Валера Дрифтвуд

Земля

© Валера Дрифтвуд, 2023

© Оформление. ООО «Издательско-Торговый Дом „Скифия“», 2023

Глава 1

Море дышит пронизывающей стынью.

Здесь, на берегу залива, настоящее лето кажется выдумкой. Рина жалеет, что не надела под куртку шерстяной свитер.

Сегодня солнца не различить за плотными низкими облаками, с неба сеет морось, и даже представлять неохота, как же будет холодно плыть по этой угрюмой воде на маленькой моторной лодке.

Остров лежит у смутного горизонта – бугристый шрам, синяя полоса одичавшей земли.

Сэм держится молодцом, как обычно. Живо таскает в лодку припасы и оборудование, смеётся о чём-то с госпожой Брук – остриженной по-мужски седой тёткой. Брук отвезёт их на место, а через необходимое время доставит обратно.

Должно быть, дело в том, что Рина совсем не выспалась накануне от мандража перед началом новой большой работы, а тут ещё эта погода – будто июнь у октября украл, назло всем метеорологическим прогнозам.

Дуться на погоду нелепо и очень по-детски. Но смириться не так-то легко. Рина совсем иначе представляла себе жданную первую встречу с дедушкиным островом.

Эти вёрсты старого леса, окружённые горькой водой, на карте отмечены расхожим, почти безличным названием: «Дикий».

Дедушка Ибрагим всегда говорил иначе: «Страфилев край».

* * *

День обещает спокойствие, но легко может и обмануть.

В самую мокрядь крылатые обычно не баламутят. И земляные грядки сегодня точно можно не поить. Хоть и вовсе из дому не выходи, разве что ненадолго, для Мины за свежим пропитанием, да заодно проведать Мэгз. Мина почти уже выздоровела, завтра, пожалуй, можно отпустить на выгон – небось Мэгз скучает.

А вечером хорошо бы устроить себе праздник, открыть всё-таки остатнюю банку с персиками в сладком сиропе. Брук со дня на день привезёт ещё консервов, привезёт и персиков. Если, конечно, планы перебраться жить к детям в город так и остались пустой воркотнёй.

В крайнем случае можно мотаться на матёрую сушу сам-лично, когда море это позволяет – по летней ли горькой воде, по зимнему льду. Погано, да если припрёт, ещё и не то сделаешь. Тащиться на почту за деньгами – какие-то люди из дальнего далека присылают их за жизнь на острове, трудно понять, почему. Потом в лавку. Неприятно туда соваться, а что поделаешь. В сельце вообще бывает мало чего приятного, помимо банок с персиками. Хотя и нехотя, да признаешь – людская лавка довольно сильно упрощает жизнь.

Ясный, наглый голос медной рынды от береговых ворот бьёт в куски медленные мысли.

Ну-ка живо, большой чайник на плиту, да оживить огонёк парой поленьев!

Брук на своей газолинке, больше некому.

Привезла персики.

* * *

Небесная мелкая морось сделалась настоящим дождём, холодным, сквозным. Рина совсем замёрзла, не особо спасает даже мембранный плащ поверх куртки.

Ещё одна неожиданность: галечный неуютный берег, насколько хватает взгляда, забран высокой смолёной решёткой с запретительными табличками. Забор отступает от моря метров, может, на двадцать, и за ним остров круто берёт кверху, укрываясь сосновым лесом. Поверху ограды пущена поржавелая проволока с колючками.

И хотя Рине умом ясно, что всё это устроено не зря и не попу сту, детская нелепая обида от этого понимания никуда не девается. Не может, не должен, не имеет права волшебный, таинственный Страфилев край встречать их уродливым забором и колючей проволокой!..

– Чтоб не шлялся кто попало на свою голову, – объясняет Брук.

Сэма, похоже, никакому разочарованию не пронять, улыбается как солнышко, ладонью смахивает дождевую влагу с лица. Без Сэма, наверное, Рина ещё долго не собралась бы сюда приехать. А без неё, Рины, ещё неизвестно, как бы он сюда попал.

Моторная лодка разгружена и утащена под дощатый навес. Там кверху дном пристроена ещё одна лодочка, простая, поменьше Бруковой моторки. В мореплавании Рина не спец, но на этом судёнышке ясно видны следы не слишком-то аккуратной починки.

Всё это вместе – дурацкая ограда, еле как отремонтированная лодчонка, щелястый навес да вдобавок собственная глупая обида – кроет ощущением неправильности, ошибки.

Дедушка Ибрагим рассказывал совсем по-другому…

Но он и бывал здесь в последний раз лет двенадцать назад, до своей болезни.

А как быть с отчётами фонда? Рина очень внимательно их читала. Остров Дикий, частный заповедник. Круглогодичная станция, с расчётом на комфортное проживание шестерых сотрудников – правда, в последние годы штат урезали до двух квалифицированных и одного подсобщика.

Высокие ворота с оконцем, забранным изнутри толстой стальной сеткой, выглядят, пожалуй, чуть поновее и поопрятнее прочих здешних творений человеческого труда. И они заперты. Но у ворот на длинной скобе висит корабельный колокол. Брук поднимает трезвон, чтобы их впустили – к счастью, короткий, вблизи громкий звук бьёт по ушам – будь здоров.

– Щас примчит, – говорит Брук безмятежно. – Если, конечно, дома сидит, а не где-нибудь зверью хвосты крутит.

«Странно, – стуча зубами, отмечает Рина, как о чём-то постороннем и далёком. – На станции ведь всё равно должен кто-то быть, даже если двое из трёх отлучаются по каким-либо надобностям. Хотя бы тот подсобщик из нелюдей, на бессрочном контракте…»

Рине не нравится слово «орк»: оно похоже на звук, с которым отплёвывают горловую слизь.

Названия, которые произносили знакомые эльфы, когда разочек речь зашла, ей тоже показались не слишком симпатичными: «враг» или просто «тёмный» – вряд ли это такое уж исчерпывающее определение, как ни крути. Сэм тогда и рассказал, словно весёлую байку, что ему однажды такой «враг» очень ловко машину отремонтировал, хотя, наверное, и поломка-то была ерундовая. Знакомые эльфы тогда поулыбались вежливо, но, кажется, ни словечку не поверили.

А здешний… не-человек – всё-таки давний работник. Должно быть, по-своему верен и живой мечте дедушки Ибрагима о Страфилевом крае. Зачем заранее думать о нём плохо?

Ужасно хочется поскорее попасть в тепло станции, которая за эти годы непременно стала хорошо обжитым и уютным домом. Со всеми наконец познакомиться…

Кто-то мчит вприпрыжку по широкой тропке вниз, к воротам.

И вдруг останавливается, будто споткнувшись.

– И года не прошло, – иронично радуется Сэм. Видно, сырой холод пронял и его.

– Отворяй, дружище – таких гостей привезла! Давай, чертила, задрогли же, – орёт Брук.

Не-человек, о котором Рина ничего плохого заранее не думала, что-то не торопится их впускать. Щурит немыслимо бледные глазища из-под нелепой, ядовито-оранжевой шапочки, прижимает к голове длинные рваные уши. Ясно, что на минутку выскочил – без дождевика и даже без куртки, но теперь стоит столбом, и футболка на худых угловатых плечах совсем уже смокла под дождиком.

Вдруг, как будто что-то решив, не-человек заявляет, глядя только на Брук:

– Жраньё оставь, потом заберу. Сопляков сейчас обратно увезёшь.

Голос звучит, как подпорченная гармонь, сипло и со свистом. Подумав ещё мгновение, добавляет ещё непонятное:

– А чай я тогда в одно рыло выпью.

И уже поворачивается, чтоб уйти.

Глава 2

Перепалка у ворот приобретает оттенок сплошного безумия. Хотя как сказать – перепалка: тот, в оранжевой шапочке, стоит молча, спокойненько свесив вдоль тела длинные руки, и только глазеет хмуро на ругающуюся Брук. Та несёт какой-то бред, то и дело шикая на Сэма с его куда более разумными аргументами. А самой Рине ужасно хочется сжаться в комочек, закрыть глаза и оказаться подальше отсюда, в сухости и тепле.

– Шиш я тебе еду оставлю, всё с собой заберём, если не пустишь!

– Кхм, здесь между прочим, Арина Стахова, законная наслед…

– Ш-ш-ш-ш, примолкни!!! Слышь, чёрт, ну давай, не дури. Кто ещё кроме меня будет тебе сюда всё нужное таскать?! Сидишь, как сыч, на своём острове, а ведь я могу и обидеться! Сам потом и пыхти, в деревню плавай на своей скорлупке.

– Вы же здесь наёмный работник, на зарплате, Арина теперь может и уволить за такие…

– Ш-ш-ш, парниш, тебе слова не давали! Знаешь что, ор-чара? Двадцать банок персиков. Не хочешь – не пускай, только я их все посерёд залива выкину, потопнут – хрен достанешь!!!

При этих словах не-человек зло морщит лицо, смаргивает дождь с ресниц.

– Вам что – документы показать?! Рина, ты-то что молчишь? Скажи этому…

Сэм абсолютно прав.

Нужно сейчас же собраться и сказать что-нибудь неотразимо убедительное, может, и вправду придётся лезть в недра рюкзака за документами. Или хотя бы приказать упрямому существу позвать кого-нибудь из людей. Ох, ну зачем зубы так жалко стучат от холода – наверное, даже челюсть прыгает. Не-человек поглядывает на Рину – вскользь и мимо глаз, кажется, с презрением. Если сейчас же…

– Только. Ради. Персиков, – глухо, сквозь зубы ворчит тот, с другой стороны забора, подходит к воротам вплотную и принимается чем-то там лязгать.

Спустя очень долгую минуту одна створка высоких ворот немного приоткрывается.

Как только прибывшие протискиваются в неширокий проход, не-человек закрывает визгливо скрипнувшую створку, едва не прищемив Ринин мембранный плащик, и снова лязгает засовами – их оказывается несколько, и каждый прикрыт сверху чем-то вроде плотного прорезиненного чехла. Движения выходят резкие, сердитые.

Заперев вход, не-человек перенимает у Брук большую клетчатую сумку и, не говоря никакого слова, прёт по тропе, широко шагая. Что ж, если навьюченный тяжелее остальных Сэм и рассчитывал на некоторую помощь, то своей досады он старается не выдать. А вот самой Рине становится всё труднее не думать плохо об этом незнакомом существе.

Путь до жилой станции, пускай и в горку, занимает куда меньше времени, чем всё это дурацкое торчание у ворот. Наконец-то нечто правильное и надёжное. Большой крепкий дом в один этаж, на каменном фундаменте, выстроен из местной лиственницы. Рине это известно, потому что она позаботилась заранее многое разузнать. Вдоль одной стены устроена просторная крытая веранда с крыльцом. «Наверное, в ясную и тёплую погоду на ней просто замечательно отдыхается», – думает Рина.

На веранде бледноглазый стаскивает рыжие сапоги, оставшись в каких-то обмотках, и ставит обувь на старую выцветшую клеёнку у двери в дом – пятками к стене.

– Ну-ка живенько, ребята, обутых вас в дом-то не пустит, – говорит Брук, так же разуваясь на клеёнке. Не-человек, не глядя, придвигает Брук низкую табуретку, чтоб ей удобнее было разуться. Лицо у него при этом такое злое, словно он гораздо охотнее разломал бы ту же табуретку об тёткину седую голову.

* * *

Злость злостью; но обижать Брук и вправду было бы не умно, с какой стороны ни взгляни. И дело не только в персиках, как ни печально это признавать. Не только во всякой гнуси вроде походов на почту и в лавчонку, которые деловая Брук давно взяла на себя.

Один из понаехавших сопляков, белозубый бугайчик, при воротах всё встревал, лопотал какую-то смуть, перебивая Брук едва ль не через слово. Та, ясное дело, окорачивала – но бугайчик явно считает, что его должны слушаться! Будто они все ему должок задолжали. Кто их, людей, разберёт – да они и сами частенько путаются… То есть вполне может статься, что Брук притащила их сюда не то чтобы по своей вольной воле. Тем более незачем её обижать.

То, что это не новые станционные наёмники пожаловали спустя столько-то годков – так это было ясно сразу, хотя от бугайчика несёт знакомым запахом чёрного горького напитка. Такой же любила по утрам варить Элис, да и некоторые другие наёмные не брезговали. Но нынешние понаехавшие какие-то чересчур молоденькие; не так себя ведут, не так одеты; а курносая коротенькая соплячка, та было вообще скисла – того и гляди заплачет.

И ни один из них ни разу не поглядел наверх.

* * *

В маленьком сумрачном коридоре устроен гардероб – длинный ряд колышков вдоль стены. Там они по примеру Брук оставляют дождевики и куртки. Рине очень уж бросается в глаза, что этот ряд до их появления был подозрительно пуст: всего одна толстая стёганая куртка и ещё какая-то слегка пожёванная хламида, текстурой напоминающая старое кирзовое голенище. На полу лежат внахлёст симпатичные желтоватые циновки. Циновки Рине нравятся, ходить по ним приятно. Пожалуй, разумно не пачкать их, не топтать уличной обувью.

К плотной двери приделана изнутри пружина, ловко возвращающая дверь на место. Из «гардероба» они попадают в большую комнату, тёплую и сухую, и бледноглазый сразу поспешает к здоровенной дровяной плите – снять исходящий паром чайник. Задвигает при помощи страшенного ножа круглую чугунную крышку на пышащее жаром отверстие, и только потом ставит на пол клетчатую сумку Брук. Тем временем та валится в развёрнутое к плите кресло, вытягивает ноги. Ха, да у суровой госпожи Брук, повелительницы моторной лодки, оказывается, смешные девчоночьи носки: розовые в красное сердечко.

– И я-то тебя, друг, перед этими честными людьми на все корки… хвалила, а ты дуришь, – упрекает она, хотя на самом деле об орке и парой слов не обмолвилась.

Тот, похоже, упорно делает вид, будто Рины и Сэма здесь нет. Шуршит чего-то по стенным полкам, обдаёт голубой заварник кипятком, сыплет туда нечто сушёное и травяное. Добавляет прямо в заварник белую глыбку из банки с колотым сахаром, заливает всё это из чайника. Ставит чайник на стол, на круглый и гладкий древесный спил, видимо, служащий здесь подставкой под горячее, а голубой заварник укутывает матерчатым чехлом. Всё это «друг» проделывает с невероятной скоростью.

Рина, разгрузившись от рюкзака и присев на краешек некрашеного табурета, следит за не-человеком почти заворожённо: именно таким порядком – только не настолько шустро – любил заваривать чай дедушка Ибрагим… Краем глаза она замечает, как Сэм страдальчески вздыхает, глядя на действия бледноглазого: Сэм в точности знает, как следует правильно заваривать благородный напиток, и здесь, конечно, весь ритуал порушен – ошибка на ошибке. У Сэма достаточно вежливости и такта, чтобы не встревать.

Без малейшей передышки бледноглазый открывает клетчатую сумку и начинает выгружать оттуда провизию. Свиную и говяжью тушёнку без особого почтения рассовывает по полкам, туда же отправляются и пачки макарон. А вот банки с консервированными половинками персиков выстраивает прямо на полу в аккуратный ряд, после чего, тяжело глядя на Брук, сообщает:

– Здесь не двадцать.

Сидит на корточках перед этими проклятыми консервами – нескладный, тощий, смокшая на плечах ткань футболки облепляет напряжённые бугры злого мяса.

«Ведь убьёт», – сухим льдом обжигающая мысль лишь успевает мелькнуть в Рининой голове, но Брук, ничуть не обеспокоившись, потягивается в кресле и отвечает с добродушным смешком:

– Ну а то я тебя не знаю… За десяток – пустил бы гостей-то?

– Не.

– Вот то-то же.

С кортов не-человек садится прямо на задницу, смеётся грудным взлаивающим смехом, стаскивает с головы свою шапочку:

– Провела, щ-щука. Ничё. Отыгра-аюсь!

Густая короткая щетина на скальпе стоит торчком, цветом в чёрный перец, круто пересыпанный с солью. От лба наискось к макушке видны три длинных голых рубца, и ещё один чертит башку из-под рваного уха.

– Это всё очень мило, – говорит Сэм терпеливым голосом. – Но всё-таки: а где все люди? Я имею в виду, сотрудники?

Рине делается немного стыдно: это она должна была спросить, не оттормаживая и не залипая тут в тепле на близкий сердцу метод заваривания чая.

– Элис Вестмакотт, Юзуф Тайхан, – кивает она. – Ведь сейчас их вахта.

Имя подсобщика на бессрочном контракте, не-человека, тоже мелькало в отчётах фонда, причём даже с некоторыми различиями в написании, и Рина его читала, хотя трудно предположить, как оно правильно произносится – странный набор букв…

Подсобщик на бессрочном контракте, который насилу их соизволил пустить в Страфилев край, да и то, как выясняется, исключительно благодаря арифметическому обману, озадаченно смотрит на Рину, потом переводит на Брук вопросительный взгляд.

– Юзуф… Элис… Как же, помню, были такие, – отвечает Брук. – Так ведь все уже лет пять как уволены, с полным расчётом.

– Шесть, – уточняет не-человек.

– Тут на по стоянке только наш чёртушка.

– Только я.

Некоторое время все молчат. «Чёртушка», как будто эта подозрительная нестыковка не имеет к нему ровным счётом никакого отношения, встаёт с пола. Убирает персики на самую верхнюю полку, к ещё одной такой же банке, и ставит на стол две по меньшей мере полулитровые кружки. Потом, будто вспомнив о чём-то неприятном, добавляет к ним ещё две.

– И кому же тогда фонд Ибрагима Стахова платит деньги, если квалифицированных работников здесь давно нет, хотелось бы мне знать? – тихо произносит Сэм.

Вот опять он задал вопрос, который, по совести, следовало бы задать Рине. Как хорошо, что хоть у кого-то здесь ясная голова. Но Рина совсем не чувствует за это благодарности – только беспомощность и тоску. Деньги ведь даже не главное, особенно когда их много…

– Но отчёты… – даже голова закружилась. – Мы каждый год получали отчёты. Количество страфилей. Их здоровье. Убыль и прирост, количество пар. Состояние острова. Нужды станции…

Шесть лет.

Шесть лет назад дедушка стал совсем плох, почти перестал понимать, что вообще вокруг происходит. А в сравнительно ясные дни неизменно говорил о Страфилевом крае так, будто только вчера оттуда вернулся. Рине тогда едва исполнилось тринадцать лет. Все дела фонда тогда взял на себя господин Ходжкин. Великодушный господин Ходжкин, давний дедушкин друг, всегда такой старомодно вежливый. Чуть позже у него появилась помощница, его племянница, улыбчивая Дора…

Чёрт.

Чёрт, чёрт.

Как же господин Ходжкин отговаривал Рину ехать.

И ведь вполне разумными аргументами. Разобраться с делами после дедушкиной смерти. Ни в коем случае не бросать учёбу. Сдать экзамены. Отдохнуть и развеяться после такого тяжёлого года в более удобных и солнечных местах. Подождать подходящего сезона. Остров ведь никуда не денется. Там всё в порядке, и отчёты отличные. Недавно транспортировали и установили новый водяной насос… новый генератор… сотрудники просят обновить крышу…

Господин Ходжкин и улыбчивая Дора почему-то уже три дня не выходят на связь. Рина даже немного беспокоилась, всё ли у них в порядке после её отъезда.

– Отчёты? – хмыкает Брук. Вид у неё искренний, сочувствующий. – Ты прости, милая, но ведь бумажку-то кто угодно выправить мог. Орчара-то отродясь отчётов не пишет…

– Не грамотей, – кратко отзывается не-человек, разливая по кружкам тёмно-коричневую жижу из заварника. – Кому холодной разбавить… вон в углу бак. И ковшик.

– Та-а-ак… – тянет Сэм. – Рина, что же это такое получается?

– Чай. Чай получается. Негорячий, – поясняет бледноглазый, зыркнув на Сэма, как на придурочного.

– Мой покойный господин Брук… он всегда говаривал: трудно найти хорошего бухгалтера… Один бухгалтер у нас в рыболовной конторе был такой хороший, что его, собаку вшивую, двенадцать лет потом искали вместе с кассой – так до сих пор и не нашли.

Брук тяжело поднимается из кресла. Рина переводит взгляд с пыльного электрического светильника, которым здесь явно не пользовались очень давно, на пол прямо перед собой, и тупо смотрит на розовые носки с сердечками. Госпожа Брук легонько гладит Рину по плечу короткопалой рукой.

Глава 3

Брук пересаживает Рину в кресло, поближе к плите. Сквозь щель чугунной заслонки видно жаркое мерцание. Сэм подаёт Рине в руки большую кружку слащёного чаю и говорит, что если немедленно принять меры и дать знать кому следует, то всё не так и страшно, Ходжкин – если это действительно он виноват – не отвертится, и, наверное, часть денег ещё можно будет вернуть.

Да если бы дело было в простом воровстве. Фонд – не настолько уж существенный кусок пирога. От одной лишь мысли о предательстве гораздо больнее…

Рина глядит на узкую полосу огненного мерцания. Конечно, не камин с открытым чарующим пламенем, чтобы любоваться, но дедушка всегда относился к каминам с пренебрежением, утверждая, что открытые печи только тешат глаз и жгут дрова понапрасну, а от хорошей плиты толку гораздо больше.

