррр.

Булат замечает другое:

– Я этот нож Хашу подарил.

– Знаю, наш тебе долг, – отвечает Липка и улыбается, будто радуется, что не пришлось начинать беседу. – Старшак сказал, мне нужнее, а Хашу и копьё сойдёт пока. Копьё моё было. Старшак велел Хашу на развед отдать.

Булат-красавчик сдвигает надбровья, уж наверное, ему не слишком нравится, как распорядились его подарком, но гостей обижать не годится.

– Садись с нами, мы синь-луковки в угольках печём – побаловаться, скоро испекутся.

Пенни почти уверена, что именно съестной дух Липку сюда и выманил, хотя за недавним ужином из Последних никто ворон не считал – ну, кроме Шалы. В углях и впрямь прикопаны полторы пригоршни луковичной мелочи. Липка садится.

– Клиночков-то мы намолотарим, если что, по надобности, – произносит Сорах, тронув Липку за подкатанный рукав. – Наш Коваль недавно малёх зубьев набрал со старой бороны.

Пенни без понятия, что такое борона, но от матушки Дрызги конопатый действительно как-то приволок штук пять страшных железок, сразу похожих на неуклюжие клиноватые ножики, и ещё радовался, мол, уж больно сплав хороший, до ума довести – износу им не будет.

Липка рассматривает собственные руки и отвечает тихо:

– М-может, нам такие не сгодятся.

– Прежний мой свинокол дварфийский – сгоди-ился, острога из обломочка – сгодилась, а эти новые чхой-та неужель не? – усмехается Чабха.

Липка молчит, только глазами лупает, будто слова красавчика совсем с толку сбили. Потом говорит:

– Мне со старшака не спрашивать, ему видней. Как скажет, так и будет.

– Почему не спрашивать-то? – удивляется Сорах.

Гость растерянно помалкивает, а вот Пенелопе вдруг делается неуютно. По крайней мере ей-то очень понятна непривычка лезть с вопросами и вообще лишний раз отсвечивать. Липка между тем изловчается перевести разговор:

– А мне когда-то за людей говорили… не плохое. Интересное. Не знаю, враки или нет.

Взглядывает на Пенни.

– Так расскажи, а Резак ответит, Резак знает людское житьё, – говорит Булат.

– Вот… – начинает гость. – Мне говорили, что людские говорящие-с-Богами тоже кочуют. Только не как мы, а по городам.

Пенни вспоминает гастроли всяких религиозных проповедников. Весьма сомнительно, чтобы они и правда разговаривали с богом, но если не вдаваться в подробности…

– Ага, – кивает она. – Это бывает.

Липка радуется её подтверждению, набирает воздуху в грудь и сообщает:

– И ставят они огромадный шатёр. И всех туда зовут, чтоб там похвалить самых сильных человечьих горхатов. И зовут одного Бохпрости, а другого – Дайхосподи. И там в шатре такой гудёж стоит, что аж уши ломит. И ещё чудеса разные показывают. Людские жрецы лица себе раскрашивают всяко страхотно, да на носопырки надевают такенные красные пупыри. А служат им звери: лев и бык. И орёл. И белый голубь с веточкой прямо из шапки вылетает. Из пустой шапки! Летает, летает, на кого сядет – тому, значит, кругом победа, и приплод, и всякие подарочки. И ещё там есть беленькая бяшка. Бяшка со львом дружит, не боится, он её не жрёт. Отвечаю. Ну… мне рассказывали. А всё вместе оно называется: Цырковь.

Теперь орки смотрят на Пенни.

Не заржать.

Надо не заржать.

Пусть Липкин рассказ Пенелопа поняла не дословно, но и этого вполне достаточно для воображения. Надо признать, «цырковь» получается – просто шикардос.

– Не скажу, что враки, – с трудом выговаривает Резак, перетряхнув для достойного ответа весь свой небогатый запас орчанских слов и выражений. – Только это два разных… Бывает цирк. Там шатёр, и животные, и вся… суматоха. Горхатов в цирке не хвалят. Цирк, он просто так, для смеху. А бывает церковь. Там и «бог, прости», и «дай, господи», но всё строго, не до веселья.

Некоторое время орки осмысляют услышанное.

– И как только умные люди не догада-ались из этих двух одное сделать, – жалеет Чабха. – Ведь сильно получилось бы!

Все, в том числе и сама Пенни, сокрушаются в лад о человеческой недогадливости по «цырковной» части. Сорах выгребает из углей луковички. Каждая едва на зубок, действительно больше баловство, а не серьёзная сыть.

– Позови Шалу, может, захочет, – предлагает Булат.

– Лучше я отнесу. Мне не след от дома-то отлучаться, – Липка, обжигаясь, складывает немного печёной мелочи в горсть, дует на добычу. – Вы не сболтните, что я тут к вам…

– Ла-адно, – Чабха пожимает плечами, – твоя воля.

– В другой раз с меня… – не иначе, Липка хочет сказать «угощение», но натыкается взглядом на пёструю кошку, приблизившуюся полюбопытствовать насчёт съедобности синь-лука, и явно смущается.

* * *

Ясным утром Пенелопа получает подарок.

Бабка Сал, сидящая на солнышке возле входа в Зелёный дом, не иначе как различает на слух её походку:

– Пенелопа, ты, что ли? Подойди-ка, улучи минутку.

В руках у старухи ремень, ловко сплетённый из плотных паракордовых шнуров, даже с узором – ромбиками.

– На вот. Носи, если нравится.

Многие Штырь-Ковали ходят с похожими опоясками, а у кого и плетежки на запястьях.

– Ой, красиво… – Пенни не знает, что сказать, простое «спасибо» вылетело из головы и где-то потерялось. Среди орков слово «спасибо» не имеет особого хождения, не пойми почему.

– Я теперь медленно успеваю. Ошибусь да распущу, потом снова плету, – лицо у бабки довольное и гордое. – А пряжечки – это мне Рэмс делает, когда попрошу.

Пенни вытягивает из шлёвок свой старый ремешок, дешёвенький, с отслоившимся краем. Бабкино творение немного пошире, но в поясные петли пролезает. И удобно можно прицепить кожаный обклад с резачком.

У старого ремешка остаётся неплохая пряжка, и Пенелопа сразу решает отдать её Сал для будущего пояска. Больно уж в память залипло, что слепая мастерица каким-то образом умеет отругаться от собственной смерти при помощи незаконченной работы. Чушь, конечно. Но теперь межняку хочется, чтобы бабушка Сал поскорее принялась за новое плетение. Так, на всякий случай. Мало ли.

Нэннэчи говорит, что пряжка-то без дела не пропадёт, и Пенни собирается уйти, но разворачивается с полушага, чтобы спросить:

– Бабушка Сал, а как ты сюда попала, в орчий клан, к Штырь-Ковалям?

Спросила и даже сама испугалась: вдруг не следует. Но Сал улыбается изо всех морщин.

– Вот уж меня угораздило!.. Тис на Пираклевском базаре подобрал, дай боженьки ему здоровья.

У Пенелопы невольно вылетает смешок – сразу Липкин «Дайхосподи» припомнился с пресвятыми клоунами.

– Они ведь тогда ещё были и никакие не Штырь-Ковали, а просто Неназванные, – объясняет бабка. – Дело было по осени, Тис и заверни на базарище-то, разнюхивал, нельзя ли оленьих рожек запродать или хоть так на башмаки выменять. А у меня в тот день как на грех ни одного тесёмничка из рук не купили… Это я тогда ещё видела маленько правым глазом… Делать нечего, тащусь восвояси. И веришь ли, душа моя, сама не пойму, как так вышло – вдруг смотрю, а в руке-то у меня пирожок. И я же его кусаю.

Пирожник, тот сразу давай разоряться: «Плати», – говорит, а я бы рада, так ведь нечем. «Чья, – говорит, – бабка глумная тут пироги ворует?». Слушаю, слушаю, а пирожок мусолю на последних зубах, хехе.

Тут подходит, тощий да высокий, а я и не поняла, что нелюдь. «Моя бабушка, – говорит. – Прости, добрый человек».

Тут пирожник притих и пирожок мне простил.

Тис меня поспрашивал за мою жизнь, я подумала: «Небось мазурик, да только чего с меня взять – ни горшка поссать, ни окошечка – выплеснуть». А он послушал и говорит: «У меня табор большой, а настоящих стариков ни одного нету. Пойди, Салия, к нам, будешь всехной бабушкой, окажи такую милость».

Я себе и думаю: «Бродяжки, значит, или джигане, или лудильщики». Лудильщиков-то я только в детстве встречала – опасные были люди. Я и пошла. Чего там нищей собираться – только подпоясаться.

Пока разобралась, что почти всё внучьё – орки ушастые… ну, думаю, сожрут, и ладно.

– Так не сожрали же, – замечает Пенни.

– Не сожрали! – Сал смеётся, и Пенелопа замечает, что бабкин смех куда моложе самой Сал. Почти девчоночий.

– Спасибо, нэннэчи Сал, – наконец вспоминается необходимое слово.

– Тебе спасибо, милая.

* * *

Начинается почти обычная дневная жизнь.

Разве что Коваль почти с рассвета всё торчит под своим навесом, что-то там перекладывает с места на место, лязгает тяжёлыми железками, и Пенни представляется, что звук выходит какой-то сердитый. Может быть, конопатого всё-таки проняло, когда Чия обозвал его пленником, кто знает.

Последние так и держатся вместе, рядом со своим хромым старшаком, и поврозь далеко не отходят. Когда сам Тис спрашивает, не откажутся ли Последние порыскать с ватажкой молодых Штырь-Ковалей по ближнему береговому лесу, Чия хмурится, поджимает острые уши, но и отказывать Штырю не желает, и наконец посылает троих: у Липки есть нож, у Хаша копьецо, а Тумак носит крепко впутанный в верёвку камень величиной с кулак.

Шала смотрит им вслед безучастно, кутается в тряпки. Говорит, будто бы ни к кому не обращаясь, что хочет пойти доспать. Чия разрешает, и тогда Шала идёт к дому Последних, забирается вовнутрь и опускает над низким входом край линючей шкуры.

* * *

– Не худо придумано, – хвалит Штырь, пальцами проведя себе поперёк лба, как раз там, где у всех Последних пролегают длинные рубцы. – Мы тоже думали поставить какую-нибудь метку, да так и не сошлись, какую.

– Из ваших, как я вижу, и забриваются по-твоему далеко не все, – замечает Чия. – Да из забривших надлобья мало кто плетёт косицы.

– Ещё несколько лет назад многие из моих костлявых заплетались так же, как я, – Штырь пожимает костистыми плечами. -

Иногда меня это даже пугало. Теперь уже не так. По правде, я рад их памяти о вскормивших кланах.

– Лишняя память. Лишняя боль, – Чия на Штыря не смотрит.

– Может, и по-другому. Любовь кузнеца – это жар и молот, а честный клинок становится упругим и крепким.

– Если я и знал эту песню, то я выбрал забыть, – отвечает Чия упрямо.

– Что за хворь мучает Шалу? – вдруг спрашивает Тис. – Или старая рана болит глубоко и не даёт жить?

– Это не заразное. Было бы заразное, все Последние бы с весны попередохли, – Чия усмехается, но рот кривит, как от горького. – Шала крепче многих.

– Я спрашиваю, потому что Штырь-Ковалям повезло и на травника, и на штопальщика. Если можно помочь…

– Шале нужно жрать и бегать, бегать и жрать, как любому орку, – устало отвечает хромой. – но даже я не могу заставить жить того, кто этого не хочет.

– Я старшачу одиннадцать лет, – заговаривает Штырь после молчания. – И до сих пор иногда думаю, что другой орк справлялся бы лучше.

– Значит, я старшачу на два лета дольше тебя, – говорит Чия и улыбается, чуть показывая зубы.

Слушай

Добытчики, отправившиеся полесовничать, возвращаются весёлые – аж издалека слышно. Мирка тащит на плечах рыжего лесного козла. Рядом шагает Тумак, довольный, как на именинах, может быть, оттого, что Мирка ничуть не стесняется всякому встреченному в лагере похвастать:

– Это Тумак прямо на меня его выпугнул!

Пенелопа не думает, что это прямо такой уж подвиг. Да и не припомнить, чтобы Мирку так же сильно радовал, к примеру, целый олень. Странно.

* * *

Вот забавно: по первости Пенелопа даже злилась на штырьковальских старшаков за то, что они что ни день бывают заняты какими-нибудь совсем обыденными делами или дурацкими играми. Какой, мол, ты предводитель страшного орчьего племени, если как ни в чём не бывало устраиваешь постирушку, или чистишь грибы, или подшиваешь толстую заплатку на порванные штаны, или учишь маляшек пускать по воде «блины» при помощи плоского камня, или, расчертив прутом влажный береговой песок, играешь в ножички?

Спустя время – привыкла.

И вот теперь осьмушка ловит себя на некоторой злости по отношению к этому Чии, старшаку Последних. Потому что битых два дня при штырь-ковальском стойбище совершенно не заметно, что Чия чем-нибудь годным занимается или хоть веселится от сердца. Ладно, допустим, при хромоте за дичью особо-то не поскачешь. Но что мешает хоть чистухина корня набрать? Постеречь над отмелью осторожную рыбу? Починить Хашу рубашку, совсем ветхую в локтях?.. Спеть красивую песню – голосище-то живёт у Чии в груди явно многим на зависть и на удивление. Билли Булат вообще на обе ноги хромает, и то без дела не мается.

Потом Пенелопе приходит на мысль: а ведь у Чии при всём при этом до крайности занятой вид. Как будто… именно, как будто хромой старшак всё время на посту. Вечно настороженные уши. Цепкий внимательный взгляд. От кого тут стеречь?

Ведь не враги же кругом-то. Резак говорит себе, что это законная привычка от чересчур трудной жизни, да ещё, может, от присутствия людей: людей Последние точно не жалуют.

Вечером в Зелёном доме тоже обсуждают Последних. В основном костлявые гадают всё-таки о возможном кровном родстве, пусть и не очень близком.

– Хаш всё же на Чабху похож, – неуверенно говорит Ёна. – И волосом. И глазами, и руками… ну, помните, какой Чабха был-то, заморышек…

Трудно вообразить, что первый красавчик из всей Штырь-Ковальской молодёжи, широкогрудый и сильный, когда-то был похож на Хаша, а поди ж ты…

– Ой, не, – возражает Тшут. – Тот был щепанька, и этот щепанька, вот и всё родство. И говор у них несхожий.

– Если Хаш в Последних ещё совсем с глупого возраста, то и говор мог прозабыть, – рассуждает Сорах.

– А я так говорю, что наш Резак по всему выходит Змееловам родня, ну и хватит с меня пока, – ухмыляется Ржавка. Не успевает Пенни сообразить, что ей следует на это ответить, как Ржавка, сверкнув белыми зубами, продолжает: – Вот Тумак Последний вроде слащь жаркая.

– Э, слышь, – ворчит Мирка. – Тумак-то слащь, да ты на эту слащь знай издаля облизывайся. Горизонт широк.

Ржавка посмеивается с ехидством, но вдруг отвечает грустным голосом:

– Широк-то широк, только орков на нём теперь стало – как в дерьме яхонтов. Ну, удачи тебе, Мирка.

Мирка пожимает плечами. Выговаривает втретьголоса:

– Так вроде была мне сегодня среди ясного дня удача. Козулю-то мы подрезали. Да так ладно вышло, будто давно на пару охотимся! Тумак радуется, как хрыков лист занюхавши. Радуется, толкается, меня хвалит, а я его хвалю. Веселимся двои, ровно это не козуля, а сам лось! Цоп я тогда Тумака в охапку-то.

Тот и сомлел было. Хорошо сомлел. Глаза прикрыл. И тут же кладёт мне поперёк морды ладонь. «Не-а». И на полшажка пятится. Помотал башкой, будто сонный был, и опять давай меня хвалить, за козулю.

– Странные дела, – говорит Ёна.

– Может, играет, – вздыхает Ржавка. – Или из своих уже обещался кому.

– Обещался – так сказал бы, – спорит Мирка. – И кому? Липке? Шале? Мы их рядом видели. Не похоже.

– А я вот думаю… – Пенелопа тоже решает высказаться. – Почему у Последних по ночам свой караульный пост? Нашего им недостаточно, так чего бы вместе с нами не караулить? Почему старшак у них всё время с таким таблом, будто сам стережёт чего-то? Это типа по привычке, или что?

Костлявые слушают со вниманием, призадумываются сами. И Пенни отваживается пояснить.

– Во второй семье, где я жила, там были ещё два приёмыша. И один пацан, он всё время крал что плохо лежит. Его даже лечили. Так вот он жуть как над своими вещами трясся. Совсем больной был. Всё ему казалось, что у него своровать хотят. И взгляд у него иногда делался – точь-в-точь, как у этого Чии…

– Хорошая крадьба – большая доблесть, – говорит Ржавка. – Тут и сноровка нужна, и лихость, и бесстрашие. Такие честные подвиги потом не скрывают, ими везде хвастаются. Но и не обижаются, если сами другой раз недосчитаются чего. Но вроде я смекаю, что ты хочешь сказать, ррхи. Когда за собой знаешь плохие дела…

– …то и от других такого же заранее ждёшь, – заканчивает Ёна. – Ну не знаю. Чия могучий и строгий старшак. Опять же и жизнь у Последних была тяжёлая, бедовая, это видно. Сразу-то тут не отмякнешь, сами знаете.

– Собрались как-то мазурики на турнир, кто лучше всех крадёт, – подаёт голос нэннэчи Сал из своего уголка. – Набралось народу полон зал, как в театре… Выходит дварф и говорит: «Выключите свет на одну минутку». Ну, люстру погасили, потом включают, а дварф и говорит: «Дама на восьмом месте в пятом ряду, получите-ка ваши часики». Все хлопают, удивляются.

За ним выходит людская воровка: «Выключите-ка свет на полминуточки». Когда обратно включили, она говорит: «Господин хороший в десятом ряду на девятом месте, обратите-ка на себя вниманьице». Глядят – а у дядьки-то начисто усы сбриты, а он и ухом не повёл! Снова все давай в ладоши хлопать, как угорелые.

Тут выходит орчинька. «Свет, – говорит, – гасить не нужно! Хаану, раздай-ка всем портки!»

От грянувшего хохота даже дом ходуном заходил – впрочем, это Сорах, от смеху зайдясь, приваливается к опоре.

* * *

На третий день хромому старшаку становится трудненько по-прежнему держать при себе своих Последних.

Сперва Мирка, полночи проворочавшись в каких-то раздумьях, с розовым ранним солнцем решительно идёт к дому гостей и выкликает Тумака поиграть, размять жилочки, но при Чии получает лишь полный тоски отказ.

Явившиеся чуть позже Булаты действуют учтивее и умнее: сперва чин чинарём поздравляют Чию с молодым днём, а потом пускаются на два голоса похваливать суровый и гордый клан, растящий таких отчаянных орков, как Хаш. Не пойдёт ли под-летка с ними по рыбу? Лёгкое копьецо-то чай подходящее, чтобы заострожить крупного окуня, а ловчие места они покажут.

– Так ведь я не сумею… – признаётся Хаш.

– Небось недавно копьё это носишь, вот и ухватки нет пока, – улыбается Чабха. – Это не беда. Штырь-ковальские рыбари свои умения за пазухой не прячут. Выучишься.

Неизвестно, что именно думает на сей предмет хромой старшак, но тут как раз подходит Тис.

– Двум орчьим племенам всегда есть что друг от друга перенять к общей пользе, – произносит он мирно, и Чия, помолчав, отпускает подлетку с Булатами:

– Иди… Последних не опозорь смотри. Оружие не сломай.

Хаш так и подскакивает, рысит к Булатам почти вприпляс и тут же кидается обратно – подхватить копьишко.

В беседе с Чией Штырь отнюдь не считает нужным уточнять, что к отмелям Булаты наладились вместе с Хильдой.

* * *

Действительно, если издалека и чересчур-то не присматриваться – Хаш с Чабхой-Булатом вылитые ррхи, сестрички-братики, думает Резак. Точно как Ёна говорит. Ещё бы меньшому патлы распустить из этой гульки дурацкой, да ото лба забрить, и подкормить бы малость – все сразу бы признали, что родная кровь, и не важно, как там на самом деле. Резак провожает их взглядом, расположившись прямо за Булатовой палаткой, ближайшей к дому Последних.

Нет-нет, не то чтобы Пенни уши греет на старшачий разговор. Вот ещё. Ей-то что. Сидит себе тихонько, никого не трогает, никому не мешает, делом занимается – волосы расчёсывает, в кои-то веки нашлось время. А то Ржавка, заноза, сегодня возьми да брякни: ишь ты, Резак, у тебя на башке нынче ужики не ночевали?.. И то верно, давно было пора взяться за гребешок, да всё как-то руки не доходили. Действовать приходится осторожно и медленно, чтобы не повыдрать себе половину волос. На месте когда-то срезанной пряди под затылком подрастает нелепый клок; может быть, впрямь обнести затылок, на Ржавкин манер?..

Черти бы подрали этих старшаков – то и дело вворачивают какие-то заковыристые словечки, хрен там разберёшь, чего они балакают – с пятого на десятое…

* * *

– Чтобы орки нанимались к дварфам – в грязях ковыряться… – тянет Чия и умолкает, вероятно, не найдя вежливых слов для продолжения своей мысли.

– Хха. В первый год с того двора на нас грозили злых собак спустить, – рассказывает Штырь. – Но Коваль договорился. Добро, убили бы мы тех собак, убили бы и дварфов, ограбили бы на один раз – сверх сыта всё равно не сожрёшь, шире глотки не откусишь. А на другое лето тогда хоть и вовсе не показывайся в тех местах, мясных, богатых. А так, смотри: что ни год у Штырь-Ковалей там и заработок, чтобы после можно было спокойно и в полном праве прикупить того-сего к зиме. И кормёжка знатная – опять же добытого мяса больше можно в запас завялить. И с дварфами дружба! Со всех сторон хорошо. Слушай… Наёмничают орки от века, на людей ли, на дварфов – лишь бы платили честно и кормёжка вкусная. Ты это и сам ведь знаешь, старшак Последних.

– Наёмничают, да. На войне, на распре. Не овощ окапывать. Об земляной работе и славных песен не складывают.

– Почему же. Мои костлявые – складывают. «Мы пололи огурцы – чуть не отдали концы»… или вот эту ещё поорать любят: «Оой, чую, будет много боли, выхожу копать я поле».

Липка хихикает в кулак, но хромой не смеётся.

– На войне и распре я четыре года с лишним наёмничал, – говорит Штырь. – Наверное, раньше это и было достойное орка ремесло, Чия. Но теперь – о тех своих битвах я даже спеть не захочу.

Чия долго молчит, подкусив верхнюю губу. Наконец отвечает так:

– Мы, Последние, тринадцать лет сражаемся за свою жизнь. Иногда – с недостойными. Ещё с морозом. И с голодом. С бесславной смертью. Прежде нас было больше, и жили мы краше теперешнего. А всё же ни один Последний не опозорил племя.

– Как и ни один Штырь-Коваль, – кивает Тис. – Хотя, бывает, чудесят – только держись. Ладно дварфы! Я расскажу, как Резак нам великую сиренью дружбу добыл. И вдобавок столько добра, что…

Пенни роняет гребешок в траву. Ох ты ж!!

– Резак – это который из твоих храбрецов? – спрашивает Чия.

– Так межнячок молоденький. Вот примерно Липке сверстник…

* * *

– О. Ты чего тут сидишь? – удивляется Ёна.

– Чего-чего! Патлы расчёсываю! – шёпотом кричит Пенелопа, нашарив наконец гребешок.

– В самой-то тени? Идём лучше на солнышко, где радостней. Если где совсем войлок сбился, давай руками помогу.

– Да идём уже… – соглашается Пенни. Ох, палевно получилось. Всё равно теперь не дослушать.

Время возле правды

Оказывается, это даже приятно, когда внимательный друг помогает разобрать давненько не чёсанные волосы, сбившиеся у самой головы мелкими колтунами.

– Коваль говорит, жгуток мягенький – самый для волос природный порядок. Вот он себе такие и сделал, чтобы не морочиться…

То ли у Ёны изрядный опыт в борьбе с колтунами, то ли урождённый талант. Раза два, не больше, только и деранул поначалу, да и то несильно, а так всё старается, аккуратничает, придерживает каждую прядь у корня.

Забавно. Осторожные касания успокаивают, дают отдохнуть от всей этой суматохи с Последними и тревог настоящего дня. Шут с ними, со старшаками. Пусть болтают о чём хотят. Тем более что Штырь при всём своём неслыханном терпении никого в обиду не даст. Ха, может он и речь-то про сирен завёл нарочно, чтобы хромой знал: Резак-межнячок тут не по ошибке и не из милости, а такое же законное и правильное дитя клана, как любой настоящий орк.

Себя бы саму ещё в этом убедить.

Но раз уж Тис так думает…

– Ну грива у тебя, Резак – самая орчанская… И как городские люди в тебе правских кровей-то не разглядели за столько лет. Эх, промимозырили!

Теперь, когда «ужиные гнёзда» распутаны, чернявый вполне мог бы вручить Пенелопе её частый гребешок и заняться собственными делами. Но почему-то Ёна предпочитает сам прочесать как следует межняковы буйные космы, не торопится, будто в охотку.

Пенелопа не возражает. Раньше ей показалось бы это стыдным, ведь она давно уже не малый ребёнок. Пенни успела приметить, что здесь, у Штырь-Ковалей, оно вроде как в порядке вещей – иногда помогать друг дружке вычёсываться или переплести косицы. Может, здесь это принято делать не только для простой опрятности, но и ради дружбы, кто знает.

Ха, в прежней человеческой жизни Пенелопе непременно напоминали расчесать волосы. Иногда это злило, трудно даже понять, почему.

Например…

Когда трещит башка от трудновыносимой зубрёжки, которая всем-всем нормальным людям даётся куда легче, чем тебе.

Когда кулаки так и гудят от неслучившейся драки.

Когда тебя в который раз унижали и отчитывали, будто бы с полным правом, а ответить было нельзя – сделаешь только хуже.

Когда в крови гуляет мрачное счастье, потому что на физре в этот день удалось знатно влепить какому-нибудь гадёнышу баскетбольным мячом по роже и – чудо из чудес – не понести за это никакого серьёзного наказания.

Когда так тонко и чудесно пахнут опавшие листья в парке, и так весело эта осенняя рухлядь шоркает под ногами, что даже в груди у тебя звенит от неясной радости.

Когда Мэй на переменке засмеялась над твоей глупой шуткой, так засмеялась, что даже ухватилась за твоё плечо рукой, будто вот-вот упадёт.

Короче, когда внутри у тебя шторм с фейерверками, столько ужасного и прекрасного разом… И тут тебе говорят: «Пенелопа, ну что же ты такая растрёпанная. Пойди причешись!» Как будто это и есть самое важное.

Да, оно злило.

Но теперь почти уже не злит. Многое изменилось. Даже вот мысль про Мэй, живая картинка, больше не обливает ледяным стыдом, нет. Сейчас от этой картинки тепло, как от утреннего солнца на тонкой коже прикрытых век – и только.

– Готово. – Ёна из-за плеча подаёт Пенни её гребешок.

– Заведу, что ли, привычку – каждый день волосы чесать. А то возни с этими «ужиными гнёздами»…

– Очень-то не части́, - фыркает Ёна.

* * *

Сегодня Пенни чувствует себя немного странно. Не сказать, чтоб очень тревожилась, а всё-таки на месте не усидеть. Это в первые недели она могла часами среди белого дня у себя за занавеской валяться, а теперь негоже. Нужно найти себе какое-нибудь занятие, чтобы и одной побыть – мозги проветрить, и не совсем без толку околачиваться.

Хм, так… Коваля в лагере давно не слышно. Куда-то он наладился, интересно бы знать? Пенелопе приходит на мысль, что было бы забавно попробовать – сумеет ли она выследить человека-старшака при помощи собственного нюха, одна, без подмоги и подсказки. Не обязательно даже попадаться ему на глаза, надоедать лишний раз. Просто отыскать – и всё.

Припомнив, как ходила однажды охотиться с Марром, Крысью и Брысью, Пенни обходит штырь-ковальское стойбище широким полукругом: не в озеро же он полез и не напрямик мимо шалаша Последних – и вскоре, кажется, угадывает слабенький след. Ну что же, вот и попробуем…

След, нигде не петляя, ведёт мимо гари, где в день Хильдиного праздника встретили Хаша, а потом Пенни идёт уже не столько нюхом, сколько простой догадкой. И точно. Коваль спокойно сидит в траве как раз перед тем самым местом, где закопано всё, что осталось от мертваря.

Пенелопе нет особого дела, чего это он там дуплит или медитирует, и она собирается потихоньку уйти, пока конопатый не заметил её присутствия. Но, видно, раз уж Коваль который год старшачит в орочьем клане, то с бдительностью у него порядок. Засёк. Поднимает расписную руку – мол, подойди.