Рина подкрепляется изрядным глотком чая, обняв кружку ладонями.

Горячее вкусное питьё гонит стылую оторопь, и теперь Рину распирает злость: люди, считавшиеся близкими, оказывается, столько лет держали её за дуру за несмышлёныша! Врали в лицо…

Забавно. Речь Сэма почти пролетает мимо ушей – может быть, Сэм думает, что она в глубоком шоке и никак не сообразит, что нужно делать, без его разумных слов, но в нынешнем случае это не так. Зато другому тихому разговору Рина внимает чутко.

– Ибрагима Стахова внучка, понимай себе.

Кто-то из тех двоих – Брук или не-человек – громко прихлёбывает чай.

– Ибрагимова… А чё сам не едет?

– Так помер. Я ж тебе говорила – год назад ещё письмо пришло, официальное…

Со своего места Рина не видит лица бледноглазого подсобщика, да ей не особо и хочется на него смотреть. Но ведь дедушка бывал здесь очень давно… а этот угрюмый не-человек его помнит.

– Старый был, – произносит после молчания орчий голос. Слова вроде циничные и пустые, но отчего-то звучат они весомо, будто бы с уважением.

Рина поднимается со своего места, с удовольствием чувствуя, что совсем отогрелась. Идёт к столу, чтобы налить себе ещё чаю.

– Всё не так плохо, – говорит она, и радуется звуку собственного голоса. – Но мы ещё толком не познакомились. Я Рина Стахова, – она протягивает не-человеку ладонь, и тот её пожимает – хорошо, крепко, но не чересчур.

– Ййр, – отвечает он (так вот какое оно, то вздорное имя из отчётов! Действительно мудрено выговорить – гласные и согласные будто обменялись свойствами!) – Ты и есть Аришка?

Аришкой её звал только дедушка Ибрагим. Значит, когда-то, вечность назад, он и о ней здесь рассказывал? А Ййр – запомнил?

– Это я, – кивает она. – Но лучше «Рина».

– Самуил Кнабер, – представляется Сэм сперва официальным тоном, а потом уже нормальным, по-дружески: – Сэм.

– Госпожа Брук, – говорит Рина. – Не согласитесь ли выполнить для меня одно поручение? Это важно. Ваша помощь, разумеется, будет вознаграждена.

* * *

Вроде и впрямь Ибрагимов отродышек, даром что курносая. Отсыревшие бурые волосы длиной до середины шеи пообсохли на дровяном тепле, распушились непокорно, почти как Ибрагимова седая грива. Сперва-то вся нахохлилась, ишь, будто хворый слёток; а теперь отпилась чаем – неплачь-травой, раздышалась – подбородок знай задирает точно на ибрагимов манер, и в голосишке-то являются схожие отзвуки.

Бугайчик-сопляк, Сэм, тоже вот озадачил погоняловом. Островной наёмник-северянин, тот словцом «кнабер» величал деревенских девчат, на которых у него слюни текли. Два лета всё мотался в сельцо, на людские танцы. А этот вот тоже Кнабер, шут его пойми, с какого перепугу.

Между тем ибрагимово курносенькое внучьё дует вторую долю, почти не разбавив крутой заварки, объясняет чего-то Брук, даже вон достала с рюкзака тетрадку на толстом картоне и расписывает шустро на листе, поясняя словами. Похоже, Брук придётся лишний раз с почты по телефону трезвонить, наводить шороху.

Бугайчик сперва всё мнётся около, пытается встрять, но ибрагимова Аришка тут явно управляется и своим умом. Потом Кнабер похаживает по широкой кухне наискосок, туда-обратно, руки в карманы порток запустил. Дубовый пол под ним легонечко скрипит.

– Где тут можно руки помыть? – спрашивает тишком.

Глумной, что ли. Или слепошарый. Три раза мимо умывальника прошастнул и не смекнул? Умывальник солидный, видный – плоский бак с краном внизу, с недавно чиненным, над здоровой квадратной раковиной, и рядом на стене повешено зеркало. Трудновато не сообразить, если ты человек. А Кнабер спрашивает. В земляной яме он рос? По повадке-то не похоже.

Ийр показывает рукой на умывальник – не ошибёшься, но предположительно глумной Кнабер руки мыть не спешит, а спрашивает ещё тише. А-а-а, так это ему отлить надо, а про мытьё рук, должно быть, наперёд разведывал. Смешной.

– Через сени до конца, и направо дверка, – объясняет Ййр, для наглядности поясняя путь жестами. – Не заблудишься.

Впрочем, через некоторое время делается ясно, что лучше было бы проводить. Не то чтобы бугайчик действительно заплутал, но судя по звукам, вместо того, чтобы пройти обратно тем же путём и без приключений мыть руки, Кнабер ради разнообразия зашёл на жилую часть с другой стороны. Вернуться на кухню легко можно и так, но не начал бы шарить без спросу. Ещё сопрёт чего-нибудь. Или Мину напугает.

* * *

Рина как раз отрывает исписанный листок из блокнота и передаёт его госпоже Брук, когда из-за стены, из недр станции, раздаётся странный звук, будто кто-то тихо взвизгнул. Почти сразу вслед за этим что-то тяжёлое ударяется во вторую дверь кухни, которую Рина ещё не видела открытой.

– На себя тяни! – советует Брук, ничуточки не утратив хладнокровия от этих пугающих событий, и через мгновение дверь действительно отворяется.

В кухню вваливается Сэм, и при взгляде на него Рина уже по-настоящему пугается.

– Там. Что-то страшное. В соседней комнате, – умудряется сообщить Сэм, бледный и весь какой-то взъерошенный.

Ийр очень быстро идёт навстречу неведомой опасности, аккуратно отодвинув Сэма с дороги. Через пару секунд раздаётся голос Ийра:

– Сам ты страшный. А ещё Кнабер… Это Мина.

Тут уж никак не усидеть на месте – наследница Ибрагима Стахова просто обязана увидеть своими глазами.

Комната за кухней тёплая, просторная и почти пустая. Пахнет травой и чем-то вроде сыроватого шерстяного пледа. Ийр стоит посередине, сложив руки на груди. А в сумрачном углу, на сваленных кучей растрёпанных циновках, лежит нечто на первый взгляд и впрямь устрашающее, задрав бесформенную голову.

– Что… оно… такое? – спрашивает Сэм откуда-то из-за плеча Рины.

Госпожа Брук раскатисто смеётся из кухни. Бледноглазый подсобщик опять глядит на Сэма так, будто у того не все дома.

– Коза, – поясняет орк. Ржаво-рыжее страшилище с широченным загнутым носом, нахально ухмыляясь перекошенной челюстью, таращит на незнакомых людей свои иномирные глаза и как бы в подтверждение Ийровой правды тянет:

– Мме-ке-ке.

* * *

– Ой, да не страдай ты, парниш. Ты бы её батю видел – ухистанский каменный козёл… редкостный козёл, редкостный. С непривычки глянешь – опозоришься влёгкую. Это пока маленькие они, хорошенькие, будто козлиные ангелята. А пока заматереют – такая морда делается страшная. Это ещё когда только-только урезали порцайку здесь, для острова, так тут и огород завели серьёзный. А с козоводством не срослось; Юзуф, когда уезжал, он последних для продажи забрал. Орчара себе для компании двух самых хилых козляток выпросил, Миньку да Мэгз, но это уж помеси.

– Помеси бульдога с чёртом, – говорит Сэм несчастным голосом.

Брук предпочла оставаться на кухне, и Сэм вернулся туда.

Ййр, присев на корточки, гладит козу по ужасной голове, чешет выпуклый козий лоб.

Впрочем, когда глаза слегка привыкают к её шокирующему облику, коза уже не кажется Рине безобразной. И пахнет от животного вовсе не так уж дурно.

– Не бо-ойсь, она смирная.

То ли фраза Ййра – про питомицу и обращена к Рине, то ли вовсе даже наоборот, но девушка подходит ближе и тоже присаживается погладить зверюгу по клочковатой рыжей шкуре. Мягкие, будто тряпочные, уши лежащей козы свисают почти до пола.

– У вас имена похожие, – замечает Ййр. – Рина, Мина. Неудобно.

Прежде, чем Рина успевает ответить, что это ничего страшного, подсобщик говорит наследнице – новой владелице острова: – Могу тебя как-то по-другому звать.

Комментарий к главе 3

* Кнабер – в нашем мире по-норвежски «хорошенькая», «красотка». Сэм и не в курсах, это же просто его родовая фамилия.

* У нас существуют дамасские козы, животные крайне дорогие, по слухам, абсолютно не «душные», дружелюбные, чистенькие и покладистые. Не смотрите их фотографии на ночь глядя. На козлят ещё можно, а на матёрых – ни-ни. Я предупредил.

Глава 4

Рина, растерявшись, пытается подобрать слова. Ей вообще-то нимало не улыбается переименовываться ради козы, пусть даже это животное и обладает настолько экстравагантной внешностью. Но подсобщик, кажется, и не ждёт внятного ответа. Правильным решением, конечно, было бы тут же поставить его на место каким-нибудь внушительным вариантом: «В таком случае можете называть меня „госпожа Арина Стахова“, и не забывайте, что Страфилев край и станция являются моей частной собственностью», но нет ни малейшего шанса, что это сработает. Рина даже не уверена, насколько этот Ийр знаком с понятием «частная собственность».

Ещё более важная причина не ерепениться: пусть её полное имя и вписано во все законные бумаги – там, на большой земле, далеко-далеко отсюда – прямо сейчас Рина чувствует себя незваной гостьей. Она пока даже не в курсе, как тут обстоят дела со страфилями. И как этот последний оставшийся… сотрудник умудряется жить на суровом острове.

– Если остаётесь… Ты и Кнабер, – произносит Ийр хмуро, – так обживаться нужно.

Вздохнув, не-человек поднимается на ноги. Передёргивает плечами, будто с досадой, и идёт из комнаты прочь.

* * *

В жарком нутре кухонной плиты щёлкает уголёк.

Обманул сырой денёк, не дал покоя. Ну и без толку об этом страдать; к людятам ещё следует повнимательнее принюхаться, раз уж они, видать, наладились пожить на острове какое-то время.

Особо с ними нянчиться и в мыслях нет, но уж присмотреть – дело. Бугайчик Кнабер Сэм вроде строптивый, да вон как Минушка с него спесь-то сбила – враз поскучнел, сидит в кухне, в уголку, как гриб, на весь белый свет дуется. Ничего, может и на пользу пойдёт.

Ибрагимово же внучьё… небось что-то себе смекает. С виду тихая. И говорить умеет по-людскому учтиво. Хха. Старый Ибрагим, тот тоже – был – тихий да учтивый. Почти всё время, да. Интересно, что ещё девчоночка успела перенять от прародителя. А до чего сама допрёт и возможет…

И всё-таки людята пока бестолковые. Раз уж им так жглося сюда попасть и даже задержаться (Аришка, которая Рина, вон даже запрягла Брук тащиться вместо себя на почту и разговоры там по телефону разговаривать – значит, сама и не думает отчаливать с острова по такому важному делу!) – ну так и принимались бы уже обживаться, устраиваться. Где на ночлег кости бросить? Где одеяльничек взять? В чём пожрать сготовить, как оно тут по части стирки и умывания? Чего следует стеречься, какие опасности на этой земле водятся, помимо страфилей и мордатых коз?

Нет, куда там.

Каким глупым ветром их сюда надуло…

Отчего-то им важнее сейчас высказаться – вроде объясняют что-то сообща. Ну что ж, для них оно важнецкое дело; Ййр цепко вслушивается, но понять очень уж мудрено. Речь заводит Рина, о важной и большой работе, и сперва всё ясно. Ещё бы: начало лета, пора здешняя беспокойная, только успевай поворачиваться. Ййр даже успевает подумать, что помощники, может, пригодились бы. Но тут Кнабер снова начинает встревать, и вскоре ибрагимова внучка совсем примолкает. Вот это никуда не годится, потому что бугайчик-то явно маленько захлестнувшись, и объяснятки у него выходят хотя и горячие, но ни кляпа не понятные.

Что они тут затевают на пару? Хоть бы не страфилей кольцевать; оно и в первый-то раз провалилось, а теперь Ййр и тем более подобного безобразия не допустит.

– Погоди, Кнабер. Отдышись, – велит Ййр, подняв ладонь. – Брук, чего они хотят?

– Да книжку писать будут, – веско произносит Брук. – Арина – в основном писать. А Сэм вдобавок хочет крылатых фотографировать.

Хм. Чего только людям в голову не взбредёт.

– Вот так бы сразу и сказали, – ворчит Ййр. – Ладно. Валяйте пишите. – После недолгого раздумья орк сам себя удивляет собственной щедрой любезностью и добавляет: – и сфотографировать, может, подсоблю. Если в дому и около хорошо помогать возьмётесь.

Ещё несколько лет назад самое разумное было бы выгнать понаехавших отсюда так, чтоб они потом ещё долго вздрагивали. А про страфилей и думать себе забыли бы. Но за эти годы, полегоньку, исподволь, на острове всё ж таки поменялось многое…

Судя по вытянувшимся лицам, девчура и особенно Кнабер как-то не слишком рады.

Даже подозрительно.

* * *

Дождь стихает.

Возле окоёма небо показывает голый голубой краешек, ближе к вечеру будет ясно, и Брук собирается обратно к себе на матёрую сушу.

– Я теперь почаще буду заглядывать, вдруг понадобится чего, – сообщает она. – Раз в неделю условимся? Если погода не подгуляет…

Ййр кивает. Хорошо бы и почаще, мало ли чего сопляки учудят. В лучшем случае, домой запросятся, а Брук на газолинке их увезти всяко легче, чем самому – на вёсельной. Неделями-седьмичками людям удобно расчерчивать время, да и на стене кухни меж окошками так и висит старый календарь, картонка. За ближние годы Ййр его уже основательно исчёркал, но пара более-менее чистеньких месяцев ещё осталось. Взяв со стола ручку которой Рина строчила для Брук указания, орк отмечает ближайший свободный «понедельник», чтобы от него можно было считать дни.

Ийру хочется показать: «Понимаю и совсем уже не сержусь, что ты их сюда притащила; да и за мухлёж с персиками, чего уж там, спущу на этот раз, усмехнулись оба и ладно».

– Пожрать не останешься?

Брук улыбается, собрав от глаз мелкие морщины, качает головой – поняла. Редкая она всё-таки человечиха: и говорить умеет ясно-красно, в охотку – и всякое малословие понимать. Без Брук пришлось бы трудно, после того как Элис и Юзуф уехали насовсем, а новых островных наёмников им на смену так и не случилось.

– Нет, но спасибо. Пусть вон ребята полопают, если у тебя чего наготовлено на человечий вкус.

Опять верно. Люди – народ прожорливый, а любая здоровая молодь – втройне. Да и явились нежданники хорошо гружёными, с добавочным припасом.

Надо проводить Брук. Не то чтобы Ийру хочется оставлять этих неведомых людей без присмотра в доме с Миной и печкой, но проводы-то совсем недолгое дело, и пока они будут заняты с едой, то уж всяко не полезут шататься по острову. А раз остаются, значит, вряд ли чего-нибудь выдумают спереть.

– Картошки в кругляше запарены, – показывает Ййр. – Тушёнку пока откроете, на плите погрейте.

Натаскивает свою оранжевую шапочку и выходит вон – обуваться.

Брук на прощанье пожимает руки Рине и Сэму. Говорит с усмешкой, а голос звучит серьёзно и значительно:

– По чёртушкиной мерке, вы ему, можно сказать, даже понравились… Ишь ведь. Ну, удачи. Слушайте его, особо-то своевольничать не надо. Сами понимаете, какое это место… Он, беда, который год на всём Диком старший. И живой.

Сэм кивает, слегка нахмурясь. Рина знает, что «не своевольничать» Сэму будет трудно, но сейчас они оба вежливо прощаются с госпожой Брук. И благодарят.

* * *

Газолинка благополучно покачивается, вернувшись на водное полотно. Пока Брук не завела мотора, Ййр спрашивает:

– За неделю они управятся?

– С книжкой-то? Ой вряд ли… Ты смотри, ребят береги. Они славные люди.

Ййр фыркает, сморщив нос.

Ну… перемены не обязательно бывают к худшему.

Даже здесь, на широкой и лютой его земле.

Глава 5

Возле дома в сыром воздухе различим щекотный дух поджаривающегося тушёного мяса. Стало быть, за недолгое время ййрова отсутствия людская молодь справилась с консервной жестянкой и даже осмелела взять сковороду а не просто разогреть тушёнку на краю плиты прямо в таре.

Взойти на крылечко, разуться, проникнуть в сени, чтоб не пропела под ногой ни одна доска. Тяжёлая дверь на кухню прилегает плотно, но не такая уж это серьёзная помеха для орчьихушей.

– Вообще-то ты не обязана, – гудит Кнабер.

– Хочешь сам у плиты постоять? – голос девчуры звучит улыбчато, озорно.

– Нет, я имею в виду…

– Сэм, а ты уверен, что тебе понравится, как он готовит?

– Ну, как орк машину починил, мне понравилось, почему же… Хотя ты права, зачем сразу рисковать.

Слышно деловитое шкрябанье, как раз такое, как получается, когда на гулкой сковороде деревянной лопаткой перемешивают поджарку.

Кнабер снова подаёт голос:

– Смотри, у него календарь шестилетней давности, до сих пор висит.

– Дней в любом году одинаково, – поясняет Ййр, шагая через порог.

Ййр знает о старинном договоре людей с дварфами: нет-нет да засунуть в какой-нибудь неблагой год денёк-лишень, «Кайсу Злопамятную», но по большому счёту, какая разница.

Рина едва не роняет лопатку, но вовремя спохватывается.

– С печью ладишь? – Ййр глядит одобрительно.

– Немножко… дома почти такая же была.

Да, дома была почти такая же, и дедушка Ибрагим всегда говорил, что человек должен уметь позаботиться о себе, о доме, о земле. По возможности – ещё и о тех, кто не может позаботиться о себе сам. И не важно, насколько много у этого человека денег. Дедушку нельзя было упрекнуть в скупости, но, к примеру, семья Сэма всегда жила гораздо роскошнее, хотя и состояние у них куда меньше. А вот дедушка предпочитал достойную и надёжную простоту…

«Вряд ли Сэм когда-либо готовил обед или менял колесо, – думает Рина, – но ведь это ничуть не делает Сэма хуже; его способности намного сильней и тоньше. Поэт светописи. Рыцарь красоты. Добрый друг. Всё ещё только друг, но и это тоже прекрасно».

Мысли начинают отдавать крепнущей горечью, но вместе с тем ничтожное одобрение подсобщика Ийра отчего-то отчётливо приятно. С печью она ладит, да. И, надо полагать, гораздо лучше, чем с ровесниками.

Пока Рина готовит, а Сэм, отвернувшись, копается в своём рюкзаке, бледноглазый не утруждает себя разговорами. Пьёт воду из бака в углу, зачерпнув её ковшиком – по упрямому подбородку скатываются несколько капель. Наскоро поправляет обмотку на ноге. Коротко велев «не шастать», уходит из дома прочь. Не по долгому времени возвращается с широкой корзиной. Из корзины торчит сныть, какие-то лопушки и нежно-зелёные хвойные веточки, остро пахнущие лесом. Ясно, козе тоже надо кушать. Пересекая с корзиной кухню, не-человек почему-то оставляет пучок травы на столе. И скрывается в «козьей» комнате.

Впрочем, со второго взгляда Рина опознаёт в «траве» пёрышки лука, пахучий анетум и ещё нечто, подозрительно напоминающее морковную ботву. Насчёт последнего она не совсем уверена, но свежая зелень к нехитрой трапезе будет в самую масть.

За обедом Ийр ест смехотворно мало, будто вовсе не голоден. Зато кудрявую «морковную ботву», на которую не польстились Рина и Сэм, прибирает почти всю.

– Вкусно, – говорит Ййр, не то про ботву, не то про результат Рининых кулинарных стараний. – Ужин за мной. Теперь вот что: царь-койка моя. Живите в дальней каморе. Там нормально. Доешьте – идём, одеяльников дам.

* * *

Бугайчик, едва не подавившись, кашляет, выхлёстывает залпом остатки чая и сообщает, что Ййр неправильно понял – они с Ариной конечно – но не настолько – чтобы жить в одной комнате.

Ох, горхаты, пошлите мешок терпежу и ещё пригоршню.

– Разберётесь, – отвечает орк. И повторяет ещё раз, медленно, чтобы дошло: – Царь-койка – моя. Живите в дальней.

Ибрагимова внучка вскидывает на Кнабера серые глаза, тут же опускает взгляд и маленечко скисает. Тот и не заметил даже.

«Ну что с вами делать. Глупее страфилевой холостёжи, маета одна. Никому от этого не хорошо…» Поэтому Ййр, коснувшись девчуриного плеча, добавляет мягче:

– Мина почти вылечилась. Завтра её на выпас пущу. Если так оно вам охота… ну, перетащите с утра один лежак, туда, за стенку. Делов-то.

– Думаю, так мы и сделаем. Спасибо, – скисшая было, она спокойно подбирает вилкой шматочек румяной поджарки. – Сэм, я почти уверена, что ты не ходишь во сне и не особенно храпишь, иначе твоя мама обязательно бы об этом упомянула, не так ли?

Эге, Кнабер от тех ли смирных слов так губы-то и поджал. Рина как ни в чём не бывало интересуется, чем хворала козочка.

– Шерстень под брюхо цапнул, – объясняет Ййр. – Чесалась… разодрала себе там копытищами, вот на дому лечил.

Рина подпирает щёку кулаком, слушает даже с интересом. Помогает Ййру ясными маленькими вопросами – орку легко и уютно ей отвечать. Шерстень – длинная муха с жалом, злая, жёлтая; вообще редкая напасть. Кусачей насекомой не так чтоб много; клещи бывают и разная лесная вошь. А комарьё с гнусом не любят здешнего ветра. Донимают только, если влезешь в самые низинные трущобы посерёд острова, а и нечего там делать. Лечил чёрным мылом да чистыми перевязками. То-то надо было следить, чтобы Мина не раздряпала тишком тряпочки. Когда бы не расчёс до живого мяса – помогли бы и луковица, и жёваная петруха. А то ласковая гвинора, трава-обнимка, ни кляпа здесь не растёт…

Во всё недолгое времечко наконец-то толкового разговора Кнабер ёрзает на своей табуретке и всё-таки улучает продых, чтоб вклиниться:

– Если кажется, что я или Рина согласимся жить в этом козлятнике…

Ййр только успевает ухом дёрнуть в его сторону, но Ибрагимова внучка тут же отвечает:

– Почему нет? Я ничуть не против, Сэм, правда. Там очень чистенько, а комната светлая и тёплая. И потом, какие у нас варианты?

– Ну хорошо, – бугайчик кладёт вилку в опустевшую алюминиевую посудину перед собою. – Про насекомых мы уже наслушались, про коз – тоже. А что насчёт страфилей?

Ох, человек. Ну и что именно ты хочешь услышать? Сам-то хоть знаешь?

Ййр, желая понять, смотрит Сэму в лицо – лицо гладкое, без отметин, только слабая сердитая складочка меж бровей да мелкий светлый пух по щекам, ха, вроде птенцового.

– А что – насчёт – страфилей? – уточняет орк.

Тот было сбивается с толку, но – молодец – довольно быстро подхватывается:

– Хотя бы… сколько их? Примерное число. Если отчёты Фонда последние шесть лет были фальшивыми, то…

Красиво или хоть бойко закруглить мысль у Кнабера не хватает запала, но это ничего, бывает.

– Много, – отвечает Ййр и кивает, будто сам себе. – Расплодились, саври крылатые. Хоть на материк беги.

Кнабер набирает побольше воздуху, небось огромадными словами хочет об чём-то высказаться, но тут раздаётся негромкий голос Аришки:

– Это замечательная новость. Дедушка Ибрагим был бы счастлив узнать, что страфилей стало много. Я бы очень хотела узнать поточнее, если это возможно.

– Живых семей – двадцать восемь. Три вдовы. Старикан Ю, но за этого не скажу. Его давно не видно. С самых первоцветок… Холостёжи чинарём две ватажки, примерно по дюжине. Может, меньше. А слётков и маляшек ихних считать – зря время терять.

Девчура сидит прямо, глаза будто шпаренные, взгляд уплыл во что-то невидимое. А улыбается…

– Ходжкин в своих ложных отчётах был не настолько смел. Ты слышишь, Сэм? Это потрясающе!

На мгновение Ййру чудится, что курносая девчура вот-вот выкинет какой-нибудь фортель – то ли обнимет орчару в охапочку, то ли влепит поцелуй, что есть духу. Что ж, если у неё и мелькнула такая блажь, то скороуспешно и миновала, слава шальным горхатам.

Комментарий к главе 5

* Примечание просто так. Анетум – ето наш родной огородный укроп, ботаническое его заглавие. «Морковная ботва» – не что иное, как морковная ботва; не зря я её в детстве жрал, когда никто не видит, в ней, как позже выяснилось, туча витаминов и пользительных элементов, и хотя гурманы рекомендуют её подавать к рыбным блюдам, думаю, что к жареной тушёнке с картохой она тоже великолепно пойдёт.

Луковый сок и жёваная петруха действительно периодически помогают от укусов некоторых миссикомых, но если у вас под рукой какой-нибудь супрастин, то наверное лучше он, чем огородные средства (хотя наверное кому как). А гвинора/обнимка – увы, трава, знакомая мне исключительно по Тисовушью.

Вот такая вот краткая ботаническая справка.

Глава 6

Вторая половина дня наполнена бытовой вещественной жизнью и разного рода важными мелочами – обычными и неожиданными.

Именитая царь-койка, которую подсобщик не намерен никому уступать, оказывается низким престарелым диванчиком, притаившимся в дальнем углу большой кухни; рыжая обивка местами успела высветлеть до песчаного цвета, на спинке лежат скатанные в рулетики штаны, свитер, пара футболок и бог знает что ещё. Сиденье без лишней аккуратности накрыто клетчатым пледом. Вроде бы ничего такого, но Рина ощущает, что этот уголок станции является, несомненно, очень личной территорией, куда соваться лишний раз не следует.

В Дальней комнате громоздится разная мебель: несколько обычных скромных кроватей и тумбочек, солидный шкаф, пара столов – многое разобрано на части и по порядку отставлено к стене. Видимо, не-человек убрал лишнее сюда после того, как остался на станции один, не считая коз. Дальняя такая же просторная, как и «козлятник», в конце концов, каждая из жилых комнат когда-то была рассчитана на проживание трёх-четырёх человек. Из шкафа Ййр извлекает две стопки постельного, пару тонких стёганых тюфяков и несколько шерстяных одеял, предоставив Рине и Сэму самостоятельно распорядиться этим богатством.

Сэм посматривает на выданное ему добро с некоторым сомнением, а Рина утыкается в стопку белья лицом и глубоко втягивает носом воздух. Ткань не то чтобы нежная – хлопок-перакль, если такую и любишь, то за долговечность. Рина почти готова была к тому, что ощутит плесневелый дух залежавшегося на полке тряпья, но суровый перакль пахнет почему-то сеном и сухой пижмой. Ждал Ййр или не ждал, что на станции Страфилева края когда-нибудь снова станет… людно?

Вскоре комната – по крайней мере, её значительная часть – приобретает почти обжитой вид, да и Сэм, как всегда, не падает духом, пусть пододеяльник и не сразу ему покорился.

– Торжественно клянусь, что сегодняшняя ночёвка не нанесёт урона ничьей репутации, – произносит Сэм бодро, расправляя шерстяное тонкое покрывало поверх своей кровати.

Наверное, он и не догадывается, что это не очень приятная Рине шутка, но ей не трудно и усмехнуться. Всё-таки славно, что у Сэма снова хорошее настроение.

– Ну, если клянёшься…

В дверном проёме возникает подсобщик, кидает на пол какую-то длинную желтоватую скатку, разворачивает её пинком – толстая циновка укрывает голый дощатый пол как раз между застеленными кроватями. На тумбочку бледноглазый ставит плошку с короткой непалёной свечой и коробком спичек.

– Подожгёте дом – убью, – сообщает он самым будничным тоном, опять же ногами передвигая циновку подальше от тумбочки. Обводит невыразительным взглядом очень притихших людей и добавляет, скалясь: – Ладно, шутка. Но если чё, спасать буду Миньку.

– В таком случае мы постараемся не поджечь. Правда, Сэм?

Ох, сплошные комики вокруг, надо же. Только, хм, юмор подсобщика причиняет Рине меньше немой тоски.

* * *

Потом следует весьма познавательная экскурсия через дом. Заранее не угадаешь, что и в какой момент может пригодиться, поэтому Сэм старается подключить всё своё внимание. Всё-таки немного досадно, что не получится оборудовать здесь проявочную, но менять драгоценные плёнки впотьмах, наощупь, Сэм умеет. Один из здешних чуланов для этой цели подойдёт вполне.

Орк называет первый чулан «хламовником». Что ж, вполне исчерпывающее описание, комнатёнка в нежилой части станции действительно забита разным хламом, оставшимся, надо думать, с лучших времён. И ещё там полно отчищенных и пустых жестяных банок. Глупость, конечно, однако выглядят эти жестянки жутковато. Все они отсортированы по размерам и аккуратно составлены вдоль стены – банда к банде, рядами, этажиками. Если нечаянно всё это обрушить, шум будет отвратительный…

– Склеп, – произносит орк, открывая следующую дверь. Несмотря на такое жуткое название, за дверью нет ничего пугающего – только громада давно сломавшегося генератора, укутанная пыльной плёнкой, и смотанные провода. А, ещё здесь хранятся некоторые инструменты для грубой работы вроде пары лопат, ручной пилы, топора, ящика с разными железками и другие подобные штуки, названия которых никогда не задерживались у Сэма в памяти за ненадобностью.

– Почему – склеп?

Орк, хмыкнув, пожимает плечами. На Сэма не глядит.

– Не знаю. Генератор сдох – Элис назвала. Склеп, Генералова гробница.

– И его точно нельзя починить?

– Нет.

– А кто-то хоть пробовал?

Вот после этих слов орк поворачивается к Сэму – плавно обращает своё некрасивое лицо, и вид у него довольно злой, будто бы простой вопрос чем-то задел за живое.

– Элис. Три раза чинила-вытягивала. По-четвёртому совсем сдох. Ещё чуть без пальцев не осталась. Элис тебе… не чародейка дерьмецкая. Мёртвых не подымает. Ясно?

– Элис Вестмакотт, помимо прочего, классная ремонтни-ца, – говорит Рина. – Я помню, из документов. Если она не смогла починить, так, наверное, и никто не смог бы.

Подсобщик до сих пор считает себя здесь царём горы. Сэм немного зол, что Рина сама же ему подыгрывает. Но сейчас, как ни трудно признавать… уффф. Умничка Рина, вовремя дала громоотвод.

В орках всё же есть что-то страшное.

Не то чтобы Сэм так уж сразу испугался, но…

– С Юзуфом они письма писали, что другой нужен. Или хоть детали новые. Прислали хрен чё.

Рина качает головой.

– Господин Ходжкин…

Сэм похлопывает её по плечу легонько:

– Рина, ты не виновата. Даже не думай…

Рина только вздёргивает подбородок и шагает вслед за орком – смотреть третий чулан.

– Зимник, для припаса. Сейчас в подвале храню.

В третьей комнатёнке темно, пусто и слабо пахнет грунтом. Чулан оборудован широкими полками. Пожалуй, помещение подойдёт, чтобы плёнки менять.

Пусть кто угодно считает Сэма ещё желторотым юнцом, мажором, выскочкой из богатой семьи. Но один раз его серия снимков уже снискала благосклонное внимание – а ведь потрудиться тогда пришлось на совесть. Никто не разглядел бы в тех потрёпанных сиренах из отряда мусорщиц такие возможности для истинного искусства, такое очарование и красоту, а он, Сэм, разглядел. Три четверти снимков были почти сразу отправлены в небытие, но оставшаяся четверть… Не просто удача, нет. В жизни-то обычные береговые мусорщицы и вполовину не столь впечатляющи.

На этом почти заброшенном острове Сэму необходимо снова словить искру и выложиться на полную; никто не посмеет тогда сказать, что в тот раз и был единственным у подающего надежды…

Никакого «просто повезло».

Разве что считать исключительным везением давнюю добрую дружбу с тихой бывшей одноклассницей? Рина очень хороший человек и надёжный товарищ. Она действительно не виновата, что не особо блещет… ну, в остальном.

* * *

Последнее помещение на нежилой половине дома отведено под мытьё и стирку. Пол здесь уложен из дорогой шероховатой плитки, чтобы не скользить, и устроен хороший сток. При создании станции дедушка Ибрагим нанял не дураков, да и сам участвовал. Рина помимо воли расплывается в улыбке:

– Мисс Толсто брюшка!

– Знаешь её? – Ййр в ответ тоже улыбается.

– Не то чтобы я много раз имела дело с такими… да, знакома.

Пока Сэм недоумённо хлопает глазами, владелица острова с подсобщиком осматривают чугунную печь, низенькую и пузатую; наверху у мисс Толстобрюшки установлен бак для воды.

– Быстро греет, быстро стынет, – говорит Рина.

– Шибко не сомлеешь, а помыться как раз хорошо.

За осмотром здешнего банно-прачечного обихода они двое перебрасываются фразами, как друзья.

– Нового мыла хочешь? Или этим обойдётесь? – Ййр указывает на чёрный брусок, возможно, тот самый, что использовался для лечения козьей раны на брюхе.

– Спасибо, я привезла своё. Не стоит беспокоиться.

– А-а. Небось духовитое.

– Я жасминовое люблю.

– Элис оставила одное земляничное. Непочато лежит… Воды вам на сегодня хватит. Завтра ещё натащим.

– Как я понимаю, скважина не работает.

– С неё вода и была – только полы мыть. До хорошей воды тут близко. В шесть рук живо справимся. Не в надрывочку.

Ну Ибрагимов отродыш, не рядовой человек – прямо подъязычное маслице: легко с нею говорится, пускай даже на людском неправском наречии. И одёрнуть бы себя: явились, сопляки, непрошенные – да что толку морду себе хмурую лепить лишний раз. Рина-Аришка, хоть ни дня ещё не прожила с островом, а дому уже не совсем чужачка. Похаживает, знакомится, трогает здешнее житьё с прямым уважением.

Кнаберу оно, может, и не по нутру – спесивый пока, не пойми по какому ладу. Это ничего. Дальше видней будет. Раз приехал, значит, сильно ему прижглось. А раз прижглось, значит и спесь свою полегонечку обтесать может. Живой же, молоденький.

* * *

К ужину Ийр варит большую кастрюлю макарон, вынимает из подвала обычный магазинный сыр в плотно крытой посудине. Совершенно непонятно, как он так быстро находит там искомое: Рина заглядывает в подвал через открытый в кухонном полу квадратный лаз – темно, хоть глаз выколи, но сухо и очень прохладно. Еда простенькая, зато её много. Сэм, вздохнув, принимается за мытьё посуды – привести в порядок обеденную Ййр уже как-то успел. Рина немного Сэму помогает, он ведь совсем к этому не приучен.

За их спинами подсобщик выходит в нежилую половину – должно быть, растопляет мисс Толстобрюшку для вечернего мытья; вряд ли для себя он делает это каждый день. Спустя время возвращается, с глухим тяжёлым стуком ставит что-то на стол.

– Эй… Рина. Владей, пока ты здесь. Может, сгодится?

Обернувшись от посудной полки, Рина видит на столе ощетинившийся рычажками механизм, то ли недавно протёртый, то ли тщательно сохранённый от пыли.

– Он без электричества играет. Рональдов рояль, – объясняет Ййр.

На корпусе механизма тускло поблёскивает слово «рояль», но это просто название фирмы, а на самом деле этот полупудовый монстр – механическая печатная машинка. Кажется, сейчас такие уже перестали выпускать. Вековечный агрегатище, спору нет, и по-своему стильный. Сэм при виде «рояля» присвистывает – насмешливо или восхищённо. На таком полстраницы пока наберёшь, того и гляди, отвалятся пальцы.

– Погоди, там ещё бумаги чистой с полпачки. И пара лент запасных было. Если посохли – масла возьмёшь растительного, смажешь, глядишь и отойдут. – не-человек вытирает лоб и усмехается: – Брук говорила, ты книжку писать хочешь. Рон тоже хотел. Щёлкал на этом рояле, что ни день. Аж зубы ломило.

– Дорогая вещь, – Сэм цокает языком. – Странно, что Рон не забрал её с собой.

На это замечание подсобщик слегка приподнимает надбровья, будто удивляется.

– Ничего странного, если мы говорим о Рональде Финче, – Рина прикасается кончиками пальцев к красивым клавишам «рояля».

– Финч. Он самый, – подтверждает орк. – Писанину его забрали потом, а щелкуна оставили.

Рина ждёт, что Ййр продолжит рассказ, но тот без слов уходит проверить, как там дела у Толстобрюшки.

– Рональд Финч стал бы выдающимся учёным, – Рина повторяет чьи-то очень давние слова, ведь это всё, что ей известно. – Он погиб здесь, в море, много лет назад. Кажется, девять или десять. И свою работу о страфилях он так и не закончил. Такой нелепый случай…

Сэм вытирает руки полотенцем и как-то смешно оглядывается на дверь, в которую вышел подсобщик.

* * *

Рина идёт мыться первая – «дамы вперёд», – говорит Сэм. Возвращается она через добрых полчаса, и Сэму немного неудобно видёть её настолько домашней: в зелёной смешной пижаме и с полотенцем на голове. Рина тоже слегка смущается, хотя и старается не подать вида.

Лицо у неё румяное и довольное, совсем не то, что утром.

– Я поставила там стаканчик под зубные щётки, у окна, – Рина вежливо улыбается. – Иди, пока не стемнело.

– Да, мыться при свечах и в одиночестве – зря парафин переводить, – сразу соглашается Сэм.

Из Дальней можно попасть сразу в коридор, но вроде бы этим путём до помывочной добираться чуть дальше, и он решается пройти через «козлятник» и кухню. В конце концов, ещё не стемнело и это просто уродливая коза.

Уродливая коза похаживает по циновкам у себя в углу – ноги нелепо длинные, и телосложением она скорее смахивает на крупную худую собаку. На человека она не обращает особого внимания.

Впрочем, на кухне в этот вечерний час ненамного-то легче.

– Кнабер, эй, – бледноглазый орк сидит на своей царь-койке и жрёт из банки половинки персиков. – Ты смотри там. Не ошпарься. Непривычно тебе по-здешнему мыться? Так я могу присмотреть.

После чертовски быстрых и одиноких гигиенических процедур, во время которых не ошпариться и не обжечься удалось только чудом, Сэм влетает в Дальнюю с коридора и быстро запирает дверь на задвижку. Потом на всякий случай запирает и вторую дверь.

– С тобой всё в порядке? – Рина свечу зажигать не стала, расчёсывает пушистые, быстро сохнущие волосы.

– В порядке. Да. – Сэм отвечает автоматически. Яростно вытирает голову футболкой, бросает футболку на изголовье своей кровати и забирается под одеяло.

Он потом долго не может уснуть – сначала долго говорит Рине что-то про разруху и запустение, которые он здесь углядел, потом переключается на их – его – будущую работу, что обязательно нужно сделать нечто по-настоящему серьёзное и восхитительное.

– Ты сможешь, Сэм, – голос Рины из густеющих сумерек звучит сонно, но вполне искренне. – По-другому и быть не может.

Сэм толкует вполголоса ещё о возможном скандальном романе этого подсобщика не то с Элис Вестмакотт, не то с госпожой Брук, не то даже – чушь какая! – с ними обеими, и о том, точно ли Рон Финч погиб от простого несчастного случая, мало ли они с орком тогда не поделили что-то.

Рине, конечно, было бы так интересно с ним поболтать… только после такого дня очень спать хочется. Она собирается сказать Сэму: «Когда мы только пришли, я заметила: у крыльца нижняя ступенька светлая, совсем новая. Ийр крылечко починил». Почему-то на грани яви эта ступенька чудится Рине важной деталью происходящего, но вслух сказать она не успевает.

И вот уже по-настоящему спит.

Комментарий к главе 6

* Примечание просто так: большинство орчинек действительно знают толк в некоторых аспектах долгого хранения вещей, ведь отправляясь кочевать со стабильной зимовки, они всё подряд с собою, как правило, не тащат. Лютая пижма и впрямь помогает хранить тряпки от негодяйских насекомых, а по слухам, ещё и от плесени. Мисс Толстобрюшка (вернее Potbelly) – реально существующий в нашем мире тип печки, но уже преимущественно утративший актуальность; в нашей стране похожую конструкцию за очертания корпуса прозвали богачкой, а позже и буржуйкой. Royal – также существовавшая марка печатных машин, стильные были, заразы, но, как правило, требовали изрядной силы пальцев. Последнее, впрочем, справедливо для всех известных мне механических пишущих машинок. Да чего скрывать, я когда-то по первости даже на нашей родной электрической «Ивице-М» чуть себе все пальцы не ушатал.

Глава 7

Когда сон покидает Рину, комната наполнена персиковым нежным светом. Рина, повернув голову видит в окно рассветное небо без единого облачка. Вылезать из-под одеяла будет зябко: за ночь дом остыл, но долго разлёживаться не хочется.

Это правда. Она здесь, в Страфилевом краю, пусть пока и немногое успела рассмотреть за пределами станции. Но день обещает быть долгим и солнечным, и, ох, может быть, удастся увидеть настоящую живую страфиль…

Спящий Сэм такой очаровательно взлохмаченный – ну ещё бы, он даже не успел вчера толком просушить волосы на ночь. Косые утренние лучи подбираются к самому лицу; жаль, на окнах нет штор. Тогда бы можно было потихоньку подойти на цыпочках и подвинуть край занавески, чтобы Сэм мог добрать ещё немного утренней дрёмы. Между их кроватями метра два с лишним. Пятно солнечного света смещается быстро, золотит на его руке светлые волоски, вот-вот коснётся лба. Наверное, лоб Сэма сейчас приятно-прохладный. А укрытое одеялом тело – жаркое после ночного сна… Рина даже различает тень от ресниц на его щеке. Доведётся ли ещё когда-нибудь увидеть его таким – милым, тихим и беззащитным?