На покое мертваря и впрямь лежит серый округлый каменьбулыган величиной с голову. И посажено деревце в два локтя высотой. Земля под ним сырая, нежная, а у человека в руках полупустая фляга: водой, значит, поливал пересаженец.

– Сядь посиди, если хочешь, – приглашает Коваль.

Почему бы не посидеть.

При лагере конопатый в эти дни всё больше хмурый или сдержанно-сердитый, и осьмушка за это даже чувствует к нему нечто вроде особенной приязни: значит, она не одна такая, кто гостям вовсе не радуется. А здесь, над могилой страшной нежити, Рэмс выглядит на удивление безмятежным, как будто отдохнуть пришёл. Старшак ни о чём не спрашивает. Никаких «Чего тебе надо», «Ты что тут забыла» или «Шпионить вздумала, что ли»… Можно и посидеть.

Через недолгое время, проведённое в спокойном молчании, Коваль переворачивает камень, чтобы показать Пенелопе едва намеченную надпись, одно-единственное выцарапанное слово:

«Отдыхай».

* * *

Потом Коваль снова кладёт булыган, как было.

Щурится.

– У моей бабули Катерины был старший брат, на росской земле ещё. Гнедьков Иван. Сопляком, считай, на войну пошёл. Два письма успел домой отослать – и пропал, как в воду канул. Бабуля, знаешь, до последних лет своих всё с кем-то переписывалась, по фондам, искала ниточки, может, и нашлись бы люди, которые могли бы рассказать о его судьбе. Но нет, не нашлись. Пропавший без вести, значит. Таких много было.

– Думаешь, его тоже… – ух и протянуло по спине холодком среди летнего денёчка, нечего сказать. Но Коваль головой качает отрицательно, улыбается углом рта:

– Нет, это вряд ли. Мертварей поднимали редко, и уже под самый конец войны, а он раньше пропал. Просто… я ведь всерьёз не поверил, даже когда мне Щучий Молот про них рассказывал. Когда первого такого встретил и успокоил – я неделю потом оклематься не мог, если не дольше. Со вторым уже полегче было. И с этим. А где-то, может, родные до сих пор весточки ждут. Кровь и память. Память и кровь. Понимаешь.

Конопатый не спрашивает Пенни, понимает ли она, а будто уверен, что понимает.

– Кровь без памяти – опасная штука, – говорит Рэмс. – Та ещё жуть получиться может. Как мертварь. Или хуже.

Пенни сразу думает про Последних, но вдруг спрашивает о другом:

– Ржавка говорит, мы вроде одной крови. Как ты думаешь, это правда?

Коваль смотрит на неё долгим пристальным взглядом.

– С гарантией не скажу, но может и так. Змееловы, например, с Красными Камнями крепко роднились, потому и у них рыжеватых было много. Одного Красного Камня я неплохо знаю, но про сходство уверять не могу, он под человека перекроенный. С орчьим лицом я его и не видел. А вот оттенок кожи у тебя и у Ржавки – с Каменной Орды, как пить дать, хотя и разбавленный.

Помолчав, старшак добавляет:

– Марру когда-то всю память-то перешибло, кроме имени. А Тис ему рассказал про одного орка старых времён, тёзку по имечку. Вот Марр и ухватился, что это его предок. Песен сто про него влёт выучил, да ещё баек двести! Если у тебя на сердце похожая дыра, то хватайся за Ржавкину память на здоровье, плохого-то ничего.

Пенни хочет ответить, что никакой особенной дыры на сердце она у себя не чувствует. Разве что по малолетству, бывало, ныла.

«Скажите моей настоящей маме, я не болею, я здоровая, сильная».

«Скажите, я читать научилась, я не очень отсталая».

«Скажите, я буду слушаться, я не буду никого бить, я буду хорошая».

«Скажите, что этот синдром Шмида у меня оказался не страшный, пусть она меня заберёт, я же почти нормальная».

Дурёха совсем была, чего уж.

* * *

На обратном пути, после гари, их нагоняет Липка. В руках у него довольно корявая деревянная миска, а в ней – пара горсток брусничной ягоды и зелёный пучок перезрелого щавельника. Как это Чия отпустил Липку в одиночку шляться? Ведь без старшачьего позволения Последние не ахти-то разгуливают. Впрочем, Липка хотя бы от них не шарахается, да и отмалчиваться не хочет.

– Шала говорит, что кислого может пожуёт маленько. Старшак послал меня!

Последний то ли рад за Шалу, то ли горд старшаковым поручением, а может, и всё вместе. Наверное, Липка любит разговаривать. Шагает рядом с межняком, всё поглядывает на Пенелопу разноцветными глазами, поводит носом и вдруг выпаливает:

– Время-возле-правды, да?

– Чего-чего? – не понимает Пенни.

– О. Пенелопа, тряпки-то у тебя есть для такого случая?

– Тряпки??

– Так ты, значит, не напрочь порченный, Резак. А наш старшак думает, что напрочь…

– Эй, – строго говорит Коваль. – Ваш старшак… пх… ваш старшак не всё на свете знает, ясно? Я тут, конечно, тоже не образец: никак не пойму, то ли ты смелый такой, то ли с дурни-ной маленько, что такие слова разводишь.

– Старшак говорит, я с дурниной, – ничуть не смутившись, отвечает Липка. – Но и смелый, ясно, тоже. Как без этого. Вот ты человек. Я тебя спрошу. Ты в цырк… в ц-е-р-к-в-и часто бываешь?

– Пока ещё в родительском доме жил, то каждый седьмой день там маялся, – удивлённо признаётся Коваль.

– А скажи… Там правда ничего потешного не бывало? Чудес? Зверей всяких? Голубя?

– Да как тебе сказать. Зверей с чудесами не припомню. Зато однажды наша соседка старенькая там так чихнула, что у неё новые вставные челюсти изо рта выпали. И через полцеркви прокатились. Мы с моей ррхи так смеялись, что нас даже оттуда вон выгнали в тот раз.

Коваль прямо руками показывает, как челюсти летели.

Липка смотрит, открыв рот.

– А-а-а, вот как, – произносит он то ли с испугом, то ли с восхищением, слегка кланяется Ковалю, не сбавляя шага, а потом и вовсе убегает вперёд прежде, чем лагерь становится виден. Должно быть, опасается от Чии выволочки, если хромой спалит, что его чистопородный орчара с ними общается.

– Он думал, что цирк и церковь – это типа одно и то же, – поясняет Пенелопа. – Так, а всё-таки, что за время? Какие тряпки??

– Кхм. – конопатый опять зарумянился, почёсывает полузабритую голову. – Давно вроде с орками вожусь. Думал, привык. Да, видимо, не совсем. Время правды, или время-возле-правды, это, кхм. Короче, это когда кровь идёт, у орка, или у женщины, а тряпки, чтоб в портки положить. Как-то так.

– А, это. Да не, не может быть. У меня без уколов специальных вообще такого не было, – бормочет Пенни. – А уколы я уже три раза подряд пропустила.

– Так правильно, у орков оно пореже бывает. В год пару раз всего. Может, и у тебя щас начнётся.

– Ох.

– Орки в это время всякую хлюзду и враку вроде как за три версты чуют, и не терпят. Отсюда и название, с правдой. Пойдём-ка тряпок тебе добудем, что ли. Пока не началось.

– Ладно.

* * *

Ближе к вечеру Пенелопа идёт к своему облюбованному береговому пятаку, думая постирать то, что одна из её учительниц смешно именовала «сменное неназываемое». Липка верно всё почуял, а вот сама Пенни, наверное, ни за что бы заранее не догадалась. На этот раз почему-то живот у неё почти совершенно не болит. Да и настроение далеко не такое поганое, как это бывало.

Ух. Впрочем, насчёт настроения это она погорячилась! Её присмотренное место оказывается занято.

Последними.

Вот зараза.

Моются они тем же манером, что едят – очень тихо и серьёзно, без плеска и гогота, иначе Пенни ещё издалека бы их услышала. А теперь, за различными интересными мыслями, она вышагивает из-за густой ивы и оказывается пусть не нос к носу, пусть не вплотную, но гораздо ближе, чем хотелось бы.

Да, все они, конечно, исхудалые, это и через одежду было понятно.

Но на Шалу жутко взглянуть, даже если мельком. Шала будто прямиком с той страшной фотографии из учебника истории, про которую однажды здорово скандалили на всю школу чьи-то, блин, заботливые родители. Похожие на палки ноги Шалы будто прямо из спины растут, сколько-нибудь заметного мяса нет вовсе. Непонятно, как Шала ухитряется стоять и даже ходить на этих ногах. Да что же это за хворь?! Не орк – скелет один да кожа, странно смятая и исполосованная на подлипшем к хребту животе.

– Эй, вымесок, – красивый голос Чии раздаётся ужасно близко, – не лезь, говорю, может дольше проживёшь.

Да уж точно дольше Шалы.

Бедняга, вон зубы стискивает, чтобы они не выбивали дробь.

И без того-то вечно мёрзнет, так теперь совсем стынет – из воды да под ветром.

Возможно, в какой-нибудь другой день от одного звука этого тяжёлого и певучего голоса Пенелопу мгновенно как ветром сдуло бы. Но не сегодня. Чёрт знает почему.

Резак злится: «Это не ваше место, куда хочу, туда и иду.

Чужой старшак! Своим и указывай! А я…»

– Вы бы хоть спросили, – произносит Пенни-Резак. – У нас воды нагрето и полотна натянуты, чтобы можно было в тепле помыться. Чего больного-то студить.

Ну что ж, для быстрой стирки легко можно найти и другое место.

Пенелопа разворачивается и уходит от бездны молчания за спиной.

Да что стряслось с горемыкой Шалой? От полосатого живота орки точно не помирают. Вон у Штыря такие же полоски. И даже побольше. И ничего, прекрасно себе живёт.

Горхатовы сердца

В следующие три дня не случается ничего опасного или особенно примечательного. А всё-таки трои Последних – Липка, Тумак и Хаш – всё чаще и всё смелее мелькают среди Штырь-Ковалей, и почти всегда с каким-нибудь делом, так что хромому старшаку вроде не к чему придраться.

* * *

Хаш обычно трётся возле Булатов, и те не гонят подлетку, хотя Пенелопе не вполне ясно, с чего бы это паре молодых орчар столько водиться с сопляком. Ну, а где Булаты – там и Хильда с Марром, и Руби с сивым Морганом: в клане они шестеро числятся одной «малой семьёй», и кому какое дело, что эта семья больше, чем все Последние, вместе взятые. Однажды Хашу случается загнать себе страшенную занозу в правую ладонь. Так Руби, даром что маленькая, лихо и звонко ругается по-орочьи, не даёт ему выкусить щербастую колючку зубами – извлекает занозу сама, а потом вручает Хашу листик травы-обнимки и строго велит как следует измять его в пальцах и прижать к ране. Хаш кажется напуганным и сердитым, вертит головой – не видать ли Чии, и ворчит насчёт того, что на кровном орке такая ерунда заживёт сама по себе, было бы из-за чего шум поднимать.

Позже Хаш подходит к сивому, некоторое время мнётся и наконец, старательно глядя куда-то в сторону, сообщает:

– Магранх Череп, я хотел бы сказать, что от твоих кровей происходят славные дети, только…

– Только обе дочки моего сердца – по рождению дети чужих человечьих кровей, – хмурится сивый, едва пряча улыбку.

Хаш, кажется, силится уложить в уме нечто сложное и большое, и наконец, всё так же не решаясь взглянуть Моргану в лицо, протягивает свёрнутый кулёчком гладкий и плотный чистухин лист. В листе поблёскивают пупырчатыми боками чёрные ежовые ягоды.

– Пусть Руби не думает, что Последние забывают добрую помощь… кто бы её ни причинил.

Рубашка у Хаша хорошо отстирана и ловко ушита. На ней новые зелёные рукава, немного навырост, и опрятная заплатка на боку, на месте прежней рванки. Чабха нынче немало слов поистратил о том, что шитьё и починка одёжек для него – потеха и удовольствие, кого хочешь спроси, любой Штырь-Коваль подтвердит.

* * *

Шкура лесного козла сушится в теньке у дальнего края штырь-ковальского лагеря, распяленная на деревяшках шерстью вниз. Тумак, которому эта шкура была обещана, по нескольку раз в день бегает проверять, ладно ли идёт просушка, не едят ли кожу какие-нибудь безобразные насекомые, не дерут ли её коты своими когтями, а то мало ли. Мирка в скорняжных делах, видимо, понимает больше, чем все Последние хором, и тоже бегает присмотреть и обсудить с Тумаком тонкости дальнейшей обработки.

Вряд ли сама нэннэчи Магда Ларссон когда-либо читала свои любимые старинные поэмы с тем же пылом и художественной страстью, с какими вещает Мирка про костяные скребки, варку дубовых листьев, свойства ивовой коры и приготовление какого-то отвратного «кваса», в котором сушёную шкуру будет нужно замачивать.

– Наш Крот ловчей всех это умел, – говорит Тумак. – Только он варил берёзовый лист, а мясную сторону ещё, бывало, с глиной промазывал. Без Крота… не получается, чтобы накрепко. Дружкова шкурка загнила к весне, один хвост остался. Крот был очень хорошим орком. А Дружок был очень хорошей собакой.

Сказав это, Тумак вдруг отворачивается и прижимает руки к лицу.

Мирка осторожно прикасается к его загривку, будто хочет погладить одичалого зверя. Тумак встряхивается.

– Всё потому, что для шкур нам теперь негде взять соли, вот и не получается.

– На зимовке мы соль покупаем торговую – хоть засыпься, – кашлянув, отвечает Мирка. – и сейчас у нас есть немного в запасе. Верно, не обеднеем, если вам отсыплем, по-честному.

* * *

Липка пока ни с кем не заводит особенной дружбы, зато охотно впрягается в любую работу и от сердца радуется чужой удаче, в чём бы она ни была. Не похоже, чтоб он отличался среди орков силой, ловкостью или особенной смекалкой, а всё-таки есть в Липке что-то симпатичное, несмотря на проплешины. Пенни даже немного завидует. Без году неделя со всеми тут знаком, и уже свойский. Если Чия не пасёт поблизости, то Липка может переброситься парой слов с кем-нибудь из людей, да и с самой Пенелопой. Ему это не трудно. Другие Последние по сравнению с Липкой кажутся мрачными молчунами. Хмурый Коваль и тот улыбается, слушая, как Липка веселит костлявых плутовской сказкой про петушка-косача, лисицу да зверя-куницу. Это только при Чии Липка и способен как следует заткнуться.

* * *

Вечером при ужине едва не доходит до ссоры.

Тис заговаривает об Ужасе-в-ночи.

Иногда орки так называют газ АЧР-9, он же «Анчар», лютую погибель, прежде, как видно, считавшуюся неодолимой. Наверное, никого из Последних не миновала эта беда. И всех недобитков, позже назвавшихся Штырь-Ковалями, осиротил когда-то проклинаемый «Анчар», но теперь клан хранят чуткие кошки. Дважды они поднимали дружный вой, предупреждая о бесчестных врагах, и дважды изобретение человечьего ума – фильтромаски – не только сохраняли каждую жизнь, но и позволяли совершить достойную месть, ведь враги не ждали никакого отпора.

– Способ, как одолеть Ужас-в-ночи, придумал орк, – рассказывает Штырь. – Великий Аспид, Тшешш из Пожирателей волков. Его теперешнее племя ведает иные пути, далеко отсюда. Но это Тшешш дал нам несколько первых кошек и фильтромаски. Лишних масок у нас, правда, немного, но немного и вас, Последних. Если ты, старшак Чия, дашь мне слово, что вы будете заботиться о животных, то мы поделимся и нашими сторожевыми. Тогда Последние тоже смогут кочевать где нравится, не боясь «Анчара» и подлых врагов.

Вот это здорово! Пенелопа даже сама почти верит в существование этого умницы Аспида, хотя скорее всего Штырь его только что выдумал, чтоб хромой не побрезговал взять людские фильтромаски.

– Мои Последние не боятся ничего, кроме моего гнева, – медленно произносит Чия. – А я вообще ничего не боюсь. Своему чутью и осторожности я доверяю больше, чем людским плутням и неверному зверью. Недостойные называться врагами ещё ни разу за тринадцать лет не смогли отыскать наших убежищ, а мы с моими следопытами всегда первые находили этих выродков, и причиняли им смерть прежде, чем они попытались бы навредить кому-либо из нас. Не прими мою правду за обиду, старшак Штырь.

«Ох, ну что же ты за баранище», – думает Пенни и зажмуривается от лютой досады.

Тис хмыкает даже как-то весело и хочет ещё что-то сказать, но тут встревает Коваль.

– Не знаю, как ведётся среди правильных орков! А у людей говорит «не прими за обиду» именно тот, кто хочет оскорбить, но трусит в ответ получить по верещальнику, – голос у конопатого отрывистый и ядовитый. – Но пёс с ними, с масками, пёс с ними, с кошками. Кстати, о псах. Я с первого дня хочу спросить у тебя, Чия Последний: какого рожна ты носишь в волосах собачий хвост?!

– А что тебе за дело до этого хвоста, добрый человек? – осведомляется Чия таким вежливым тоном, что мороз продирает по коже.

– Поправь меня, если я заблуждаюсь, – говорит Коваль сквозь зубы, – но к примеру люди и дварфы с древних времён могли держать собак ради их нюха и службы при охоте или там выпасе скота. Оркам для этого помощники не особо требовались. Это верно?

– Сейчас ты говоришь правдивые слова, добрый человек, – говорит Чия с той же леденящей учтивостью.

– То есть собак орки заводили редко. И только ради их дружбы… Не, я могу понять: вы сожрали пса, чтобы избежать голодной смерти. Если вкрай припёрло, ничего не поделаешь. Я могу понять: пустить собачью шкуру на тёплую шапку или там сапоги. Я одного не могу понять, почему ты таскаешь хвост, будто гордишься убийством вашей собаки? Ведь это не дикий волчара. Небось руки тебе лизал, когда ты повёл его убивать? Или сам-то не марался?..

Чия перебрасывает довольно-таки облезлый собачий хвост через плечо, гладит его пальцами.

– Я горжусь тем, что моё племя пережило ту голодную зиму, добрый человек. Я всегда делаю только то, что будет лучше для Последних, даже когда это не добавляет мне радости, и этим я тоже горжусь. Не знаю, способен ли ты понять… Пёсий хвост – это пёсий хвост. Орку без толку привязываться к скотине. Каждый верный клану орк стоит тысячи… собак.

Молчание кажется Пенелопе густым и жутким.

Слышно, как кто-то тихонько всхлипывает один раз, кто-то из Последних, может быть, это Хаш. У конопатого челюстные желваки так и ходят, будто он собрался сам себе зубы откусить. Штырь озадаченно переводит взгляд с хромого на своего Коваля, будто впервые за долгое время не представляет, что нужно сделать или сказать, чтобы всё поправить.

А Пенни в этот самый миг откуда-то совершенно точно знает, о чём сейчас думает Чия. Чия думает, что Коваль – слабак. И от этого Пенелопе делается так паскудно – хоть на месте огнём сгори.

– Шала, – зовёт хромой негромко и ласково. – Шала. Время рассказать, как мы стали Последними. Сейчас можно.

Шала молчит.

– Ты лучше всех умеешь об этом рассказать, – Чия берёт больного за руку.

– Во рту сухо всё время, – шелестит Шала. – Гортань ржавая… подведу.

– А можно я, можно я? – это Липка.

– Тогда Тумак расскажет, – на Липку хромой даже не оглядывается.

– Давай, Тумак, собьёшься если чё, я подхвачу, – не унывает Липка.

* * *

– Ох. Ну вот. Значит, вот как оно было дело, – заводит Тумак с таким видом, будто и сам прекрасно знает: рассказчик из него – как из стекла кувалда. – Набили нас полную железную будку. И повезли. Нас там было… как это Шала говорит… столько много, сколько ночей в месяце. Из семи родивших кланов. Да. Один из тех, кто постарше, он людскую тарабарщину разбирал малёх… Как дверь захлопнули, то снаружи крикнул кто-то… вот.

– «Это – последние», – подсказывает Липка.

– Ага. Чия весь синий был от побоя, потому что лютей всех с ними дрался. Везут нас, везут. Тут Чия и спрашивает: «Ну и куда нас?» А тот, который разбирал, отвечает: «Я так слыхом слыхал – на Эксприменты». – «Это что, вроде гора с эльфивым городком поганым так называется?» – «Ну может и гора, или в дерьме нас будут по одному топить и в грамотку записывать, так человеки меж собой смеялись». Катимся. Кто скулит, кто подвывает. А Чия молчал. И когда заговорил…

– И когда заговорил Чия, то все замолкли, даже те, кто выть ещё не охрип!

– Ага. «Орки мы или не орки, – заговорил Чия. – Вон сколько нас тут, зубастых! Подбирайте ваши сопли, покажем им Последних – будем будку раскачивать. Живьём нас в дерьме не потопят. Будку опрокинем, глядишь, может и выскочим». Ну что. Стали раскачивать! Кто мог на ногах стоять, конечно. Вот. Шатали, как могли, разом. Но не опрокинули…

– Не успели. Оно вот так колёсами вскрикнуло, как живое – ИИИИИИИ!!!

– И остановилось. Спереди дверки хлопнули. И враги до нас идут и на ходу чего-то ругаются. Вот замок открылся, тогда наш Чия и прочие, кто постарше, на тех двоих и бросились…

– Таков был первый бой Последних, и восемь храбрых орков полегло, и четверо ещё не смогли идти, и остались там. С мёртвыми…

– Ага. Вот и побежали мы, кто смог, пока заря не занялась. От людской дороги прочь, за волей…

– У Шалы нутро чуткое, путеводное. Так прямо и вело, к родным местам.

– Чия меня нёс. Помню. Я ходил некрепко ещё, вот он меня и нёс, – подаёт голос Хаш. – А кровь у него со лба мне сперва всё на башку капала. Пока коркой не присохла.

– День прятались, ночку шли. Снова день, снова ночку…

– А в родных местах все давно были мёртвые, – произносит Шала, будто сквозь сон. – Кроме нас. Последних…

– Так я и застаршачил, – Чия сидит прямо. – Другие Последние, кто жив оставался, все помельче были.

– Горхатовы сердца, – Тис проводит ладонью себе по губам, и голос у него глухой и горький. – Велика твоя сила, старшак Последних. Сколько лет сравнялось тебе тогда, горхатово сердце?

– Десять. – Чия трогает рукоятку ножа на своей груди. – Хорунш нашёл под мертвым родичем. Проклятые его не заметили и не взяли. Через год первый маляший клык сплюнул.

Штырь-ковальские костлявые переговариваются тихонько, не то что шёпотом – одним выдохом. Сонная Шарлотка тянет Коваля за волосы, недовольно ноет, забирается к нему на руки.

И тут Пенни впервые примечает остро зрячий, живой Шалин взгляд.

Только жизнь эта жуткая. Такая же жуткая, как весь их рассказ.

Мгновение Шала жадно глядит на маляшку, словно хочет немедленно её отнять, украсть, а может, и сожрать. И тут же отворачивается, прижав к груди дрожащие руки.

Сквозняки

– Думаешь, долго мы ещё тут пробудем, на этом месте? – спрашивает Пенни старательно безразличным тоном.

– Хм, да подходит уже времечко. Денька два, самое большее – три, и велят старшаки вещички увязывать, – отвечает Ёна.

Они заняты скучной и мирной работой: полощут миски после «людского» обеда. В последнее время Пенни обедает больше по привычке, не по голоду; могла бы уже, пожалуй, совсем перейти на орочий обычай – как следует жрать только при общем ужине, а в течение дня только перехватывать немного, если уж какая-нибудь сыть сама идёт в руки. А ещё, как ни странно, ей по нраву такая работа: оказывается, приятно побыть при деле, не надрываясь и не боясь, что вот-вот накосячишь, а пользу свою всё-таки чувствовать. От этого и вольнее, и спокойнее.

– А Последние дальше с нами пойдут? Или как?

– Вот уж чего наперёд не знаю – врать не стану. Чтобы дальше вместе идти нашими теперешними путями, это Штырь с Ковалем должны позвать, а Чия – согласиться, – отвечает чернявый и добавляет, вздохнув: – а славно будет, если вместе-то.

Пенелопа про себя даже стонет с досады. Вот уж ничего славного от такого оборота дел ждать не приходится. Ни ей, «порченому вымеску». Ни настоящим людям клана. Как Ёна не понимает?

* * *

Над стойбищем слышен незнакомый нежный смех.

Ох, да ладно.

Это Шала.

Пенни могла бы не поверить собственным глазам, но ошибиться сложно. Шала из Последних – невольно ждёшь: вот налетит ветерок посильней, взметнёт этот ворох отрёпок, прикрывающих живые орчьи кости, свалит истощалое тело – Шала посмеивается, усевшись на землю, и перекидывается с Шарлоткой маленьким пёстрым мячиком.

Впрочем, игрушка оказывается не мячиком, а клубком, смотанным из лоскутных узеньких полос.

Пенелопе не по себе от этого зрелища: Шала чаще упускает клубочек, чем ловит, и жутковато раскачивается при игре – точь-в-точь сухой рогозовый стебель, одетый в растрёпанные листья. Маляшка лукаво хихикает. Вот уж кому не сидится на месте: нелюдской дитёнок даже приплясывает от нехитрого веселья, хотя и не подходит к Шале вплотную.

Штырь тоже здесь. Участия в игре не принимает и не то чтобы нарочно присматривает – посиживает старшак у полотняной стены своего дома, листает задрипанную записную книжечку, щурится, иногда отмечает в ней что-то огрызком карандаша, и вид у него сосредоточенный, как от заковыристой задачки. Книжечку Пенни опознаёт: та самая, взятая с убитых сиреньих ловцов. Зачем ещё понадобилось? Других хлопот мало, что ли?

Пенелопа отваживается расположиться поблизости.

Штырь не шибко отвлекается от своего непонятного дела, лишь слегка ей кивает.

Ну вот как тут духу набраться? А если и наберёшься, так что сказать? «Гляди в оба за своим ребёнком, а то мне показалось, у этой чумы заморённой вчера были очень уж страшные глаза – зазеваешься, утащит дитё, чего доброго. Не исключено, что и сожрёт! Кошака нашего ручного они вон кокнули и своей же собакой тоже не побрезговали, кто их знает, этих Последних! Слышишь, ты, умный, взрослый орчий старшак, это я серьёзно тебе говорю, Пенни-соплячка, Резак недосиженный»…

Да как вообще в здравом уме можно такое сморозить.

Людские и правские слова, так и не сказанные, мешаются в одну невнятную кашу.

Старшачьему маленькому отпрыску, конечно, далеко до щекастых человеческих младенцев с рекламы каких-нибудь там подгузников или молочного порошка, но уж мясца-то в нём по-любому больше, чем в несчастном Чесноке было… Хотя, наверное, Шале маляшку и не поднять, переломится от тяжести… Ох, глупости в башку лезут несусветные – стыдоба, а на душе всё-таки неспокойно.

Хромая сильнее обычного, подходит Чия.

Небось злится, что все его Последние разбежались кто куда, по его же дозволению, даже хворый и тот не вытерпел. Может, он Шалу домой загонять пришёл? Нет, промашка. Чия, вздохнув, посматривает на игру в клубочек, а потом подсаживается о бок со Штырём. Пенни остаётся на своём месте из чистого упрямства. Вот если сам Тис сейчас скажет: беги-ка, Резак, не для твоих ушей наши старшачьи беседы – тогда она, конечно, сразу отчалит. Но не так чтобы очень далеко. Ещё чего.

– Ты и грамоту их знаешь, Штырь-старшак, – произносит Чия. – Немое мертвословие…

– Не ругал бы ты, храбрый Чия, такое славное ремесло, пусть и не орками придуманное, – говорит Тис. – В моём родительском клане грамоту всё больше за потеху держали, а ведь от неё и красота бывает, и польза.

Чия с сомнением косится на обтёрханную записную книжку.

– А здесь у тебя польза или красота?

– Месть. – Тис улыбается во все острые зубы. – Для хорошей мести польза красоте не помеха.

Пенелопе ужас как интересно, что же это такое Штырь вычитал, и кому он собирается мстить, если царевичи, все трое, лежат в болоте. Впрочем, не от простой же придури они полезли красть Нима из озера – за это им кто-то должен был заплатить?

Шарлотке тем временем надоедает игра. Оставив пёстрый клубочек валяться в траве, довольная маляшка припускает к Тису, лезет на руки, пискнув «нэннэ». И улыбка старшака становится совсем другой. Они слегка бодаются лбами, шипят друг на друга – балуются.

Шала сидит почти неподвижно, опершись руками на землю перед собой, переводит дух, точно совсем умаялся. Уголки приоткрытых губ держатся кверху, недавний смех так там и прилип – даже лицо теперь кажется другим, и гораздо менее жутким.