Так, хватит уже вздыхать понапрасну.

Начало такого дня – время деяний.

Нужно встать, привести себя в порядок. Узнать, есть ли на станции запас кофе, – Рина не уверена, прихватил ли Сэм с собой пачку-другую, – и если кофе имеется, то сварить.

Рина решительно спускает на циновку босые ноги. Толстая циновка всё-таки приятнее, чем голый деревянный пол. Тянется за тёплыми носками…

Нелюдской вопль, гортанный, переливистый, лишь немного приглушённый стенами станции – начисто сметает все внятные мысли.

* * *

Подсобщик в одних портках орёт с веранды на остров. Перегнулся слегка через толстые перила наружу закинул голову и орёт неизвестно что.

Крик был не таким уж долгим: всего несколько секунд понадобилось людям, чтобы подскочить и прибежать прямо к месту действия.

– Что случилось? – интересуется девчура слегка дрогнувшим голосом.

– Ты – что – творишь? – уточняет бугайчик.

Ййр переводит дух, не оборачиваясь. В руке у него кружка горячего чаю – исходит паром на зябком ещё утреннем воздухе. Орк прихлёбывает питьё и отвечает по очереди на оба существенных вопроса.

– Солнце встало. Крылатых с молодым днём проздравляю.

До троих на веранде долетает ответный крик. Сэм, тихо охнув, указывает рукой, но Рина и сама уже видит в рассветном небе над деревьями силуэт летящего существа.

Босиком на холодной веранде Рине делается жарко, сердце сокрушительно колотится. Вцепиться взглядом, рассмотреть – но в глазах отчего-то плывёт.

Ййр, не торопясь, отпивает из своей кружки ещё пару глотков, набирает глубокий вдох и снова орёт, на этот раз чуть дольше. Летунья (летун?) делает круг, роняет короткий крик и ныряет за дальние громады зелёных крон.

– Ивам… доброго утра, – произносит подсобщик с короткой заминкой, будто припоминает, как правильно здороваться по-человечески.

Вид у людья оторопелый вкрай. Они молча идут вслед за орком обратно на кухню.

Только теперь Рина замечает, что в кухне уже набралось тепло от растопленной спозаранку плиты, на край которой отставлен горячий чайник, что на огне дышит подкопчённый ото дна «кругляш», распространяя запах варящейся каши – кажется, пшённой.

Подсобщик проходит по кухне – легко, бесшумно, словно ничто не может сбить его привычных движений. Ставит недопитую кружку с чаем на стол – идёт проведать кашу – подцепляет со спинки дивана футболку, натаскивает её на своё костистое тело. Оборачивается к Рине и Сэму – те так и стоят посреди кухни, как неприкаянные.

– Надо было вчера сказать, – сдвигает надбровья Ййр. – Совсем из башки вон. Зря напугал.

– Так это ежеднев… ты каждое утро так орёшь? – хмуро спрашивает Сэм.

– Зачем каждое. Когда не дождище и не мороз.

Рина присаживается на подлокотник кресла. Горячо, горячо стучит в груди, и вовсе уже не от испуга. В том крике не то чтобы различима была речь – скорее смутно угадывалось какое-то подобие, но неужели…

– Йир… – не выходит произнести вздорное орчье имя правильно, да что поделаешь. – Йир, ты с ними разговариваешь? И они отвечают? На страфильем?

Орк, вооружившись парой видавших виды прихваток, отставляет кашу с огня и оставляет допреть под крышкой.

– Ну, – вешает прихватки на стенной крючок, запирает огонь чугунным кругляком, чтобы понапрасну не пыхал. – Тут воркотни ихней и нехотя, а нахватаешься. Не хитро.

Рина-Аришка чуть с подлокотника не валится, глазища в пол-лица, а сама-то радёшенька! И с чего бы, интересно. Не пшёнка же так сильно её развеселила.

* * *

– Большинство современных учёных сходятся в том, что у страфилей нет собственной развитой речи, что они лишь научились хорошо копировать звуки, это помогало им при охоте…

– Что да то да, вторят они влёт, закачаешься, – хмыкает Ййр. – Вдовиха одна взяла как-то моду: по-лисьи из кустов тявкала. Чуть всех лисок тут не перевела. Потом, было, пара сердешная или холостёжи стайка попробовала раз над Юзуфом покуражиться, мемекали ему из лесу, от коз не отличишь. Юзуф не промах, у нас козочки были все посчитаны. И при брякалке каждая. А те хари мемекали знатно, а брякать не смекнули.

– Те свидетельства, когда страфили разговаривали с людьми, обычно относят или к очень удачному копированию ранее слышанной речи, или к домыслам и сказкам; в неволе они тоже ничего осмысленного не говорят… и быстро погибают.

Ййр прижимает уши.

– Вражий плен – чего весёлого, – говорит он глухо. – Когда первых сюда свезли… Совсем были плохи. И через одного чокнутые. Перемёрло тогда больше половины.

– Дедушка Ибрагим верил, что всё получится. И он был прав, – произносит Рина. – И ещё он всегда верил, что у страфилей есть собственная речь. Мудрость. Сказания… Йир, они действительно говорят с тобой?

– По-моему, он просто орал, – вполголоса говорит Сэм.

– Чтоб слышнее было, – орк пожимает плечами. – Мудрилы они ещё те, это правда. Сказочки… почти все на один манер: «Летела, летела, где упала – там и села, убила, поела, дальше полетела». Небогато у страфилей со сказочками.

– А что ты сейчас кричал той страфили? – спрашивает Рина.

– Сперва как обычно. – Соразмерив силу голоса с помещением кухни, повторяет негромко слитный звук. – «Сегодня я вас не убиваю». Ответ: «Хорошо». Потом про вас передал: «И людьё моё, этих, если что, не трожьте». А мудрила крылатая: «Лады, посмотрим…» Ну. Чего вы сидите-то. Берите миски, пшёнка подошла.

* * *

Люди завтракают. Орк, сообщив, что «да чаю уже пошвыркал», уходит в Минины аппартаменты. Слышно – приговаривает что-то козе, и голос журчит почти ласково. Вскоре на пороге кухни является и само животное, при свете ясного утра её можно хорошенечко рассмотреть во всём её безобразном великолепии. Видно, у этой Миньки изрядный опыт по части проживания здесь, в доме: похаживает будто бы с полным правом, однако ведёт себя смиренно. Постукивает в пол аккуратными раздвоенными копытцами, к плите и не суётся. Рина замечает, как Сэм при виде козы досадливо морщится, но это больше для виду: скотинка всё-таки по-своему очень милая.

Ийр чего-то шуршит в соседней комнате. Рина громко спрашивает, можно ли угостить козу комочком каши.

– Можно, – долетает ответ. – Потом не отвяжется.

Животное аккуратно подбирает с ладони остывший пшённый комок.

– Ты же всерьёз ему не поверила, правда? – едва слышно интересуется Сэм. – Насчёт страфилей.

– Для чего Пиру нас обманывать?

– Да тише ты… да по любой из сотни разных причин. Мы понятия не имеем, что может быть у орка в голове; и потом, я же не говорю, что он врёт. Может, и сам в это верит. Жил здесь один, годами…

Подсобщик тащит через кухню несколько смятых циновок, слегка попятнанных и со следами усердного жевания по углам. Быстро возвращается с веником, тряпкой и ведром воды.

– Поели? Расселяться не отдумали?

* * *

Вскоре ближняя к кухне жилая комната общими усилиями приведена в человеческий вид. Пол чисто вымыт, Сэм с Ийром довольно ловко переместили туда и кровать, и маленький стол, и даже тумбочку. Теперь есть где разложить вещи, а на столе как раз находится место и для «Рональдова рояля»: Рина обещает себе хотя бы попробовать, каково на нём печатается. Красивая всё-таки штука.

Оставшись одна, Рина поправляет на кровати покрывало. Подумав, достаёт из вещевой сумки свой старый и любимый палантин – жатый хлопок, нежные сиреневые узоры по тёмно-зелёному полю. Вешает на изголовье кровати. Удивительное утро…

Она успела уже переодеться в дневное и после этого отпереть обе двери в Ближнюю – свою – комнату. С кухни кто-то коротко стучит по дверному косяку. Сэм скорее всего у себя в Дальней, снаряжает фотоаппарат, значит это стучит Ййр. Рина приятно удивлена его внезапной вежливостью.

– Заходи, – приглашает Рина.

Подсобщик принёс очередную циновку. По виду – новую.

– Спасибо. Вижу, циновки здесь не кончаются…

– Хватает. – Ййр оглядывает комнату с одобрением. – Липника в лесу полно. И черетянки, по бережкам. В пору наготовлю – зимой плету. Руки занять. Умею.

Пока Рина соображает, в каких словах следует похвалить его умение, Ййр кивает на палантин в изголовье:

– Красивая шалинка… У тебя ещё другой плат есть? Или шапка. Только чтоб яркие.

– Зачем?

– Нельзя прятаться. Нельзя, чтоб сдумали: крадёшься. – Он скрючивает пальцы, проводит по своей голове, располосованной голыми рубцами. Жест быстрый и не то чтобы внушительный – скорей попытка быстро объяснить важное, не тратя слова. – Враги крадутся. Жратва прячется. А вы двои здесь ничьи враги и жратва ничейная.

– Вот это подойдёт? – Рина разыскивает в сумке просторную рубашку, такую же лимонно-жёлтую, как дождевик госпожи Брук. Может, и следовало бы испугаться, но ведь Ййр её не пугает, он просто объясняет правила.

– Хорошо. Кнаберу тоже передай, тебя живее послушает.

* * *

Ходить за водой оказалось совсем и недалеко, но тропинка вскоре довольно круто сбегает книзу, обещает нелёгкий обратный путь с полными вёдрами. Сэм опять молодец и абсолютно не жалуется, что приходится тратить силы и время на такой обыденный труд, только шутит, что парой вёдер следовало бы навьючить увязавшуюся с ними козу.

Перед выходом из дому подсобщик надел своей пучеглазой Минушке издевательски-бирюзовый ошейник с бляшками, вроде собачьего. Спереди на ошейнике прицеплен приплюснутый колокольчик, глухо побрякивающий от козьего прискока.

– А страфили коз не трогают? – спрашивает Рина, силясь на ходу поглядывать внимательно и себе под ноги, и на небо, и на окрестные деревья.

– Было стадо – козляток таскали, – признаётся Ййр. – Мину и не станут обижать.

Источник заключён в обомшелый деревянный сруб, от которого по непроглядно-чёрному руслу бежит в лес тихая и обжигающе студёная вода. Ййр показывает, как черпать, чтобы не взбаламутить донный ил, и говорит не набирать очень уж полные, но свои вёдра вытаскивает с водой почти доверху. Сэм сильный парень. Он тоже набирает полные.

Рина примеривается к своей ноше поменьше. Хорошо, что ручки вёдер усовершенствованы удобными для ладоней деревянными рукоятками, но Рина, попробовав их поднять, прикусывает губу: как с честью взойти на горку обратно, при такой тяжести?

– Кто лишку захватил, в русло отбавляйте, – роняет Ййр, отправляясь по тропе обратно. Шаг ровный, привычный, размеренный. Ни капли ведь не расплеснёт. Коза семенит за ним, оглянувшись на людей с немыслимым ехидством – хотя, конечно, это только так кажется.

Рина отбавляет немного воды. Глупо было бы надрываться, в самом деле. Тем более, прикинув в памяти примерный общий обьём Толстобрюшкиного и питьевого баков, а также умывальника, Рина уверена, что одной ходки за водой будет маловато.

На второй поход Сэм зачёрпывает поменьше. Джинсовые солпины он ещё за первый подъём от колена промочил.

* * *

Когда с этой работой покончено, подсобщик усаживается на крылечке, гладит Миньку – та норовит пристроить голову ему поперёк колен.

– Славно воду носить, когда артелью, – говорит он с улыбкой. Рина, потирая ладони, не может не согласиться, что в одиночку это каторжный труд. Сэм вытирает лицо красной банданой и молча идёт в дом переодеться.

Рина изо всех сил себя останавливает, чтобы не обидеть Сэма непрошенной глупой заботой, не спросить, промочил ли он ботинки, не сказать, чтобы развесил джинсы возле не успевшей остынуть закрытой плиты. К таким мелочам он бывает невнимателен, но всё-таки Сэм более чем достоин того, чтобы справляться самостоятельно, без подобного наседкина квохтанья.

Рина тоже садится на ступеньку, благо крыльцо основательное, широкое. Дотягивается почесать козу за длинным ухом – та прикрыла глаза, млеет от ласки.

– Пойду отведу её к Мэгз, – говорит подсобщик, и голос звучит мягко. – Небось соскучились.

– А нам можно пойти с тобой? – наверное, ей, владелице острова, странно спрашивать у подсобщика разрешения – примерно так же странно, как воду таскать, но…

– Отчего нельзя. Идём.

– Сейчас, только позову Сэма!

Ййр не оборачивается посмотреть, как девчура скинет обувку возле двери, как скроется в доме. Люди, ох, люди. Чуется в Ибрагимовом внучье наследная жилка, крепкая косточка, пусть телесной силы и не добрала пока. Росточек с осиновый листочек, пальцы воробьиные, три раза без привычки с водой к дому взойдя, а сиганула-то, вон, через две ступеньки. Кнабер бугайчик мясной, да пока рыхлый и ходит по земле тяжело. Непонятно ещё, во что перелиняет.

* * *

Сэм сперва не в восторге от идеи прямо сейчас идти гулять, но Ринино предположение – а вдруг увидим ещё страфилей, близко! – подцепляет его на отлично. Пока Сэм снаряжает фотоаппарат и заново подвязывает бандану, Рина незаметно расправляет на спинке стула вымокшие джинсы. Ничего, высохнут и здесь.

Вчетвером – если считать вместе с козочкой – они огибают станцию. Снова спуск – идут мимо огородика, обнесённого крепким забором; поверху забора туго натянута бечёвка с подвешенными к ней жестянками из-под консервов.

Идут и мимо молодых яблонь, роняющих цветочные лепестки. Здесь место удивительной и щемящей красоты, несмотря на то, что к веткам там и сям подвешены всё те же консервные банки, слабо погромыхивающие на сладком движении воздуха – от морского ветра яблони прикрыты станционной горкой и рослым лесом осторонь. Ййр замедляет шаг. Похлопывает одну яблоню по стройному стволу:

– Ибрагим сажал. Такие махонькие были.

Рина тоже дотрагивается до прохладной, чуть шершавой коры. То ли эта грусть так пахнет счастьем, то ли у счастья печальный привкус, но прямо теперь, под сенью молодых облетающих яблонь, ей на минутку делается тесно в собственной коже, и в глазах снова плывёт…

Дальше идут они лесом, смешанным и не частым, по ясно нахоженному пути. Хотя дедушкин сад остался позади, и здесь царствуют берёзы с лиственницами да травяной куст-липник, Рине всё ещё чуется яблонев цвет, нежный и ясный.

Но здесь уже необходимо смотреть в оба! Простая ли тень от ветки – или тень страфильего крыла? Дальний ли птичий голос – или вправду неведомое слово?..

Пока что страфили блистают своим отсутствием.

Сэм что-то подозрительно долго молчит, и это верный признак, что он немного не в духе.

Не так уж и далеко они удалились от станции вглубь Страфильева края, шагают не дольше двадцати минут – и вот впереди широкая луговина, окружённая изгородью – опять же со знакомыми жестянками наверху. Через луговину тянется прозрачный ручеёк, тоненький и мелкий, а в некотором отдалении видна какая-то прямоугольная конструкция – не то громадный ящик, не то крохотный сарай.

– Мэгз! – зовёт подсобщик. Вынимает пару серединных перекладин, чтоб пропустить рослую Миньку, подныривает сам.

Слышно глуховатое бряканье другого козьего колокольца, и Мэгз является на всех рысях. Она очень похожа на свою сестрицу, только имеет белое пятно на боку, и, кажется, она ещё крупнее Мины и как-то… мускулистей. Или просто шерсть у неё короче, поэтому лучше просматриваюся мышцы.

– Мэгз, – прикрикивает орк, и пегая коза отвечает ему почти таким же возгласом.

Дальше происходит неожиданное.

Шустро подбежав к Ййру, Мэгз легко взвивается на задние ноги, оказавшись макушкой почти вровень с немаленьким орком, и в следующий миг они – без сомнения, намеренно и довольно сильно – сталкиваются лбами.

Ййр смеётся, а Мэгз возвращается в подобающее ей от природы четвероногое положение и трясёт головой.

Рина даже охает, почти не веря, что после такого удара крепкого козьего лба прямо в череп можно устоять на ногах и не заработать себе как минимум лёгкое сотрясение мозга.

– Тебе ничего? Не больно?

– Чего мне сделается, – Ййр отвечает весело, оглядывает своих питомиц, угощает какими-то, видать, вкусными корешками – припас в карманах. – Рон, тот был учёный человек… он мне так говорил: «У вас у орков лобовая кость толщиной в четыре вершка, а потом сразу затылочная». Слышь, Кнабер? Ты с утра не знал, что может быть у орка в голове. Теперь знай.

* * *

На обратном пути настроение у Сэма и вовсе оставляет желать лучшего. «На станции надо будет сразу заняться обедом», – думает Рина. На сытый желудок ему сразу полегчает. По крайней мере, на это хочется надеяться…

Ййр останавливается посреди тропы – плавно, тихо, и Сэм едва не проходит дальше один, задев подсобщика плечом. Тот придерживает Сэма рукой поперёк груди:

– Хотели страфилей увидать?.. Светописец, без моей команды не щёлкай. Холостёжь. Они в жизни на карточку не щёлкались.

Рина шарит взглядом по окрестным деревьям, но замечает их не сразу.

Должно быть оттого, что страфили сидят на ветвях по обе стороны тропы совсем безмолвно и неподвижно, как изваяния безумного гения.

Непостижимые.

Страшные.

Прекрасные.

В тысячу раз грозней и восхитительней, чем это возможно передать.

Их определённо больше десятка, и все страфили очень пристально смотрят на двух людей. Эти глаза, как драгоценные камни: огненные опалы, льдистые топазы, сумрачные аметисты…

Ййр не говорит – выпевает им некий клич, улыбается, уперев руки в бока, и несколько страфилей, помедлив, слетают на ветви пониже. Шорох их крыл едва ли не тише, чем шелест ветра в листве. Кто-то отвечает орку, тот в свою очередь тоже не лезет за словом в карман, – и вдруг лес полнится смешливым клёкотом, а страфили будто совсем оживают, встряхиваются, подают голоса…

Сэм, зачарованный этим ужасом и восторгом, очень медленно поднимает фотоаппарат клицу, забыв или не услышав предупреждение Ййра. Рина замечает его движение в последний момент и не успевает остановить.

Щелчок затвора кажется чужеродным и катастрофически громким.

Глава 8

Мир рушится в пронзительном страфильем крике, в хлопанье узорчатых крыл, в яростном шипении. Каким-то крохотным краем сознания, уцелевшим даже под этой жутью, Рина видит, как трое или четверо крылатых свечой взмывают с деревьев вверх и исчезают за древесными макушками. Но остальные… Встопорщенные дыбом перья – хищно изогнувшиеся тела, готовые к смертельному броску – искажённые лица, утратившие даже дальнее сходство с человечес…

Какая-то сила жёстко, коротко тянет её за плечо, и Рина с маху сталкивается с Сэмом, которого точно так же сдёрнули с места. Подсобщик стоит – живая скала, вросшая в землю – и прижимает людей к себе.

Глухие быстрые толчки – вжатая в орка лицом, Рина чувствует, как бьётся его сердце, слышит где-то у себя над ухом сдавленный и сиплый вскрик Сэма, но никто не спешит рвать их на части когтями или причинять какой-либо другой вред.

Ййр говорит со страфилями, лишь слегка повысив голос – действительно говорит, в этом не может быть сомнений. Не пытается их переорать. Голос-гармонь гудит у него в груди: сперва чуть сердито и насмешливо, а потом – ласково и строго.

Жуткое шипение смолкает, сменяется негромкими растерянными голосами.

– Не дурить. Стоять рядом, – внятно произносит Ййр, выпуская Рину из своей хватки. Несколько долгих секунд спустя отпускает и странно согнувшегося Сэма, и глазау парня мокрые от боли, полоумные – подсобщик-то без всякой деликатности держал его за ухо.

Рина решается снова взглянуть на страфилей. Некоторые выглядят будто пристыженными, из самых ближних одна (один?), изогнув гибкую шею, прихорашивает перья, словно не имеет к случившемуся переполоху никакого отношения, у прочих всё ещё хмурый и взъерошенный вид.

Ййр идёт к страфилям ближе – шаг, другой, третий, – и Рине требуется усилие, чтобы не схватиться за него.

– Меня щёлкай, Кнабер, – говорит подсобщик. – А они посмотрят.

Сэм держится за смятое ухо, пытаясь отдышаться.

– Давай, Сэм, пожалуйста, – просит Рина. – Тогда страфили поймут, что фотоаппарат вреда не причиняет.

Сперва руки у Сэма дрожат; он быстро с этим справляется. Поначалу при щелчке затвора крылатые вздрагивают, но Ййр поворачивается перед фотоаппаратом расслабленно, даже с ленцой, и усмехается. Пять щелчков спустя подсобщик говорит:

– Хорош, всё-то не трать… ребятки поняли.

«Да, они поняли», – думает Рина. Даже те несколько, что улетели прочь, теперь потихоньку вернулись и сидят на ветвях поодаль, с любопытством вытягивая шеи.

Сейчас страфили уже ничем не напоминают те великолепные недвижные статуи. На их лица возвращается тонкая красота, непривычная человеческому взору, но теперь эта красота не может скрыть живое опасливое любопытство, даже некоторую смущённость крылатых существ. И ещё Рине отчего-то приходит на ум, что вся грозная стая состоит из… мальчишек. Что ж, у многих действительно видны жениховские хохолки на затылках. И оперение на груди едва заметно отливает драгоценно мерцающей зеленью и лазурью.

Теперь почти все страфили смотрят на Ййра, и один, золотисто-рыжий, с яркими зелёными глазами, роняет какой-то жалобный, мяукающий распев, низко свесившись с толстой кленовой ветви. Ййр хмурится, взмахивает ладонью, будто отгоняет назойливое насекомое, но тут к рыжему присоединяются остальные. Раскачиваются на своих ветвях, уцепившись страшными когтями, и умоляюще мяукают. Ййр отвечает ворчливо, но в голосе ясно слышна улыбка. Голоса крылатых, шумный шелест и древесный скрип почти мгновенно смолкают.

– Выпросили у меня песенку – объясняет подсобщик, едва оглянувшись на людей. – Ихнюю любимую. Придётся вам потерпеть маленько. Ты, Кнабер, можешь ребят пощёлкать, как распоются. Они согласны. Только сперва не сбивай.

Сэм медленно кивает. Рот у него приоткрыт, красная бандана съехала на затылок, и пострадавшее ухо с этой банданой почти цвет-в-цвет.

Рина едва переводит дух, во рту у неё совсем пересохло, и хочется хотя бы присесть на землю – ногам сейчас веры нет, но она стоит, не решаясь даже ухватиться за Сэма. И ещё она успевает жгуче пожалеть, что с собой нет диктофона.

Подсобщик размеренно хлопает в ладони, будто задавая ритм.

Когда он начинает петь, Рина даже не сразу понимает, что песня ей хорошо знакома – родные и старые человеческие слова. Полное безумие, но это именно так. Тысячу раз слышанная песня, ставшая совершенно домашней и уютной вопреки собственному тексту.

-  Слушай, лишь тебе спою

О беде своей.

У печали на краю

Я не сплю ночей…

Страфили вливают в песню свои голоса. Кажется, лишь трое из всех действительно выпевают текст, копируя Ийра, но остальные…

Видишь, весь теперь я здесь

Со своей бедой;

Знаю – я могу расцвесть

Лишь с тобой одной…

Остальные сплетают дикую и чарующую музыку, фантастическое кружево многоголосья. Вот этот – наполовину прикрыл аметистовые глаза, качает головой, гукает низко, с дрожью и перекатом. Ещё двое, распушив грудные перья, подпускают в общий узор вздыхающего, нежного шороха морской волны, обнимающей берег… А один из тех, кто улетел прочь и вернулся, кажется, только и выкликает на высокой ноте нечто вроде «и-иихх!..» – и всякий раз делает такое лицо, будто сам на себя удивляется.

Чадо одиноко в чаще…

Рина тоже подпевает – беззвучно, одними губами – и тоже на себя удивляется.

Я молю нежней и слаще…

Сэм действительно их фотографирует. Бледный, с пылающим ухом, рот он так и позабыл закрыть, но руки у него не дрожат.

О, будь же добра

Ко мне…

Песенка короткая, но припев можно повторять несколько раз. Смолкают страфили не сразу – по одному. Высокое «и-иихх!» дважды звучит уже в полном одиночестве, и только потом песня окончательно завершена.

Ййр перебрасывается с крылатыми ещё парой весёлых фраз, те снова клекочут смехом, снимаются с мест и улетают, быстро скрывшись из виду – будто произошедшее было немыслимой причудой сна.

Сэм опускает фотоаппарат, и теперь Рина наконец может ухватиться за его руку, хотя в этом больше нет такой уж срочной необходимости.

* * *

– Сильно примял? Покажи, – Ййр оглядывает несчастное сэмово ухо без особой жалости, но и без злости.

«Господи, Сэм, – думает Рина. – Я тебя очень люблю, но если ты прямо сейчас скажешь, что Ййр не имел права… тогда, честное слово, я тебя ударю».

К счастью, Сэм находит в себе силы слабо улыбнуться – к побелевшим губам уже возвращается цвет.

– Ж-жить буду.

– Будешь. Даже хрящ тебе не поломал. Дома тряпку мокрую приложи. Пусть прохладится.

Ййр больше ничего не добавляет к своему наставлению. Ничего насчёт того, что слушать надо, когда старшие велят, к примеру, «не щёлкать» без команды, и подавно ничего о том, что испуганные страфили могли всерьёз напасть.

– Это были… мальчики, да? – спрашивает Рина.

Ййр несильно хлопает её по плечу:

– Глаз-алмаз! Хохольники углядела?

– Да, и ещё перья на груди с переливом.

– Всё верно. Пацанья ватажка.

– Я читала… – начинает Рина и вдруг жарко стесняется своего книжного знания; после минувшей сумасшедшей встречи с живыми страфилями оно кажется таким бледным и шатким. – Я читала, что молодые страфили живут общей стаей, смешанной.

– Опять верно, – отвечает Ййр. – Живут все хором, когда их мало. И когда ухаживаться пора, тоже собираются. Бузу подымают – аж перья летят.

Уже видны яблони, и огородный забор, и сама станционная горка, когда Рина решается спросить:

– Ййр, а откуда они знают эту песню?

– Эти-то? Небось от родителей. Переняли немножко.

Наверное, на лице у Рины легко прочитывается следующий логичный вопрос, и Ийр, почесав сквозь шапочку затылок, пробует пояснить:

– Здесь раньше была вертушка. С вашей музыкой. Не помню, кто забрал. Генератор жил – она играла. Самое оно, знаешь, зимой вечера долгие. А летом что. Если окно наразмашку, и вечер тихий, то далеко было слыхать. Эту… душой тёточка с пластинки пела. Кому из крылатых, верно, тоже понравилось. Утащили как своё.

– Почему тогда они… попросили, чтоб спел ты? – спрашивает Сэм.

– Я с вертушки слышал. А они – нет, – отвечает Ийр просто, как будто это всё объясняет. – Холостёжь ведь. Самому старшому лет шесть, а генератор сдохши уже считай все восемь.

Помолчав, продолжает, как о важном:

– Ведь самая их песенка – холостёжная. Хотя и на ваших словах, на людских.

* * *

На станции Ийр решительно отстраняет Рину от суеты с обедом – небось у девчуры совсем не к готовке сейчас сердечко лежит, после эдаких приключений! И точно: пока Ийр отпирает вьюшку и оживляет кухонный огонь, а Кнабер чего-то там мудрит со своим светописным аппаратом, забравшись в пустой тёмный чулан-зимник, из Ближней комнаты доносятся первые тяжёлые звуки Рональдова рояля. Ибрагимово внучьё, слыхать, живо разобралось и с установкой чернильной ленты, и с заправкой бумажного листа.

К тому времени, как на плите уже вовсю кипят длиннявые макароны, и свиная тушёнка пускается шкворчать у себя на сковороде, а Кнабер осторожно прикладывает к уху свой красный плат, смоченный под умывальником – «рояль» в Ближней стрекочет как настёганный, прерываясь только для певучего «динь» и механического шороха каретки.

«Никакой он больше не Рональдов рояль, – думает Ййр. – Он Аришкин. И снова играет – может, без генератора. Не подох рояль, не заржавел, живёт. Столько лет в хламовнике, под чехлом – а ожил, как ни в чём не бывало, заиграл».

От этой мысли такая в нутре теплынь, и рот сам собою лепит улыбку.

Подходит бугайчик Кнабер, маячит чего-то за плечом. Может, вконец проголодался, невтерпёжничает.

– Обожди чуток, – говорит ему Ййр через плечо. – Скоро сготовлю. Можешь пока миски-ложки достать.

Кнабер за мисками нейдёт, всё мнётся. Сухо прокашливается, как иногда делают люди, когда хотят обратить на себя внимание и сказать что-то гораз важное.

– Говори, чего надумал, человек, – предлагает Ййр из своей нутряной теплыни, обернувшись к нему от почти готовеньких длиннявых макарон.

Лицо у парня сложное, будто крепко его ломает что-то похлеще утихающей боли в примятом ухе. Мокрый свёрнутый плат он придерживает у башки рукой, но отжать как следует почему-то не захотел или не догадался: на футболке с мокрого плата успело разъехаться сырое пятно.

– Я должен принести извинения, – выговаривает Кнабер приглушённо, но отчётливо. – За свой… опрометчивый… поступок.

– Так. А чего ты ещё начудил? – осторожно спрашивает Ййр. Горхаты шальные, Кнабер же почти всё время тут на виду крутился, дом поджечь никак не мог, и в тёмном зимнике вёл себя довольно тихо, да там и накосяпорить-то не с чем.

– Нет, ничего… Я про этот случай, когда я… разозлил страфилей, – вот теперь у бедняги делается такое табло, словно Ййр его сейчас заставит сожрать полведра сырых червей, щедро приправленных крупными гвоздями. – Я не должен был.

А-а, так вон оно в чём дело!

– Теперь запомнишь, – орк кладёт жиловатую жёсткую руку Кнаберу на сухое плечо, и тот едва заметно вздрагивает, будто ждал плевка или оплеухи. Взгляд свой прячет от бледных глаз Ийра. – А извинения твои девчуре лучше отнеси. Ей нужнее.

– Рине?.. – удивляется Кнабер почти шёпотом. – А ей-то…

– Меня бы и так, и так не тронули. Тебя если и ободрали бы – так сам и сглупил, на кого тут утрёшься? Вот если Ришка за твой финт под когти ввернулась бы – беда. Ей и тащи извинение.

Парень после этих слов всё-таки взглядывает на орка – недоверчиво, будто Ййр вздумал нечестно над ним шутить. Кивает молчком и отходит – доставать миски с посудной полки. Однако странно. С виду Кнаберу сильно залегчало, ишь, даже чёрточка меж бровей разгладилась. Странный. Как будто необходимость орчаре извинения таскать прибивала парня куда крепче, чем трудная мысль, что от его кнаберского недомыслия они с Аришкой могли попасть под острые когти. Да нет, что за чушня. Просто девчура Кнаберу свойская, содружебница. Перед ней и извиняться легче.

– Рина-а, – зовёт орк, слив с макарон воду. – Иди, пожрать сготовлено!

– Сейчас, – отзывается девчура, и «рояль» весело динькает.

– Знаю я ваше «сейчас», давай жми до первой точечки – и иди! Так и будешь стрекотать, пока всё льдом зарастёт!

– Ладно! – голос тёплый, живой. Ййру приятно знать, что ничьи вострые когти сегодня до курносой Ришки не дотянулись.

Комментарий к главе 8

* А я тем временем приношу вам свои неудобства за корявенький свой вольный пересказ некоторых фрагментов легеннннДАРНОЙ ЛедиБиГуд (Lady be good) в исполнении Эллы нашей Фитцжеральд, потому что прямо в оригинале их совать я чё-т постеснялся, а на русском я вообще не знаю, поют ли её какие-нибудь приличные люди. И таки да, более ранняя версия этой песенки очень даже бодрая и бешено джазовая. Но мы хором со страфилями больше любим как раз балладу – томную и протяжную.

А, ну и ещё, однажды названный в честь этой песни летучий американский самолёт с военным экипажем в девять человек таинственно исчез во время своёго первого боевого вылета в 1943 году посреди Средиземного моря, а нашли его обломки только лишь пятнадцать лет спустя и посреди Ливийской пустыни, аж за семьсот десять километров от моря. Никакого отношения к оркам и страфилям это происшествие, конечно, не имеет, но я вам всё равно рассказал, и теперь вы тоже знаете.

Глава 9

Рояль-щелкун не молчит от обеда и почти до самого вечера, то-то рад небось снова играть, людские словечки печатать. Ох, и будут же нынче болеть Ришкины воробьиные пальцы, если они без привычки вон сколько уже по роялю долбят.

Ййр вычищает плиту, лениво обдумывает, когда в ближайшие дни следует затеять стирку. К человечьей чести, после сегодняшней встречи с крылатыми срочные постирушки не понадобились никому. Хотя если бы и понадобились – оно всё же лучше, чем если бы припала нужда штопать по живому мясу, располосованному почём зря когтями напугавшихся страфилей. Может, и не так чтоб гладко вышла встреча, зато после неё у всех должно прибавиться ума, а это тоже хорошо.

Ибрагимово внучьё добавочного ума вон словило столько, что сразу приспичило его на бумагу передать, а то, не ровён час, растеряется; уже после обеда разочек прервавшись, девчура выскакивает в кухню – к питьевому баку. Ййру ясно, что у Ришки до сих пор перед взглядом пляшут узорные перья, горят зоркие самоцветные глазища, и ей сейчас трудно как следует увидеть кухонный простой обиход, стол, плиту, ковшик – хотя пьёт она жадно. Прежде чем убежать обратно к себе в Ближнюю, замечает орка, и вроде хочет что-то сказать, но видать слова сейчас к девчуре слетелись всё бумажные да чернильные, а не те, которые люди так сразу спроста языком плетут. Ййр ухмыляется, выгребая тонко прогоревшую тёплую золу в старое ведро: пригодится для стирки и для огорода.

Страфилья холостая пацанва тоже нынче изрядно поумнела. Вряд ли много кто из числа их родителей щёлкался на светописную карточку, скорее уж бабки-деды. А вот тяжёлую, чёрную память о том, как незнакомый людской человек наводит на тебя какую-то проклятую непонятную штуку, да с сухим щелчком – это крылатые своим молодым передали крепко. И правильно сделали. Только память в нынешнем колене уже начала понемногу стираться, и отличить Кнаберов безвредный аппарат от подлого дыробойного оружия они в точности не умеют. Значит, надо будет ещё растолковать разницу.

О том, насколько прибавилось ума у самого светописца, Ийр судить пока не берётся, но уж сколько-то прибавилось вверную, а то бы Кнабер не морочился так со своими извинятками. Хорошо. Теперь крепче будет слушать, что ему говорят.

И ведь говорить-то придётся, внятно, ясно и по возможности загодя – хотя как тут наперёд угадаешь – да ещё и повторять разочек. Потому что сегодня Ййр тоже на этот счёт маленечко поумнел.

* * *

Ужин Ййр сооружает наскоро из остатков обеда, прибавив к ним несколько кусков сыру и такой-сякой зелёной огородной ботвы. Сытно, быстро, не трудно.

– Завтра вы стряпайте. Вы теперь тут не чужие, – говорит орк людям.

Кнаберовы уши уже выглядят почти одинаково. Если умеючи, так за ухо можно и целого быка скрутить, не то что человека. Ухватка эта отнюдь не для честной драки, но для скорого усмирения. То-то Кнабер полдня уже не перечит – попритих, укладывая новый ум в голову.

Девчура соглашается охотно, уточняет по припасам, что где лежит, а сама нет-нет да поглядывает на собственные пальцы, чуть заметно подрагивающие от сегодняшних трудов, и улыбка едва прячется у неё в розовых уголках губ.

Ййр невторопях рассказывает про страфилью ружейную память.

– Эти-то пострелы о своих годках ещё ни дыробоев, ни светописных машинок отроду не видели. Всполошил ты их, Кнабер. Так это лучше. Чем. Если.

Ййр смолкает, сбившись в человечьей речи. Не так-то просто тут вырулить, чтобы вышло складное объяснение.

Ришка живенько взглядывает на бугайчика, будто украла что-то с его лица. А потом глядит на Ййра пристально и приходит орку на подмогу:

– Ну конечно. Лучше страфилям испугаться безобидного фотоаппарата, чем не среагировать вовремя на реальную опасность, вроде винтовки.

Орк кивает с благодарностью.

– Страфилям, может, и лучше, – хмурится Кнабер. – А нам…

– А вы на свете не разъединственные, кому до этих саврей интерес. Интерес тоже… разный бывает. Я крылатым не сторож, хоть на сорок шматочков разорвусь, – ворчит Ййр в ответ. – Они сами себе сторожа.

«… А всё-таки дому по нраву, что в нём снова живут люди. Пусть и не на долгое время. Всё-таки славно, что их пустил и не выгнал», – приходит орку на мысль. С этими людятами оно повеселей. И воды натаскать. И за столом поужинать. Пусть не думают, что Ййр их еле терпит. Нужно предложить что-нибудь человечье, чтобы маленько разжались: ведь на то и выстроен когда-то крепкий дом посреди Дикой земли, чтобы людям здесь впору было жить, легко. Ййр бы позвал Ришку и Кнабера перекинуться в карты, хотя сам он едва помнит, как играть. Или в домино, благо целы почти все костяшки.

Скоро солнце пойдёт за материк, разукрасит залив и небо прощальным, праздничным цветом. Элис об это время любила сотворить густой бурды из трёх порошков и молчком посидеть на веранде с кружкой. Угощала иногда и орка, показала, как готовить бурду. Нужные порошки у Ййра есть. В отличие от чёрного утреннего людского напитка, вечерняя бурда ему нравится.

Ййр идёт взять с полок нужные банки.

– Будете? Вкусное.

* * *

Какао на сладкой молочной муке и с щепоткой кассии получается действительно вкусное. Сейчас Рина чувствует себя сильной и счастливой, несмотря на усталость; отсюда так хорошо обнимать взглядом сумасшедшую красоту ясного заката – кажется, даже лавочка нарочно поставлена так, чтобы удобно было любоваться. Про себя Рина решает: когда на станции будет новый генератор – обязательно скоро, ещё до осени, – она привезёт сюда из дома гирлянду фонариков, золотых и красных, и развесит прямо здесь, высоко под крышей. В Страфилевом краю уже к августу вечера станут быстро темнеть, и фонарики будут к месту.

Пока что веранду украшает только дикий вьюн в бледных звёздочках цветов – и отлично справляется.

Рина рада, что Сэм тоже не отказался выпить какао на веранде.

Ему сегодня досталось, но он, видно, со всем уже справился, и не выглядит пришибленным или недовольным.

Издалека, от леса, долетает еле слышная перекличка или перебранка – обернувшись, люди едва могут рассмотреть несколько летящих – они будто ныряют кувырком и даже сталкиваются в воздухе, но зрелище длится совсем недолго.

– Балуются, – говорит Ййр. – Пешком плясать не умеют.

Здорово, что Ййр тоже здесь. Неловко и немного печально признаваться самой себе, но при одном только Сэме и перед ликом такого восхитительного заката она опять начала бы изводиться куда сильнее.

Сэм допивает своё какао. Обычно он не признаёт напитков на сухом молоке, да и кассию называет «бедняцкой корицей» – Рина так ни разу и не решилась ему сказать, что жгучий и дерзкий вкус кассии лично ей нравится больше, чем утончённость «настоящей» корицы.

– Неплохо для суррогата, – хвалит Сэм. – Жаль, что на сухом молоке.

– На одной воде вообще гадость, – замечает Ййр.

Сэм будто размышляет о чём-то, а потом произносит с необычной для него неуверенностью:

– Но ведь… вроде как… коз нужно доить?

Подсобщик, хмыкнув, отвечает не сразу.

– Ни один козёл к нам сюда через залив-то чёт не плавает. Смекаешь?

– Не совсем… – признаётся озадаченный Сэм. Рина прикрывает рот ладонью и старается хихикать потише.

– Мина и Мэгз не для молока мне, а для компании, – объясняет Ййр. Иногда, чтобы объяснить, легче подъехать с другой стороны, чем продолжать в стену долбиться.

Солнце – небесный персик – отяжелев и налившись зрелым и сладким цветом, наконец совсем скрывается за матёрой землёй, и вкусные краски сменяются крылом бледной ночи. Прежде чем уйти с веранды, девчура, будто спохватившись, опять желает что-то сказать Ййру, и даже касается легонько до орчьего костлявого запястья.

– Ты нас сегодня спас, – говорит она тихонько. Умолкает, не зная, что ещё сказать при таком случае, но храброго взгляда не отводит. Под тяжеловатым шагом бугайчика коротко пропели доски – Кнабер, опять украсившись хмурой чёрточкой меж бровей, пробирается мимо, в дом, позабыв на перильце кружку из-под бурды.

– В голове не укладывается, – заключает Ришка, так и не придумав, что бы ещё сказать.

– Ничё. Уложится, – отвечает Ййр, пожав плечами. – Оно мне надо – вас штопать? Людские шкуры тонкие… А Брук сказала вас беречь, тебя и Кнабера. Сказала, вы славные.