Набаловавшись и нашипевшись, Шарлотка поспешает прочь, ни дать ни взять по очень важному делу, куда-то за Жабий дом – оттуда слышны голоса ребятни постарше.

– Ладные у тебя дети, Штырь-старшак, – хвалит Чия. – Да уж как я ни смотрю, а людских кровей в них не видно. Не знавши и не подумал бы, что от человека.

– Так ведь это ты Ковалевой родни не видел, – пожимает плечами Тис. – Смотри-ка, из всего выводка ни один в мою масть не пошёл. Дхарн с Шарлоткой двои совсем в Рэмсову породу, и солнечными метками так же густо пересыпаны. Рцыма – светлобрыска, и глаза льдистые, как у Ковалевой сестры.

Ишь ты! Остроухие зубастые орчата – чуткие нелюдские носы, звериные зрачки, крепкие лобешники – а Штырь их видит больше похожими на человеческих родственников. Забавно.

Правда, Чия в этом ничего забавного не находит – поджимает покрепче тонкие губы, наверное, чтобы не сказануть чего-нибудь обидного, и всё-таки уводит Шалу прочь.

* * *

– Спросить хочешь, шакалёнок? Или рассказать что? – в рыжих глазах старшака заметен спокойный интерес, и Пенни не раздумывает долго – выпаливает первое, что ввернулось:

– Ээ… Из-за чего у орков бывает полосатый живот?

Конечно, у неё полно куда более важных и серьёзных вопросов.

«А позовёшь ли Последних в самом деле кочевать с нами?»

«Если позовёшь – ты на самом деле думаешь, что это хорошая идея?»

«А если не откажутся, что тогда?»

«А если Коваль против будет, он и так-то вроде не рад?»

«Как велишь зимовать, когда придёт холодрыга?»

«Что это за месть такая, о которой ты говорил? И кто должен будет её совершить?»

Но к этаким-то вопросикам просто так не подступиться. Куда проще хотя бы начать с чего-нибудь безопасного и не такого уж важного.

– Ты про это? – Штырь приподнимает край своей дурацкой розовой майки с несколькими недоотвалившимися блестяшками у горловины, показывая живот (К счастью, Штырю, наверное, ни разу в жизни не говорили, что при оранжевом цвете глаз, да ещё с косичками тинной масти, запрещено надевать мятно-розовое, и что три ряда жуткого костяного ожерелья рядом с блёстками – такое себе сочетание. Хотя надо признать: блёстки по-своему тоже вполне жуткие).

Тис, весь костистый и сухопарый, даже на вид иногда кажется не слишком гладко выточенным из камня или отменно твёрдого дерева. Только на животе вместо ожидаемого жёсткого и красивого рельефа имеется нечто вроде мягкого слоёчка из заветренного сырого теста. Кожа выглядит старой, смятой и украшена ясно различимыми бледными полосками, похожими на рубцы.

– Да, точно как у Шалы, – говорит Пенни.

Штырь отпускает подол майки, чуть хмурит надбровья.

– О. Так у Шалы тоже такое брюхо?

– Ну да, сама видела. Когда они мылись… Я типа думаю: может ты, старшак, раньше тоже так болел, но поправился же?

Орк как-то странно смотрит на неё, и Пенелопа начинает крепко сомневаться, что выбранный вопрос такой уж безопасный.

– Эти отметины на память о детях, которых мне повезло выносить и родить, шрамы дарения жизни, – объясняет Тис. – Иногда я совсем забываю, что у людей их принято прятать и никому не показывать.

– Так у Шалы же нет детей.

– Да, получается, что живых нет.

– Погоди… – ух блин, от жуткой догадки аж на вдохе захолонуло. – Они там что, съели этих детей?!

– Что?

– Что?..

– Кхм, Резак. Я знаю, что про нас болтают всякое, но орки не едят детей.

Пенни молчит, только глазами хлопает, и Тис продолжает:

– Я не верю, чтобы кто-нибудь из Последних сожрал бы маляшку. Печень врага – запросто, язык и глаза эльфивого чародела -

давились бы, да съели, но маляшку – не. Зубы коренные прозакладываю. Беды-то они нахлебались, это ясно. Не все рождённые хотят остаться жить. Особенно когда клан мыкается по чересчур бедным землям, а у нэннэ и требуха-то ещё как следует не доспела для таких подвигов.

Штырь качает головой. Касается Пенелопиного плеча:

– Хорошо, что мы поговорили, Резак.

* * *

Известие про Шалин полосатый живот огорчило Штыря сильнее, чем он это показывает – Пенелопа уверена. Как будто лёг на место ещё один кусочек какой-то стрёмной мозаики, и картинка-то складывается поганая, как ни крути. Пенни ловит себя на том, что грызёт от беспокойства ногти. Такого она за собою не замечала уже довольно много дней, хотя волнений хватало.

Вот Ржавка умеет понимать, что к чему, когда объяснений словами через рот ждать без толку. Вот как с сиренами. Или с неговорящими двойняшками Крысью-Брысью, которые вместо сколько-нибудь ясной речи только и могут посвистывать да гортанно лаять. Ржавка с ними дружит запросто. Может, и тут разберётся. Если даже Ржавки нет сейчас в лагере, то Пенни попробует выследить. С Ковалем же получилось.

* * *

– Ржавка, эй!..

– Ш-ш-ш-ш. – Ржавка кого-то караулит из-за трухлявой колоды у тихого лесного бочага с тёмной студёной водой.

– Ты чего здесь?.. – Пенни тоже прячется к Ржавке за колоду. Косые рыжие лучи вечернего солнца бьют сквозь буйную зелень обступивших бочажок деревьев, и картинка, если не слишком присматриваться, кажется сказочной.

Только наверняка ни в одной порядочной сказке не изобразят кучку оленьего помёта, в которую Пенелопа едва не вляпалась, и горсть грязновато-сизых перьев на том месте, где какой-то мелкий хищник убил лесную птаху.

Или костлявого молодого орка с пятнами отболевших ожогов на теле и с ниткой дарёных сиреньих бус, намотанных вокруг запястья.

Да если уж на то пошло, то и самой Пенни-Резаку ни в одной сказке не будут рады.

По крайней мере, ни в одной нормальной людской сказке…

– Ай, дурью маюсь, – признаётся Ржавка шёпотом. – У Коваля на зимней стоянке уйма книг. Штук семь, если не восемь. И все с картинками. Вроде как для мелких, но я их тоже смотрю. Вот одна картинка была – прямо как с этого места малёвана… Как на закате выходит сюда на водопой огромадный рогатый конь, а на пеньке сидит белая кралечка в занавесках. Вот я себе и думаю: краля-то вряд ли объявится, так может хоть коня погляжу.

– Рогатый конь? Лось, что ли?

– Да что я, лося не знаю? Говорю тебе – конь-однорог, весь серебряный. Их живьём уже лет триста никто не видал, ну, может, кроме той малювальщицы, которая книжку рисовала, и занавешенной кралечки. Вот было бы здоровско, если бы мы тоже увидели!

А-а, вот оно что. «Я тоже читала такую книжку» – вспоминает Пенни. Поэтому и лесной бочажок в окружении старых деревьев показался таким сказочным и смутно знакомым. Жаль, что никакой единорог, конечно, не явится в орчанскую глушь. Ржавка тоже прекрасно это понимает.

– Не придёт, конечно… Откуда ему взяться. Это я так, дурью маюсь. Уж больно место при закате прекрасное.

– Если бы я живого единорога встретила, – говорит Пенни, – даже и не знаю, что стала бы делать. Ничего, наверное. Остолбенела бы, как дура.

– А я знаю, что нужно делать, – говорит Ржавка. – Нужно его напугать до чёртиков. Вскочить и орать: «Беги, тварь! Беги, не оглядывайся! И никогда ко мне не подходи!» Ржавка подбирает с земли лущёную еловую шишку, чтобы кинуть её в тёмную неподвижную воду.

– Рожки у них были драгоценные. Короли и прочая знать – людская, дварфийская, всякая – и взяла моду из ихных рожек вина пить. Кто-то сболтнул, что из такой посудины никакая отрава тебя не возьмёт. За один рожок столько давали бражки, и шитья дорогого, и простых коней, и золотых сокровищ. В старинные годы мы, Змееловы, прямо ватажками нанимались одно-рогов бить. А их и так-то было – кот наплакал. Йех…

Пенни тоже кидает в воду шишку.

Надо же. Не впервые красивая старая сказка оборачивается кровавой тоской, пора бы привыкать.

– Если у тебя есть об этом змееловская песня, – произносит она, не зная, что ещё сказать, – то я её послушаю. А ты мне переведёшь, ррхи, если чего не пойму.

* * *

Песенка оказывается недлинная и плутовская. Про клеймёного Ашу-Пепла, как он с каким-то своим «полупленником», что бы это ни значило, ехал берегом моря в гости к полупленниковой бабушке, нашёл тушу морского животного с длинным витым зубом, забрал этот зуб, а потом под видом волшебного рога и всучил одному нервному богатею, пообещав, что теперь тому можно не опасаться вражеского яду. Песня почти на треть состоит из перечисления разнообразных богатств, которые знатный мужик отвалил за фальшивый единорожий рог, а заканчивается доказательством Ашиной примерной честности: покупатель так никогда и не был отравлен, потому что вскоре нахлестался из новой посудины до изумления и свернул себе шею, неудачно свалившись с лошади.

История-то по большому счёту мрачная, но Ржавка поёт с большим задором и старательно переводит для Пенни всякие словесные выкрутасы. Над некоторыми они даже смеются.

Рассказ про Шалину беду Ржавка выслушивает серьёзно.

– Ну, теперь Тис по-любому позовёт Последних кочевать с нами, если только Коваль насмерть не упрётся.

«Ну ядрёна же ты кочерыжка. Никто же перед старшаком за язык-то не тянул, сама вывалила!»

– Последние… словца худого не скажу, а странные они, аж мороз по шкуре, – говорит Ржавка. – Чем дольше рядом живём, тем страннее они все. Разве что кроме Липки, да и с Липкой близко-то мы не нюхались.

– И у меня от Последних по спине мороз бывает, – соглашается Пенни.

– В орчьей крови живёт праведный жар. А от Последних холодом посреди лета тянет, – Ржавка мимодумно понижает голос и уши поджимает, будто от смутной боязни. – Чия вон голосище накопил богатый, чернобархатный. Так ведь он же этим голосом при всякой песне молчит, как мёрзлый! Ума не приложу… Тумак издаля так на Мирку посматривает, что портки дымятся, шкура плавится – а вблизи рраз и отморозился, и хоть ты что. Про Шалу вообще молчу. А на днях вижу – Булаты с Хашем мерёжку на сома плетут, все весёлые такие, болтают, под какой коряжиной хорошо бы её поставить. Я и скажи: расти, Хаш-следопыт, красавушкой, к полной стати как наш Чаб станешь! А он лыбу-то тянет совсем вкривь и сжался, будто на него ведро воды с Дрызгиного колодца вылили. Какой подлеток не хочет клычки сменить поскорей? Не пойму, хоть деревом стукни.

Они шагают к широкому штырь-ковальскому стойбищу.

Чёрт с ними, с Последними, и со всей этой мутной тревогой. Как будет, так и будет. Старшаки разберутся, на то они и Штырь с Ковалем, в конце концов.

Пенелопа не припомнит, чтобы она по своему желанию называла кого-нибудь сестрой или братом, а вот ррхи у неё теперь и вправду есть.

И от этого почему-то тепло. Тепло, даже на всех жестоких сквозняках в мире.

Рубежи

По пути Ржавка и Резак ненадолго задерживаются, чтобы общипать один-другой черничный куст. Ягоды отправляют прямо в рот. Пенелопа облизывает лиловые от сока пальцы. У неё мелькает не слишком настойчивая мысль набрать горстку для Ёны, но это, конечно, глупости: не в ладони же их тащить, и подавно не в кармане курточки – такие пачкучие.

В стороне слышатся хорошо знакомые голоса, и Ржавка, навострив уши, торопится прочь, тянет за собой Пенни:

– Старшакам поругаться надо…

В самом деле, Коваль частит что-то по-правски – ни слова внятного не разберёшь, а Штырь отвечает медленно и глухо. Межняков слух вылавливает человеческие слова: «нельзя оставить» и «в зиму лягут». Наверняка о Последних спорят. Интересно, что ещё порешат.

– Ха, а чего это они на разных языках…

– Тиш-тиш, ррхи. Старшакам браниться – костлявым хорониться, – Ржавка ускоряет шаг. – было бы это дело наше, так они ругались бы при всех на слуху, а раз уж в лесочек отошли, то и нам ушки-то растопыривать не след.

Чёрт, как это оказывается неуютно – когда Штырь с Ковалем ссорятся. Черничная сладость и та будто блёкнет на языке. Разве старшаки не должны всегда держаться заодно и улаживать несогласия как-нибудь втихомолку? Ведь нельзя же им…

Чего именно «нельзя» – Пенелопина мысль дальше не идёт, но Ржавка, верно, что-то себе смекает и говорит успокаивающе:

– Подраться-то скорей всего не подерутся, а вот замиряться могут бешено. Идём, незачем их сбивать.

А трудно, наверное, бывает жить вожаками при полусотне зорких глаз да чутких ушей, когда у лёгкого твоего дома такие тонкие стены…

* * *

День проходит мирно, и за ним ещё один.

И хотя повседневные штырь-ковальские дела следуют своим чередом, Пенелопе всё чуется неотчётливая тоска и тревога.

«Будьте нашим праздником», – сказал Тис старшаку Последних.

Ни один праздник не длится вечно.

Даже самый унылый…

До чего всё-таки странно думать о том, что жуткий Чия годами выходит помладше большинства штырь-ковальских костлявых. Орчий возраст считается не по прожитому времени, а немного иначе. Пенни не постеснялась нарочно об этом выспросить. Ответы кажутся ей запутанными и сбивающими с толку, пока Дэй не раскладывает перед ней для примера несколько карт из колоды.

– Вот, смотри, на бумажных войсках объясню…

Так Пенни узнаёт, что здоровый орк обычно нарождается после полугода плясок «у нэннэ под печёнками», сразу зрячий, голодный и сердитый от всего происходящего. Растут же маляшки неодинаково, хотя и тянутся вовсю: к полному году, считая от зачина, одни уже дерутся, бегают и болбочут. Другие в том же возрасте только и горазды сидеть и разоряться, а умишка с ловкостью добирают чуть позже. Обычно считается, что первым от горхатовых щедрот отсыпано больше шакальей хитрости, тогда как вторым положено больше медвежьей мощи, но это не всегда бывает именно так. Кроме того, огромадное большинство орчанских маляшек растут ни так ни эдак, а серединка на половинку.

Годках о десяти, о тринадцати начинают выпадать короткие детские клычата, примерно тогда же следует и первое время-возле-правды. С первым выпавшим детским клыком орк из маляшек переходит в подлетки, получает святой нож-хорунш, пригодный ко всякой честной жизни и гибели, ковшик сладкой бражки или там хорошую понюшку духовитого хрыка, а если повезёт – то ещё и новые штаны не из самых обтёрханных обносков. Ну, так всегда велось раньше, при старых кланах. Таким образом десятилетний орчара, сплюнувший первый клык, будет считаться старше тринадцатилетней долговязой маляшки.

Полная же перемена клыков означает взрослость, будь тебе хоть пятнадцать на тот момент, хоть все двадцать лет: можно зажить своим домом; отправиться добывать собственную славу или смерть, что иногда одно и то же; всерьёз отомстить или быть убитым в поединке по праву мести (а не просто так из головотяпства), а то и вовсе уйти из клана на все четыре стороны, к примеру, полюбовно снюхавшись с каким-нибудь интересным чужаком.

– Вот так Чабха Булат среди нас когда-то младшим числился, а теперь – из самых взрослых, – объясняет Дэй.

Убитые враги, жарево жгучее, крепкое ремесло, рождённые или приёмные дети – всё это сильно добавляет орку взрослости поверх прожитых дней. Матёрые годы, кроме рубцов, морщин и знатных седых волос, добавляют иногда такой редкой красоты, как густой подшёрсток на загривке или возле крестца.

Но старшаки… старшаки всегда наполовину горхаты. И возраст у них вовсе не годами прёт, а одной только правдой.

Вот поэтому хромой Чия космически старше, сильней, взрослей любого из штырь-ковальских костлявых, понимает Пенни. Может, поэтому он такой жуткий? У Тиса есть его конопатый: друг, любовь, ровня – как ни трудно было поначалу поверить в их равенство самой Пенелопе. Чия, хотя он тесно спаялся от беды и горя с горсткой своих Последних – страшно одинок. Удивительно при таком раскладе тянуть всё это старшачество и не свихнуться.

Да и кто сказал, что Чия ни маленечко не тронулся?..

– У тебя, Резак, челюсти-то орчанские, а зубы больше в людскую породу, по клыкам и не разберёшь, – Дэй сбивает Пенелопу с мысли, кладёт перед ней бубнового валета. – Такой под-леткой ты к нам пришёл.

Валет Пенелопе не нравится. Рожа у него угрюмая и какая-то подхалимская, хотя волосы из-под синей шапочки торчат рыжевато-каштановые, так что некоторое отдалённое сходство всё же можно признать.

– А от начала лета во-он как вырос! – поверх противного валета Дэй кладёт рыцаря той же масти. Рыцари встречаются в редкой колоде, обычно в картах давно уже обходятся без них. Не то чтобы на эту картинку было намного приятнее смотреть, но взгляд у рыцаря прямой – смелый, и выглядит он сильнее и опаснее. А ещё он держит в руках здоровенный меч.

На минутку осьмушке хочется выпросить у Магды Ларссон или у Коваля зеркальце и взглянуть, правда ли она против всякого ожидания хоть немножко похорошела.

* * *

Как рассказать о том, для чего и слова не отыскать – человеческого ли, правского?..

Ближе к вечеру Пенни понимает, что не у неё одной нарастает в требухе гудёж – звон, нетерпение, нервность, аж зубы ломит, как от кислого. Танцы, ссоры и возня нынче вспыхивают отчаяннее обычного. Мирка с Тумаком подрались над этой проклятой сушёной шкурой, щеголяют теперь обе-двои синяками и ссадинами, а ни один при этом не может объяснить толком, из-за чего у них вышел такой разлад.

Вот бы кто-нибудь нашёл нужные слова.

На закате, когда все соберутся вместе…

* * *

– Чия-старшак, горхатово сердце, – зовёт Штырь. – На твоих костлявых не нарадуюсь – прыткие, черти, да и Шала вроде повеселей глядит.

Шала дёргает ухом, вскидывает на Штыря внимательный взгляд. Да, над знаменитой Марровой стряпнёй Шала нынче ковыряется вчетверо дольше всех других, но теперь миска всё же почти пуста.

– Бойцы наши что ни день друга дружку радуют, – продолжает Тис. – А ты-то сам не хотел бы жилы размять? Хоть со мной отплясался бы, хоть с Ковалем?

Пенелопе достаточно разочек глянуть на помертвевшее Чиино табло, и ей становится совершенно ясно: нет, хромому не хочется. Но и отказа Последний себе не простит.

Даже тошно вот так его понимать, чужого старшака. Против Коваля Чия наверняка не встанет – как же, махаться тут с «недостойным», со «слабаком»… Против Штыря – ещё не легче. Тут уж либо быть побитым, при всех, при своих Последних, признать Тиса над собой победителем – либо принять от Тиса вежливых поддавков. Для Чии что один позор, что другой – невелика разница.

Ох, Штырь, что же это ты задумываешь…

Готовясь для боя, Тис будто бы мимодумно отцепляет хорунш в обкладе со своего ремешка, передаёт оружие Ковалю. Раньше вроде нож-улыбочка ни в чём Штырю не мешал… а, вот оно что. Увидев это, Чия тоже снимает через голову плетёный шнур с ножнами. Стоит какое-то время с глупым видом, точно понятия не имеет, что с ними дальше делать и кому отдать. Липка тихонько дёргает за краешек Чииной безрукавки, протягивает руку ладонью вверх – давай, мол, я пока подержу – и хромой, даже не взглянув, оставляет хорунш у Шалы поперёк колен.

* * *

Бьются они страшно, молчком.

И собравшиеся широким кругом отчего-то забывают орать, хохотать и выть, как это обычно бывает при хорошем поединке, разве охают сдержанно от лютого ли Чииного удара, от немыслимой ли увёртки Штыря – и от этого Пенелопе Резаку ещё страшней, и недостаёт у межняка силы, чтобы смотреть на дерущихся.

Конопатый держит спокойное лицо, а сам так сцепил перед собой работяжные пальцы, что они побелели.

Бабушка Сал по-молодому выпрямляет спину, сидя на своём мешке с тряпьём, и мутно-жемчужные глаза её кажутся нездешне зрячими.

Ближе всех к сбившимся тесным рядком Последним стоит Мирка – плечо-в-плечо с Тумаком, их ободранные руки переплетены до самых пальцев, и вряд ли они двои замечают это.

Баснострашно силён, говорил Хаш о своём старшаке.

По-другому о нём и не скажешь, пусть и нет в нём никакой особенной жильной мощи – неоткуда было её накопить за годы впроголодь.

По-другому не скажешь, хотя Чия ни от кого не перенял хитрой уловки или доброго хвата, подходящего для дружеской возни.

Ни красоты танцора, на которую и хромой на обе ноги Билли бывает горазд, ни радости взаимного испытания.

Только лютая воля, раз за разом швыряющая ударить, покалечить, сломать.

Воля под стать той, что не в шутку испугала Пенелопу, когда пришлось драться против тощего Хаша.

Под стать злым чарам, когда-то в давно ушедшие времена поднявшим мертварей сражаться.

Под стать той мрачной силе, которую растрёпа-Пенни знает в себе самой…

Штырь-то, конечно, не лыком шит. Поди его обидь, живого-целого после всех его мясорубок. И наконец он держит Чию, держит крепко, поймав и скрутив за обе руки – не дёрнешься, не вывернешься, если только не…

Хромой, зарычав, продолжает движение, немыслимым образом выворачивая собственное плечо – вот-вот хрустнет не кость, так сустав.

Штырь выпускает Чию, отталкивает от себя прочь, и сам отступает – шаг, другой.

– Мы не враги, горхатово сердце, – говорит Тис. – Мы не враги.

Поединщики переводят дух, глаза у них ярко блестят.

– Я рад, что не враги, – произносит Чия, отдышавшись. Глядит он героем. Ведь взаправду счастлив, понимает Пенни. «Видите? Я не слабак!»

– Чия, старшак Последних, – подаёт голос Коваль, точно успел за недолгое время поединка люто простудиться, осипнуть, и вообще ему больновато разговаривать, а что поделаешь – приходится. – Мы думали позвать…

Хромой не ведёт и ухом, но речь продолжает Штырь.

– Думали, да. Ты можешь не принимать моё слово, но я скажу: завтра мы разберём дома и пойдём дальше на полдень, и я шагал бы рядом с вами, Чия. Если понадобится, я понесу Шалу на своём хребте. Морган примет Хаша в дети…

– Чего бы не принять, – усмехается Магранх-Череп.

– Выучит ли Мирка Тумака хорошо квасить шкуры, посмеёмся ли мы все вместе над Липкиными сказками, вразумлю ли я тебя драться, когда это нужно, вполсилы – но никому из вас не придётся умереть от будущей зимы. Вы повстречали нас. Вы больше не Последние.

– Я слышу, – отвечает Чия, помолчав. – Я слышу.

Пенелопа точно знает: хромой скорее согласится как-нибудь мучительно издохнуть, но Последние никуда со Штырь-Ковалями не попрутся, пока он жив и ещё шевелится. Кажись, это ясно всем.

– А если этого ты не хочешь, тогда я зазимую с вами, – вдруг говорит Мирка, и голос молодого орка звенит, а на своих старшаков Мирка даже не оглядывается! Сильный, взрослый… слишком сильный и взрослый, чтобы Чия…

– Нет, – хромой щурит глаза. – Нет, храбрец. Ты мне не нужен. Шала. Верни нож.

Шала глядит на ноженки со шнуром в своих руках, будто крепко сомневается: отдать ли их по доброй воле или посмотреть, что получится, если не отдать.

– Не бежал бы ты впереди добычи, думай, Чия, – говорит Штырь. – До утра время есть. Решайте, орки.

– Слышу, – повторяет хромой. – Я слышу.

«Чёрта с два он слышит», – думает Пенни.

От упрямой чужой беды хочется заплакать, как от своей.

Наяву

Позже Пенни будет ещё удивляться трюкам собственной памяти. Остаток вечера и краюшка ночи, когда не происходило ничего решительно важного, впечатались ясно.

Как в Зелёном доме открыт уголок, где живёт нэннэчи: толстый синий спальник на аккуратно умятой груде еловых лап, поверху – сразу два шерстяных одеяльца, подложенная под изголовье плетёная седёлка.

Как Мирка, весь сжавшись – меньше себя вдвое – утыкается лицом в бабкины колени. Вроде и не плачет, а только тяжело сопит.

Как тёмные сухие руки слепой Сал гладят Мирку по голове, долго, привычно и размеренно, будто это такая же работа, как ловкое плетение поясного ремня или тесёмника.

Как молчат и ворочаются костлявые.

Как Ржавка шикает на Дэя, который негромко зовёт Мирку на место спать.

Как после молчания, показавшегося Пенелопе невероятно долгим, нэннэчи воркочет полушёпотом, называет Мирку лихим орчинькой, и огородным луковым горем, и сильным внучьём, приговаривая: «обидно, обидно»… а потом Сал легонько треплет Мирку за ухо:

– Гости-то сами в очередь по ночам сторожат – верно я знаю?

– Угу.

– И старшачок ихный вроде сам-то на карауле не стоит?

– Не.

– Ещё б ему караулить, вдруг враги, а он уставши.

Мирка хмыкает невнятно, а Сал продолжает свою воркотню:

– И чего бы тебе не пойти к нашим на кошкин пост, да Тумака твоего не постеречь, пока выйдет? Глядишь и потолковали бы меж собой с полночки-то, пока тёмно…

Как Мирка после этих слов расправляется, будто весенний орляк, хлопает себя по лбу – несильно. Торопясь, обнимает Сал за плечи – только его и видели, лишь брезент на входе крылом взметнулся вслед.

Как нэннэчи устраивается спать и просит Пенелопу поправить занавесь.

Как со сторожевого поста тихонько приходит Ёна – межняку всё ещё не уснуть. Пенни лежит не шелохнувшись, упрямо закрыв глаза, всё время пока чернявый складывает одёжку, пока разбуженный Тшут не уходит охранять покой клана в свой черёд, пока Ёнин запах – озёрный, дымный, нелюдской, живой и горячий – не занимает своё привычное место.

Как, оказывается, не хватало простого Ёниного присутствия, чтобы наконец-то в шальной голове стало тихо.

Как молчком можно привалиться поближе к боку Ёны.

Почувствовать себя яснее и лучше, вместе с лёгким удивлением – ну надо же, дружья ладонь жёсткая, а погладил по лицу – мягко.

Очень смутно, как сквозь слой слежавшейся ваты, вспомнить: что-то ведь было такое – стыдное и опасное для юных человечьих девушек – и тут же забыть, ведь и вспомнилось-то совсем невпопад.

И тут же спокойно уснуть.

И этот кусочек времени, когда вокруг не происходило ничего по-настоящему важного и большого, остался в памяти ясно.

А вот то, что произошло утром…

* * *

Заря нового дня тонет в густом розоватом облаке.

Последние разобрали и попрятали в поклажу свою тесную ухоронку, как её и не было никогда – только пятно примятой пожухлой травы отмечает прежнее место шалаша-жилья.

Все пятеро Последних ещё здесь. И всё же межняку кажется: они отрезаны от Штырь-Ковалей неодолимой силой, будто не вполне принадлежат миру проснувшихся и живых.

Происходящее ощущается наполовину сном.

Пенелопа хотела, чтобы они ушли. Чтобы не натыкаться то и дело лицом к лицу на этих чужаков. Чтобы не жгло и не щипало всякий раз неприятное дурацкое узнавание: что, не нравится тебе Чия-лютый, не нравится, как он посматривает мимо тех, кого числит слабаками? А сама что – не так же столько лет по сторонам глядела?..

Но как же это возможно – уходить вот так от Штырь-Ковалей, отмолчавшись от предложенного тепла и дружбы, идти чёрт разберёт в какие страшные дюбеня, чтоб скорей всего и до будущей весны не дотянуть?!

И опять – будто мутное зеркало поднесли к носу: а сама-то, дурища, не хотела дёру дать? Разве давно ноги тебя несли прочь, в неворотимую сторонку – так и ушла бы, если б не попался случайно на пути волшебный Ним…

Мирка всё суёт Тумаку в руки пачку соли и собственный костяной скребок. Глаза у обоих ошпаренные. Наверное, сильно недоспали нынче.

Речей больше не ведут. Даже Липка примолк.