Орк улыбается, потому что людята вроде и впрямь славные, непривычные и живые.

* * *

Сегодня Рина с Ийром решают не беспокоить на ночь глядя мисс Толстобрюшку; между основательным мытьём можно сполоснуться и так, чуть разбавив холодную воду кипятком из чайника. Сэм тоже не возражает.

Переодевшись для сна в зелёную пижаму, Рина идёт к себе в Ближнюю через кухню и на секундочку задерживается пожелать Ийру спокойной ночи.

– А ты будешь до утра себе страфилей снить, – отвечает тот. – Клык прозакладываю.

Рина нисколько не сомневается в его правоте.

* * *

Сэм пытается успокоиться и уснуть, но не так-то легко это сделать, даже несмотря на усталость. Остро хочется поговорить с кем-то, кто поймёт и поддержит; на острове, конечно, выбор один из одного – Рина. В этом она неизменно хороша. Только некое смутное и неприятное чувство мешает Сэму постучаться в дверь её комнаты – бывшего козлятника – чтобы зайти, присесть вежливо на стул или даже совсем по-дружески – на краешек кровати, и наконец-то выговориться. Потому что во всём этом диком и невероятном дне Сэм определённо снял достаточно хорошие кадры, но чёрт их разберёт – удался ли хоть один по-настоящему потрясающий? Ох уж эта дурацкая неизвестность.

Сэму даже не жаль тех пяти, потраченных на орка-подсобщика, и чистых плёнок ещё много – но будет ли ещё действительно хороший случай? Показать страфилей – задача куда более сложная, чем показать хоть тех же сирен. Ни на одной виденной доныне унылой фотографии этих существ, ни даже на киноплёнке Сэм не видел, какие они на самом деле, пока не довелось сегодня посмотреть вживую.

Безобразно прекрасные, по самой грани. Жуткое искажение птичьих и человеческих черт, завораживающая волшебная красота, и всё это вместе, разом.

И тут ещё эта проклятая неизвестность – что же удалось ему уловить на плёнку? – растягивается на неопределенный срок.

Рина обязательно поймёт.

Рина поддержит и успокоит – тепло, спокойно и рассудительно, как не удавалось ни одной девушке, да и вообще, наверное, никому.

Странно и тяжело чувствовать, как Рина сейчас нужна. Полдня она там печатала на этом антиквариате, и конечно, невежливо было бы её отрывать от этого занятия. Странно вдвойне – понимать, что Рина, привычная Рина, такой надёжный друг – настолько нужна, находится в соседней комнате и при этом вроде как недоступна. Конечно, Сэм на неё не в обиде, очень глупо было бы обижаться на то, что у Рины есть и свои дела. И всё-таки что-то не даёт ему постучаться теперь.

И ещё подсобщик, с которым Рина, по-видимому, как-то успела здорово спеться. Не то чтоб он сам по себе плох, вовсе нет. Но ведь он даже не человек. И ещё Сэму постоянно кажется, будто неграмотный орк над ним издевается и вообще держит за придурка, а достойно ответить и поставить подсобщика на место Сэм отчего-то не может. Просто не может – и всё. В этом месте, по-честному, нащупывается даже не страх (позорный, но всё же простительный), а нечто вроде неприступной скальной стены…

И Рина в этом ничуть не помогает, как будто это нормально.

Спелась.

С нелюдем.

Очень… глупо с её стороны.

В конце концов именно она здесь – законная хозяйка, а не…

При орке Сэм почему-то чувствует себя глупее, слабее и мельче.

Это изматывает хуже, чем два полных ведра воды, пешком, в горку.

Даже от искренних извинений бледноглазый отмахнулся, а ведь извинения Сэму даются так болезненно и тяжело.

– Спокойной ночи, Сэм! – голос Рины из-за стены.

– Спокойной ночи, – отзывается Сэм.

Болят уставшие руки и ноги.

И ухо, кстати, тоже до сих пор побаливает.

Комментарий к главе 9

* Я думал, нынче обойдусь без примечаний, вроде всё просто, ничего хитровывернутого.

Но не тут-то было!

Мудрая женщина моя мама как профессиональная фармацевтка с – не побоюсь этого слова – первоклассным провизорским образованием живо вспомнила хитрую и коварную лекарственную траву, рекомую кассией.

Но тут у нас это не она.

Тут у нас имеется в виду пряность, получаемая и в нашем мире из коры древа под названием «коричник китайский». Есть типа коричник цейлонский, который по латыни verum, сиречь «истинный», и вот с его коры фигачат типа «Настоящую Корицу». Только он не так широко распространён и до фига дорогой. А есть коричник «китайский ширпотреб», с которого делают пряность кассию для нужд народной кулинарии.

И в любом мире тоже бывают люди затейливые, с тонким вкусом, которым только Настоящую Правильную Истинную Корицу подавай, а не китайский дешёвый аналог (хотя он ни разу не плохой, а просто гораздо более распространённый, да и более духовит). А вот ту кассию, которая целебная трава, я вам так спроста не советую совать ни в булки, ни в какао. Потому что она походу слабительная. Ну вот, с этим разобрались, а то мало ли учёные лекарские люди читать будут и удивятся.

Глава 10

День, и другой, и третий напитаны щедрым солнцем. Нужно поить грядки отстоявшейся в бочке водой, навещать Мину и Мэгз, проведать заросли береговой черетянки ради будущих циновок – да мало ли в эту пору разных других необходимых дел.

Ришка вплетается в жизнь дома и окрестной земли бережно и без боязни, как молодой вьюнок. Спрашивает о страфилях – а ещё о припасах, о дровах, о недавней починке крыльца, о цветении здешних огородных картошек и о плодородии Ибрагимовых яблонь. С нею говорить легко. На второе утро она даже просит поучить её рассветному кличу, чтобы страфили знали: Ришка тоже сегодня не будет их убивать. Выходит похоже, хотя девчуре и не хватает пока вольной силы голоса.

Кнабер тоже не особо отсиживается у себя в Дальней, но облюбованное дело норовит управить скорей наскоком, чем старанием. Поэтому, к примеру, миски полоскать Ййр Кнабера допускает охотно, а вот дровец наколоть предпочитает своей давно привычной ухваткой. Железной миской бугайчик очень вряд ли ухитрится себя изувечить, а дрова пускай чинарём в сараюху складывает, тоже хорошее дело.

Когда они все втроём обходят ближние пределы острова, страфили – явно ли, скрытно – являются посмотреть. Разнеслась весть о понаехавших людях по всему Дикому, пареньки уж постарались. И ещё, Кнаберу на радость, слететь щёлкнуться на светописную карточку среди холостёжи стало чем-то наподобие похвальбы – доказательства отваги. Для этой цели пожаловали даже некоторые девицы. Девичья ватажка обитает неблизко, у Каменной твердыни. От очень старого форта на самой северной оконечности острова только и осталась последняя несокрушённая временем руина, пешедралом туда добираться нужно долгий день напролёт; ну так на то у страфилей и крылья, чтобы расстояние крыть.

– Я как-то иначе себе это представлял, – негромко замечает Сэм. Молодая страфиль в каштановом блестящем оперении едва заметно вздрагивает от каждого щелчка фотоаппарата, поворачивает точёную голову, переводя яростно-бирюзовый взор с объектива на подсобщика и обратно. Лицо её, пожалуй, можно было бы назвать рябым и надменным, если бы оно не было так прекрасно… ну, с нужного ракурса.

– Не думал, что они станут сами… вот так прилетать.

Коротко чиркнув – Рина, кажется, опознаёт в этом звуке вежливое прощание – страфиль взмывает со ствола поваленной сухой берёзы, чтобы присоединиться к подругам, расположившимся на высоких ветвях.

– Я думал, придётся сидеть по полдня в засаде. Или самим выслеживать, – даже непонятно, чего в голосе Сэма больше – радости от того, что фотографировать страфилей вдруг оказалось проще, чем он думал, или некого противоречивого разочарования.

– Горишь требуху свою вырванную на аппарат пощёлкать – тогда конечно, выслеживай, – разрешает Ййр с улыбкой.

На иссохшем стволе, где только что сидела страфиль, остаются внушительные царапины от острых когтей небесной летуньи. Рина подходит и прикасается к этим следам, взглядом следя за тремя пернатыми подругами: холодок по спине и горячая нутряная радость от того, что всё это наяву.

* * *

После обеда Ййр собирает в сумку фляжку и какой-то тряпичный свёрток немного длиннее, чем с ладонь, после чего сообщает, что шкура заскучала без морской воды.

– Пойдёте? Тут и люди, было, ныряли, кто хотел, – говорит Ййр. Добавляет, припомнив: – и потом переодеться там можно, где лодка.

Люди обычно не любят щеголять некоторыми своими подробностями и потому если в море и лезут, то прикрывшись особыми тряпочками, словно там у них какая-то невидаль. На людские обычаи Ийр давно уж и не хмыкает, особенно после того, как изрядное время назад ещё не старый Ю спросил: «Ум у тебя, может, и шире неба – тогда почему ты перьями-то не обрастёшь?»

Рина вообще-то собиралась нынче до ужина отстучать ещё страничку-другую черновика, но она рада предложению. Пройтись по берегу будет славно. И потом, Сэм сразу соглашается. Честно говоря, Рина совершенно не рассчитывала, что в здешнем холодном море возможно будет искупаться, но для прогулки у неё найдутся короткие шорты и майка, которую можно подвязать под грудью узлом. Яркую жёлтую рубашку она пока надевает навыпуск, не застёгивая. Вот Сэм оказался запасливее – захватил плавки.

Недолгий путь и спуск к воротам – и дыхание моря делается ясным. Теперь, в солнечный день раннего лета, оно совсем не такое, как при первой встрече Рины со Страфилевым краем. Второй раз в жизни миновав створку ворот, пропевшую сварливо, Рина на несколько секунд останавливается. Неоглядный залив несёт свои волны им навстречу, и воздух сегодня ласков, и даже щелястый лодочный сарайчик в облезших остатках краски кажется Рине живописным, а сердце с каждым вдохом полнится обещанием беспричинной радости.

Ийр посматривает на волны нетерпеливо, рваные уши держатся торчком. Скидывает обувку возле сарая, там же оставляет обмотки и майку, подкатывает штанины по колено, но саму воду пока даже не трогает – ступает вдоль волнующейся, тянущейся к его ногам кромки. Рина улыбается: это похоже на танец. Ревнивый, сдержанный… дразнящий.

– Эй, – зовёт орк. – Вон там место… откуда люди плавали. Близко.

Легко, плавно отшагивает от подбирающейся волны, не даёт даже брызгам себя коснуться.

* * *

Метрах в пятидесяти от лодочного сарая посреди разнообразно серой гальки в берегу и впрямь есть клинышек песка. Песок совсем не такой, как на ухоженных пляжах Аззанмари, не белая раскалённая пудра, красиво струящаяся между пальцев, если зачерпнуть её рукой. Здешний песок – крупная гвёрста, красноватая и тяжёлая. Рина, разувшись, расстилает поверх гвёрсты широкое полотенце, садится, добывает из кармана шорт тюбик солнцезащитного крема: не хотелось бы обгореть и ходить потом перед Сэмом с опухшей, красной, шелушащейся кожей.

Сэм успел проверить температуру воды – наверняка холоднющая, не смотря на трёхдневное солнце – и окунаться пока не спешит. Присаживается рядом, большой, красивый. Солнце тоже любит Сэма. Не жжёт – всякий год ложится на его кожу ровным лёгким загаром.

И опять Рина с удивлением отмечает: всё-таки хорошо, что они тут не вдвоём. Вдвоём было бы почти невыносимо.

Тощий жилистый орк и горькое холодное море всё ещё танцуют, не касаясь друг друга, заигрывая… и непонятно, кто из них кого соблазняет. Ййр шагает за отбежавшей водой, по щиколотку тонет в подмытом песке, и каждый раз без всякой суеты успевает отойти от следующей волны.

– Он странный, – произносит Сэм тихо и осторожно. Рина понимает, что танец тоже привлёк внимание Сэма.

– Это красиво, – она пожимает плечами. – Сэм… а какой был тот орк, ну, который починил твою машину?

– Знаешь, я не особо пристально рассматривал, – отвечает Сэм таким тоном, будто внезапный вопрос его чем-то смутил. – Помельче этого. И не такой уро… не такой зубастый. Волосы длинные. Я было даже подумал, что он девушка, но хозяйка мастерской звала его «Билли». Смешно, правда?

Рина послушно фыркает – в самом деле, забавно, что орка могут звать Билли.

Сэм говорит, что для «настоящего моря» здесь не хватает чаячьих голосов. Рина отвечает: чайки быстро перестали здесь гнездиться, когда на острове появились страфили. И ещё зачем-то прибавляет, как дедушка в первый же год завёз сюда диких кроликов, после долгих консультаций со всевозможными специалистами. Первопоселённым страфилям, ослабленным и не слишком здоровым, проще было начать с охоты на кроликов, и Ййр сказал недавно, что эти зверьки до сих пор если не процветают, то вполне успешно живут в разных частях острова.

– А мы консервами питаемся, – ни к селу ни к городу замечает Сэм.

Рина чувствует спиной, что с острова за ними наблюдают, но не беспокоится – ведь они здесь находятся на виду, не прячутся и не таятся; значит, страфили не будут на их счёт беспокоиться, если верить Ййру. Рина Ййру верит.

Орк отходит от моря, щурясь и глубоко дыша. На ходу подбирает свою сумку. Устраивается чуть поодаль от людей, возле серого валуна. Стаскивает свою шапочку. Извлекает из тщательно свёрнутой плотной тряпицы очередной образец антиквариата – Рина даже не сразу понимает, что это за вещь: зубчатый приплюснутый торец, две никелированные ручки, соединённые пружиной, подобно овечьим ножницам.

Ручная машинка для стрижки, вот что это такое.

– Обросши, как собака дикая. – Ййр сидит, наклонив голову, чтобы чалая полуседая щетина падала ему между колен, не доставаясь ветру. Кромсает щетину быстро, не слишком заботясь об аккуратности. По контрасту с тёмной медью орчьей кожи, обнажающийся, располосованный четырьмя рубцами скальп кажется почти голубым.

Вскоре Ййр, по-видимому, остаётся доволен жутковатой острижкой, бегло проводит по голове ладонью и уже откладывает машинку на тряпицу.

– Погоди, за ухом осталось, – не выдерживает Рина. – Дай помогу.

– Попробуй, – усмехается Ййр, наградив Рину весёлым взглядом. – Только за башку не лапай. Совсем меня смутишь.

Отступать поздно – сама же предложила – и Рина кое-как справляется. Должно быть, в орчьих руках живёт лютая сила – как ни криво обкорнался, наощупь-то – но ведь с адской машинкой Ййр управляется быстро и легко. Впрочем, Рина рада хотя бы попробовать. Орк покладисто опускает уши, чтобы ей удобнее было достричь.

– Ну, здоровья тебе орчанского, – благодарит Ййр, переняв машинку. Стряхивает с металлических зубцов застрявшие чалые волоски, заворачивает антиквариат обратно в полотно и прячет в сумку.

Прикопав срезанное поглубже в гвёрсту, бледноглазый поднимается на ноги.

– Кто куда, а я – играть.

Брякает металлической пряжкой, вышагивает из свободно упавших порток. Рина подозревает, что какие-никакие подштанники Ййр надел не иначе как из уважения к присутствующим людям.

Теперь дразнящий танец делается быстрей, лише, и Ййр, смеясь, позволяет морю себя обнять. Ответной лаской берёт горькую воду в ладони, окунает лицо.

– Я говорю, он странный.

– Может быть, не страннее меня? – Рина обхватывает колени руками.

– Ладно, я тоже пойду, – говорит Сэм решительно, снимая футболку.

* * *

Море вольно и своенравно, как любовь горхата.

Нет у Ййра мощи, чтобы его одолеть. Нет у моря силы – одолеть Ййра…

Сегодня море ласково и хочет играть. Крепки его объятия, и удары полны шальной нежности, от которой нутро поёт, ладясь с голосом волн.

Храбрый Кнабер забегает в море наскоком, и довольно быстро выходит обсохнуть на берегу. Через некоторое время до кромки волн подбирается Ришка, разутая, ветер полощет её жёлтую рубаху.

Босая Ришка пробует сплясать. Хохочет заливисто, когда море хватает её за лытки, отбегает от волны – и снова подбирается вплотную.

Хорошо, что они здесь, эти двои людят. Такие невозможно разные.

После жгучего морского плясу на людей обычно тоже нападает жор.

Ийру думается, что на после ужина хорошо бы сегодня открыть банку персиков.

Пропади оно пропадом – на всех.

Глава 11

Юный день не пасмурный и не яркий. Пасутся в небе высокие облака. Рина отправляется проведать яблони, пока они не совсем ещё отцвели. Никакой особой нужды в этом нет – ей только хочется побыть рядом с деревьями, которые дедушка Ибрагим когда-то привёз и посадил на этой земле. Может быть, как раз в тот год, когда Рина родилась.

Ййр позволил сходить и одной, если хочется. Яблони на виду станционной горки, а страфили и дикая островная живность предпочитают держаться на уважительном расстоянии.

Мысли здесь текут прозрачно и невесомо, будто само сладкое дыхание молодых яблонь, мешающееся с запахом здешних цветущих трав и лёгкого дровяного дыма.

Так странно.

И сам Страфилев край, и станция, и эти деревья – память о дедушке Ибрагиме, но, окружённая этой памятью, Рина совсем не слышит в себе горя или скорби. Возможно, это оттого, что всё-таки прошло уже изрядное время. Или оттого, что Страфилев край живёт, и на станции что ни утро растопляют широкую плиту, а на исходе каждой весны зацветают яблони…

Жаль, Сэм не пошёл, хотя она приглашала прогуляться.

За последние пару дней он, конечно, ничем Рину не обидел, но держаться стал чуть отстранённее. При этом изредка она замечала взгляд Сэма – почти такой же у него бывал когда-то в школе, когда Сэму нужна была помощь с домашним заданием. Только тогда Рине легко было догадаться: просить списать гордый Сэм не привык.

Теперь же… нет, конечно, было бы замечательно себе вообразить, что странный, и растерянный, и чуточку хмурый взгляд означает что-нибудь новое и романтическое. Но Рине всегда хватало отваги дружить с Сэмом без шансов на его ответную сердечную склонность. Глупо было бы продолжать надеяться.

Вздохнув, Рина осторожно обнимает ближайшую яблоню, прижимается щекой к ещё прохладной коре.

Удивительное всё же здесь место. Даже невесёлые мысли совсем не болят, не заставляют в стотысячный раз разбирать себя на части в поисках изъяна. А ещё при Сэме Рина никогда не стала бы вот так ни с того ни с сего обниматься с деревом; может, не так уж и жаль, что он не пошёл с ней гулять.

В ветвях вздыхает ветерок, осыпает Ринины волосы предпоследними нежными лепестками. Если прикрыть глаза – шелест превращается в голос вчерашних волн, озорных, подсвеченных солнцем. Волн, с которыми, оказывается, можно станцевать. По крайней мере, у Ййра получается…

Наверное, пора возвращаться.

Рина, всё ещё занятая своими мыслями, успевает не спеша отойти от добрых яблонь шагов на пятнадцать, когда за её спиной раздаётся дробный перестук развешанных по ветвям жестянок и сразу вслед – скрип дерева.

Рина оборачивается медленно. Так будет правильно, вопреки бросившемуся вскачь сердцу.

В широкой развилке ствола самой крупной яблони складывает крылья страфиль, возникшая будто из ниоткуда.

* * *

Рина уверена, что эту страфиль ей ещё не доводилось видеть близко.

Тёмного, почти чёрного окраса с переходом в бурую рыжину на самых кончиках перьев, и лицо то ли загорелое дочерна, то ли от природы такое. Страфиль совершенно не похожа на одну из холостых юниц, пожаловавших испытать храбрость перед объективом Сэмова фотоаппарата. Грозная и статная, она бесстрастно смотрит на Рину сверху вниз, и глаза у неё лиловы, в густой тени длинных ресниц.

Рине даже не страшно, пусть дыхание стиснуло в груди словно сильным морозом, а ладони смокли, и их студит яблоневый ветер. Может быть, она уже по другую сторону страха. А может, Рина нерушимо верит, что Ййр не отпустил бы её сюда одну, если бы это было по-настоящему опасно.

Четвёртое утро подряд Рина вместе с Ййром кричит страфилям на рассвете: «Сегодня я вас не убиваю»…

Какое-то время Рина и страфиль смотрят друг на друга, не шевелясь.

Крылатое созданье чуть склоняет набок голову, отчего вид у него делается озадаченный. Проводит языком по тонким губам и выговаривает – негромко, с явным старанием:

– Ййир-р.

Случайная ли это похожесть звуков или тёмная страфиль действительно назвала имя подсобщика? Рина не знает. Ей кажется, что в сухом голосе звучит вопрос или просьба, и она медленно, словно во сне, показывает рукой на станционную горку.

– Йир дома. Там, – глупо это или нет, но человеческие слова выскакивают сами собой.