Из штырь-ковальских запасов Последним отсыпано вяленого мяса. Ещё Сорах и Костяшка собрали-таки несколько старых ножей, вовсе не орчьего кузнечного ремесла – обычных, вроде армейских, «до Коваля», чтобы отдать уходящим. На первую мысль – странно, что самые что ни есть не-орчьи клиночки Чия спокойно принял в дар. Со второй мысли – опять понятно: хорунши, сделанные человеком, для Чии уже изначально должны быть вроде насмешки или оскорбления. А эти простые старые ковыряльники – ну что ж, ножи и ножи.

Хаш смотрит в землю, может быть, чтобы не видеть Булатов и Моргана, и под носом у него сыро. Ему подарили куртку, унылой серо-зелёной масти. Куртка, может, когда-то и была людская, но уже много раз она чинена и перешита Чабхиными руками. По груди, по плечам и через загривок даже вышит жёлтый простой узор вроде птичкиных следов одним плотным рядком. И снова Пенни понимает больше, чем хотела бы понимать: небось карманы набиты загодя остатком Дрызгиных сухарей, или какой-нибудь солёной мтевкой, или хоть хрустким чистухиным корнем; а ещё – подарок Хашу не оставят, почти наверняка Чия велит отдать его Шале, у Последних ведь не принято беречь хорошую вещь для себя – надо отдать кому нужнее.

И это даже справедливо, а справедливость не бывает «плохой»…

Она бывает ужасной.

Мрачные это проводы.

– Да что ж это, – говорит Ёна беспомощно, тихо, будто бы самому себе.

– Будешь ли жив через год, Чия-старшак? – окликает Штырь. – Скольких своих сбережёшь?..

У хромого зрачки делаются узкие-узкие. Будто не на Штыря глядит, а на яркое Солнце.

– Где ты был, когда мы умирали?.. Когда Хаш принёс весть, что в твоём богатом клане людьё живёт наравне с вольными, я его сам едва не убил… не верил. Где раньше ты был, щедрый старшак? Слушал своих ведьм? В земле копался? Не-орку лёжку грел – плодил ему вымесков?..

И Чия идёт прочь, поправив на плече лямку своего мешка – в который, как некстати встряло Резаку на ум, – аккурат и убрано вяленое мясцо.

Последние шагают с ним, будто крепко побитые.

– Спасибо, пожалста, здрасти, до свидания, – скороговоркой произносит Рэмс Коваль, даже не выматерившись. – И кто только меня орочьей подстилкой не звал, но чтобы так приложить…

Как тупо, ох, как тупо. Неужели Тис ничего не сделает, чтобы…

Последние не успевают пройти и полусотни шагов. Шала отстаёт. Оглядывается раз, другой – и останавливается. Полощутся под ветром Шалины тряпки – точь-в-точь как на Дрызгином Опудале.

Хромой оборачивается.

Шала напрягает голос, чтобы хорошо было слыхать и Последним, и всем, кто в ранний час собрался их проводить.

– Я теперь решаю не умирать.

– Славно, – говорит Чия. – А стоишь-то чего? Идём.

Неужели есть в Шале, почти неживом уже, такая сила, чтобы упереться против этого роскошного голоса, который сам по себе – и власть, и песня? Полшажка на неверных худых ногах. Сухой травой колыхнувшись – стоит!

– Иди без меня, старшак. Я теперь жить решаю.

– Шала, – хромой разворачивается, идёт сам навстречу, медленно, как будто не хочет пугать. – Ненаши смотрят.

– Пусть во все глаза смотрят. При Штырь-Ковалях ничего не сделаешь. И вы, орки… – Шала почти кричит пересохшим горлом, – попередохнуть решили? Как Крот, Харра, Щитник, Волчок… все…

Чия подходит вплотную. Не бьёт – несколько мгновений держит ладонь, замершую в замахе – и берёт Шалу за лицо: затыкает рот. Ноздри у Чии белые, хромой зажмуривается, как от сильной боли.

Открывает глаза. Отпускает руку – кладёт ладонь Шале на плечо.

– Я обнимаю тебя, когда ты плачешь, – говорит, почти улыбаясь.

– Я плачу, когда ты обнимаешь, – отзывается Шала. – И кто не плакал?

Тут – почти рядом с Пенни – Тис произносит ещё не известное ей орчье слово, сплошь состоящее из самых колючих согласных, и сам Тисов голос сейчас невозможно узнать. Тис идёт к Последним, точно у него внутри соскочила какая-то пружина.

– Штырь-Ковали живут, – выдыхает Шала. – Народятся у них ещё маляшечки, а я их качать стану, когда нэннэ умаются. Вымесок, не вымесок. Мне теперь без разницы. А Последние только дохнут!

Магранх-Череп, задев Коваля, следует за Тисом. Конопатый, будто очнувшись, тоже идёт.

– Ты сильней многих, – говорит Чия. – Будут тебе ещё правские дети. Ну? Пойдём.

Дурманный, бессмысленный миг.

Нелепый стык, склейка, где один бредовый сон сменяется другим, и ничего нельзя с этим сделать, и проснуться почему-то не выходит.

Штырь уже близко, но ещё не…

Звук. Тяжёлый влажный хруст, вовсе и не громкий, а до смерти теперь не вытрясешь из ушей.

* * *

Вот теперь подымается шум, неразбериха, разноголосый вой.

Пенелопе ничего толком не видно из-за чужих и нечужих спин, а потом, кажется, Ёна тянет её за руку в обход плотно сбившихся вокруг Шалы и хромого. Не хочется смотреть на то, что там случилось. Не хочется, но нужно.

Разве это наяву?

Разве это взаправду?

Чия Последний лежит на земле, неловко подогнув ноги. Правая ладонь – на груди, поверх пустых ножен. А под горлом, чуть выше ключиц, торчит какая-то глупая штука, и Шала держит эту штуку обеими руками. Так крепко держит, что Штырю не сразу удаётся разжать Шалины пальцы. Из-под страшно тощих рук Шалы ползёт густой и яркий заряный цвет.

Рукоятка Чииного хорунша.

Вот что там торчит.

Чия теперь такой же мёртвый, как протянувшийся по траве облезлый пёсий хвост.

Разве это наяву?

Разве взаправду?

* * *

Разноголосый вой, выворачивающий нутро, отчаянный, длится тысячу вечностей подряд, но помалу стихает – а утренний ранний свет не успел ещё сделаться дневным.

Липка, скорчившийся на земле возле Чииных ног, обнимающий мёртвого за колени, поднимает мокрое лицо. Спрашивает, заикаясь, не придётся ли теперь кому-нибудь убить Шалу, за старшака.

– Нет, – выговаривает Тис всё тем же чужим голосом. – Нет. За защиту не казнят.

– Х-хорошо, – говорит Липка. – Чия был мне ррхи. До того, как мы стали П-последними. Убивать Шалу пришлось бы, наверное, мне, а я н-не хочууу…

Отдышавшись, Липка спрашивает снова.

– Значит, Шала теперь над нами старшачит?

Шала судорожно вдыхает, будто набирает воздуху для крика. Но отвечает негромко, в полной вере своим словам:

– Штырь теперь нам старшак. Значит, Коваль тоже.

Поднимает руки в подсыхающих пятнах крови – распускает из тугой кички лёгкие волосы.

Штырь и Рэмс встречаются взглядами. Едва заметно кивают друг другу, и может быть, это сто́ит любых принятых клятв.

– Шевелись, костлявые! – Штырь встаёт сам и помогает подняться Шале, – Нам теперь многое сделать нужно.

* * *

Да, сделать нужно многое, и многое решить.

«Так. Сегодня, значит, нам со стоянки не сниматься», – сначала Пенелопе стыдновато за эту вроде как неуместную мысль, но потом делается всё равно – ну пришло на ум и пришло, и чего из-за этого ворошиться.

Сперва Тис говорит, что можно устроить для Чии дровяную постель, дождаться тёмного вечера и тогда запалить дымное пламя, и это будет честное погребение взрослого боевого орка. Шала мотает головой: нет, так будет не по всей правде, а если по всей, то наравне со святым последним пламенем Чию пришлось бы порубить на куски и бросить в стороне от кочевых троп, а то и другое разом сделать никак нельзя.

Ни у кого из бывших Последними не находится духу и желания спорить.

Тогда Коваль, чуть не через слово вставляя протяжное «ээээ», предлагает выкопать хорошую земляную колыбель, как хоронят совсем юных, кто не успел принять от жизни сполна радостей, и ясной любви, и вольных настоящих побед.

– Никакой живой враг не убил бы Чию Последнего, – говорит Шала. – Враг бы не смог… Не Чию Последнего похороним, а Чию из клана Сарычева Крыла. Мы все были дети, и он спасал кого только сумел спасти. Это его ты назвал горхатовым сердцем, старшак.

– Моего ррхи, – всхлипывает Липка.

Режут и убирают в сторонку зелёный дёрн, вынимают комья пронзённой корешками земли, и кто-то позаботился принести пару коротких острых лопат, которые кажутся Пенелопе больше похожими на оружие, чем на простые мирные инструменты.

Межняк думает, что мёртвому Чии следовало бы лежать рядом с останками нежити, под берёзкой, у камня. Она помалкивает.

Бывшие Последними работают яростно, не вполмаха, насколько хватает жил.

Ничего уже нельзя исправить или отменить, но прямо сейчас есть вещи, которые должны быть сделаны, и это важно. И когда кто-нибудь из них начинает исходить криком, рядом полно рук, чтобы обнять. А когда кто-нибудь из них говорит – вокруг достаточно ушей, чтобы слушать.

Слушать способна и Пенни-Резак.

От иных слов, которые она может понять, вариант «порубить на куски и бросить» начинает казаться очень уместным, а по другим выходит, что даже костра высотой под самое небо было бы недостаточно. Поэтому Пенни молча таскает землю. И один раз, оказавшись ближе всех, подставляет плечо под Липкины сопли и держит его в охапку, раз это ему так нужно.

Штырь с такой работой управился бы в сто раз лучше.

Но Штыря ведь не хватит сразу на всех.

* * *

Как Чия впервой тоже яму рыл.

Рыл одержимо, ободрав руки так, что жутко было смотреть, дрался с каменистой неуступчивой землёй, потому что сжечь погибший клан Сарычева Крыла, как было бы достойно, орчата. Последние всё равно бы не смогли, и Чия рыл. Втроём еле оттащили, потому что ведь нужно было скорее уходить, а за полночи они с Липкой так и не выбили колыбельку, чтобы положить хотя бы только нэннэ, да и то, Чии десять лет, Липке-то вовсе пять, Липка совсем срубился.

* * *

Как Шалины деревянные бусины – у мёртвых из волос сняты и снизаны вместе – рассыпаются градом, потому что Чия сказал: не будет у Последних памяти, раз от неё теперь так больно! Шала спорит, но Чия сильнее, над орчатами старшак. Рванул шнурок – полетели крашеные кругляки, поскакали оземь. Шала падает и лежит. И тогда грозный Чия сам едва не плачет, ищет и собирает разбежавшиеся бусины, и все Последние помогают. Потому что ведь они теперь – единый клан. Друг за дружку держаться надо накрепко, и вовсе не обижать.

* * *

Как умирали в первую зиму, самую страшную и голодную. И если бы не Чия и Щитник, умевшие уже кое-как охотиться, то точно перемёрли бы все, а не только пятеро самых младших, кроме Хаша. Старшак через раз им отдавал свою долю мяса, но кто прокормится одной-то малой долей на пятерых? Хаша ещё Харра подкармливал, были они с Харрой двухродные ррхи.

Как вываривали наголо обглоданные звериные кости в пустой воде, и тому рады были. Вываривали столько раз, пока кости вовсе не становились ноздреватые, губчатые, и костяной завар не переставал давать хоть какой-то сытости – вода и вода.

И как однажды Чия понюхал первый по-настоящему тёплый ветер, и засмеялся: одолеем зиму, будем жить, Последние! И как он запел звонко и высоко, но после первых же слов слезами накрепко перехватило дыхание. И так потом всякий раз с ним бывало, когда пробовал спеть. Потом уже бросил и пробовать.

* * *

Как убивали редких встреченных людей.

Да может и не были все они врагами. Может, ни один.

Но Чия верил, что были.

Опять же, если тёплая куртка, или крепкие башмаки, или какая-нибудь еда, или ножик, пускай даже дрянский, такой, который через полгода изломается – у человека есть, а у Последних нету, то разве можно такого человека не убить?!

* * *

Как уходили всё дальше на полночь, где выжить едва можно.

Да и то – не всем.

* * *

Как полез было Чия за птичьими яйцами, да подвела, обломилась сухая ветка… с тех пор и охромел.

* * *

Как Липку затягивало под тёмный речной лёд, но Чия не позволил, насмерть держал, орал во всё горло, сам провалился, но держал. Подлетки-Последние услыхали, вытащили. Липке – как с гуся вода, а Чия тогда застудился крепко. Долго болел, а потом сделался вроде как наполовину порченный – не шло к нему больше время-возле-правды.

* * *

Как после того – не сразу, а помалу – будто забыл старшак, что Липка-то вот он, живой.

Смотрел мимо, почти не видел.

* * *

Как росли и взрослели те, кто держался в живых.

Как лютел Чия.

Как бил.

И как хранил каждого от гибели…

* * *

Как однажды старшак сказал: каждый, кто клыки переменит – должен будет в детях продолжиться; тогда клан будет жить, тогда будем не Последние.

И потом сказал ещё так: всего себя даю вам. Дам и детей.

* * *

Как, было, Харра с Тумаком снюхались.

Ещё подлетками были обе-двои, баловались, кусались.

Ой, зло их побил хромой старшак.

Харра в ту осень сгинул: утонул…

* * *

(Да не, да не, Чия ведь не силком ломал. ведь это долг, чтобы живыми клан продолжился. ведь пока подлетка, то нельзя. И на Липку не смотрел даже. это ведь не то чтобы совсем…)

* * *

Как Крот помирал. Злую смерть принял. Срок ещё не подошёл, а маляшка мёртвенькая. Не знали, что делать. Не спасли.

* * *

Как Шалы-то первые дня по два, по три жили…

* * *

Как по ранёшенькой весне родилась такая, покрепче, жила аж полмесяца…

* * *

А Тумак вот вроде и не порченный, а вроде и неплодный. Вообще ничего, за весь-то год…

* * *

Тумак, ни слова не проронивший за всё это страшное утро, выпускает из рук лопату и кричит, срывая голос. Мирка и Коваль еле держат Тумака вдвоём. Крик падает в распахнутую чёрную яму, как комья живой червивой земли.

Пенни-Резак подбирает лопату с края.

Ничего уже не отменить и не исправить.

Но хотя бы можно продолжать копать.

Потому что прямо сейчас во всём этом кошмаре -

Яма – это взаправду.

Рытьё – это наяву.

Можно

Каждый день происходят чудеса.

Не такие яркие и мгновенные, как в «цыркви», которую Липка себе выдумал – чудеса маленькие, частенько блёклые с виду и иногда жутковатые. Пенелопа их подмечает.

Чию Сарычева Крыла закопали, уложив между двух облыселых шкур с бывшей ухоронки. Пошептавшись между собой, ужене-последние оставили на нём и обувку, и даже старый хорунш, вынутый из-под горла, отчищенный и вдетый в обклад. Пенни поняла, что обычно так поступать не принято, но уж больно вышел с Чией не рядовой случай.

Липка сам уложил мёртвого, устроил в земляной колыбели, вылез, сел на траву, отдышался. Запел сипло, и многие подхватили. Пенни сперва и сама не поняла, как стала подвывать мотив – слов-то она не знала, но это, пожалуй, положило отсчёт не слишком приметным чудесам. Под конец живая протяжная песня сделалась не так чтобы весёлой, а всё же завершающие петли на слух уже мало походили на первые. Да и Липкин голос переменился. Будто змея старую кожу сбросила и обновилась совсем не в змею, а например в птицу. Глупое сравнение, но другого межняку не подобрать.

* * *

Ещё чудо: при переходе Шала идёт себе да идёт, словно с крутой горы падает вперёд и каждым шагом сам себя ловит. Да и насчёт еды Шалу больше никому не приходится уговаривать. Замечает это не одна Пенни. Марр даже вслух радуется, что Шале, видать, по вкусу пришлась добрая стряпня.

Шала на это улыбается одним углом рта. Отвечает ровно, с раздумьем:

– Так ведь прежде в крепком здоровье мне жить было страшнее, чем от потощения умирать.

Даже не хочется в это вникать, но Пенни видит, какие лица делаются у иных костлявых от Шалиных слов, как Рэмс Коваль сжимает губы, как Ёна передёргивается. Штырь-старшак, впрочем, только кивает. Припоминает коротко несколько случаев, когда какому-нибудь орку в злом плену или от другой подобной беды приходилось тоже стощать мал-мало не до костей, а потом постепенно выправиться до прежней жильной силы. И ещё припоминает: молодым это удавалось легче, чем старым. Тис велит своим мелким близнятам и Руби на пути ушами не хлопать, а высматривать и брать метёлочки дикого злака – пушистые, зеленовато-лиловые. По-правски название у злака жуткое: «кровавая каша», хотя с виду это совсем невинное растеньице.

Резак даже не особенно удивляется, когда высматривать «кровавую кашу» принимаются не одни только маляшки. Она и сама срывает на ходу несколько растрёпанных колосков.

Вечером Скабс заливает «кашу» почти остывшей водой, мнёт метёлки ложкой, а потом накрывает сиротскую миску другой такой же посудиной. Наутро Шала пьёт получившийся настой, почти не морщась, и даже пробует жевать размокшие колоски, сплёвывая жмых.

– «Кровавая каша» после трудных родов хорошо помогает, и после многих ран, – поясняет Скабс. – Может, и Шале впрок пойдёт. Старшак умно придумал.

В следующие дни перехода Пенни тихо радуется каждому встреченному зеленовато-лиловому колоску. И горячо надеется, что «каша» действительно помогает медленному, незаметному для глаз, но всё-таки чуду.

* * *

На Пенелопин взгляд, новая стоянка происходит в странном месте.

Клан, почти не задержавшись, минует остатки очень старого сельца – там и сям видать обомшелые камни разрушившихся фундаментов, заросли кипрея-поджарника, несколько давно одичалых яблонь, непролазные колючие малинники. Уже и не разберёшь, люди ли там когда-то жили, или например, те же дварфы.

Останавливаются же они дальше. Одна из речек, питающая оставшееся позади Великое озеро, ещё не совсем уничтожила бывшую мельничную запруду, а лиственный частый лес изрядно отступает в этом месте от бережка, будто кто-то нарочно расчистил поляну от молодой поросли.

Как-то между делом, будто само собой, решается, как теперь разместить четверых прибытков. Хильда предлагает на первое время уступить свой и Марров дом, а уж они двои пока в Жабьем доме поживут, но никто не решается воспользоваться такой неслыханной щедростью. Булаты, взяв одно из полотнищ от прежнего шалаша, делят свою палатку, и даже старшаки, кажется, что-то такое там у себя городят.

Пенни-Резак спрашивает себя, легко ли ей было бы поделиться собственным не слишком-то просторным жильём. И приходит к выводу, что совершающееся сейчас в клане Штырь-Ковалей – тоже из числа чудес. Перебрав разные свои мысли, Пенелопа решает, что неловко будет снова отгораживаться занавеской, раз уж и обитателям Зелёного дома наверняка придётся немного потесниться. Может, брезентовое полотно теперь куда больше пригодится кому-нибудь другому.

* * *

Тумак, сорвавший от крика голос в день Чииной гибели и будто с тех пор отвыкший разговаривать, при возведении Зелёного дома работает плечо в плечо с Миркой. И когда этот труд окончен, Тумак подходит к Чабхе Булату и произносит тихо, с большим передыхом между словами:

– Мне давно Харра говорил… они с Хашем – из Бело-жильных.

– Дети Медной Орлицы с Беложильными и дрались, и роднились, – Чаб улыбается счастливо. – Нутром давно знаю, что со мной у Хаша общая кровь. Беложильные были славный клан.

– Славный клан, – повторяет Тумак.

– А ты-то чьим родился?

Тумак сглатывает, поводит глазами.

– Шершней…

– Ну так ты Шершень, а я – Крапива, – окликает Мирка. – Не родня. Зато кусачие!

Тумак фыркает, улыбается. Будто хочет вспомнить, как нужно смеяться.

* * *

Так Липка пристраивается в Жабьем доме, Тумак – в Зелёном, Хаш идёт жить к Булатам, а Шалу старшаки зовут пожить пока у себя, если, конечно, шкодный выводок не слишком бесить будет. Глядя на Коваля, Пенни готова поспорить, что конопатый от этого не в большом восторге, хотя досады особой и не показывает. И ей отчего-то приятно это знать.

Нынешний праздник о начале новой стоянки удаётся не слишком буйным, а и скучным никак нельзя его назвать. Магда Ларссон, отчего-то волнуясь, рассказывает по-правски довольно запутанную историю о разлучённых в чужедальнем краю ррхи-близнецах, каждый из которых считает другого убитым. Изредка Магда подглядывает в свою синюю толстую тетрадку. В истории получается изрядно драк, мухлежа, любовей жгучих и разнообразной нелепой путаницы. Слова всё заковыристые, но в целом понять можно. Нэннэчи ведёт рассказ нараспев, даже будто на разные голоса, и почти не сбивается, несмотря на то что орки то ахают от какого-нибудь неожиданного поворота, то принимаются ржать – тогда нэннэчи Магда делает паузу и сама радуется, со всеми вместе[2].

Пенелопе приходит на мысль, что история ей знакома. Ну, точно. Под конец потерянные ррхи встретились в самый необходимый момент и крепко ошарашили окружающих, так как похожие были, будто две уклейки – все их путали. А потом отчаянные ррхи ещё и застаршачили в соседних кланах, потому что оба были не промах и снюхались с тамошними спесивыми вожаками, хотя без хорошей хрыковой понюшки, наверное, так сразу и не разберёшь, кто же там по кому сох.

Многие Штырь-Ковали, в том числе и кое-кто из четверых прибытков, аж верещат от восторга, что так ловко всё вышло. Магда Ларссон сияет совсем как августовская луна, и обмахивается тетрадкой, румяная от костра и от несомненного успеха.

Позже Пенни дерзает подойти к Магде:

– Я вроде спектакль по телеку смотрела… ещё книжка такая есть, только я её не осилила… там же одна ррхи была девчонка, она в парня переодевалась, и короче тоже все путали. Ну и здорово вы это переложили!!

Межняк ужасно стесняется, что не умеет красиво и гладко сложить даже обыкновенные человеческие слова, но Магда Ларссон не обращает на это внимания.

– Да, всё верно! Великая пьеса. Как хорошо, что ты её узнала! Мне давно хотелось попробовать пересказать её на орочий лад. Тебе правда понравилось?

Неужели этой умной и седой женщине не наплевать с высокой ёлки на Пенелопино мнение? Ну чем не чудеса! Пенни-Резак не решается сказать, что она и в людской-то версии половину слов никак не вдуплила, не говоря уж о правской. Но отвечает искренне:

– Ещё как понравилось. Ладно я, даже Тумак ржа… смеялся! А когда тот чертила надутый нарядился и давай выпендриваться – Штырь аж впокатку повалился, вы видели?!

– Знаешь, Пенелопа, наверное, за всю жизнь мои скромные труды не получали такой благосклонной оценки, как у Штырь-Ковалей.

– Я сначала думала, вы учительница. А вы, наверное, типа писательница или учёная какая-нибудь.

– Прямо сейчас – я орочья нэннэчи, – отвечает Магда, хотя и выглядит она, несмотря на поношенный и перешитый армейский шмот, скорее как императрица на старинном портрете: значительной и довольной.

А после праздника, при ночлеге, Тумак сперва всё норовит скорчиться в три погибели, может быть, от долгой привычки к прежней тесной ухоронке, потом вроде выпрямляется, немного отмякнув в полусне.

* * *

С утра Ёна зовёт на «грабёж». Конечно, не по-настоящему разбойничать, а просто обобрать давным-давно одичалые садовые остатки в разрушенном поселении, мимо которого они вчера проходили.

«Грабёж» прямо-таки весь состоит из разных крохотных чуд – и миновать бы, не заметив, да только сейчас Пенни-Резаку здорово нравится их свидетельствовать и собирать к себе в память, будто мозаику.

Быстрый бег – не от опасности и не ради срочности дела, а просто так, для радости. Чернявый то бежит почти вровень, то немного отстаёт. Ёна крепкий и резвый молодой орчара, силы в нём полно, а всё-таки её перегнать не сможет.

Трава, ещё не совсем просохшая от росы – о, вон там ещё метёлочки «кровавой каши», надо будет набрать!

Солнце и ветер в листве.

Неподвижные ящерки на тёмном камне – шорк – и улепетнули, попрятались, как и не было.

С малинника почти нечего грабить – обмельчавшие редкие ягоды частью усохли, частью безнадёжно перезрели. Но в паре ещё гожих ягод вкуса, кажись, на целое ведро. Ёна говорит, что не худо нащипать и листьев с малинных маковок, которые посветлей. Листья, оказывается, тоже в чай годятся.

Мелкие яблоки на дряхлых, раскорячившихся как попало деревьях. «С травы тут звери грабят, Резак, а мы и так дотянемся». Многие яблоки могут таить в себе жирного беленького червяка, и многие расклёваны птицами, а всё-таки это знатная добыча. Дух от этих яблок – аж слюна бежит и в носу щекотно, вкус – ой кислющи, а чары яблочные такие, что охота их точить да точить, покуда не лопнешь, пластать ножиком да складывать в рот, кривляясь от кислятины.

И можно совсем не помнить про заряный цвет из-под тощих рук, про комья земли и чёрное горе, которого пришлось нахлебаться тем, кто ничуть тебя не хуже.

И можно напропалую дурачиться и толкаться, потому что это не стыдно.

И даже можно визгануть по-шакальи, потому что Ёна, шальной, изловчился куснуть под шею – не больно, в шутку, – только мурахи табуном пробежали.

И можно сделать вид, что щас зарядишь Ёне пня, обмануть и самой его за плечо тяпнуть, тяпнуть и отскочить.

* * *

Когда они возвращаются после лихого «разграбления», добыв и яблок, и по паре мелких синяков впридачу, Пенелопа вдруг видит прямо посреди стойбища, под светлым небом, какое-то чудо под стать «цырковному».

Глаза межняка ясно видят незнакомого орка, а вот нюхом ничьего чужого запаха не уловить.

Голова у орка почти вся наголо забрита, кроме бурого хохольника торчком. Кожа на скальпе со свежей тоненькой царапиной, и слегонца пегая, да ещё пара пятен как бы спускаются сзади по шее и загривку. У орка точёный нос, и лёгкий, почти плясовой шаг, а одет он в ужасно знакомую серую майку из числа штырьковальских – Пенни точно знает, ведь доводилось стирать. Только со второго взгляда межняк замечает, что у незнакомца рубец через надбровье и разные глаза: жёлтый и бирюзовый.

– Липка?!

Нюх-то подтверждает: да, вроде он.

Но Липка ведь поменьше ростом? Или так казалось, потому что тот посматривал всё как-то снизу вверх. Да и ходил не так красиво, всё мелковатым шагом, и плечи чуть поджимал – теперь-то это видно, когда вон как он распрямился.

– Я решил – сегодня красавушкой буду, – объясняет орк. – Коваль-человек-старшак башку помог забрить, чтоб ему здоровья орчанского. И стекляшку серебрёную дал поглядеться. А чего? Я смотрю – и впрямь красавушка.

– Аж серденько затрепухалось, – подтверждает Ржавка.

– А ещё я пока буду не Липка, а Крыло. Это можно? – на мгновение орк превращается в почти прежнего обыкновенного Липку, будто убоявшись собственной лихости.

– Да хоть насовсем, твоя воля. Чего спрашиваешь? – усмехается Тис, и снова перед ними Крыло-красавушка.

Пенни с трудом может опомниться. Чушь ведь несусветная, такое только в кино бывает: снимет какая-нибудь дурнушка очки, волосы по плечам распустит – хлобысь – и супермодель. Глупости же, ну. Сама-то она отродясь без очков, а всё равно не очень.

А тут… вот так номер.

Ошалеть можно.

И потом, не должно ли из бывших Последних ещё долго лезть всякое непоправимое горе, кошмары там, до припадков, или тяжкая хандра?

Хотя по себе Пенни знает, что разный ужас и грёбаный стыд частенько вроде как волнами ходят: схлынуло – подступило, и снова, и опять; ну так, может, это не у неё одной так бывает?

– Э, Резак. Возьми-ка хоть яблочко прикуси. А то ворона в рот залетит, – выговаривает Ёна. И голос у чернявого с чего-то вровень тому яблочку: кислый.

– Да я обожравшись уже, – отзывается Пенни.

А, была не была. Попросить, что ли, Ржавку, да забрить по-Змееловски затылок? Сколько дней назад ещё собиралась!

Может, и серьгу вдеть.

А то и две.

Надо попробовать.

Вряд ли выйдет страшнее, чем обычно.