Страфиль единожды мигает, глядя Рине в глаза, затем, напружинив сильные ноги, отталкивается от охнувшего древесного ствола и летит к станции, почти задев волосы Рины маховым жёстким пером.

Спотыкаясь, не вполне понимая, что делает, Рина снова подходит к потревоженной яблоньке. Дотянувшись, гладит пальцами развилку. Там сохраняются лишь слабые отметины от страфильих когтей, но кора не ранена. Гостья с лиловым взором обошлась с деревом аккуратно и постаралась не повредить.

Ох, Сэм бы семь лет жизни отдал за такой кадр – крылатое существо, изящная голова чуть набок, в ещё цветущих ветвях, пролетающий бело-розовый лепесток, и тонкая тень от ветки поперёк лица. Под мимолётным сожалением о том, что Сэм упустил, Рина едва переводит дух от невероятно трудной, тревожной радости: это чудо досталось только ей, ей одной.

* * *

Что случилось?

Почему страфили так сильно понадобился Ййр?

Рина старается идти так быстро, как может, на бег не переходя – сейчас у неё нет полной веры собственным, всё ещё щекотно подрагивающим ногам.

Вся компания оказывается на веранде.

Подсобщик кивает Рине. Кажется, орк не слишком удивлён визитом крылатой, но лицо у него такое неподвижное, что это настораживает.

Сэм, как и следовало ожидать, ошарашен. И неизменно верен своему высокому призванию – в руках у него фотоаппарат, скорей всего, подхваченный второпях: дорогой кожаный ремешок-разгрузка не перекинут, как обычно, за шею, болтается свободно. И на долю Сэма сегодня тоже досталась зрелище, вряд ли когда-либо прежде попадавшее на плёнку.

Ййр до прихода Рины успел оказать страфили гостеприимство. Она сидит на широком перильце, запястными сгибами крыльев держа перед собой круглую миску с белым питьём. Видно, орк наскоро развёл в воде пару ложек молочной муки. Когтистые пальцы – по паре на каждом крыле – не слишком уверенно поддерживают миску под дно; видно, гостье не в привычку иметь дело с посудой. На мгновение вид у неё делается пугающе человеческий. Потом страфиль вытягивает шею и пьёт, не через край и не лакая, а будто целует угощение. Протягивает опустевшую миску Ййру, жмурясь, облизывается, вытирает рот о плечо. Переняв посудину, орк обращает к гостье фразу-распев. Та выпрямляет поджатые ноги, поворачивается и ныряет с высокой веранды, расправляя тёмные крылья. В полминуты долетев от горки до леса, устраивается на ближней кривой сосне. Страфиль хорошо видно.

– Что-то случилось? Ей нужна твоя помощь? – Рина взглядывает орку в лицо, бесстрастное и какое-то пустое.

– Нет. Ей не нужна, – отвечает Ийр, не взглянув. И уходит с веранды в дом.

* * *

В кухне Ийр опускает пустую миску в раковину под умывальником, надевает футболку, почти сразу снимает её и натаскивает другую, может быть, чуть поновей. Кидает в сумку фляжку. Садится на свой диван. Вынимает самый обычный старый ножик из неприметного поясного чехла, несколько секунд сумрачно глядит на лезвие, дотрагивается пальцами до светлого острия. Убирает ножик обратно. Тщательно заворачивает ноги своими нелепыми обмотками…

Рина слушает Сэма вполуха. Прямо сейчас ей почему-то до странного безразлично, чего уникального он там наснимал – то есть Рина не сомневается, что получилось нечто потрясающее, но что-то в поведении Ййра не даёт ей покоя. Рина решается подойти к нему. Поколебавшись, прикасается к орчьему плечу.

– Страфиль сказала важное? Ты куда-то собираешься…

Ййр отвечает тихо и неразборчиво, может и вовсе не на людском языке.

– Прости, я не понимаю.

– Грёбаный старикан, – повторяет Ййр сквозь зубы. – Ничего без меня не может сделать. Даже это.

Глаза у него блестят.

– Можешь объяснить по-человечески? – Сэм сейчас явно не в восторге от происходящего и, кажется, тоже начинает тревожиться.

Ййр дёргает ухом. Откидывается на спинку дивана, посматривает на людят. Мордочки у обоих-двух смешные, взволнованные. Ййр говорит с сухим смешком:

– Старикан Ю перестал летать. Из крылатых он тут самый дряхлый. Под тридцак… Кажись, помирать собрался. Повидаться хочет. Вот, Эри до меня прислал. Она из его отродьев.

Неясная мысль шевелится у Рины над умом, не даёт себя рассмотреть, а Сэм опять спрашивает, будто с первого раза не понял:

– Старый страфиль хочет с тобой повидаться? Перед смертью? Вы что – друзья?

Ййр смеётся, будто Сэм на редкость удачно пошутил.

– Если вы, люди, норовите скинуть друзей с обрыва… или нагадить на голову, то да, можно и так назвать. – Ййр поднимается на ноги. – Ждите, к вечеру обернусь.

– Можно с тобой? То есть если ты не против… – Рина чертовски редко говорит что-нибудь, наперёд не подумав, но теперь именно такой случай. Уже после сказанных слов её захлёстывает стыд – глупо, ведь откажет. И испуг – а вдруг не откажет.

– Можно, – говорит Ййр. – Да не нужно. – Легонько сжимает рукой маленькое плечо Ибрагимовой внучки. – Я быстро пойду. Частью – без никакой тропки. Оно тебе надо – в оба конца с орчарой шпарить? Возьми лучше Кнабера, погуляйтесь до Мины и Мэгз.

Господи, как хорошо, что Ййр ответил именно так, избавив разом и от стыда, и от испуга. Но Рина так и не успевает решить, что ответить, потому что Сэм вдруг сердится, как будто Ййр сказал или сделал что-то обидное.

– Во-первых, давно пора бы уже понять, что Рине Стаховой ты не указ. Рина разговаривает с тобой вежливо, потому что она отлично воспитана, но, в общем, не заблуждайся. Во-вторых, никуда она одна с тобой не потащится. В-третьих, мы просто обязаны там быть, если это наш последний шанс увидеть старейшего страфиля…

Бледноглазый подсобщик кивает, переведя взгляд на Сэма, и отвечает мягко:

– А. Да ты не бойся, Кнабер. Я не заблуждаюсь. Остров знаю. Эри проведёт, где без тропки, но я и сам найду. Говорю – к вечеру обернусь, значит, так и будет. И обувку вашу я не первый день вижу. Ришкина хорошо разношенная, по её шагу обмялась. А твои башмаки – ещё новьё дубовое. С нами побежишь, собьёшь ведь ноги до мяса, жалко… Араз тебе этого старого пня с перьями нащёлкать надо очень, давай я твой аппарат возьму. Он же у тебя на механике. Не на колдунстве. С людской печкой я наловчившись, ну и тут разберусь. Или Ришке отдай, если пойдёт. Она умная.

Голос странно ласковый и усталый.

На секунду Рине чудится, что Сэм вот-вот сглупит: ударит Ийра или скажет что-то труднопоправимое… но Сэм только крепко сжимает губы, вешает фотоаппарат себе на шею и идёт на веранду – обуваться.

Что ж, теперь выбора у Рины нет.

Раз Сэм хочет пойти.

Глава 12

Ради этого пути Рина успела собрать в заплечник маленькую бутылку воды, спички, банку тушёнки с кольцом на крышке, такую, чтобы легко было открыть, прихватила случайно обнаруженную на кухонной полке упаковку овсяного печенья. Ийр собирался вернуться к вечеру, но теперь, с ней и Сэмом, всё же вряд ли получится идти так быстро, как он хотел; к закату станет прохладнее, поэтому в Ринин рюкзак второпях сунут сверху свитер и – на всякий случай – запасная пара носков. Ийр давно принадлежит этому острову, ему привычно ходить здесь налегке, а Рине ещё непривычно.

Сердитый Сэм, конечно, имеет право не думать о мелочах. Но в здешнем лесу, помимо страфилей, живут куда менее красивые существа, вроде клещей и прочих неприятных насекомых. Рина выносит ему из дома рубашку с длинным рукавом и яркую красную бандану.

Идут долго.

Сперва высоким берегом – сквозь деревья по левую руку хорошо виден залив. Разговоры почти не клеятся. Ийр отзывается односложно, без охоты, да и Сэм ничуть не помогает, и вскоре Рина перестаёт пытаться. Страфиль, которую Ийр именует Эри, равнодушно поджидает их на каком-нибудь дереве, после чего молча перелетает далеко вперёд, обычно скрываясь из виду.

Тонкая паутинка между ветвей.

Бледные колокольцы мелких лесных цветов у сосновых корней, жёлтая сурепка на прогалине.

Голоса дневных птах, смолкающие вблизи Эри.

Оранжевая шапочка Ййра впереди.

Путь под ногами уже не слишком напоминает нахоженную тропку, когда Сэм замечает, что из них троих рюкзак имеется только у Рины.

– Не тяжело? Давай я понесу.

Заплечная ноша совсем и не тяжёлая, даже успокаивающе уютная, но это так мило, что Сэм предложил. Ему нравится быть сильным.

– Спасибо, – говорит Рина. Отпускает лямки на пядь длиннее, чтобы Сэму было удобнее.

На этот раз Эри пропускает их вперёд. Под когтистой лапой через ясеневую ветвь переброшен убитый кролик, и лицо Эри сейчас не выглядит равнодушным: страфиль довольна и очаровательно улыбается, посматривая на идущих. У Рины нет желания оборачиваться и наблюдать, как их провожатая будет кушать. Сэм, ухватившийся было за фотокамеру, тоже быстро теряет интерес.

* * *

Людята идут не так уж плохо. Пусть Ийру от этого не слишком удобно, да и шаг свой приходится всё же сдерживать – чем скорей остров с его крылатыми обитателями попривыкнет к Ришке и Кнаберу, тем безопасней.

Умная Ришка собрала в дорогу торбу; небось ерунды не положила. Шажок у неё, слышно, опрятный, хотя верней всего девчура приспособлена к городскому гулянию. Торбочку с некоторых пор перенял бугайчик. Тот шагает свирепо и не жалуется. То есть оба-двои они не жалуются, но у Кнабера это обалдеть как громко получается.

– Земля честно тебя несёт, человек, – бросает Ййр через плечо. – Чего ж ты её так лупишь. Острову хоть бы хны, а сам назавтра и ног не поволочёшь. Пожалелся бы. Шёл бы мягче.

Бугайчик в ответ что-то фыркает, а девчура деловым голосом спрашивает, далеко ли ещё осталось.

– Да не, так-то маленько, – отвечает орк. – Только идти потруднее теперь будет.

Море скрывается из виду, и под ногами уже не высмотреть хотя бы плохонькой тропы.

* * *

Когда кажется, что сумрачному пути уже не будет конца, Ййр останавливается у черешчатого дуба. Даже среди этого старого леса неохватное тёмное древо кажется стоящим наособицу, будто крепость. Молодой поросли, должно быть, не хватает света, чтобы вырасти под огромной кроной. Земля же у самых корней упрятана ворохом дряхлой, побуревшей листвы – хм, не только дубовой – и сухой травой, выпачканной и пованивающей аммиаком.

Эри, благополучно покончившая с кроликом, поджидает на одном из нижних сучьев, подальше от ствола. Орк оглядывается по сторонам, приподняв надбровья.

– Ю! – зовёт подсобщик, вскинув голову.

Откуда-то из непроглядной кроны долетает скрипучий ответ.

Сердце Рины больно сжимается.

«Старикан Ю перестал летать». «Ничего без меня не может сделать. Даже это». Наверное, Рина с самого начала знает, что здесь должно произойти, знает и понимает, но от этого понимания не легче. Ни черта не легче.

– Нам что, придётся лезть? – тихо спрашивает Сэм.

– Не, вам не придётся.

Ййр снимает подвязанную к поясу куртку из грубой фальшивой кожи, вроде кирзы. Не продевая в рукава, обматывает себе плечи и загривок, привычно, словно сто раз уже приходилось так делать. И снова переговаривается о чём-то с невидимым Ю.

* * *

– Я ждал, что сегодня тут на всякой ветке будет сидеть по твоему отродышу, Ю.

– Всех прогнал. Не нужно.

– Эри здесь.

– Эри прогоню.

– Они тебя любят, старый ты засранец.

– Дурачьё… с весны таскали мне мяса… у самих чада растут, а таскали мне. Я давно должен был умереть.

– Так не ел бы.

– Я тоже дурачьё!

– Тут пара людят со мной. Пришли поклониться великому Восходящему Ветру на излёте его гордых дней.

– Пошли они в жопу. Я не звал.

– Тут светописец, Ю. Глумной чутка, но среди людей из лучших.

– Я выгляжу как чумная падаль.

– И знаешь кто ещё? Кость-от-кости нашего Ибрагима. Не хочешь посмотреть вблизи? Могу отослать людят обратно, если Эри проводит.

* * *

После певучего, скрежещущего диалога тёмная страфиль скучающе добавляет звучную ноту, а из высоких ветвей раздаётся надтреснутый смех.

Ийр разувается, снимает обмотки. Перешагивает изгаженную травяную рухлядь у корней, покрепче натягивает шапочку – и взбирается по стволу наверх, не хуже куницы.

Рина, осторожно подойдя ближе, едва может рассмотреть там, наверху, нечто вроде непомерного плетёного короба из плотно подогнанных веток и травяных жгутов. Сооружение больше похоже на хижину чем на гнездо.

Не по многому времени Ййр лезет обратно вниз, на этот раз куда медленнее. На его плечах, крепко вцепившись в фальшивую курточную кожу и опасно раскачиваясь, сидит сам старикан Ю – облезлый, страшный, оперение его кажется тусклым и грязноватым.

Эри заливается мелодичным хохотком, переступает по своей ветви ещё чуть дальше от ствола. Даже Сэм издаёт какой-то сдавленный смешок. Потому что зрелище выходит жуткое, но и забавное тоже. Особенно при том, что орк и старый крылатый, судя по сварливому тону, продолжают переругиваться.

* * *

– Потише, ты, обоих свалишь.

– Аххаха, напугал, Земля.

– И чего тебе было самому не сигануть отсюда с верхотуры башкой вниз? Глядишь, свернул бы шею, никому бы не маяться. Так и так об землю убиться, какая тебе разница…

– Глупо. Глупо. Никто так не делает.

– А то я посмотрю все подряд орчар кличут, когда дышать надоело?!

– Не тебя ли давно называют – Чистая Смерть?

– Заткни уже верещальник, Ю.

– Только спрошу: из кого сделана эта дурацкая хватайка у тебя на спине?

– Из кого бы ни сделана, сам не пойму, но этот зверь долго чесоткой хворал перед смертью.

– Оно и видно.

* * *

Наконец они благополучно спускаются.

Чуть отойдя от дуба, Ййр присаживается на корточки; одряхлевший страфиль разжимает когти и не столько спрыгивает, сколько валится на пышный почти сухой мох, тяжело переводя дыхание. Ййр не спешит подняться в рост – только разворачивается к Ю лицом. Рине кажется невежливым стоять и смотреть на старика с высоты своего, пусть даже небольшого, роста. К тому же было бы славно дать отдых ногам. Поэтому она тоже садится – на расстоянии вытянутой руки. Дёргает за штанину Сэма, и тот, вздрогнув, опускается рядом.

Лицо страфиля древнее и худое, иссохшая кожа кажется чешуйчатой, но опаловые глаза горят неукротимо, будто у молодого. Пристально оглядев Рину, скользнув взглядом по Сэму, Ю поудобнее подбирает под себя ноги и принимается охорашивать облезлые перья. Он что-то мурлычет негромко, покосившись на Ййра, и у Рины ёкает сердце, потому что в этих звуках она почти точно узнаёт дедушкино имя.

– Говорит, узнаёт Ибрагимовы косточки, даром что ты нос не дорастила как следует, – переводит Ййр. – А тебе, Кнабер, пеняет, но больше в шутку. Лет двадцать назад Ю уже щёлкали. Говорит, машинка у тебя глупая и какая-то не такая, не как тогда была. Велит снаряжать твою пыхалку, а я пока эту чуму хоть на лапы подыму.

Почему-то у Рины под горлом встаёт комок.

От Ю пахнет дряхлостью и аммиаком.

Ю слегка пошатывается, впившись когтями в мох, как будто сама лесная земля норовит его скинуть, но голова его вскинута гордо. Сэму ради наиболее впечатляющего ракурса приходится едва ли не ползать на животе, а старый страфиль расправляет широкие крылья. Уже бессильные нести его по воздуху, крылья всё ещё прекрасны, как и опаловые, живые очи Ю.

Нужно что-то сказать, но какие человеческие слова могут быть здесь уместны? Рине не хватает духу убедить себя, что она ошиблась, что старый Ю вовсе не собрался прямо теперь умереть.

Но тут Ю смотрит на орка долгим взглядом, и тот, вздохнув, спокойно произносит фразу, очень похожую на обычное рассветное приветствие – сегодня я тебя не убиваю – и такую болезненно неполную.

Осторожно дыша, чтобы не всхлипнуть, Рина выговаривает, обращаясь к Ю:

– Мой дедушка Ибрагим помнил ваш… твоё имя, Ю. Дедушка верил, что оно означает «Ветер».

Ййр улыбается, пересказывает старику её слова, и тот, подтянув крылья к телу, ласково посмеивается. И вдруг, вытянув шею, целует в лоб замершую Рину – чёрными, сухими губами.

– Восходящий ветер, – говорит Ййр. – Я тогда сам почти не разбирал. Ибрагиму сказал, да с промашкой.

Ишь ты, девчуру-то аж трясёт. Светописцу Кнаберу то ли до фонаря, что старикан Ю, которого он только что нащёлкал, наладился помирать, то ли попросту человек не смекнул о происходящем.

* * *

– Отличный день ты выбрал, Ю.

Старикан поглядывает гордо.

– Прям здесь или на дому?

Ю задумывается.

– А то давай на ближнюю кручу отнесу. Из того студёного ключа напьёшься…

– Отнеси. Но живьём не бросай. Не люблю живьём падать. Люди твои с нами потащатся?

– Нет, зачем. Я скажу, пусть тут подождут.

– Чего им ждать? Холостёжи всегда ждать поперёк нутра. Эри их проведёт до твоей тропки, дальше сами не заблудятся.

* * *

Рина переставляет усталые ноги.

Неуютно шагать сквозь лес, не видя впереди привычной оранжевой шапочки. А перед глазами так и стоит Ю. И слетевшая на землю Эри, протяжно и жалобно что-то ему мяукающая. И как старый страфиль тоже целует Эри в лоб, а она кладёт красивую голову ему на плечо.

И как Ййр поднимает страфиля на руки, охапкой, чтобы отнести его туда… туда, где всё кончится – а на древнем лице великого Восходящего Ветра при этом такое счастливое выражение, точь-в-точь как у ребёнка, которому пообещали ярмарку с аттракционами и целую гору сластей.

Ййр велел дожидаться его на тропе, откуда хорошо виден залив.

Сэм вроде не возражал, но теперь начал злиться.

Он как будто не очень понимает, куда и зачем отправились Ййр со старым Ю, а Рина просто не может ему сказать. Сказать было бы правильно, но ей это не под силу.

И хотя ноги у Сэма наверняка гудят вдвое сильнее, чем у неё, а может, даже и сбились уже в кровь из-за слишком новых его ботинок, останавливаться и ждать Ййра он не хочет. Сэм хочет поскорее вернуться на станцию, и это понятно. Рина точно не сумеет напрямую его переубедить, только ещё хуже обидит. А что, если попробовать иначе?

Проглотив так и не выплаканные слёзы, Рина устало улыбается.

– Сэм, давай немножко отдохнём, когда выйдем на тропку. Пожалуйста. Давай перекусим. Я взяла овсяное печенье и свиную тушёнку, и у нас ещё почти целая бутылка воды.

Взгляд Сэма немного смягчается. Рина не сомневается – он уступит, и тогда она постарается грызть эти печенья так долго, покуда их не нагонит Ййр. И всё-таки Сэм находит нужным немного поворчать:

– Свиная тушёнка?! Рина, ну о чём ты думала! Её же невозможно есть, если не разогреть.

– А я и спички взяла, – отвечает Рина. – Разогреем на костерке, ты же умеешь…

Должно быть, мысль о разогретой тушёнке, пусть даже свиной, вполне убеждает Сэма.

– Ты всё-таки умница, – признаёт он. – Я всегда это говорил.

Меж древесных стволов уже можно различить живое сияние моря.

Эри ожидает их на том самом ясене, где обедала кроликом по пути сюда. Она снова кажется бесстрастной, и только в лиловом взоре чудится Рине задумчивость и печаль.

– Эри, спасибо, – говорит Рина.

Тёмная страфиль недолго всматривается ей в глаза, и потом безмолвно улетает прочь вдоль высокого берега.

Глава 13

Недалеко от тропы удалось разыскать подходящее для костра место и немного мелкого сухого хвороста на растопку. А вот с пригодными палками покрупней дело идёт трудно. Сэм приволок несколько толстых мёртвых ветвей, но они чересчур длинные, и лишь одна оказалась в достаточной степени сухой, чтобы разломать на части.