Заяц

Мельничной речке не живётся спокойно. Русло петляет туда-сюда, как звериный след. Берега почти везде зарастают рогозом, и наверняка дно там неприятное, илистое, покрытое осклизлыми остатками водяных растений.

Пенелопа Резак ищет себе место, чтобы искупаться. Через брошенную деревеньку и поблизь речки шла когда-то просёлочная дорога, ещё теперь её можно различить. Спустя некоторое время поисков межняк начинает сердиться и молчком ворчать на себя же.

«Королевишна тоже выискалась, блин.

Неужели неясно, что все хорошие места и есть возле стойбища! Так нет, попёрлась. Хильда-рыбарка вон не стесняется, в воду лезет с костлявыми, и ладно с костлявыми – даже при Ковале, и ничего. Если кто от Хильдиных телес и стесняется малёх, так это, наверное, сам Коваль, да и тот вроде виду не подаёт – не краснеет по своему обыкновению, а только смотрит в сторону, и всё.

Мелкую Руби, ту вообще из воды не выгонишь, пока аж фиолетовая не сделается – плёхается в затоне с близнятами старшаковыми, и плавают все трои, как выдры, хотя визг иногда подымают совсем поросячий. Штырь-Ковали привычные. И к разной там наготе, а к шрамам и следам увечий так и тем более. Пялиться-то небось не будут.

Ну да, это они друг ко дружке привыкли, а не ко мне, нескладёхе.

Нет, неохота показываться вовсе без порток. А в труханах в воду лезть тут совсем не принято.

Да и не только в этом дело.

Приятно же во всей этой кочевой жизни выискать местечко как бы только для себя».

В кармане у Пенни лежит одинокий носок с подарками Нима. На эту красоту можно долго любоваться, когда точно знаешь, что на тебя не смотрят.

Когда Пенни уже готова плюнуть и пойти обратно, дорога заворачивает прямо к речке. Межняк догадывается, что в этом месте брод: густой чернотал на противоположном берегу ещё не сплошь зарастил промежуток – верно, там продолжается дорога…

Прямо в углублении колеи перед Пенни лежит заяц. Живой русачище с остекленелым взглядом вытаращенных глаз, лежит себе на поджатых ногах, и его можно хорошенько чуять и видеть! Пенелопа едва не спотыкается от неожиданности и замирает, оторопев.

Прежде Пенелопе не доводилось встречать настоящего зайца так близко, хотя костлявые, кто ловчее с пращом, изредка притаскивали убитых при охоте. Впрочем, и тех Пенни особо не рассматривала.

Эта тварюга ничуточки не похожа на какого-нибудь милого пушистика с почтовой открытки. По длинной морде там и сям отметины: старые лысые рубцы. Штырь величает заек скакунами, словно коней, а сивый Морган Череп однажды рассказывал, будто изловить зайца живьём, руками, способен только очень, очень ловкий и быстрый орк – со всех сторон молодец. А ну-ка…

Резак, крадучись, делает медленный шажок вперёд. И ещё один. И ещё.

Заяц лежит не шелохнувшись, будто спит с открытыми глазами – только бока ходят от размеренного частого дыхания.

Когда Пенни уже подходит так близко, что кажется – почти впору дотянуться, русак бросается бежать. Ай почесал! Наискось, в поле, таким восхитительным махом, что кинувшаяся было вдогон Пенелопа останавливается безо всякой досады и смеётся от радости, что бывают на свете такие зайцы. Ишь, лапищи-то! Будто приделаны от какого-нибудь животного вдвое крупней!

Вот же. И совсем некрасивый зверь, нелепый, пучеглазый, длинноухий – а залюбуешься.

Опустившись на корточки, Пенелопа трогает ладонью неглубокую ямку в колее, где лежал русачище.

Ну что ж, можно выкупаться здесь, при броде. Раз уж сам заяц тут себе лёжку облюбовал, значит, хорошее место.

* * *

Не обманул русачина, хотя вряд ли сами-то зайцы такие уж любители купаться. Место возле берега неплохое. Конечно, не поныряешь, зато дно напросвет видать: всё камушки да песок, и вода возле берега успела прогреться под солнцем. Там, где помельче, можно улечься, глядя в небо, и ровнёхонько ни о чём не думать.

Позже, сушась на берегу, Пенни достаёт и раскладывает перед собой сиреньи памятки. И почти решается примерить самый любимый браслет, с белыми камушками. На ясном солнечном свету он ещё красивее: каждый камушек, оказывается, таит в молочной глубине голубые, зелёные и розовые искры. Наверное, Ним носил этот браслет на щиколотке или выше локтя, а Пенелопе украшение свободно село бы на запястье… но нет, боязно. Разве можно такую красоту запросто на себя напялить? Ни к чему. Вот ещё глупости. Ей, Пенелопе, сиреньи браслеты носить – ага, «как зайцу – стоп-сигнал».

Старый носок, в котором она хранит драгоценные подарки, того и гляди совсем продерётся. Нужно придумать какое-нибудь другое вместилище, покрепче и подостойней. У нэннэчи Магды Ларссон есть маленький деревянный ларчик. Ёна сказывал – кедровый, мол, и пахнет приятно. Только, конечно, кедровый ларчик самой Магде нужен, не такая это вещь, чтобы выпросить.

А вот хороший лоскут, может, хоть у Чабхи найдётся. Мешочек попробовать сшить? Ведь не настолько трудное это дело, чтобы Пенелопа не справилась.

* * *

Чабхи-Булата при стойбище нет – отправился с Хашем полесовничать. Но Билли без лишних расспросов выносит Пенелопе торбу с тряпьём и жестянку из-под карамелек, в которой у Чабхи обитают швейные принадлежности. Ха, вот уж не ожидаешь среди орчьего обихода увидеть старую конфетную жестянку с нарисованными на крышке толстыми котятами! Старая мама Кэтрин почти в такой же хранила пуговицы.

От души порывшись в торбе, Пенни выбирает плотный горчичный лоскут почти правильной прямоугольной формы. Сложить его вдвое, да две стороны прошить – получится что-то вроде кармана. А горловину можно и шнурком завязывать. Шнурки от старых кед Пенни по Ржавкиному совету приберегла.

– Можно этот взять?

Билли усмехается. Нижние клыки у него давным-давно оббиты, лицо чем-то смахивает на мосластый сжатый кулак, но улыбка выходит в общем славная. Не такое уж Билли страшилище. И глаза раскосые. Как у Мэй.

– Нужно – бери, тряпички-то всехные.

Шитью Пенелопу пытались уже научить, не сказать чтобы очень успешно. Занятие это скучное, да и пальцы то и дело колоть – приятного мало. Теперь другой случай, когда самой понадобилось. Сноровки и привычки, конечно, никакой нет, пальцы так и подворачиваются под остриё иголки, а нитка норовит скрутиться дурацким шнуриком, но упрямства Резаку не занимать.

Билли выволакивает из дому пару одеял, спальники – перетряхнуть. Над входом звякает горсть железок – мелкие бубенцы пополам с гайками, подвешенные на проволоке. Наверное, вход со звоном устраивается в орчьих жилищах, где живут типа женатые. Может, ради вежливости. А то влетишь сгоряча не спросясь, а они там, ну, обнимаются. Или чтобы отделить личный мир от общего – «всехного».

Наконец карман-мешочек готов. Пенни выворачивает результат своих стараний – шила-то по изнанке – и расправляет на колене. Ничего, для этого раза вроде вышло неплохо. Кривовато возле угла и слегка морщинисто на боку, но зато сшито крепко. И цвет приятный. Всё лучше ветхого носка.

По сравнению с сиреньими украшениями оно, конечно, мелочь и пустяк, а всё же греет нутро, как из ничейного лоскута можно взять и сделать свою собственную нужную вещицу.

* * *

Чтобы переложить Нимовы подарки из носка в новый мешочек, Пенелопа отходит недалеко в лес, за пределы стойбища. При чужих глазах на чудные памятки любоваться – почти как без порток пройтись… неловко.

Вот здесь, у корней рябой берёзы, отлично можно устроиться. Второй раз за день Пенелопа вынимает милые сердцу вещи на свет и опрятно раскладывает перед собой.

– Ого! Нарядные…

– Одурел, валенок?! Чего подкрадываешься!!

Не подкрадывался Крыло.

Сама на сиреньи бусы засмотрелась до полубеспамятства, хотя слухом и нюхом угадывала, что бывший Липка где-то недалеко шарахается. И вот, пожалуйста, нанесло каким-то ветром…

За пару дней на забритом скальпе у Крыла наросла мелкая щетина, и снова видны проплешины, похожие скорей на очень старые ожоги, чем на следы какой-нибудь заразы. Но даже это его не портит. Видать, крепко решил ходить в красавушках. В жёстком хохольнике торчит наискосок пёстрое совиное перо. В первый миг Резаку даже чудится, что Крыло чем-то накрасил рот, но почти тут же осьмушка соображает, что он просто поел лесных ежовых ягод – вон и пальцы тоже окрасились, от сока.

– Я не валенок, – улыбается Крыло. – А это у тебя…

– Моё, – говорит Пенни, аккуратно убирая украшения в мешочек.

– А чего не носишь?

– Не хочу.

– Твоё. Не носишь. Не хочешь… – произносит Крыло, будто хитрую задачку в уме решает. – Тогда дай я возьму одно! Я носить буду.

Подходит вплотную и усаживается напротив как ни в чём не бывало, будто по приглашению! Даже тянет руку, испачканную в ягодном соке – взять.

Мгновенно рассвирепев, Пенни толкает Крыла ладонью в грудь – сильно, тычком. Стоявши бы на ногах – как есть бы повалился!

– Нельзя, говорю!

Крыло вскрикивает коротко, округляет глаза, трёт ушибленное место. Но даже теперь отчего-то не сердится.

– Так ты же не носишь. Тебе не нужно, а мне выходит нужней…

– Мне – нужно!!! – рычит Резак. Только от огромного и беззлобного крылова удивления всю свирепость – как водой залило. И Пенни произносит уже чуть спокойнее: – Это подарок, для памяти.

– Ааа. Вещи, для памяти… – говорит Крыло тихим голосом. – Как вот у Шалы бусы… Не знал, Резак. Виноват.

– Да чего там. Я тоже зря – бить-то сразу. – Пенни отводит глаза: от упоминания Шалиных бус, щербатых, тусклых, ей становится не по себе.

– Разве ж это битьё? – фыркает Крыло, поднимаясь на ноги. – Так, острастка. Хочешь – идём уж вправду подерёмся, поломаемся: я смекаю, мы с тобой годками примерно ровня, это ничего, что у тебя клычата маленькие, – а силу и померяем!

Встряхивает плечами, поглядывает искоса с кротким лукавством: ну разве откажешь теперь мне-красавушке? Разве не хорош я, чтобы с тобою, Резак, помахаться?

* * *

Меряться силой решают на удобном месте, в виду лагеря. Пенни только успевает сбегать домой, пришхерить горчичный кисет. Взглянуть на драку собираются и некоторые костлявые, и маляшки, и даже Тис подходит – присмотреть. А у Ёны уши что-то прядают беспокойно, и рот поджат, а сам стоит столбом и руки в карманах – не пойми с чего чернявый ох в какой тревоге, и только вид равнодушный старается держать.

– Крыло! Ты с башки-то пёрышко сними, а то ещё сломаем!

– Сломаем – не беда, новое найду!

Драка выходит забавная.

Пенни же и с Хашем билась, и Тумака в драке видела, не говоря уж о покойном старшаке-Последнем. Так те все показывали одну и ту же лютую повадку.

Межняк и от Крыла наполовину ожидает подобного, да не тут-то было! Бьёт Крыло вовсе не зло, зато красуется что есть духу!

Сперва можно даже на вид угадать: ага, разноглазый, вот это коленце ты точно у Ржавки перенял, а это – у Дэя, и увёртка у тебя Маррова, и припляс – неужто от Чабхи-Булата! Потом пляс делается похитрей: заёмные ухватки Крыло переплавляет в какие-то новые, совсем свои, пусть и не всегда удачные.

Наконец Резак изловчается крепко вжать Крыла в подтоптанную траву. Тот легко признаёт над собой победу. И всё равно, поднявшись и отряхнувшись, похаживает так, словно только что полчище чертей одолел, не сбив дыхания.

«Да ведь он доволен, что я победила, – удивляется Пенелопа. – И небось ещё больше доволен, что и от меня какой-нибудь наскок перенял, типа к себе в коллекцию.

Вот так: не победил, а и тому рад, что научился и сильнее станет. Ну, Крыло! Ну, красавушка!»

– Ёна, эй! – радость-то ещё по каждой жилке прыгает; Пенни сгребает чернявого в охапку, отпускает, слегка смутившись. – Ёна, а я сегодня здоровенного зайчищу видела! Знаешь какого? Вот такенного!

Пенни показывает руками. Получается, что заяц и впрямь был изрядный – скорее с небольшую овцу.

Как и не бывало тревожных льдинок в лаячьи-голубых глазах.

– Да это ж целый джекалоп! Расскажи!

* * *

– Так ты говоришь, морда вся исполосована была?

– Ага, и ухо рваное. Я совсем близко подошла – сидел, глаза как у обкуренного.

– Рубцов много – значит, матерущий, и мужачок. Мужачки-зайчики, они промеж собой что ни год большие драки устраивают, а когти-то – во… а что близенько подпустил – так это время сейчас такое: лето на исход пошло. Смотри, и на берёзах уже листья нет-нет да с жёлтой каймой попадаются.

Вроде и глупо удивляться, что лето не бесконечное, а как тут не удивиться…

Пенелопа замечает, что нынче во время вечерней еды костлявые шумят меньше обычного.

Ох. Конечно. Нынче же новолуние. Время самых бо́льных и жутких орчьих сказок. И в отличие от предыдущих таких ночей, Пенни теперь лучше понимает по-правски. Поймёт и то, чего бы ей и вовек не слыхать, если бывшие Последними тоже захотят что-нибудь рассказать.

Ну, ничего. Силком-то никого не держат. Можно будет потихонечку уйти спать, и только обритые виски и лоб орчьего старшака завтра напомнят, что текла над миром безлунная ночь.

Вот уходит закат, дотлевает небо над частым лесом на другом берегу.

Звёздная бездна, не разбавленная лунным серебряным светом, кажется морозной и седой.

Без особого нытья потащились спать маляшки; Коваль унёс сонную Шарлотку укладываться и успел вернуться, но никто ещё не повёл рассказа. При бывших Последними остальные не смеют. А сами прибытки всё помалкивают, потому что это тяжёлый труд и страшная битва – впервые связно поведать о непредставимой боли, из которой довелось выбраться живьём.

– Празднуем безлунную ночь, Серп нерождённого месяца, – произносит Штырь прежде, чем молчание становится нестерпимым. – Кто…

Нет, Шала сейчас не заговорит. И Тумак, боком тесно прижавшийся к Мирке. И Хаш. И даже Крыло, мало не до крови прикусивший губу.

– Жил-был заяц, – выпаливает вдруг Пенни.

Ну кто ж за язык-то тянул, а!

Пенни озирается, кашлянув.

– Собьюсь, если что… Я по-правски ещё мал-мало умею…

– Я помогу, Резак, – тихонько говорит Ёна. – Валяй, про зайца так про зайца.

Запинаясь, с большим передыхом, там и сям кладя правские слова невпопад, Пенни-Резак рассказывает, как жил-был такой заяц, который и сам не знал, что он заяц, поскольку вокруг были, куда ни глянь, разные кролики.

Ёна тоже старается. Где вполголоса подсказывает необходимое слово, где и сам перекладывает на орчий язык фразу-другую.

И как заяц всё горбатился по-кроличьи, что аж хребёт ломило. И как прыгать старался далеко не во весь мах, чтобы не засмеяли. И как сам себя ненавидел, за линючую шкуру, да за слишком длинные уши, за страшенные лапищи, да за косые глаза, неприличные хорошему кролику.

Чего скрывать – и кроликам от него довольно лихо приходилось.

Обзывались, бывало и лупили, пока зайчишка в силу-то не вошёл.

Подрос – и сам их лупить начал, а толку-то, их же вон сколько!

Ведь это же не нормальный зверь, а кругом позор. Даже норку как следует выкопать не может, носится как угорелый и ушами хлопает.

И вроде же находились такие, кто зайке добра хотел.

Только то, что по-кроличьи добро, зайцу не годилось!

Худо было, кругом плохо. Может, не всё время, но почти.

Даже вот нашёлся один кроличек хорошенький, нос-кнопка, глазки ласковые…

А когда другие узнали, тут и вовсе туши свет…

(«Солнечный свет и свет лунный померкли», – переводит Ёна).

– Ну, заяц потом ещё терпел-терпел, злобился. А потом двух кролей… того… загрыз, которые особо его доставали. И бежать, – говорит Пенни и замолкает.

– А дальше-то что? – вполголоса спрашивает Ёна.

Только Пенни больше не может говорить.

Ой, и зачем только влезла…

– Гожая сказка, – говорит Коваль. – Я вроде слышал её. Потом ведь этот заяц своих нашёл.

– Ох и бегали они взапуски, что есть духу, – продолжает Тис серьёзно. – Я тоже знаю.

– И ерша спас, – поддерживает Ржавка. – Ну, заяц-то.

– А собак бешеных когтями запорол, – голос у Ёны хриплый, потому что Пенни стискивает костлявого поперёк туловища так, что вот-вот рёбра захрустят, того и гляди.

После осьмушкиной корявой сказки помалу раскачиваются и другие истории.

Больше-не-Последние плетут свою все вместе, обнимаясь голосами, не давая безлунной сказке распасться на части и кануть в немоту.

– Слышь, заяц… ээ Резак, – тихонечко говорит Ёна. – Если невмоготу, так можно уйти. Никто не осердится.

– Не, – Пенни качает головой. – Они меня слушали. Ну и я их послушаю.

* * *

Пусть безлунные сказки закончатся задолго до рассвета.

Заря нового дня

обязательно

придёт.

Перелом

Да как же это так получилось-то?!

Идти теперь, не выбирая под ногами тропки, чувствуя в лице, в ушах стыдный малиновый жар под стать знаменитому Ковалеву румянцу.

Не зря вторая приёмная мамка говорила: если тебя в пустой комнате оставить с двумя чугунными сковородками, ты одну сломаешь, а другую потеряешь!!!

Не сбавляя шага, Пенни-Резак лупит кулаком ближайшее дерево по шершавой коре, и шипит от боли. Ну вот, молоде-е-ец, ничего умнее-то не придумала?! Мимодумно лижет ссаженные костяшки.

Что угодно портишь.

Даже то, что и испортить-то мудрено…

Поругались с Ёной.

Нет, не поругались – руготня-то среди костлявых дело привычное и не плохое, вроде как душу отвести, особенно кто горяч больно и только-только снюхивается. Вон Мирка с Тумаком теперь через день, бывает, друг на дружку пошипят, поорут, другой раз и задерутся, а потом знай в дёсны долбятся. Одно слово – Крапива да Шершень, оба-двои кусачие.

Поссорились…

Опять нет. Ссорятся тоже двои. Ссорятся да мирятся. Это вроде как нормально и не так уж страшно. Такое даже со старшаками иногда случается.

Хоть себе-то правду скажи, если не трусишь! Ну!!

Обидела…

На правском наречии слово это жуткое, если как следует вслушаться. «Обидеть» – почти как «объесть»: не свой кусок отхватить, оставить другого в голоде. Или ещё хуже – живого мяса зубами урвать, причинить рану.

* * *

А ведь почти уже освоилась засыпать вплотную у Ёниного горячего бока, или даже в охапке, особенно когда отдежурила черёд на кошачьем посту: ночи-то нынче становятся куда прохладнее – так приятно бывает поскорее угреться.

И окатывает всякий раз от крестца до загривка такой гордой весёлой жутью, когда друг – полусонный ли среди ночи, а то и в полной бодрости ясного дня – близко-близко принимается внюхиваться: по волосам, вдоль лица, под шею. Нет-нет да куснёт легонько Пенелопу за ухо или у плеча. И коже от этого делается чуть щекотно и тепло по-хорошему, а внутри оживает медленная лава…

И это почти не страшно.

Если бы только не дрожала где-то глубоко тревожная струнка: ай, не про тебя такие радости. Сама знаешь, не про тебя.

Вымесок порченный…

* * *

И ведь плохого-то ничего не происходило.

С утра забрались в лес награбить в торбы орехов.

Ёна уверенно выискивает лещину – помнит, где в этих местах живут самые богатые на орехи рослые кусты. Говорит, лещина больше всего любит расти в теньке поблизь речки, хотя и не вплотную, и дружит с дубами, клёнами и колючими шиповниками, а вот на припёке, под солнцем, унывает и чахнет.

Смешно, как это в штырь-ковальской разнозвучащей речи всякие растения, грибы или даже некоторые совсем неживые вещи неизменно получаются каждая со своим характером, чуткостью и подобием души. Пенни и не собирается спорить, лишь про себя думает, что это всё-таки перебор. Хотя, к примеру, в людском богословии, с которым Пенелопа знакома весьма слабо, мелькала идея, что настоящей несмертной душой, мол, обладают лишь сами люди, да ещё две-три деятельные расы, осенённые светом творческого разума. И эта идея не казалась Пенелопе справедливой или хоть правдивой, а теперь и подавно не кажется. Тем более что насчёт сирен у старинных духовнутых учёных вообще сомнения ходили преогромные, а уж орчар и подавно к божьим созданиям никто в здравом уме не причислял.

Когда гладких коричневых орехов набрано уже изрядно, они слышат отдалённое растерянное мяуканье. Протяжный кошечий голос выдерживает паузу и вновь принимается жаловаться на судьбу.

Конечно, надо выяснить, что случилось, и Пенни с Ёной идут от лещинных зарослей к источнику звука.

Мяуканье раздаётся явно откуда-то сверху.

– А, вижу, – Ёна указывает рукой. – Мяша, Журавкина внучка, на суку́ застрявши. Мяша у нас с прибабахом.

Пенни знать не знает, какие уж там умственные способности являла неведомая кошкобабушка Журавка, но вид у длиннопятой Мяши глупый. Она примостилась на толстой ветке рослого клёна, у самого ствола, поглядывает вниз жалобно. До земли добрые три метра, если не больше.

– Чего зря вячишь! Скачи вниз, не убьёшься, – советует Ёна, но кошка только мнётся у себя на ветке и печально мяукает.

– За птахой полезла, наверное, или за бельчонком, – говорит Ёна. – Ладно, достанем. А то до ночи разоряться будет, пока сова с филином её не утащат. Давай, Резак, подсажу.

Пенелопе нет никакой охоты лезть доставать это глупое животное. Тем более как-то раз, когда осьмушка шуганула от мостины с рыбой нахальную кошачью ораву, вроде бы именно эта, беломордая, вместо того чтобы скромно улепетнуть, обшипела Пенни, зло прижимая уши, и замахнулась лапой. Небось влезешь её спасать – в лицо ещё вцепится.

Орки-то, может, и носят свои рубцы и отметины на коже, как будто это такая личная летопись, а всё-таки досадно было бы разукраситься не хуже самого Штыря на память о какой-то кошке!

– Не. Тебя она дольше знает, а ко мне, может, ещё и не пойдёт спасаться-то, – говорит Пенни. – Лучше ты лезь, а я подсажу.

– Тоже верно, – отвечает Ёна. – Сейчас, обувку только сниму.

Ну что же, ростом они с Ёной почти одинаковые, и мяса на костях носят примерно поровну. Торбы с орехами они пристраивают пока под клён, и Пенни, покрепче упёршись ногами в землю, прижимается к прохладной коре. Держать Ёну тяжело, но легче ожидаемого.

– Чк-чк-чк-чк… Мяша, Мяшенька, ну-ка…

Вся спасательная операция происходит быстро и успешно. Когда чернявый спускается на землю, Пенни взглядывает на него и смеётся: кошка обнимает его за плечо передними лапами, и мордочка у неё будто смущённая, с совершенно круглыми глазами.

Убегает она не сразу: сперва трётся орку об ноги, напрашиваясь на ласку. Погладившись и получив наставление не лазать больше куда ни попадя, Мяша мимоходом обтирается и об Пенелопины джинсы, и только потом отчаливает в сторону лагеря – хвостище трубой.

– Вот это мы молодцы, – говорит Пенни. – Не великий какой подвиг, ясен пень, а всё-таки хорошее дело!

– Мяша бы с тобой поспорила, что не великий, – замечает Ёна.

– Ну да, вон какие у неё были глазища: «Ты спас меня, костлявый орчара!»

Им весело, межняку и орку, и они обнимаются в охапку.

И нет в этом ничего плохого.

Наоборот, приятно.

Только в некий миг Пенни-Резак будто чует нутряным глубоким чутьём, что мир сейчас сдвинется на какую-то малую пядь – или разлетится в мелкие брызги.

Ёна легонько трётся кончиком носа об осьмушкин нос, и, оказывается, это очень приятно. Только Пенни успевает сообразить, что такое касание в обычае у Булатов. И у Хильды с Марром. И у старшаков. И у…

Опомниться не успела – придурок Ёна её целует.

Осторожно, в угол рта, но ясно, что это по-настоящему.

Рвётся с воем тревожная струна, оглушает невыносимое.

Межняк отталкивает Ёну, куда злее, чем недавно Крыла толкнула.

– Да пошёл ты!!!

Отступает, споткнувшись об торбу – орехи с глухим стуком сыплются на сухой мох у кленового корня, разворачивается и бросается прочь.

Через несколько шагов оборачивается – Ёна застыл, глядит на неё неподвижно. Не отводя взгляда, будто не понимает толком, что делает, медленно опускается на корточки и шарит по мху – собирает ощупью разбежавшиеся из торбы орехи.

И тогда Пенни махом бежит прочь.

* * *

Гнев на Ёну выгорает быстро, утихает вместе с бегом, тем более что тут особо шибко-то не побегаешь, чтобы обо всякую лесную ерунду не запнуться и ноги-то не перекалечить.

Так нельзя, нельзя, нельзя, ведь это же всё испортит.

А сама-то.

Сама-то испортила.

Обидела…

Вот и как теперь дальше жить. Как в глаза смотреть, лаячьи, небесные, голубые. Хоть обратно занавеску вешай, городи себе закуток.

Да и то хрен получится: Мирка с Тумаком вчера эту занавеску чёртову на свой край дома прилаживали.

* * *

Внешний мир понемногу проступает сквозь павшую тёмную пелену.

Резак шагает уже куда медленнее, иногда безотчётно лижет сбитые кровоточащие костяшки.

Тяжко, ха, а ты как хотела.

Не слишком ясно, далеко ли она отмахала от стойбища, впрочем, вернуться назад по собственному следу межняку будет не слишком трудно. Но пока она всё ещё идёт неведомо куда, а вокруг уже не лиственные древесные семьи, а тяжёлый ельник, расступающийся впереди.

Внимательный нюх давно хочет ей что-то сообщить, да прежде не достучаться было. А теперь Пенни понимает, что уже некоторое время тихий ветер доносит до неё остаток острого и незнакомого звериного запаха. Трудно его разобрать, но это не олень-рогатка, и не маленькая лесная коза, и не осторожная лисица. И уж подавно не похоже на зайчика. Пенни-Резак останавливается и принюхивается, закрыв глаза.

Запах кажется ей большим, но навряд ли хищным. Она не уверена, что так уж хорошо научилась от костлявых определять подобные вещи, но, может быть, это лось. Ещё ей мерещится некая знакомая примесь – скорее не примесь, а отдельный запах, впрочем, он совсем слабый.

Межняку пока ещё очень далеко до того, чтобы успокоиться, но хоть немного отвлечься – это хорошо. Тихо ступая по рыжей прошлогодней хвое, почти крадучись, Пенни выходит на зелёную поляну. На другом конце лесного просвета вроде что-то чернеется. Незнакомый дух здесь становится крепче.

Крепче и ощутимо грозней.

Откуда-то слева, близко, раздаётся короткий тихий посвист, вроде птичьего. Пенни сперва не обращает на него внимания – всматривается бездумно на тот край поляны, ощущая вдоль хребта холодную дрожь.

Посвист повторяется, чуть более настойчивый и громкий, и межняк переводит взгляд.

Не дальше чем в пятнадцати шагах от неё стоит Штырь-старшак, почти незаметный в пятнистой тени от еловых лап. Будь он одет в дурацкую свою мятно-розовую растянутую майку, она, конечно, сразу бы его приметила, но сегодня майка самая обычная, линяло-серая. И если бы не звериный непонятный запах, она бы ясно Штыря учуяла. Но…

Старшак подносит к губам раскрытую ладонь, потом плавно отводит ладонь в сторону: «Тихо, тихо, молчком. Уходи». Знак даже Пенелопе внятен. Именно это она и собирается сделать… вот прямо сейчас…

Но дальше всё катится слишком быстро.

Из-под старой ели на том краю поляны доносится жуткий басистый всхрап.

Чёрный зверь подымается на ноги, и это точно не лось.

Жёлтые выгнутые клыки длиной почти с лезвие старшакова хорунша, страшное рыло-лыч, щетинистый высокий загривок -

Кабан встряхивается, належавшись на палой хвое.

Кабан кричит.

Не успевает Пенни сделать и один попятный шаг – кабан бросается к ней.

Бесконечная доля мгновения.

Метнулся мимо длинный хвост тинных косиц.

Прыжок старшака Пенелопе суждено запомнить на всю оставшуюся жизнь, сколько бы она ни продлилась.

* * *

Какой же огромный, нет, даже Штырю не по силам его остановить.

Удар кабана страшен. Старшак летит, пропахав лесную немягкую землю плечом, почти наверняка мёртвый или искалеченный, и Пенни только успевает подхватить из обклада свой резачок, единственное оружие, совершенно бесполезное против такого адского зверя, и отскочить в сторону.

Кабан несётся мимо, будто перестал её видеть. Сейчас развернётся, и…

Кабан не бежит. Несколько спотыкающихся шагов. Остановился.

Рушится наземь – и Пенни через подошвы рыжих ботинок ощущает, как от этого падения сотряслась земля поляны.

Из глазницы на седой морде струится тёмная кровь.

Никто на свете – никто на свете не мог бы убить кабана одним ножевым ударом.

Но её старшак справился.

Тис Штырь-Коваль, непонятный, бесячий Штырь, лежит, прижавшись к земле боком, и хорунш-улыбка всё ещё у него в руке.

– Резак. Живёшь?

Пенни, совсем пьяная от ужаса и счастья, издаёт какой-то придушенный утвердительный звук.

Старшак пытается приподняться, охает. Снова лежит.

– Я щас… За нашими сбегаю.

– Стой.

Ноги дрожат, а готова хоть семь вёрст пробежать единым духом, но сейчас старшачье слово – единственный непререкаемый закон.

– Помоги маленько, может, на своих ногах дойду.

Штырь лежит бледный, за исключением алого мяса ссадин, и дышать старается неглубоко. Пенелопа не знает, как она может помочь, но Тис знает. Есть горячая надежда, что этого будет достаточно.

– А чего делать-то? – всхлипывает Пенни. Испуг от случившегося и счастье – живой! – так её переполнили, что, кажется, вытекают наружу из глаз.

– Так… Наперво сыщи хрыковый кусток. Тут рядом я знаю один. Вернись откуда шла, немножко, и вынюхивай. Он у тебя по правую руку будет. Принеси два листа с макушки. Силы в нём сейчас не так чтобы очень, но ты принеси.

Старшак ловит Пенелопин взгляд и улыбается поверх стиснутых зубов.

– А то чё-т мне больненько.

* * *

Разыскать хрык удаётся быстро, хотя Пенни кажется, что она вечность рыскает в поисках.

– Хрык-душистый, злой, но добрый, – бормочет она слова Скабса-травника, какие легли в память. – Прости, прости. Нужно… Не для баловства…

Может, и тупо с кустом разговаривать, но от приговорки ей становится чуть спокойнее.

Сощипанные с куста зелёные листочки Пенни несёт в руке наотлёт, как можно дальше от собственного носа.

Понюхав один размятый листок, Штырь и впрямь глядит легче. Даже вроде не такой делается бледный. Велит межняку резать на нём майку – от горловины к подолу. Ох, полтела – сплошь багряный синячище, и у ключицы бугор.

– Вот я дышу: ровно ли рёбра ходят или на битой стороне опаздывают?

– Да вроде ровно.

– Хорошо. Давай-ка подопри меня маленько, я хоть сяду пока.

Потом Пенелопа по Тисову объяснению надрезает и дерёт несчастную майку на длинные лоскуты, подвязывает согнутую в локте «битую» руку плотно к телу, благо разношенная ткань прилично тянется. Не хватило бы – с себя бы сняла и порезала. Но Штырь говорит, что повязок аккурат хватает.

Наконец они встают.

– Ну, Резак, пойдём, что ли.

Прежде чем уйти, Штырь смотрит на мёртвого кабана и хмыкает:

– Морган бы одним кулаком управился. Маррина бы его заплясал до смерти. А я… ну, как мог, так и справился.

– Ты один на него пошёл охотиться?

– Да не, ты что. Я подумать пошёл, ну и случайно учуял. Решил пока разведать. И вон оно как вышло.

У Пенни внутрях так и кипят обрывки слышанных орчьих песен, которые она бессильна сложить в единое полотно. Чтобы рассказать о большой битве орка-горхата с невиданным великим зверем.

На полпути, если не раньше, их встречают. Коваль – губы пепельные, за плечом рукоятка сцимитара, который он вообще-то не таскает на себе во время многодневной стоянки. Марр-следопыт, Чабха, другие костлявые. И Ёна. Ёна, под медным загаром, видать, сейчас не румянее Коваля.

– Хаану, – говорит Штырь. – Хаану, а мы с Резаком там старого порося зашибли.

* * *

– Не зазря Рэмс подорвался, – Ёна шагает рядом с Пенелопой, будто не решаясь к ней прикоснуться, но голос у него спокойный. – Дикая чара между нашими старшаками ходит. Коваль сказал, оно его как в серденько пнуло.

Пенни не решается поднять на него взгляд.

– Ай, молчал бы лучше, – отзывается конопатый. – Ещё наври, что тебя-то не пнуло.

По-прежнему не глядя на Ёну, молчком, Пенни-Резак берёт чернявого за руку.

И чувствует ладонью ответное пожатие.

Поворот

– Кабан-большой, он-то себя считает великим старшаком свиного клана… – Штырь сидит себе в общем вечернем кругу, наново перевязанный куда ловчее, чем вышло у Пенелопы. Уж сивый Морган позаботился, поправил и плечевой сустав, и выбитую ключицу.

Во время моргановой помощи – вот уж не позабыть, не раз-видеть – Коваль Тису башку придерживал ладонями под затылок, а тот только и взвыл два раза: громко, свободным горлом, будто не просто так от своей боли орёт, а запевку начинает, с переливами, да ещё слеза пробежала дорожкой по меченому лицу. А после, отдышавшись, так на конопатого улыбнулся, что у Резака сердце зашлось.

Немного странно слушать про жизнь кабана и при этом жевать его же жёсткое мясо – костлявые живо притащили изрядную тушу в лагерь, а то грешно пропадать такому добру. На крестце и на морде щетина зверя оказалась седая, будто тронутая инеем.

– Да только, бывает, старый кабан по седым годам ум-то уже весь проживёт, а по силе и злобе ему ещё далеко до ветхости, – Штырь хмыкает, подцепляет здоровой рукой из миски одуряюще пахнущий мясной ломоть. – Делается лют. Другой раз бывает опасен даже для своих поросят… Такое жёночки-рожухи недолго терпят. Гонят безумного старика вон из клана, пока не дошло до беды. А молодого да ласкового кабанчика привечают. Нашего-то кабана точно выгнали, говорю. Какой же дикий зверь в своём уме вот так с ничего на смирного орка бросается?

– Шатун-медведь? – подаёт голос Дхарн.

– Шатун-медведь тоже считай маленько тронутый, – возражает Рцыма. Тон у маляшки важный, ни дать ни взять солидный эксперт по медвежьим психическим непорядкам вещает.

Пенелопе даже приходит на мысль, что Штырь эту свою байку только что сам выдумал, и рассказывает, может, нарочно для неё: не надо себя виноватить, Пенни-Резак, за бол́ьные мои раны – кабанище-то был чокнутый…

Да если по правде, навряд ли старшак в самом деле так уж сильно об этом печётся, не до того сейчас. Пасока с кровью на ссадинах Тиса успела прихватиться тёмными корками.

Громче всех о старшачьих ранах сокрушается Шарлотка, которой теперь не велено влезать к нэннэ-родителю на руки; а вот Штырь-Ковалевы близнята короткое время мрачно повсхлипывали, а потом позвали Руби и затеяли сами играть «в кабана». Меняясь ролями. Тут уж Пенни должна признать, что Хильдиной сестрёнке, пожалуй, достовернее всех удаётся роль Резака: сперва постоять столбом, отпрыгнуть, а потом бегать-шуршать по ближайшим кустам и приносить какие попало листья взамен правдашних хрыковых.

«Ты межняк. И у меня маляшки-межнячки подрастают: как я – орки, как Рэмс – люди». Так Штырь однажды сказал. А здорово было бы и впрямь родиться одним из старшаковых чад. Родной, кровной, по-настоящему. И что за беда, если лицо и уши удались бы больше в людскую породу! Конечно, Тис и Коваль заметно моложе, чем могли бы быть её родители – конопатый, тот и вовсе выглядит почти ровесником большинству молодых костлявых, особенно когда побреется… Но не так уж это и важно.

Да ведь старшаки здесь почти всем получаются вроде родителей, всем молодым недобиткам, приходит вдруг ей на ум.

Пенни-Резак Штырь-Коваль.

Ух, аж промурашило.

Ведь это уже не понарошку.

* * *

Под ночь остаются втроём на кошачьем посту: сама Пенни, Крыло и Ржавка.

Хорошо. А то как после всех сегодняшних событий можно было бы взять да улечься засыпать возле Ёны в Зелёном доме? Ведь извелась бы от неловкости, а так всё-таки отсрочка. Другое дело прийти, чин чинарём отдежурив свой черёд, и повалиться на своё место рядом с ним же, но уже спящим.

Объяснятков-то всё равно не миновать, как ни жаль.

Но уж лучше завтра, нормально отоспавшись.

Мяша тоже является откуда-то из темноты. На Пенни беломордая поглядывает милостиво. Даже можно вообразить, будто кошка ужас какая умная, соображает, что Пенни тоже в некотором роде поучаствовала в её спасении с дерева. Ха.

Сперва костлявые успевают подробно обсудить кабанье происшествие; Пенелопа в который раз старается объяснить, что она-то сама эту злую свинью даже пальцем не трогала и вовсе не удивилась бы, всыпь ей Коваль ещё каких люлей за все последовавшие Тисовы страдания.

Крыло кивает вроде как понимающе, но Ржавка произносит:

– Э, погоди, не путай. Тис говорит, что без тебя он бы свиноту не зашиб?

– Он бы вообще туда не сунулся, не дурак же! А так, получается, пострадал. Из-за меня…

Ржавка хмыкает. Задумывается, будто такой поворот доныне как-то не приходил в голову. Наконец, почесав нос, говорит так:

– Ох, Резак-ррхи, и трудно ж тебе живётся наверное с таким умищем… Заживут Тисовы раны? Заживут, куда денутся. Кабаньего мяса вы добыли? Да хоть завались. Ты говоришь, подвиг-то был знатный, хоть песню складывай? Опять верно. И Тису потом помочь ты ж нигде не оплошавши, Морган хвалил… Самое главное: старшаки на тебя не в обиде? Не.

– Н-ну и что?

– Ну и всё.

Крыло смотрит на Ржавку с таким восторгом, будто отродясь ничего более мудрого не слыхал.

– Если б мне такой ум хитровыточенный, как у тебя, ррхи, так это давно ещё за промах удавиться бы пришлось, от виноватости, – признаётся Ржавка. – А то до сих пор стыдновато, как вспомню.

Чтобы Ржавке за что-нибудь на свете было стыдно – такого Пенни даже вообразить не может. Не иначе, там кто-нибудь вообще погиб.

– Что за промах, расскажи, – просит Крыло. – А то я тоже часто виноватый хожу, от своей дурнины…

Змеелов глядит на Крыла как-то искоса.

– Да тебе, может, больно будет и слушать. Лажа-то чуть не вышла злая.

Крыло кивает, но не отводит от Ржавки разноцветных глаз. Помолчав, говорит тихонечко:

– Ну ты всё равно расскажи.

Ржавка дотягивается потрепать Крыла за встопорщенный бурый хохольник:

– Ладно, красавушка. Чего не сделаешь, раз уж такая милаха просит… Так слушайте. Это на первой зимовке ещё было, говорю же – давненько. Лет мне тогда было вроде вашего, аккурат клыки взрослые выросли, а умишка даже теперешнего не было ещё. Хожу ошалевши, от густых кровей аж в глазах мутно.

И вот смотрю я на старшака… это ведь ещё до того было, как Рэмс Коваль нас отыскал – смотрю и вижу: Горхат Нэннэ Серп Нерождённого Месяца, да ведь старшак-то мой дюже больно мается от своей разлуки, аж глаза запали, не продыхнуть, не разлегчаться…

Уши Ржавкины поджаты, взгляд делается потерянный и тоскивый.

– Вот и давай я пасти старшака, всё около да вокруг, а Штырь будто бы и в упор не видит, моих-то обихаживаний. Ну, это мне тогда так казалось. Только поближе подберусь – то в лес по дрова пошлёт, то велит кусок мяса мороженого к ужину на-стружить. Как дровец полно и мяса настругано – ну, спляшем или подерёмся чуток, да и всё. А мне… крепко блажь прижглась. Я и в упор не вижу, что не надо лезть!

Вот в один день Тис недоспал сильно, да залихорадил малость. Пошёл, значит, среди дня в дому полежать – домов-то у нас на всех тогда ещё только два было – а я кругом рыскаю… Ай, думаю, была не была. Подкачусь тихонечко. Может, и не прибьёт.

– А потом чево? – спрашивает Крыло шёпотом.

– А ничево, – отвечает Ржавка. – Срубило старшака напрочь, видать, уставши был мало не до смерти. Зато Чабха Булат вовремя домой морду сунул. Чаб тогда мелкий был, едва о паре клычат, да хлипкий ещё – ну, он до того ещё хворал долго. А откуда и силы взялись – подшвырнулся, цоп, выволок меня без портков через порог за волосы и давай во-от такой дровишкой рёбра мои считать. Ну картинка была… на наш ор все сбежались, конечно, Штырь и сам проснулся. Не растащили бы – так и убил бы меня Чабха-то, дай ему Горхат Нэннэ на сто лет здоровья. Хоть не дал вконец опозориться.

Крыло глазами только моргает. Понял чего или не понял – чёрт его разберёт.

– То есть Чабха, мелкий, тебя выволок… эээ без портков… да ещё и поленом отколотил, перед всеми, и поэтому не дал опозориться? – осторожно уточняет Пенни.

– Ага. Так и было, – подтверждает Ржавка. – Ладно я. Ух, до сих пор жуть берёт, как подумаю: со старшака-то вовсе спрос суровый, а ведь Штырь тож живой орчара, ну… Всегда нам, костлявкам, втолковывал: нутром-жаром ровню себе ищите, и тогда свято совершаемое. А где ж я старшаку ровня. Ему кроме Коваля по всему горизонту никто не гож.

Крыло трёт ладонью свою башку в пятнах старых ожогов, недавно заново подбритую. Видать, крепко задумывается. Потом вдруг говорит, вроде бы совсем ни к селу ни к городу:

– А я на зимовке однажды выдуривался, спотыкнулся – и башкой в самое кострище… Меня ррхи сразу спас, за шкирку да в сугроб. С тех пор мы все Последние патлы-то пучком и носили.

– Видишь как… На мне по малолетству раз одёжка горела, – отвечает Ржавка. – Но это я толком не помню: под «Анчаром» дело было.

– Мне тебя не слишком больно было слушать, – сообщает Крыло. – Я только спрошу: а например, мы с тобой теперь – ровня?

Ржавка улыбается хитро. Будто матушки-Дрызгиного жирного маслица целый брусок видит.

– А ты-то как себе думаешь?

– Липке бы и не дотянуться. А Крылу – можно!

Вот как!

Липке чего-то там было нельзя, а Крылу – можно.

А что, если…

Пенелопе Уортон тоже вечно всё было нельзя. А Резаку из Штырь-Ковалей?

– Слышишь, Резак, а я ножик Хашу вернул, – говорит разноглазый. – Ты мне про подарки объяснял, помнишь? Я потом много думал. И вернул. Вместе с чехлом. Вроде правильно сделал. Хаш обрадовался, и Чабха Булат тоже доволен был. Я им сказал, что это ты, Резак, меня надоумил.

Мудрено уследить, как это крылова речь скачет с пятого на десятое, но Пенелопе довольно приятно узнать, что старый Чабхин свинокол вернулся к Хашу и что она сама каким-то загадочным образом этому посодействовала. А Крыло… да что уж: видно, мысли у него иногда такие шустрые, что словами каждую не догнать.

* * *

Сегодня редкие пожелтелые листья в зелени очень уж бросаются в глаза.

С утра накрапывал неуверенный дождик, но теперь летнее тепло снова набирает силу. Лето буйное, такое долгое – а опять, выходит, махнуло – в один кошкин скок!

Знакомая заячья лёжка нынче влажноватая и пустая, но Ёна, обследовав ямку в старой колее, подтверждает, что русачина сюда наведывался.

Вплоть до этого момента идея отозвать чернявого подальше, хоть под предлогом заячью лёжку проведать, а там и поговорить, казалась не такой глупой. И ведь пошёл. Позвала – он и пошёл.

Вот он, поворот дороги к броду. Вот речка меж черноталовых берегов. Вот русачье место. Ну, давай, Пенни-Резак Штырь-Коваль, валяй говори. Не страшнее, чем от кабана прыгать.

Или нет, всё-таки страшнее.

Ну тогда не страшнее, чем от мертваря бежать или там с царевичем драться.

– Ёна, я… – шоркает по траве рыженьким крепким ботинком. – Короче, такое дело. Я же тебе не подхожу, вот.

Дружище-голубоглазый, правский орчара, и сильный, и страшный, и красавушка – обращает загорелое лицо, настораживает внимательно уши.

– А?

– Не подхожу тебе, говорю… типа… в пару.

– А. – Уши по-прежнему торчком, будто ждёт, чего она ему дальше скажет.

Тупая пауза всё тянется, Ёна откручивает крышечку с пузатой армейской фляги. На «плече» у фляги вмятина, бок исцарапан.

Отпивает кипрейного чаю, протягивает флягу Пенни, и та отпивает тоже, потому что в горле сухо и хочется пить.

– Грустно, – выговаривает Ёна почти нормальным голосом. – Ну, что ж поделаешь. Я и подумал, что Крыло тебе больше меня приглянулся…

Пенни фыркает, чай аж брызгает наружу, попав в нос – Ёна едва успевает закрыться ладонью.

– Ты ошалел?!! Какой ещё на хрен Крыло?!! Это ты мне больше Крыла нравиш… – Пенелопа трёт рукой под носом. – Я вообще никому не подхожу, понятно?! Я даже не целый орк!!!

– Дык… Вроде как Хильда с Ковалем вообще люди, человеческие, – замечает Ёна беспомощно.

Ну да. Они-то, конечно, нормальные люди, но это же совсем другое.

– Резак… давай хоть в бережку присядем, ну. Дух переведём. Попьёшь как следует.

И то верно. А то на ногах мяться, да после всего пути впробежку – совсем тупо получается.

Ёна никаких объяснений и не требует.

Сидит тихий, такой неподвижный, что на колено ему присаживается на минутку поздняя зелёная стрекоза. Когда стрекоза улетает, костлявый и не провожает её взглядом – так и продолжает рассматривать собственное колено, словно только сегодня его впервые увидел. И тогда Пенни начинает говорить.

* * *

– Меня ведь кроили. Резали. Четыре раза. Не морду, а… ну, понимаешь. Там и от рождения не то чтобы по-орчански было, но всё-таки… а теперь-то и вовсе. Я же типа и вправду порченная.

Вот этого ещё не хватало: дрогнул голос, затряслись губы от злости и саможалости.

– Ох, ё… Прям по живородным снастям резали?

– Угу.

Ёна вздыхает сквозь зубы.

– Пришлось тебе натерпеться… Болит?

– Не… Зажило-то быстро. Хотя сперва болело как с-сволочь.

– Ещё бы не болеть. Руки бы им самим отрезать, умельцам-то, да ещё что-нибудь.

«Так они ж не знали. Они ж хотели как лучше», – думает Резак, но потом произносит с каким-то мрачным удовольствием:

– Точно.

– У нас в Каменном Клыке один матёрый был. Так его смолоду вроде сильно ранило, под шишкарь аккурат. Чуть не помер тогда. А по времени ничего, расходился, с хаану снюхался. Жарко жили. Конечно, собачились иногда – заслушаешься… да это у всех бывает. А что ты, Резак, не совсем целиком до нас добравшись, так это же сразу нюхом ясно было. Это я сразу привык.

Вот это, блин, новости.

Межняк даже не знает, больше бесит такой поворот или больше радует, но…

– И в твоей безлунной сказке, там был ведь ещё тот кроли-чек ласковый… Значит, верно я чую, что жара-то в тебе полно. Небось я и сам не мёрзлый! А что туплю часто – так ведь ты не простой межняк, где ж тут разгадаешь – в волне морского змея след. Давай так: я пока спальник свой со Ржавкиным обратно местами поменяю, а ты…

Нет, ну эту ахинею уже и вытерпеть невозможно!

Разве так он должен говорить?!

Разве Ёна по ней не сохнет столько времени, что ни с кем больше обниматься не хочет?!!

Разве его вчера чары какие-то там проклятые не пнули, наравне с Ковалем?!

«Я жить без тебя не могу!» «Я без тебя сдохну!» – вот что он должен сказать, или вообще молчком сцапать и кусать, сцапать и кусать!!!

Спальник переложить собрался?! А как мне без тебя ушатываться, на месте ёрзать – сна ни в одном глазу, ты спросил?!

Заткнись!

Щас!

Щас я тебе точно врежу!

Резак очень быстро, не успев опомниться, обеими руками берёт костлявого за лицо, тянет к себе, целует свирепо.

– Ай.

– Полегче, Резак, у меня ж клыки…

* * *

Да.

Этот вариант явно лучше, чем врезать.

Украшения

Светлый браслет поблёскивает на запястье.

Сколько же дней понадобилось прожить насквозь, чтобы осмелиться и примерить – а теперь и снимать не хочется.

Пусть и не взаправду, пускай это будет просто такая новая игра: будто сияние чар волшебного Нима, слабый отсвет его берущей за нутро нелюдской красоты, вместе с дарёным украшением перешло и на саму Пенни, хоть немножечко!

Межняк-осьмушка терпеливо сидит, наклонив голову, пока Ржавка невторопях забривает ей затылок; Ржавкины руки не касаются оголившейся под лезвием кожи.

– Опа, лишечка срезалась, сейчас, с другой стороны подровняю…

– Ты давай-ка там не увлекайся, я же типа под Змеелова просила, а не под Крыла!

– Ладно, ладно…

* * *

Что ж, недавно Пенелопе удалось-таки поднять из травы небольшого ужика, аккурат по Ржавкиной науке, и гадина не только не попыталась её цапнуть, но даже не обшипела и не обвоняла – а вонять-то ужи все мастера, не хуже хорьков. Ржавка умеет и ядовитую гадюку поднять ласково, плавно – за середину тела, а не за голову, и это здорово смахивает на колдовство, хотя на самом деле фокус тут всего лишь в особенном навыке. Про себя Пенни почти верит: змеи настолько удивляются Ржавкиному нахальству, что считают происходящее всего лишь странным сном, и потому не кусаются.

Впрочем, хватать гадюк руками Пенни-Резак не собирается в любом случае, благо Ржавка – пусть с некоторым сомнением – утверждает, что для правдашнего змееловства и вёртких ужей может быть вполне достаточно.

В некоторых орчьих кланах прежних времён, оказывается, сызмала обучали какому-нибудь совершенно бесполезному, а то и опасному умению, которым вроде как следовало гордиться.

Вот как, к примеру, Ржавкина ловля змей: гадину полагается просто подержать некоторое время в руках, а налюбовавшись – отпустить с миром. Практического толка от этого ноль – «Когда змейку берёшь, ты главное не хоти её съесть», – объясняет ррхи.

Впрочем, вскоре Пенни понимает: для такой забавы требуется и отвага, и удаль, и плавная, лёгкая повадка, и способность целиком сосредоточиться на деле, и – ох, трудненько подобрать верные слова, но нэннэчи Магда Ларссон сказала бы, наверное, так: безмятежное хладнокровие. Очень уж заковыристо звучит, а как иначе это опишешь? Запросто изловить голой рукой змею, даже и ядовитую, так, будто кусок садового шланга с земли берёшь – но при этом очень хорошо понимая, что никакой это не шланг, а чертовски опасное существо. И в случае, если оно окажется не в настроении, добавляем к списку необходимых талантов ещё и быстроту реакции…

Не зря, наверное, Змееловы даже среди прочих орков славились как опасные ребятки, которых гораздо лучше числить союзниками, чем врагами. А, ну и звание неудержимых выпендрёжников – сюда же.

Вот и выходит, что такая угрожающая здоровью и бессмысленная с виду потеха была вроде как до фига полезной – тут тебе разом и тренировка, и репутация.

Набежав на такую мысль, Пенелопа очень собой гордится.

Никто же ей не разжёвывал, сама додумалась, ишь ты!

Ррхи, правда, объясняет иначе:

– Ну а чего ещё делать-то – не жаб же по кустам в морды целовать!

* * *

Заголённый примерно до середины ушей затылок на ощупь слегка скользкий от остатков мыла. Ёна с великой осторожностью вручает Пенелопе зеркало – у нэннэчи Магды выпросили.

У Коваля зеркальце вовсе маленькое, круглое, так называемое «девичье».

Затылок-то свой таким манером всё равно не разглядишь, как ни крутись, но в целом, если вот так повернуться и скосить глаза – как там оно смотрится…

Пенни ухитряется кое-как разглядеть полоску выбритой кожи у себя за ухом, а больше того – простую металлическую серьгу-колечко, вдетую дней пять тому назад: мочка уже не красная и почти не болит. Серёжку Коваль пожертвовал, обругав и саму Пенелопу, и Ёну за то, что налаживались вдеть в проколотое ухо кусок медной проволоки, загнутый кружочком. Обругать обругал, но шибко-то не сердился.

Не удержавшись, межняк вцепляется взглядом в собственное отражение. Всё-таки целое лето прожито без строгих настоящих зеркал. И какое лето!..

Ничего нового – помимо серьги – и особо утешительного, впрочем, стекляшка беспристрастная не показывает.

– Хм. Ну вроде хоть прыщей поменьше, – замечает Пенни вслух, пряча подальше свою досаду.

– Вот этот новый, возле носа, – сообщает внимательный Ёна, чёрт бы его подрал. – А так да, ещё как поменьше, отцвела ихняя пора, наверное.

Засранец. Ну зачем же вы, костлявые, такие честные. Нет бы сказать: «Да чего париться, ты прекрасней всех на свете» – враньё, а приятно.

– У Хильды как есть отцвели, давно уж не появляются, – кивает Ржавка. – Вот у Коваля-старшака, быват, проскакивают… Говорят, среди людей кто смолоду прыщавый, тот потом до старости орёл.

– Кто говорит-то?

– Сам Коваль-старшак и говорит, небось не хвост свинячий.

Осьмушка отдаёт Ёне Магдино зеркальце, чтоб вернул; толку-то на себя глазеть лишний раз.

– Ты орчистее делаешься, – подаёт голос чернявый. – И мясцо пожёстче стало, а суставы отмякли – шагаешь ли, дерёшься, да хоть похлёбку ешь – видно.

Не ахти какая романтика, но в Ёниных словах слышна и серьёзность, и любование.

– И людское в тебе тоже окрепчало, – продолжает Ёна.

– Ха, ты уж определись: или орк виднее, или человек? Не оба же разом!

– Да неужель не, – возражает Ржавка. – Как на чистом снегу кровь ярче, так и снег белей возле кровавого следа.

– И… родинка у тебя. Под темечком, сбоку, – сообщает чернявый. На открытие века эта новость, может, и не тянет, но что-то такое сквозит в нырнувшем Ёнином голосе и во взгляде, что пробирает Пенелопу до хребта.

Похлеще пьяного хрыкова дурмана.

* * *

Многие вещи меняются почти незаметно для глаза, крадучись, день ото дня. Не так, как Липка в Крыла одним разом перелинял. А так, как древесные кроны желтеют на самом исходе лета.

Стоянки клана теперь заметно короче, а вода в реке холодней – даже если весь день грело ясное солнце. Шала всё-таки прибавляет помаленьку мяса на свои косточки, прежде почти бесплотные. И в охотку возится со старшачьим выводком, если Штырь и Коваль оба-двои налаживаются под ночь чего-нибудь разведать подальше от лагеря. О смысле этих отлучек Пенелопа догадывается: по крайней мере, никакой добычи старшаки обратно не приносят, помимо пары-другой подозрительных синяков да шальной улыбки. Штырь в повязках отходил недели, может, три, а как поджило покрепче – повадились они с конопатым шляться; ну и на здоровье, никто им не судья.

Рыбарка Хильда тоже набирает понемногу тела. К лёгкому удивлению Пенни, сперва это становится заметно не по животу, а по груди. Других костлявых этот факт, кажется, нисколечки не изумляет, а вот жданной повышенной злобности у Хильды пока нет как нет. Прежние буйные её танцы постепенно меняются: не столько боевой лихости и прыжков, зато вдоволь неторопливой силы.

И ведь легко себе объяснить: да просто с потяжелевшими цыцками особо-то не попрыгаешь, небось неудобно – а неохота думать эту вредную мысль. И не то чтобы у Пенелопы появились к рыбарке какие-нибудь дружеские чувства… а и не хочется самой-то об эту мыслишку мараться, в башке её таскать, как червяка в яблоке. Никому от этого не хорошо.

* * *

Приноровиться-то целоваться с клыкастым вышло легко. Всяко проще, чем того же ужа изловить. Да и нрав у Ёны без яду. Хороший нрав. Но вопросиков лезет до кучи, а толку-то с кем-нибудь советоваться! Не к старшакам же лезть с такими проблемами. Разве что со Ржавкой-ррхи перетереть можно, да и то: очень уж на свой лад Ржавка всё понимает. Ну хоть выслушать умеет внимательно, и то хлеб.

– Погоди. То есть вот орчара тебе говорит: «Жильной силы у тебя в ногах, хоть линялого волчка угонишь» – и это тебе не похвала?

– Похвала-то похвала, но на комплимент не тянет типа.

– А в чём разница?

– Ну… ух… ну вот «красивые у тебя ноги» – это комплимент. А тут волк какой-то, да ещё линялый.

Ржавка хмыкает.

– На хороших ногах резво бегают. Далеко шагают, не умаявшись. Ну и пинка ими отлично можно зарядить. А волчок, когда с зимней шубы перелиняет, так очень борзенький. Крепко ты Ёне по сердцу, вместе с ногами, хех. Раз про волчка линялого такие слова говорит!

– Ну да, бегать я могу. Так это не комплимент, а просто… ну… правда.

– А комплименты эти людские, они что, сплошь враки?

Вот так-то со Ржавкой говорить – того и гляди, мозги набекрень встанут.

– Не, не сплошь… комплименты, они не просто так похвала, они особенные.

– А-а-а, понимаю. Вроде такого?

Прикрыв глаза, Ржавка произносит похожую на песенный отрывок протяжную фразу, по-правски. Пенни точно может сказать, что ноги там фигурируют от таких своих ладов, для которых и не водится знакомого человеческого названия, и аж по самое небалуйся, включительно.

А вот насчёт штанов-то никакого упоминания нет!

Немного оклемавшись, межняк отвечает с осторожностью:

– Да. Кхм. Это очень похоже на комплимент. Только для меня он пока что был бы слишком, э, сильный.

Ррхи, как ни в чём не бывало, пожимает плечами:

– Так наверное, и Ёна тоже себе смекает, что оно вам ещё не впору. Да и ты-то не молчи, хвалит – и ты тоже хвали.

* * *

Светлый браслет на запястье, до чего же ладно сел – не трёт, не жмёт, не норовит свалиться с межняковой руки! Вот дарёные сиреньи бусы, которые рядами от ключиц почти под самый подбородок, те на шею и не налезут, хоть удавись, а эта красота ну прямо как родная.

Закат нынче хмурый, и можно учуять в воздухе обещание будущего дождя. А на любимой памятке от Нима при последних солнечных лучах всё равно играют цветные ясные искры, будто рыбки из дальних южных вод.

Может, в этом украшении не больше волшебства, чем в орчанских бусах и плетежках. А всё же здорово представлять, что какие-то чары в нём живут.

Пенни разглядывает свои руки.

Руки-то те же самые, разве что за лето успели загореть и нахватать несколько отметин. Вот эта, полоса длинная – Ним её лечил, без голоса заговорил рану; пусть и метка будет не об убитом враге, а о волшебном друге!

В остальном-то ручищи ни в чём не переменились. Научились только чистить рыбу, полоть огород, копать синь-луковки, да ловчее прежнего драться, да немножко помогали конопатому Ковалю сковать ножик-резачок, и ещё всякое разное, по мелочи. Заработали чуток мозолей.

И ещё, пожалуй, все эти неизменные жилки, мослы и костяшки больше не кажутся такими уж неприглядными. Среди разномастных Штырь-Ковалей – нормальные руки.

Вот и Мяша-беломордая, Журавкина внучка, подошла погладиться.

* * *

– Ёна, эй.

– Мм.

– Спишь?

– Ммм.

При ночлеге, если вместо сна приспичило поговорить, а до утра не утерпишь, шептаться нужно тихонечко, на нижнем пределе голоса: остальным-то незачем мешать, да и нэннэчи Сал услышит – заворчит, кому там по ночам неймётся. Но сейчас бессонница бабушку не мает, Резаку по дыханию слышно.

– Слушай, а чего там Тис Шале с Тумаком объяснял, что без чистого огня вроде орки не родятся?

Ёна трёт глаза запястным сгибом, фыркает тихонько.

– Тем песням годков шестьсот или тысяча, белого дня-то не подождут?

– Нет. Я только сейчас подумала, до утра забуду.

– А. Ну так от беды орчьи маляшки родиться-то могут, да потом считай не живут. Они… вроде как беда в них впитывается, я не знаю. В старых костяных временах, если кого горе вовсе гибелью скрутило, что не отвыть и не отпиться, то изредка нарочно таких нежильцов рожали, говорят. Из горе-чад один только Безумный Марр жить остался, нашему Маррине великий предок. Ну так он всю жизнь как чумной был, а остальные всегда помирали скоренько.

– Но это ж лютый бред.

– Ага.

– А про чистый огонь скажи…

Пенни-Резак легонько трясёт Ёну за плечо.

– Да не сплю я, не сплю. Честный жар. Без него орчья кровь ещё у нэннэ в животу холодеет. Безумный Марр, может, жить остался, оттого что там хоть искра была, против всего чёрного горя.

– Честный жар – это типа любовь?

– Не знаю, врать не буду. Это дикая чара…

– Шала ещё сказал: жаль, мы этих песен не помнили. Жаль, Чия не знал.

– Жаль.

– Эй, так во мне же орчья кровь, тоже. Хоть, может, и немного.

– Ага.

– И я до сих пор живу.

– Ну.

Пенелопа Резак Штырь-Коваль смеётся почти беззвучно, целует чернявого в лоб.

Как хорошо-то.

Как это хорошо.

Такой подарок оказался завёрнут в беду и ужас, а смогла открыть – и чувствуешь: нет ему цены.

Сколько себя помнишь, как по болоту шла, по самой топкой говнине, и тут впервой крепкая земля под ногами.

Всю жизнь будто горный хребёт на спине тащила, не замечая, а теперь скинула!

Влёгкую можно сейчас же себе сказать: да ну, не выдумывай, это всё неправда, это тёмные старые сказки. А даже если есть под теми сказками настоящее зерно – орчьих кровей-то в тебе чуть, лыч тебе кабаний, а не дикая чара, бред один, никакой и нет в этом важности.

Но прямо сейчас это живое счастье: знать, что у самого твоего истока, кроме любой беды, недосмотра или глупости, был честный жар.

Хоть маленький огонёк.

Хоть вспышка.

Хоть искорка.

Может, эта вера и глупая.

Может, она ничегошеньки не меняет.

Да ну и что!

Прямо сейчас – счастье.

Аспид

Обозримый мир, медленно остывающий после буйного лета, являет свои чудеса – и безо всякой магии. Пенелопа Резак не взялась бы рассказать об этом словами: всё равно ничего путного не выйдет – но она отчётливо может почувствовать, что этот мир стал ей ближе и понятнее в видимых следах, запахах, звуках.

И в тех, с кем рядом она прошагала эти сотенки летних кочевых вёрст.

И в себе самой.

Теперь та самая пора, когда по утрам трава бывает седа, а лес делается многоцветным.

Место, которое Штырь-старшак когда-то выбрал для долгого зимованья, кажется Резаку красивым. Легко было бы сказать себе: что за чушь, ведь не за красоту же орчары когда-то решили зимовать именно здесь! А всё-таки, ну, не единственное же это место во всём секторе старого заповедника, где удобно было бы расположиться: и рослые деревья кругом – в защиту от лютых ветров, и широкое крепкое плечо земли, на котором не задержится лишняя сырость в долгие унылые дожди, да и по воду бегать далеко не придётся. Пенни, ясное дело, не собирается спрашивать Штыря напрямую, но ей нравится думать, что старшак десять лет назад выбрал именно эти ясени и клёны, и пахучий можжевельник, и украшенный мхами выщербленный камень, и тихий голос чернодонного ручья, и густую серебряную полынь, и вот этот самый оттенок неба.

Для малых домов вкапывают вдвое больше опор, а для Жабьего и Зелёного – так даже и втрое. Добавочные жерди всё лето хранились здесь, припрятанные в древесных развилках. Для зимовки дома оденутся тяжёлым «шубом» – сшитыми между собой шкурами с продушиной наверху. А малый холмик с бузинными кустами на макушке тоже оказывается домом, деревянным домом, врытым в почву, скрытым-спрятанным от случайных глаз! Оказывается, именно там хранится разное имущество, которое клан не таскает с собой кочевать: те самые «шубы», несколько очажных поддонов, некоторые вещи на сильный мороз… а ещё книги. Не так чтоб много – дюжины, может, полторы, и видать, что старые. Кроме детских, с картинками, Пенни мельком видит несколько обычных унылых книжищ и подклеенных школьных учебников. Забавно, здесь-то кому такое добро могло бы понадобиться?

Кроме прочего, в земляном домике находится и радиоприёмник, батарейный, укутанный от пыли в плотный мешок. Сигнал здесь, в глуши, ловит неважно, с помехами, даже если влезть на подходящее дерево. Орки зовут радио Трескуном.

В стужу сюда, в землянку, перебираются жить нэннэчи. Пенни, разбирая с другими костлявыми всяческий немудрёный скарб для тёмных времён года, видит в Скрытом доме подобия людской мебели, сделанные, может, не чересчур ловко, но крепко и очень старательно. На убитом земляном полу оставляют несколько шкур и толстых половиков, связанных из полосок тряпья; Костяшка, забравшись в самые бузинные заросли на «крыше», отворяет оконце-дымогон над местом для очага.

Сперва Пенелопу немного удивляют разложенные там и сям высохшие ветки – с крошащимися в руках листьями, а то и с мелкими сморщенными ягодами.

– Ёна, а чего это за гербарий?

– За гербарий не знаю, а эт, чуешь, бузина с черёмухой. Чтобы зверская мелюзга сюда не повадилась вещи точить, пока нас нет – ну там мышки всякие.

* * *

Столько всего выпало переведать за первые недели настоящей осени, под конец кочеванья.

Тропа через самую чащу – Штырь-Ковали зовут её просто «Короткий путь». На Коротком царят потёмки даже в солнечный полдень, пока старое древесное племя ещё одето в листву.

Перед самым началом Короткого пути у корней чудовищно огромного клёна о шести стволах Штырь молчком раскладывает несколько тоненьких плетежков, пустую бутыль густо-синего стекла, горсть разномастных бусин. Считается, что в чаще ещё живут фейри, и оставленная под клёном всячина вроде как служит то ли оплатой за проход по Короткому, то ли мирным подарком для потаённого народца. Неизвестно, впрочем, с чего это старшак решил, будто пустая бутылка, бусины и плетежки их обрадуют.

При переходе через чащу не происходит ровно ничего странного, разве что котейки путаются под ногами больше обычного, держась к Штырь-Ковалям поближе, да ещё никто из костлявых не рыскает вперёд – разведать.

«Вернее всего, никаких феяр тут нет», – думает Резак.

Один раз из густого лесного сумрака доносится жутковатый хрипатый крик, явно взволновавший кошек – если бы у обросшего лишайниками валуна был голос, то аккурат такой. Ёна объясняет, что это рысь.

* * *

Или вот Ревун-водопад, в четырёх дневных переходах от Короткого. Штырь-Ковали не устраивают здесь какого следует привала, ни тем более стоянки – ещё бы, при таком-то бешеном грохоте! – но задерживаются немного, чтобы побыть рядом с Ревуном в зыбких полотнищах радуг. Костлявые смеются, пусть никакого смеха и не расслышать, подставляют ладони облаку водяной пыли, умывают лица. Пенелопа делает то же самое. И грохот Ревуна ещё долго живёт в ушах, кажись, даже в сон забирается.

* * *

Пираклевский базар – громадный, за день едва обойдёшь весь, тесный, как чащобы Короткого пути, шумный, примерно как Ревун за тысячу шагов… Старшаки с собой позвали. Хорошо бы достать прибыткам тёплой одежды на будущую зимовку, того да сего. Звали и Хильду – не пошла, зато Крыло увязался.

Если бы несколько месяцев назад Пенелопе кто-нибудь сказал, что она по обыкновенной барахолке, пусть и большущей, будет шастать, аж рот раскрыв от изумления – ведь не поверила бы. А тут: люди толкутся! вещи лежат! Дварфийского племени тоже, надо заметить, жиренный процент. Дикая мешанина запахов, от которых за лето совсем отвыкла, едва с ног не сбивает напрочь. Крыла, бедолагу, первые час-полтора приходилось так под локоть и таскать, совсем ошалевшего.

Оклемавшись, Крыло держится как заправский следопыт и разведчик. Тем же манером, как он умеет из любой драки перенять понравившуюся уловку, Крыло с лёту подхватывает чужие неведомые слова и обрывки фраз – лишь бы звучали ярко. Ну хотя бы насчёт крадьбы Штырь загодя позаботился сделать внушение – руки Крыло куда не надо не тянет.

Старшаки держатся уверенно, довольно быстро разыскивают какую-то лавочку, сдают полных два мешка отчищенных звериных костей и зубов бородатому старому мужику, и видно, что не впервой. Мужик из подобного добра делает всякие амулеты не слишком приглядного вида. Шаря взглядом по мужиковой лавке, Пенни про себя решает, что свои же умельцы из Штырь-Ковалей – хоть тот же Ёна – навертели бы костяных побрякушек куда опрятнее. Да и выручка получилась бы ощутимо больше, чем за сырьё…

Но ведь это же днями напролёт придётся среди базара торчать и продавать, ещё чего не хватало.

– Да кто у нас тут купит-то, – усмехается Коваль. – Не говорю уж – кто нам тут место поторговать сдаст. А Эрл здесь давно трётся, и паства у него своя.

– А он правда колдун, что ли?

Коваль в ответ только фыркает.

– Если честно, то мне без разницы. Но Тис с настоящим костяным ведьмарём никакие дела вести не станет, так что, Резак, делай выводы…

Поношенный шмот старшаки берут явно не за красоту – был бы крепок, а разную мелочёвку вроде шапок и всякого нательного и вовсе забирают мешком, не особенно рассматривая, из развала, где их продают по весу. Должно быть, вот и разгадка происхождения Штырёвой розовой майки с блёстками.

Пенни прекрасно всё понимает, а всё-таки становится слегка досадно: небось если приодеть кого-нибудь из клановых красавушек чин чинарём во что-нибудь крутое, так все бы ахнули. Ей самой достаётся пальтишко, вроде бушлата, на котором целы даже все пуговицы, и длинный зелёный свитер толстой вязки. Пожалуй, вещи ей действительно нравятся. И понравятся ещё больше, когда перестанут пахнуть ничейным лежалым тряпьём…

* * *

Пенни-Резак замечает незнакомца издалека.

Без особого испуга, скорее из осторожности, замирает, прижавшись к широкому ясеневому стволу – соображает, что делать.

Третьего дня стойбище навещали двои здешних – гладко перелицованные под людей орчары, служат тут на лесном хозяйстве, аж круглый год с проживанием. Принесли с полдюжины писем для Коваля и одно-два для Тиса. Пенни с Ёной гостей не застали: как ушли с утра, вроде как разведывать, так до темнотищи и прошатались – а никакая добыча и вовсе на ум не шла… Так может, этот – один из тех перекроенных, новую весточку несёт, мало ли?

Нет.

Пахнет от пришлого дорогой тачкой с кожаным салоном, и, ха, какой-то мужской парфюмерией (в памяти смутно мелькнуло, что реклама подобных штук должна быть обязательно чёрно-белая, и чтобы сбоку ещё была всунута Роскошная Молодая Актриса в платье с голой спиной); одежда тоже не такая, в которой обычно по нацпаркам шляются – вроде и без выпендрёжа, а наверняка один шарф, свободно лежащий на плечах, раз в двадцать подороже целого Пенелопиного бушлатика! Стрижка опять же. Будто вчера только в пафосном салоне его стригли, этого непонятного типа. А может, и проседь специально тонировали, ради важности. И откуда такой тут взялся? Ведь явно не заблудился же. Ишь идёт – ни листочек под ногами не шоркнет…

Да кто ж ты такой? Человек ли, орк? И нюхом не вдруг разберёшь…

Пенни-Резак почти уверена, что пришлый её не видит. Да он и смотрит-то вообще в другую сторону.

Даже головы к ней не повернув, незнакомец произносит сквозь улыбку – отчётливо и по-правски:

– Ты, храбрец! Да, там, за деревом… Лети скоком, скажи своим, пусть встречают Аспида.

«Аспид» – Тшешш…

Резаку будто ледяными пальцами провели по загривку.

И впрямь разумно будет метнуться предупредить клан о таком-то госте!

И всё-таки прежде чем побежать, Пенелопа, разом растеряв все уместные к случаю орчьи и людские слова, несколько мгновений таращится на этого нежданного гостя. Чёрт, да ведь он же босиком идёт. Босиком, хотя сегодня аж до полудня в лужицах тонкий лёд ещё хрупал. И ботинки свои в руке за шнурки несёт.

– Чего примёрз, костлявка? – гость щурится, словно смешно ему на Пенни смотреть, и добавляет человечьим языком: – Или по-орочьи не понимаешь?

– Понимаю, – отзывается Пенни. – Вы… ты типа сам Аспид?

Тот смотрит межняку в лицо, как будто так уж ему интересно.

– Да, вот он я, не сдох ещё, смотри-ка, живу пока.

За секунду до того, как навостриться на всех рысях к штырь-ковальскому лагерю, Пенни-Резак не удерживается от замечания:

– Я-то думала, Тис тебя выдумал!

Негромкий короткий смех летит межняку вслед.

* * *

Ещё жиденький предвечерний сумрак не всех пока собрал вместе при стойбище, но большая часть клана-то вверную уже там крутится. Пенелопа решается свистнуть, как Коваль недавно научил, в пальцы. Это кровному орку легко: втянешь нижнюю губу между клыков – и свисти на здоровье, хотя и то вроде не у каждого получается. А у Резака клычата если и покрупней человеческих, так только чуточку, особо не рассвистишься.

Со второго раза межняку удаётся режущий громкий свист, он ведь летит резвее бега и враз привлекает внимание.

– Там этот… рожа людская, говорит – встречайте Аспида!

Сухой стук.

Морган выпускает из рук жердь, которую подтёсывал взамен одной из старых зимних опор для Жабьего дома, и действительно идёт – встречать. Словца не изронив. Высоченный, тяжёлый и кряжистый, идёт один, будто земля вдруг устала его носить.

* * *

Да что это творится-то.

Никто вокруг особо не суетится, но возможно это потому, что Штырь-старшак ясным словом суетиться не велел.

Хотя Тшешшевы перелицованные «ребята», вроде того же Виктора Дрейка, что ни год, бывает, заглядывают проведать, как там дела у Штырь-Ковалей, да сам-то Аспид являлся только однажды, по ранней весне, долгих девять с половиной лет назад. А с тех пор, как в клане зажили человеческие люди, его тут и вовсе ни разочка не видели.

– Да ну не с бедой же он, – высказывается Пенни. – Вроде весёлый шёл, на вид – я не знаю, как прогуляться вышел…

– Ох ё, – по лицу Рэмса Коваля никак не скажешь, чтобы от Пенниных слов ему хоть немножечко полегчало.

«Необязательно ждать беды, – понимает межняк, поглядывая на своих. – Но раз уж явился этот Тшешш-Аспид, так наверное с важнецкими вестями!»

И хорошо, что в этом общем кратком ожидании рядом, слева, стоит Ёна – можно обнять над поясом, а с правой руки – Ржавка-ррхи – можно легонько пихнуть плечом.

* * *

Вот они появляются, сивый-свой да седоватый-пришлый – перебрасываются меж собой мирно звучащими фразами, улыбаются даже – Пенни слышит, что Магранх Череп называет Аспида ррхи. Внешнего сходства меж ними никакущего. Так ведь орчанское родство не делает особой разницы между кровными и назваными, чему уж тут удивляться. У самого-то Черепа, получается, в детях и Руби с Хильдой, и Чабха Булат, и Хильдин Марр, и Чабхин раскосый Билли, а с этого лета ещё и Хаш.

Так и цепляется умишко за своих, за любого, к кому успела привыкнуть, да только это без толку – пришлого ни с кем из Штырь-Ковалей как следует и сравнить нельзя. Не из-за перекроенной морды даже, а шут его пойми почему.

Тис с Аспидом глядят один на другого пристально, с двух саженей, и нипочём не понять – рады, не рады. Конопатый, тот явно счастьем не светится и даже не пытается вылепить себе вежливое лицо, но стоит рядом с Тисом, забрав на руки любопытную Шарлотку, чтобы не мельтешила и не полезла куда не нужно.

– Ублюдок, – говорит Штырь, кивнув гостю.

– Людотрах, – в тон ему отвечает Аспид.

Какой бы неслыханно странной ни была эта манера здороваться, но после такого приветствия встреча сразу идёт живее и веселей.

Никаких особенных церемоний: не знавши можно подумать, будто Аспид вовсе не редкий и важный гость, а всегда при клане был и просто вернулся после недолгой отлучки.

* * *

– Костром пропахнут, вещички-то, – ворчит Коваль. – Небось дорогие.

– Мне почистят, – отвечает Тшешш.

Сидит себе как ни в чём не бывало возле Моргана, у огня, по-прежнему босой. Ботинки свои положил рядом – кожаные, красновато-бурые, на толстой рифлёной подмётке. Хорошие ботинки.

За весь-то вечер Аспид так и не сообщил никаких грандиозных новостей, и вообще, кажется, не сказал ничего особенно важного. Можно подумать, эта вот живая легенда – Тшешш из Пожирателей Волков, господин Джек Холт, глава какого-то там мудрёного отдела из Управления расследованиями – просто так сюда несколько суток из столицы на тачке ехал. У огонька посидеть, супец похлебать из сиротской миски, ноги выпачкать, агась. И отлично проводит время!

Старшаки у него не допытываются. Рэмс Коваль с Аспидом только и перемолвился насчёт того, что вещички на дыму прокоптятся.

Пенни-Резак уверена, что этот гость и в памяти останется – будто на фотоплёнку живьём заснятый: какими-то вспышками, безумными моментами.

Вот порылся по внутренним карманам, извлёк маленький круглый контейнер – вынул из глаз цветные карие линзы, убрал в раствор, закрутил крышечку, снова упрятал в карман. Обругал сами линзы последними словами. Закинув голову, капнул себе в каждый глаз какого-то бесцветного снадобья из крошечного флакончика, поморгал – да и зыркнул вокруг так, что Пенелопу до хребта прохлестнуло: глазища-то орчьи, ярко-жёлтые, на этом будто киношном немолодом лице.

Вот, оскалив белые ровные зубы, натурально обшипел любопытствующих кошек.

Вот окликнул Руби «ребёнком», перекинул ей начатую пачку жевательной резинки – ментоловая, ядрёная, из тех, что слезу вышибают. Моргану сказал:

– Ну, башка, значит, племях у меня теперь целая шайка? Да ещё таких… разных.

И сивый засмеялся.

* * *

Марр, гордый, обнимает заметно уже пополневшую Хильду-рыбарку.

– Эй, а Вертай-то где?

– В делах как в шелках, продыхнуть и то некогда, – фыркает Аспид. – Не без моих скромных стараний.

Вздыхает, говорит вслух, будто бы самому себе:

– И Марина туда же. Мало мне было одного Штыря-людо…

Морган, кашлянув, толкает Аспида локтем в бок.

– …мои поздравления, – изрекает Аспид, не смигнув.

Пенелопа запоздало смекает: этому старому орчаре, пожалуй, и не нужны ничьи нарочные рассказы – обо всём важном он узнаёт и так, вниманием, нюхом, слухом, из обыденной трепотни, из любой повадки, из недомолвки, с полувзгляда. Куда там гению-детективу сериальному. Только в отличие от экранных мастеров дедукции и прочего ищейства, Аспиду ни кляпа не сдались всякие театральные разоблачения: мотает себе на ус, каково идут дела у Штырь-Ковалей, и сидит себе довольнёхонек, пускай от людей как таковых он и не в восторге.

И всё-таки вопреки всей опасной жути, какую только можно заподозрить в этом перелицованном, Пенни отчего-то хочется, чтобы Аспид теперь её заметил.

Должно быть, именно так приходит желание голыми руками изловить гадюку.

Гость и впрямь поглядывает в её сторону. Не в лицо, а всё больше в руки. Пару раз взгляд задержав, вдруг произносит:

– Вот про сирену я бы послушал. История-то как пить дать занятная.

Тут уж многие удивляются.

– Откуда узнал? – говорит Ёна, слегка вздрогнув.

А Штырь-старшак подмигивает Пенни, и лицо у него весёлое.

– Да чего проще – браслет увидел, – межняк старается дышать ровней, и чтобы голос звучал уверенно и спокойно.

«Когда змейку ловишь, ты главное не хоти её съесть…»

– А ты умница, – хвалит Аспид, подпустив в речь некоторого уважения.

После истории, которую Пенни-Резак рассказывает довольно скупо, Штырь добавляет, как бы в заключение:

– А ведь те паршивцы кому-то сиренок сбывали. Мои костлявые в ихней тачке потом нашли книжонку с именами и записями. Мозги я себе намозолил над теми каракулями, но думаю разобрался.

– И на что тебе? – хмыкает гость.

– Ну… пару бойцов возьму – и пойдём присмотрим, Тшешш, всё как ты учил. Сирены ведь нам теперь не чужие. За дружью обиду и отомстить бы след.

Аспид аж глаза ладонью прикрывает. Потом отнимает руку от лица и смотрит почему-то на Коваля:

– Ох, парнишка, я конечно давно знаю, что твою зазнобу ещё дцать лет назад в Ухистане крепко по каске шмякнуло, но чтобы до такой степени тронуться…

– Не в том дело, – спокойно говорит Тис.

– А в чём? Задружились вы на том озере с мокрозадым племечком – хорошо, отлично, и на будущее выгодно. Ещё-то на хрена бесплатно в заваруху лезть? Ради чего, орчьего клана старшак? У тебя своих забот мало?

– Это ты у нас умный, Тшешш. Думаешь, те, кто за ловцами сирен стоят, перед орками точно все до одного чистенькие?

* * *

Аспид молчит какое-то время. Глядит в огонь. Чуть притаптывает по земле ногой, будто бы в ритм песне, которую кроме него никому не слышно.

– Живёт на свете один костлявка, – выговаривает он жутковато-нежным, певучим голосом. – Бесцветный, что твой глист в спирту. На цепи его нашёл в одной конторе, знаешь, с собачьими травлями. Из нас, проклятых, всё-таки бойцы не бойцы – загляденье… Только этот глист в довесок ещё и песенки складывает, ха. А уж памятливый какой оказался. Такого тупозубого мне помог прижать – до сих пор, как вспомню, сердце радуется. И я ведь его не убил, того человечка. Я людским же законом его размазал и опозорил до конца его сраных дней. За орчонка-глиста он бы влёгкую отвертелся. От собаченек, может, тоже бы отклепался. А вот знаешь, что у него на дому нашли при подробном обыске? Страфилей. Свежих два чучела. Тупозубый, представляешь, при моём цепном однажды приятелям хвастался, какую редкую дичь стрелять ездил… Мне-то на страфилей плевать, я вообще думал, они вконец вымерли. А вот сами люди этих злобных куриц в последние годы с какого-то рожна спасать вздумали. Пёрышки красивые, голосить умеют сладенько, я не знаю. Короче, за страфилей людской закон заступился, как за алмазы золотые… Я тогда со смеху чуть не окочурился. Ох и буза поднялась! Про эти-то два чучела. А про глиста моего никто тогда и не вспомнил даже. Ну так оно и к лучшему. Мордочку рваную мы поправили, шлифанули, где надо – теперь та тварь цепная ещё повыше страфилей летает и послаще них поёт, а люди слушают.

Ох. Матушки-Дрызгин старый мафон – орчья песня, спетая чисто, внятно и яростно, человеческими словами.

Почти без музыки.

Под глухой сердечный ритм и лязганье железных звеньев.

Старшаки переглядываются.

– Падма. – произносит Тис без вопроса.

– Ишь ты, – усмехается Аспид, по-прежнему глядя в огонь. – И до вас добралось.

* * *

До густых звёзд Аспид спорит со Штырём – не горячась и без спешки, подбирает слова: «Хорошо, конечно, из врага заживо печёнку вынуть, но куда приятнее обложить гадёнышей их же законом, если только это возможно. И знай потом веселись, глядя, как они потешно корчатся, теряя своё драгоценное житьишко – не враз, а кусок за куском. Да ещё и остаются при этом, как правило, в полном сознании! В иных делах, – говорит Аспид, – от убитого врага толку мало, когда надо всю шарагу выпотрошить и прахом пустить. А ведь людским властям с мокрозадыми ссориться не резон, так что при помощи закона и всякой шумихи тут будет гораздо сподручнее разобрать кого надо на мелкие косточки, чем руками и честным ножиком».

Старшак уступает медленно, с видимой неохотой.

– Хаану, он дело говорит, – замечает Коваль тихонько.

И тогда Тис, сплюнув, протягивает Тшешшу царевичеву записную книжку.

– Похоже, с этой местью ты управишься лучше меня, – признаёт орчий старшак. – Не знаю, может быть, теперь ты и убиваешь реже. Но никто не скажет, будто ты особенно подобрел.

Кувырок

Ночка совсем осенняя, зябкая и тёмная, пусть темнота не страшна для осьмушкиных глаз. До чего же неохота лезть из дома вон, прочь от тёплого бока Ёны, волочься тихонько по холодку, теряя остатки сна – а что поделаешь, если приспичило дальние кусты полить, тут уж никак на месте не улежишь.

Пенни натаскивает длинный свитер, ставший совсем родным за последние дни, привычно поддёргивает к локтю рукав, чтобы не цеплялся за дарёный браслетик. Б-р-р-р, а зимой-то как… Может, в разнопёром клане чего и придумано на этот счёт?

С вечера старшаки отпустили спать нынешних кошачьих пастырей. Может быть, теперь кошкин сторожевой пост не так уж стал и нужен, потому что многие хвостатые забираются теперь на ночлег прямо в дома, в тепло и сухость готовых для зимы ор-чьих жилищ.

Впрочем, на обратном пути межняк отмечает, что при слабеньком «уличном» огне сидят двои: Морган и этот Аспид из Пожирателей Волков. Вовсе спать не ложились – и судя по всему, не собираются. Не коротают ночь разговором – просто смирно сидят. Кажется, у Моргана опять в руке костяная патлодёрка, он вычёсывает пёструю сторожевую. Пенелопе аж за два десятка шагов слыхать её густое рокочущее мурлыканье.

– Пенелопа Нелла Уортон, – окликает Аспид негромко.

Вот теперь становится кисло.

Будто в живот пнули ни за что ни про что.

Это во второй приёмной семье её так звали, Неллой – имя «Пенелопа» им, видите ли, не нравилось категорически.

Пенни сама-то и думать забыла об этом «Нелла».

И среди Штырь-Ковалей она точно ни разу не упоминала – чужая прихоть, давно уже отставшее, не своё, ненастоящее погонялово.

В документах оно вроде бы тоже нигде не было вписано.

Откуда Аспид знает?

Нарочно выяснял, что ли?

Какого рожна ему вообще это сделалось интересно?

– Подойди хоть, если не сильно торопишься.

Голос лёгкий, дружеский, будто знать не знает чёртов гость, что вломил сейчас словечком под самый дых.

Вот Штырь бы на такое нипочём не поддался бы.

Сказал бы: «Не-а, тороплюсь, сон недосмотрен», – или что-нибудь в таком роде.

И ведь можно ответить именно так, вернуться в Зелёный дом, подходить-то Пенелопу никто на самом деле не заставляет -

Да разве уснёшь теперь нормально.

И… надо узнать, что такое у этого Аспида на уме.

* * *

– Ну, – говорит Пенни-Резак, подойдя.

Не очень-то любезно, так и Аспид ей не дружище и не старшак.

Морган кивает ей разок – надёжный, спокойный. Может, потому только и не струхнула как следует, что он тоже здесь, старый штопальщик.

Гость потягивается, вытянув кверху руки, выгибает хребёт, зевает. Потом глядит на Пенелопу мирно, с этакой даже ленцой.

– Да вот хотел получше на тебя поглядеть, раз уж ты всё равно мимо шастаешь – какое там сокровище Вертай до меня не довёз. Присядешь?

«Ладно, – думает Пенни, – присяду. Интересно ты запрягаешь, отчего не послушать».

– Я его, дурака, послал найти и выручить, когда ты в беду вляпалась. А Вертай по-своему решил, знаешь, – Аспид усмехается. – В газетке фото твоё было – пропала, мол, а я с одного взгляда увидел: наш ведь, орчонок, хотя и далеко не чистых кровей. Ну да какая разница. Наша кровь густая, как её ни разведи.

«Ишь ты, по-людски-то чище Тиса балакает.

Может, даже чище Коваля, ха.

Ни ползвука орчанского».

– Вертай-то не оплошал, – замечает Морган.

– Мне тут хорошо, – говорит Пенни. – Я теперь Резак Штырь-Коваль.

– Вижу, – Аспид кивает серьёзно. – И Резаку Штырь-Ковалю мы в Аргесте тоже были бы рады. Роскошь не обещаю, да и выучиться придётся многому, но уж и зад по сугробам отмораживать не обязательно.

Пенни молчит. Не потому, что обдумывает предложение перекроенного, пускай даже оно слегка созвучно её собственным недавним мыслям насчёт отмораживания некоторых частей тела. А просто не знает, как ловчее ответить.

– Спасибо, что Вертая послал, – наконец говорит Пенни-Резак. На человечий манер – «спасибо», а не «мой тебе долг». У Аспида в задолжавших быть ей отчего-то совершенно не хочется. – Вертай меня тогда и правда выручил. Так я пойду, ээ, если другого дела у тебя ко мне нет. Типа спать очень хочется.

Не то чтобы складно вышло, но Пенелопа собой довольна.

Всё равно как если бы знатную гадюку подняла – гладкую, узорчатую!

– Твой дом, твоя воля, Резак Штырь-Коваль, – соглашается гость покладисто. – Одно ещё скажу только быстренько. Мало ли тебе интересно будет о кровной родне послушать – я разузнал кое-что.

Ай.

Иногда гадюки кусают.

Сивый – взметнулись уши торчком – произносит со вздохом:

– Так раз ты узнал, сразу нужно было говорить, а не петлять, чай не в эльфивом подвале связанный сидишь, и не у злой подлюги чё-нить выведываешь.

– Только не надо щас заливать, что это ты и есть мой родитель, – сглотнув, выговаривает Пенни, постаравшись взять тон понахальнее.

– Нет, конечно, – отвечает Аспид. – Будь оно так, я бы тебя давно по любому чиху нашёл. Из-под земли бы вынул. Да и тебя, Резак Штырь-Коваль, отроду бы тогда с человечиком никто бы не перепутал.

Колотится внутри бешеный барабан, разносит по каждой жилке змеиный яд.

– А вот маму родившую мне сыскать было нетрудно. Уважаемая, холёная, с хорошей семьи, да и денежки на твоё содержание дважды в год переводила аккуратно, как полож…

– Стоп, – говорит чей-то голос, кажется, Пенелопин собственный. – Не интересно. Ты обознался. Родня у меня уже и так нашлась. Спать пойду…

Пенни-Резак поднимается и идёт в тепло Зелёного дома – глаза не жжёт, ноги не спотыкаются, всё, наверное, в порядке, разве только вот гулкий бешеный барабан…

– И в лицо ей посмотреть не хочешь даже?

– Да хорош уже, – ворчит Морган. – Уймись.

Дома всё спокойно и хорошо, даже бабушка спит.

И Ёна спит крепко, а значит, точно ничего ужасного с Пенни не случилось, иначе дружище бы сразу подорвался с места, тут и думать нечего. Подлезть теперь потихонечку обратно, и обнять рукой, и лбом уткнуться, упрятаться. Ржавка-ррхи так говорит: «Да мы костлявые и от гадюжьего укуса живьём перемогаемся. А вот гадюке-то потом неделю тошно небось».

* * *

Раннее утро гость проспал в Жабьем доме.

Видать, горазд этот Аспид подкидывать мимоходом разные испытания: Пенни некоторое время наблюдает, как Руби со страшаковыми близнятами, собравшись кучкой, жуют ментоловую жвачку, чуть не подвизгивая от вымораживающего рот ядрёного вкуса; угощают и подошедшего Хаша – тот храбро отправляет белую пластинку в рот. Кривится отчаянно, но угощение не сплёвывает – смеётся вместе с маляшками:

– Ай, зелье, аж до затылка льдом пробивает!

Открывают по очереди рты, чтоб проверить, не прихватило ли у кого язык инеем.

А близнята, гляди-ка, за лето вымахнули в рост, сделавшись повыше Руби, хотя по годам они существенно младше. Такая уж она, орчья кровь. И Шарлотка тоже здорово подросши, и давно уже Пенелопа не видела, чтобы младшее старшаково чадо спало днём, пуская слюни в пёстром платке за спиной у Коваля или у Тиса. Хильда и Марр недавно вперебой рассказывали, как маляшка увязалась с ними к ручью и с веткой в руках подстерегала добычу, ровно прирождённый рыбарь. Конопатый после этого сделал чаду маленькую острогу, чтобы пришлась аккурат по руке.

«Не напасёшься на тебя, опять все вещи малы, месяц назад только новое куплено», – смутный отзвук раздаётся в давней-давней Пенелопиной памяти.

Ха, будто кто-нибудь на свете бывает виноват, что растёт.

Будто кто-нибудь на свете бывает виноват в том, что родился…

Мама…

* * *

Воды для стирки нагрели изрядно. Здесь, на зимней стоянке, шмотьё стирать отчасти даже удобнее: в Земляном доме нашлась торговая оцинкованная жлыга, не то корыто, не то ванна с двумя плоскими ручками, толсто обмотанными шнуром. Никому, значит, не придётся до весны немытому ходить или в снегу гольём купаться.

(- В снегу можно, если хочется, – говорит Ёна. – Это весело).

С Ёной на пару, оказывается, даже постирушки выходят вроде игры. И можно хором радоваться общей необходимой работе, почти так же радоваться, как свободной плясовой драке, потому что ловко выходит. А полощут тряпьё от остатков мыла они прямо в ручье, и отжимают привычно в четыре руки. Крепко отжатый шмот кидают в ванное корыто, и сперва звук получается гулкий – «бляммм», а когда отжато уже порядочно вещей – обыкновенный «шмяк».

– Меня Аспид к себе звал, в Аргесту, – говорит Пенни. – А я не поеду.

Ёна подаёт край последней выполосканной шмотки – хламида бабушки Сал, тёмная в мелких цветочках.

– Аспид командир из лютых, – кивает Ёна. – Тис рассказывал.

Выкручивают мокрую хламиду – каждый на свою сторону, выгоняют из мягкой ткани воду.

– Да очень мне сдалось в Аргесту ездить… ещё узнает меня там кто-нибудь.

– Ну, Аспид бы позаботился, чтобы и вблизях не узнали. Острижка… Волосы бы ещё перекрасили в другую масть, наверное. То да сё. Линзы такие, чтобы глаза другого цвета и совсем с человеческим зрачком. У людей обычно нюх слабый, с трёх шагов не узнали бы.

– Говорит, маму мою нашёл… которая родила, – выпаливает Пенни, сама не зная зачем. – Посмотри, говорит, на неё, хочешь?

Выкрученный краешек ткани вдруг прыгает прочь из рук – не удержишь, сыро шмякается об Ёнино колено.

«Я бы тебя давно по любому чиху нашёл. Из-под земли бы вынул».

И льётся, льётся потоком – не холодная вода тихого ручья – вскипевшие слова.

«да чего теперь глядеть»

«меня-то видеть не хотела»

«вот так ждёшь, ждёшь, ждёшь, как дура, а потом уже не ждёшь, а потом уже не надо»

«остохренели мне эти лютые командиры»

«аж тошнит»

«чё он докопался, гад»

«а я не поеду»

«а я уже не хочу»

Бабушкина одёжка в мелком цветочном узоре перекинута через высокий край корыта. Ёне сейчас обе руки нужны, чтобы обнять.

Вскипевшие было слова помалу стынут и иссякают, так же, как и злые горячие слёзы.

* * *

«Я тебе что-нибудь обязательно подарю, Ёна, – думает осьмушка. – Что-нибудь хорошее и красивое. Из Нимовых памяток, если захочешь. Или от бабушки Сал выучусь и плетежок тебе сплету. Со спицами наловчусь – так свяжу тебе хоть шапочку. Песню тебе сложу, если когда-нибудь сумею. И ещё расспрошу тебя про твою жизнь, какие у тебя бывали беды и приключения…»

Мысли кажутся и неуместными, и удивительными – даже про Мэй такое как-то в голову не взбредало – и правильными. А что? Для хорошего плясу ведь это же обе-двои поспевать должны, а не так чтобы один выламывается, а другой в это время столбом стоит.

* * *

Собравшись отчаливать восвояси, под не по-осеннему тёплым солнышком, старый Аспид отчего-то уже не похож на человека, несмотря на дорогую одежду и искусно перекроенное лицо. Дело тут даже не в жёлтых его змеиных глазищах, которые этот невыразимый орк не спешит снова спрятать за цветными линзами. Может быть, теперь от него не пахнет теми духами и тачкой, вот и весь фокус, а может, просто сама Пенни сейчас уже знает, кто он есть, вот и восприятие подтягивается: безупречно человеческое лицо Тшешша из Пожирателей Волков выглядит нелепой маской на съемках дешёвенького ужастика, в то время как у актёра перекур.

– Ах да, – говорит Аспид в сторону старшаков. – Мало ли… Ты когда-то болтал, что уживёшься среди тупозубых, Штырь-Печень, и они помалу привыкнут к твоей орчанской роже. А я тогда говорил – не бывать этому никогда.

– Было дело, – отвечает Тис.

– Кхм, и некоторые привыкли, – замечает конопатый неописуемо поперечным голосом.

– Так вот глист один, голосистый больно, со всех мощностей на похожем поле бьётся, своими орчанскими песенками. И будь я трижды проклят – есть кое-какой толк. Я бы даже угордился, да только я ж ему давно не указ. Вот вы таскаетесь по своей глуши, ни черта не знаете. А в Аргесте и ещё там-сям людские молокососы зелёные повадились под орков дурачиться. Некоторые аж уши накладные нацепляют и ходят, позорятся, до чего дошло.

Помолчав, Аспид продолжает:

– Я так вам скажу. Если мелькала у вас мыслишка, чтоб опять попробовать, то сейчас – самое время. Городок этот драный, где ты, кузнец, сопляком ещё бегал, пока тебе Штырь поперёк дорожки не ввернулся… Зазимовали бы нынче около него? Бумаги нужные я вам, так и быть, сделал бы. Самому страх любопытно поглядеть, что получится.

Пенелопе слышны обычные голоса леса, ручейный плеск. Вопли маляшьей стайки на отдалении – кажется, Шарлотке свезло-таки заострожить какую-то добычу, и никак она теперь ею потчует подоспевшего кота Дурака. И ещё прямо слышно, как Коваль не орёт.

– Санта-Криспина… – выговаривает конопатый старшак. – Мы не успеем до снега. Тыща вёрст с гаком.

– Только за этим дело стало? – щурится Аспид. – Пару фургонов я пришлю. Перетащились бы со всеми пожитками.

– О новой зимовке клан решает, да не врасплох, – говорит Тис.

Нэннэчи Магда сияет, как именинница, не пряча улыбку.

Дэй коротко присвистывает.

Костяшка и Сорах толкуют втретьголоса, как устроить на новом неведомом месте зимнюю кузню.

Билли Булат тихонько смеётся, толкнув Чабху костлявым плечом.

Марр-белобрыска трёт себе живот ладонью, сдвигает надбровья озадаченно. Бормочет что-то едва внятно – только Хильде и услыхать.

Рыбарка говорит громче:

– Мне вообще-то рожать посреди зимы…

Шала кивает, положив руку Хильде на плечо, и глаза у Шалы горят живо и ясно.

А Морган, покосившись на дочку, говорит:

– Горхат Нэннэ, хоть бы никому не поперёк нутра. Не то мне спорить придётся, а я этого не люблю.

* * *

– Ну, не передумала ты о нашем деле, Пенни Штырь-Коваль? – напоследок осведомляется Аспид.

– Не…

– Время есть, денька четыре, пока ещё фургоны зашлю. Бойкий орк с лицом вроде твоего многому бы в Аргесте у меня выучился. И возможностей там погуще.

«Да я уже и тут выучилась».

– Не, – повторяет Резак. – Я тебе не пригожусь. Людей убивать завязала вроде. Пою так себе. Разве что в национальную сборную по бегу, это я, наверное, могла бы, только чёт душа не лежит. Я бестолковая.

* * *

Жизнь делает кувырок – есть от чего башке пойти кругом.

Но сейчас, пока солнце ещё согревает землю и воздух в осеннем краю можжевельника и упрямой полыни, и до небывалой перемены судьбы остаётся полных четыре дня, Пенелопа Резак Штырь-Коваль только слегка удивляется собственному спокойствию.

Хорошо.

Всем бы впору бегать, как ужаленным, а вместо этого Коваль выволок на траву рябой толстый половик, чтоб не холодно было сидеть, а Тис улёгся, пристроив голову на колени хаану, и читает старую книжку про унылые сиротские приключения некрасивой девушки-гувернантки, и по лицу видать – дико прётся с этого скучного занятия.

Самой потом, что ли, попробовать читануть.

А то пару лет назад так и не осилила.

Варят людской обед, и крепкий духовитый чай для всех, кому взбредёт желание почаёвничать.

Сохнет чистая одежда, которую они с Ёной славно сегодня выстирали, вбирает в себя здешний добрый воздух, и её приятно будет надеть.

И рядом те, которым не плевать, что живёт на свете межняк Пенелопа.

Те, для которых она достаточно хороша.

Эпилог

Сонная земля ещё не держит снега, легко плавит редкое белое крошево. На удачу Штырь-Ковалям, ласковых дней этому сумасшедшему октябрю отмеряно больше, чем ненастных.

Обживаться на новых местах бродячему племени привычно, небось не в первый раз.

Но чтобы так близко к обычному людскому городку…

Пускай тяжеловато было в три ходки перетаскивать зимний скарб через лес к месту великого сбора; пускай за долгие угрюмые часы в пути Крыло нет-нет да принимался по-звериному скулить, утыкаясь в Ржавкино плечо, а Хаша, бедолагу, полдороги тошнило; пускай эту новую стоянку Пенни-Резак ещё не успела как следует присвоить и полюбить.

Лишь бы сбылось.

Лишь бы хватило терпения, осторожности и удачи.

«Орку любой бережок – переправа».

Здешняя река называется Лимм. Шире Мельничной самое меньшее втрое, Лимм кажется Пенелопе спокойным и скучным, хотя Коваль успел уже рассказать, что в паводок Лимм норовист и однажды до того возбух, что залил новый мост по аргестской дороге. Коваль утверждает, что «Лимм» – людское название, ещё от каких-то древних переселенцев, и означает оно «прямо перед нами»[3]. Тис, хмыкнув, возражает: «Лимм» по-правски – это красивая чубарая масть, редкостная, в мелкую пежину; стало быть, реку и орки могли назвать так задолго до поселившихся здесь людей – за пёстрое дно, за блики на колеблемой водной глади, а то и по имени какого-нибудь отчаянного орчары… или коня.

Впрочем, подробного спора старшаки не затевают и оба соглашаются: имя здешней реки такое старое, что вполне может быть общим у орков и людей, равно принадлежать и тому, и другому корню.

Ещё накануне отъезда конопатый вместе с Костяшкой и Сорахом успели закончить пять хоруншей – лунные серпы, ножи-улыбки, те самые бывшие зубья от матушки-Дрызгиной бороны. Подарок каждому штырь-ковальскому прибытку за минувшее лето…

Собственный новый хорунш кажется Пенелопе тяжеловатым и чуть неуклюжим – в сравнении с привычным прямым резачком. К тому же старшаки не велят пока особо-то шляться по окрестностям при больших острых железках: вот уж незачем лишний раз пугать местных жителей, им и так небось нелегко будет привыкать к новому соседству.

Зато уже-не-Последние от подарков делаются такие счастливые. Шала поднимает светлое лезвие к лицу, прикоснувшись губами – показывает серебристо-острую улыбку шире рта.

А межняку Пенелопе дороже святого ножа к нутру ложится гордый и тёплый старшачий взгляд, и крепкое объятие, и короткое Тисово слово:

– Совсем наша, шакалёнок. Совсем наша.

И если бы не горячий ком, отчего-то подступивший под горло – смех ли, слёзы, или нечто совсем другое, для чего у Пенни-Резака нет никакого названия – она бы ответила: «А вы – мои».

* * *

Радио здесь работает не в пример чище, чем на прежнем месте. Включают его ненадолго, а то костлявые знай залипают, вслушиваясь в отзвуки огромного рукотворного мира и напрочь забывая о своих делах. Ну, если передают какую-нибудь песню Падмы, то не грех и залипнуть; Пенни твёрдо собирается при любой хорошей возможности раздобыть себе фанатскую футболку с Падминым портретом, хотя даже не имеет понятия, какое же там лицо принадлежит этому вынимающему сердца голосу. Разве что со скупых нежных слов Аспида – «бесцветный, что твой глист в спирту» – чёрт знает что можно себе вообразить. Только Пенни уверена – узнает. Нутром узнает.

Именно по радио, из какой-то коротенькой новостной сводки, Штырь-Ковали узнаю́т: верно, Аспид там у себя в Аргесте время даром не терял, по сиреньему-то вопросу. Запустил свои руки – аж под самый Холлбург. Сама Пенни бы как есть мимо ушей пропустила: «Управление расследованиями, бла-бла-бла, отдел нечеловеческих рас, бла-бла-бла, начало масштабную проверку в отношении», – скучища. А вот Морган со Штырём враз уши навострили.

– Однажды я Ублюдка побил, – улыбаясь, говорит Тис. – Но никогда и в башку не приходило, что я на словах его переиграю. А оно даже приятнее. Слышишь, ежовая морда?

Строго говоря, Рэмс как раз уже намыливает подбородок, чтобы расстаться со щетиной, но от звания «ежовой морды» он и не думает отругаться.

– Ну а то, – немного невнятно отвечает он. – Знатно ты подцепил старину Аспида.

– С этой местью он управится лучше меня, – Штырь пожимает плечами.

Пенни как раз учится у Штыря хитро оплетать шнуром ножевую рукоятку – ей хочется, чтобы получилось красиво. Не дрогнет рука, не упустит гладкий нейлоновый паракорд. Пусть и захлестнуло солнечным тайным жаром посреди прохладного утра – ай да старшак!..

* * *

Наверное, мало кто из людей, знающих об орках лишь понаслышке или из какого-нибудь жутковатого кино, мог бы в это поверить: с самого предзимья иные костлявые балуются – читают ватажкой какой-нибудь старый учебник или книжку, из тех, что Коваль натащил. Морганова Руби считается в клане умницей: половину учебников уже назубок знает, как будто они забава, а не страшная тягомотина. «Если с этой зимовкой дело сладится удачно, – говорит Коваль, – глядишь, желающим можно будет попробовать сдать экзамены…»

Не то чтобы Пенни была в восторге от такого поворота, но Ёне идея нравится. Любит он математику. На задачку кидается, будто в драку. Ещё, показывая руками, объясняет: как всё отнять (руками загребает к себе), как сложить (в кучу), как поделить (на несколько маленьких воображаемых кучек) и даже как умножить (снова загребающее движение).

То ли азарт у Ёны заразительный, то ли теперь, когда никто не стоит над душой, не ругается, не торопит и не заставляет, Пенелопа тоже иногда включается в эту орчью игру со школьной людской наукой. Может, не такая уж она и трудная. Может, не такая уж Пенни и тупая.

– Ух, погоди, Резак, чуть башка не лопнула, – смеётся Ёна после одной особенно заковыристой задачи про какие-то бестолковые поезда.

Как же всё-таки хорошо сидеть рядышком в тепле орчьего дома, при мягком очажном свете. Мяша-беломордая щурит зелёные глазища. Трои Штырь-Ковалей, которым наука сегодня надоела раньше, чем Ёне, тишком играют в карты, а нэннэчи Сал плетёт у себя в уголке очередной тесёмник под длинную песню про красивый домик, где жили рыбаки – дела там у этих рыбаков уверенно сворачивают в сторону триллера, как это обычно и происходит почти во всех бабушкиных песнях.

– Рэмс Коваль рассказывал, у них в городе на зимневорот маляшки и молодь рослая рядятся кто во что горазд и ходят по домам, сласти клянчат, – вдруг говорит Ёна. – Так я чего думаю: обряжусь в человека и тоже пойду попробую. Если ты со мной. В одиночку, знаешь, боязно соваться.

– И как же ты – в человека?..

– Ну, как… бородищу сделаю с рогаткиной шкуры – там как раз, где горло, волосья такие длинные, – а на уши шапочку натяну.

– Ещё брови углём себе нарисуй, – советует Пенни. – Вылитый человек получишься.

– Так и сделаю! А ты?..

Пенни задумывается.

– А я тогда вокруг глаз сажей черноту наведу и нос помажу, за черепок сойдёт.

– У Моргана спроси, может помнит, как под черепок разукрашиваться. В его клане так делали – на бой и на рожания…

* * *

«Если бы кому-нибудь на свете взбрело бы в голову написать обо мне книжку, или кино сделать, вот получилась бы ерунда», – мысли Пенни-Резака текут медленно и легко.

В самом деле, ничего такого, что меняло бы судьбы мира.

Ни битв, решающих историю целого царства.

Ни избранной героини, обладающей могущественными и тайными силами – или хоть красивой.

Ни страстей каких-то бешеных, на разрыв аорты, как это в некоторых книжках бывает.

Ни даже великих мыслей, чтобы потом обмозговать их как следует на досуге и от того сделаться лучше, умнее и добрей.

(А занавеску всё-таки надо будет достать ещё одну. О малом доме с колокольцами у входа, конечно, рано ещё и думать, а вот полотнище бы – нам с Ёной типа было бы в самую масть. Ну, время от времени…)

Просто история одного межняка, потерянного и нашедшегося.

Но, может быть, эта история тоже стоит того, чтобы её рассказать.

Как мы поём

1

Горхат Нэннэ, какой из меня старшак.

Решето, расшатанный штырь да пустой мешок.

Если я впереди – так всего на неполный шаг.

Если чую тропу кочевую – на мал вершок.

Если каждый из них,

недобитых,

несёт с собой

Промороженный ужас и лютый голодный вой.

Твои первенцы дети все мы, родная грязь.

Нам идти через все ады

наугад

насквозь,

Огрызаясь и друг за дружку на жизнь держась.

Мякоть,

слякоть,

упрямая орчья кость.

Горхат Нэннэ,

Какой из меня старшак –

лишь бы их сохранить живьём.

Если чуткое ухо склонишь,

послушай,

как мы поём.

2

Мать Криспина, какой же я им старшак.

Абсолютно левый зелёный людской мужик.

Я учился до белых глаз, до звона в ушах,

А по правде-то знаю меньше любого из этих,

живых,

больших.

Вечно юная кровь по жилам у них – древна.

Жгучей тисовой браги мне вовек не допить до дна.

Дотянусь ли вровень до страшной моей любви?

Изловчусь ли выковать сердце своё сперва?

Удержусь ли в горячем слове его – «живи?»

Отыщу ли на орчьем жале свои слова?

Мать Криспина,

Какой же я им старшак –

Но старшачить теперь вдвоём.

Если хочешь, послушай,

послушай,

как мы поём.

3

Эй костлявые

недобитые

всех мастей,

Переярки невиданных

новых

живучих стай!

Было время обвыть нам каждую из потерь,

Было время прославить святую сталь.

От шального ветра

до кошкиного прыжка

Мы поём о живых горхатах –

О старшаках,

Наших праведных старшаках!

Столько силы,

что нас растили, отбитых чад,

Всё простили,

об этой силе они молчат –

Нипочём

диким чарам не стать кошмаром.

Мы не ищем брода, идя огнём –

Чистым жаром, багряным, рыжим –

Целый мир, не дыша, услышит,

Мир услышит,

Как мы поём.

Примечания

1

В нашем мире это стиш Михал Юрьевича Лермонтова, «Морская царевна».

2

В нашем мире это «Двенадцатая ночь, или Как пожелаете». Ума не приложу, как это Магде Ларссон удалось переложить эту шекспировскую комедию на орчанские реалии.

3

Limm – В нашем мире вроде на ирландском наречии так и есть: «прямо перед нами», но когда я ещё Тисовуху варил, я этого не знал, каюсь.

Content

Валера Дрифтвуд
Осьмушка

Шакалёнок

Осьмушка

Притаившись

Чистое

Можешь бегать

Туман

Мясо

Лезвия

Понарошку

Игра

Живьём

Под ноги

Ничего страшного

Мальчик

Нельзя

Вольно

Из слов

Угли

Немёртвые

Не ждали

Чего ждать

Пускай

Ошибки

Узелки

Слушай

Время возле правды

Горхатовы сердца

Сквозняки

Рубежи

Наяву

Можно

Заяц

Перелом

Поворот

Украшения

Аспид

Кувырок

Эпилог

Как мы поём

Примечания