Рине было бы даже немного стыдно перед Сэмом, но он увлечён и, кажется, рад возможности себя проявить. Сказал сидеть и отдыхать, пока он разыщет чуть подальше в лесу что-нибудь подходящее для костра – голос весёлый, деловитый.

Рина, усевшись на рюкзак, раскладывает свой маленький дорожный припас: коробок спичек, воду в бутылке, печенья и жестянку с тушёной свининой.

Так забавно: ум её сейчас словно разделён на две неравные части. Одна часть, спокойная и деятельная, живо задаётся вопросом, чем же Сэм будет есть тушёнку – об этом при поспешных сборах Рина совсем не подумала. Может, подцеплять печеньем? Или лучше каким-нибудь гладким кусочком коры? Спокойная часть ума, впрочем, очень быстро находит вполне изящное решение и уже прикидывает, как поудобнее согнуть тонкую консервную крышку, чтобы вышло подобие ложки. Даже если у самой Рины не слишком хорошо получится, так ведь у Сэма более сильные пальцы. Нужно будет просто объяснить ему свою задумку, вот и всё.

Ну а вторая часть в это время переполнена печалью и жалостью к старому Ю. Рина вспоминает драгоценные фотографии страфилей, которые хранил дедушка Ибрагим – ещё чёрно-белые, или сепия в тёплых приглушённо-коричневых тонах. Рина тысячу раз их рассматривала. И конечно, между прочих крылатых там был Ю. Совсем молодой, с таким недоверчивым взглядом на умном лице.

Ведь это он, Ю, спас Страфилев край в тот первый, самый тяжкий год, когда Рины ещё и не было на свете.

Первые спасённые, которых дедушка Ибрагим и его люди сумели разыскать и выкупить из неволи, действительно были в ужасном состоянии. Немало было и раненых, но даже не в этом дело. Хуже всего, что все они были сломлены и безумны.

Дедушка, с его чутьём и разумом изобретателя, одним из первых догадался: страфили отчего-то не переносят некоторых радиочастот. Буквально – сходят с ума, не могут больше охотиться, умирают от истощения или от усталости в беспорядочном, непрерывном полёте… Вот почему далёкий остров Дикий оказался такой удачей и надеждой на спасение: природная «мёртвая зона», к тому же удалённая от тех, кто хотел бы прибрать к рукам последних сказочных страфилей ради забавы или выгоды.

Но спасённые продолжали гибнуть.

Несмотря на все усилия.

Несмотря на лучший уход, который только можно было им предоставить.

Никто из первых одиннадцати крылатых на острове не проявлял воли к жизни. Шестеро погибли, так и не оправившись.

Дедушка не привык сдаваться. Но даже лучшие специалисты, которых он смог разыскать в ту, первую островную команду, уже начали говорить, что дело безнадёжно. Что у великой мечты Ибрагима и у фантастических крылатых созданий, очевидно, нет и не будет никакого будущего.

Но Ю взлетел.

Восходящий Ветер сделал чудо. Он спас Страфилев край.

«Не успели как следует испугаться, недосчитавшись с утра этого удальца. Глядь, а он сидит на самой крыше! И сейчас вижу его, Ариш, как наяву. Сидит, и взгляд лихой, совсем здоровый. Новую черепичку когтем сорвал, как шелуху с семечки, будто баловался. И взлетел в небо…»

– И его крылья заслонили золотое Солнце… – шепчет Рина вслух, повторяя слова дедушки Ибрагима.

«Другие крылатые смотрели на его полёт так пристально, так жадно. Будто они все начали пробуждаться от своих кошмаров, понимаешь?

Когда он полетел… тогда я впервые в жизни плакал от счастья».

Рина чувствует, как из уголка её глаза скатывается одна горячая слезинка. А вторая повисла в ресницах, Рина моргает, чтобы её стряхнуть.

«А второй раз я так же плакал, когда тебя на руки взял. Маленькая была, будто кошурка. А уже смотрела ясно, строго так…» – «Ну деда! Ладно я, я же обыкновенная! Ты лучше про страфилей расскажи. Пожалуйста!..»

Печаль и жалость легчают. Они словно теплеют там, в тёмной своей сердцевине, и становятся чем-то иным. Рина благодарна. Теперь тот юный страфиль с чёрно-белой фотографии обретает в её памяти жгуче живой опаловый взор. И яркое стальное оперение, гладкое и блестящее, тронутое на груди самоцветными переливами. Ю поцеловал её в лоб на прощанье, точно она ему родня, как Эри.

Теперь Рина счастлива, что повидала Восходящего Ветра. И взаправду поговорила с ним немного – о таком разговоре с самим Восходящим Ветром дедушка навряд ли даже мечтал.

* * *

Краем глаза Рина замечает иногда между деревьев поодаль мелькающую красную бандану Сэма. Чуть слышны и его передвижения. Вся эта возня с хворостом выходит довольно долгая, но, может быть, уже стоит разжечь костерок из того, что есть? Нет, торопиться совсем не хочется.

Как это бывает, когда непростые чувства наполняют нутро доверху и через край, Рина сейчас совершенно не чувствует голода. За эту особенность дедушка смешно величал её «нервоядной». Вероятно, не следует и просить Сэма оставить часть тушёнки для Ййра, жестяночка всё же небольшая, ему и одному едва ли хватит хотя бы поесть вполсыта, но Рина прибережёт хотя бы печеньев. Пускай это лишь крошечный и бледный знак её благодарности за то, что Ййр разрешил увидеть живого Ю и за то, что Восходящий Ветер отправился умирать с таким счастливым лицом.

На секунду Рину колет лёгкое беспокойство: яркая бандана почему-то совсем пропадает из виду. Но мирные звуки поиска пригодных палок никуда не деваются, Сэм никуда не пропал, всё в порядке.

* * *

Родник под лысой кручей всё такой же студёный, тонкий и говорливый.

Мыться его водой несподручно, но Ййр раз за разом терпеливо набирает обжигающе ледяную земную слезу в онемевшие ладони. Трёт запылавшую, будто немного чужую кожу. Проливает воду из горсти на плечо, на спину, на затылок – ловко Аришка достригла, ровнёхонько и под корень…

Восходящий Ветер волен теперь наполнять крылья всех своих живых отродий и иных страфилей. Играть в ветвях. Касаться волн и обнимать берега, никогда больше не боясь падения. Прилетит и побрякать подвешенными жестянками. Хворый запах, дух немощи и бессилия, больше не принадлежит Ю. Да и никогда ему по-настоящему не был сроден, если по всей правде. Остатки этого неправдивого запаха, ещё цепляющиеся за орчью шкуру, должны быть смыты. Одёжку… ну, одёжку гораздо сподручнее будет постирать дома, с едким чёрным мылом, поэтому придётся немного потерпеть.

Вымывшись быстро, но со всем возможным старанием, Ййр не спешит одеться – даёт себе минутку обсохнуть.

Сердце гулко бьётся, гонит горячую кровь по всему замершему телу.

Шальной порыв заслоняет солнце белым вихрастым облачком – налетев, захлёстывает со спины да по мокрой коже, обдаёт дрожью.

– Ю, сборзел, ты, засранец… – сквозь зубы ругается Ййр и, крепко зажмурившись, трёт ладонью глаза.

Ну, хорош, освежившись – теперь время скоренько натащить на себя сухие тряпки, тщательно обуться и согреться бегом во весь мах, напрямик к своей окрайней тропе.

Негоже всё-таки надолго оставлять людят одних.

* * *

Когда раздаётся крик, Рина в первое мгновение каменеет. Раскалённым осколком прочь отскакивает мысль – нет, не Сэм, не Сэм, это крик животного, попавшего в какую-то западню. Но ужас не даёт размышлять, не даёт и толком солгать самой себе. Неуклюже вскочив на тряские ноги, Рина подхватывает с земли первую попавшуюся ветку из оказавшихся негодными для костра. Спотыкается о кривой древесный корень, каким-то чудом удерживается от почти неизбежного падения – и без единой внятной мысли бросается вперёд, на крик, точно никакой маленькой, слабой, усталой плаксы Рины Стаховой и нет вовсе – а есть только Сэм, и Сэм попал в беду.

* * *

Беда упала на Сэма молчком, с лиственницы, вцепилась в сильные плечи и молотит по воздуху чем-то корявым и грязносерым. Подоспевшая Рина ничего не успевает предпринять толком. Сэм справляется. Захлебнувшись воплем, он сдирает беду с себя и швыряет с размаху об землю.

Рина крепко прижимает ко рту ладонь, кажется, её сейчас стошнило бы от страха, да только на удачу она с утра ничего не ела. Рубашка Сэма разодрана, и футболка под ней – тоже, на ткани возле рванок кое-где проступает кровь.

В ту же секунду Рина слышит откуда-то слева какую-то несуразную хрипловатую брань. Господи, это, наверное, самые прекрасные звуки на свете – Ййр бежит прямо к ним, барсовым мягким скоком, это его орчий голос и оранжевая шапочка – значит, уже почти можно не бояться так сильно.

Бледный, пошатывающийся Сэм, скривясь от боли, испуга и отвращения, только заносит ногу, чтобы пнуть копошащуюся на земле беду, но не успевает. Орк, не укоротив шага, свирепым тычком сбивает Сэма с ног.

Беда еле слышно поскуливает, охает и ползёт под ближний куст бирючины.

Едва удостоив взглядом причину всех этих несчастий, орк смотрит куда-то наверх, быстро обшаривает бледными глазами высокие ветви. Потом поворачивается к людям лицом.

Рине делается раз в двадцать страшнее и хуже, чем от первого Сэмова крика.

Но орк, будто с усилием, стирает с лица жестокий оскал. И выговаривает негромким, будничным голосом:

– Лежи, Кнабер, не шелохнись. Ришка, положь палку.

Невозможно ослушаться этого обыкновенного голоса. Просто немыслимо.

Ййр, хмыкнув, снова оглядывает кроны. И добавляет тяжело:

– Это слёток…

Глава 14

Бледноглазый подсобщик, усевшись поудобнее, разговаривает с кустом бирючины.

То есть на самом деле орк толкует о чём-то с той жуткой хренью, которая напала с лиственницы и явно пыталась убить.

Сэм тяжело дышит, всё ещё не решаясь толком пошевелиться, но с некоторым облегчением замечает возле себя Рину. Раскрасневшаяся, взлохмаченная, она осторожно осматривает его порванную одежду и саднящие ранения.

– Царапины, – утешает Рина. – Вот тут довольно глубокие, но ничего страшного.

Голос у неё на диво спокойный, только немного сиплый.

– Придём домой, обработаем как полагается… Я два дня назад просила Пира посмотреть станционную аптечку; у обезболивающего уже три года как вышел срок, но средства для обработки ран в полном порядке. И я помню, что прививку от столбняка тебе обновляли совсем недавно, правда?

– После того, как тётин шпиц вцепился мне в ногу, – отвечает Сэм.

– О, тогда твои раны были го-раз-до ужаснее, – уверяет Рина. – У него ещё такое смешное имя, я забыла…

– Муффель…

– Точно, Муффель. Как я могла забыть.

Вот уж без чего сейчас Сэм точно мог бы обойтись, так это без воспоминаний о старине Муффеле, но становится гораздо легче. По крайней мере, столбняк ему пока не грозит, как и смерть от кровопотери.

– Ийр, – окликает Рина. – Мы подождём тебя у тропы, ладно?

Чёрт, неужели даже теперь она спрашивает у орка разрешения?!

– Мы… – выговаривает Сэм, но тут проклятый куст принимается мелко трястись и шипеть, как кипящий чайник.

Орк едва поворачивает к ним голову:

– Да, это можно.

* * *

– Чадо, кто твои родители?

Скорчившийся под густой зеленью в белых метёлках пахучих цветов, слёток перестаёт чуть слышно подвывать. Отвечает не сразу, но внятно:

– Тиу- Стремительная и Ёс…

Хм, Тиу с Ёсом живут возле южного мыса. Как это их ребёнка, толком ещё не умеющего летать, угораздило здесь оказаться?

– Ты далеко от дома, чадо. Что стряслось?

Какое-то время бедолага шмыгает носом и пыхтит, потом сообщает с какой-то взрослой важностью:

– Не зови меня «чадо». Я ведь уже взрослая летунья и держу путь к Каменной Твердыне, чтобы жить и охотиться с другими летуньями.

Если Ййр не ослеп и не спятил, этой «взрослой летунье» по-хорошему надо ещё годок ночевать под тёплым родительским крылышком, хотя бы до будущей весны.

– Я ведь уже умею охотиться, – горделиво говорит она. – Недавно я убила хорька. Я крепкая и хитрая. Мать и отец иначе не согласились бы меня отпустить.

Ещё чуднее. Ёс – родитель каких поискать, пусть и не слишком успешный добытчик, Тиу – заботливая умная мать. Слётки-девчата и впрямь иногда присоединяются к холостой ватажке, если их родители живут не слишком далеко от развалин форта и к тому же рановато обзаводятся младшей маляшкой, но что должно было случиться, чтобы Тиу и Ёс пустили свою недоросль через весь долгий остров, да ещё без зоркого присмотра…

– В доме твоих родителей нынче снова появилось мелкое пискло, верно?

– Два. Два пискла. И они кормят обоих… Такие смешные, маленькие, жалкие… Отец и мать не смогли решить, которого оставить, и кормят обоих. Я взрослая и умная, я всё вижу. Быстрокрылая мать немолода. Добрый, храбрый отец из шести охот приносит только одного кролика. Он провожал меня до самой середины пути, с дерева на дерево, целых три дня!

Ах вот оно в чём дело. Одного-то пучеглазого страфилёныша растить – умаешься. Каково же мелкую двойню подымать, да при старшеньком прожорливом слётке?

– Ясно. Я не вижу здесь твоих перьев, а ведь кто-то успел обтрепать тебе хвост и крылышко…

Шальные горхаты, хоть бы повреждения были не лише вырванных перьев, ушибов и ссадин. Надо выманить дурёху из-под куста и хорошо осмотреть.

Окликает Ришка, и Ййр отпускает её и Кнабера ждать у тропки. Во всяком случае, налёта разгневанных родителей бугайчик нынче может не опасаться.

Тем временем найдёнка, сердито шипя, рассказывает о каком-то огромадном страшном хорьке, который не хотел по-хорошему послужить ей первым в самостоятельной жизни ужином, а очень даже покусился задрать и съесть саму храбрую охотницу. Ух, видать, нарвалась сглупу на молодую соромаху. Этих угрюмых зверей облетают стороной и матёрые страфили.

Едва отбившись, утеряла почти весь короткий слёточий хвостик и изрядную часть маховых перьев с левого крыла. Можно сказать, отделалась почти даром. Однако новые пёрышки растут небыстро, чать не щетина, а пешком страфили не особенно сильные ходоки. Но по-маляшьи карабкаться на деревья она после этого ещё могла. «Хороший знак», – думает Ййр.

– И сколько дней ты живёшь одна?

– Семь. Восемь.

По крайней мере до восьми хорошо умеют считать почти все знакомые Ййру страфили.

– И ты никого не звала на помощь?

Вот это уж совсем загадка. В этой части леса охотится Эри и некоторые другие крылатые. Подкормили бы малость эту «взрослую летунью», оповестили бы родителей… Хотя…

У Ййра мелькает одна невозможная догадка:

– Я лучше умру, – в тонком голосишке звучит древний лёд. – Лучше умру.

Тут она надолго смолкает и только тихонько всхлипывает.

– Отечик… мамушка… они же не сдюжат снова кормить троих, – выговаривает отчаянно. – А если останусь калекой?

Ох.

– Ты знаешь, кто я. – Сейчас надо бы подпустить в речь зимней суровости, да что-то плохо выходит.

Из куста является мокрое, чумазое личико с гноящейся царапиной возле самого глаза.

– Ты – Чистая Смерть. Ты – Мать Гиблых и Брат Пропащих. Ты – Земля.

– Иди сюда, – орк протягивает руки. – Дай-ка я на тебя посмотрю.

В светлых глазах слётка, ещё не обретших яркий красивый цвет, нет никакого страха. Один восторг, пропади он пропадом.

* * *

Вот так. Знать не знала про злую соромаху, а про Чистую Смерть в рыжей шапке успела, значит, наслушаться.

Пока Ййр осторожно шарит по взъерошенным дымчатым перьям, пока расправляет пострадавшее левое крыло, эта савря тихонько охает. Бугайчик с перепугу неслабо её ушиб. Виноватить его не приходится.

В брюхе у неё бурчит от голода.

Хвалится, что вчера изловчилась скогтить жирную мышь, а до того перебивалась холодными квакушками. Но разве же это серьёзная сыть.

– А чего на бугая моего напала? – спрашивает Ййр с интересом. – Не с голодухи ли?

Впрочем, если это чадушко тут восьмой день в одиночку мыкается, то о людятах на Диком оно и не слыхало. Шут знает что могло прийти в голову.

– Страшный большой, – отвечает, вытаращив глаза, – он такое странное делал! Словно враг!

– Только не говори, что крался, – усмехается Ййр. – Вот уж не поверю.

– Я тихо-тихо жила на лиственнице, – рассказывает страфилька. – Я долго-долго за ним смотрела! У страшного большого сперва на башке было такое, красное. Он снял и спрятал. Он ходил и подбирал ветки! Подберёт – да бросит. Для чего это доброму человеку?? И морду вот такую корчил!

Она поджимает тёмные губы уголками книзу и хмурит едва наметившиеся брови. Ййр не может удержаться от смеха: получается точь-в-точь Кнаберово лицо, когда его, видать, одолевают какие-нибудь людские мысли.

– Отечик ему бы голову оторвал, – говорит она с глубокой убеждённостью. – Мамушка ему голову оторвала бы. Я бы ему оторвала голову, только не успела!

– Вижу, ты лютая и злая человекоубийца, – кивает Ййр. – Только эти люди-то мои. Нельзя им почём зря головы отрывать. Новые-то не приставишь. Они плохого ничего не хотят.

Вряд ли стоит объяснять, что Кнабер, очевидно, разыскивал для костра дровишки; чего доброго, эта отчаянная решит, что бугайчик задумал весь остров спалить. Огня страфили поколениями законно побаиваются, хотя наверняка эта в жизни своей не видала даже рдяного уголька.

Ой, бедовая, счастье, что все косточки целы. Нахваталась древесных вшей, настрадалась, растеряла весь дитячий жирок, если какой и был. Не упади она прямо на Кнабера, так небось и подохла бы тут, не позвав никого на подмогу, потому что родители у неё и правда хорошие, аж через меру…

– Ну вот что, лютая, – говорит Ййр. – в Каменную Твердыню ты нынче не доберёшься. И не дело такой грозе питаться одними мышами да квакушками. Поживёшь пока у меня, отрастишь пёрышки. Охотиться будем вместе, пока окрепнешь. Только уговор: моихлюдят не обижать.

Слёток моргает, приоткрыв широкий рот.

Обнимает орка крыльями, укладывает ему на плечо дрожащую тонкую шею.

– Я просила у восьми ветров, и я тебе нашлась!

– Нашлась, нашлась, – ворчит Ййр, поглаживая слётка по ушибленной спине.

* * *

Огня разжигать не стали, но Ришка успела обмыть Кнаберовы больные царапки водой из бутыли и поприжать к паре самых глубоких что-то, смахивающее на мокрые свёрнутые носки. Остатком воды напоила друга, и теперь они хрупают всухомятку овсяные хлебчики из пакета, сладкие и круглые. Гожая людская еда, чтобы успокоиться и маленько вернуться в ясный разум. Впрочем, хрупает больше Кнабер, а Ришка, похоже, так один хлебчик и мусолит. Может, ей и в глотку не лезет, от таких-то удивительных Дел.

На орчьих плечах снова намотана старая куртка; уцепившись за неё, едет встрёпанное, невзрачное существо. Теперь видно, что оно на добрую треть мельче взрослой страфили, а дымно-серое одеяние на узкой груди, животе и на поджатых ногах больше напоминает какой-то пух, а не настоящие перья. На людей посматривает независимо, почти не мигая.

– Пойдём, что ли, – говорит орк. – Солнце к вечеру повалило.

– Это что, – спрашивает Кнабер, поднявшись на ноги.

Всё же вряд ли он сомневается, страфиль ли это. С какой-нибудь ошалелой совой найдёнку перепутать трудно: рот. А для феечки уж как ни крути многовато перьев. Хотя после того, как бугайчик в Мине козу не опознал…

– Савря, – отвечает Ййр. – До страфильего имени не доросши, я говорю – пока будешь Саврей.

– Савря, – повторяет серая не без задора.

– Ну ты смотри-и, Савря и есть! – в голосе Ййра сквозит сдержанное восхищение, как будто это худосочное создание только что решило трудное уравнение или исполнило фортепьянную пьесу. – Все они у меня саври пернатые. А эта – особенно. Ты, Кнабер, не держи зла на дитё. Моё счастье, что ты пнуть её не поспел. А за находку тебе наш долг. Мой и Саврин.

– Твоё… счастье? – переспрашивает Сэм, совсем сбитый с толку.

– Ну а то. Пнул бы сдуру – а мне потом тебя калечить, вообще без радости.

Рина, торопясь, собирает в рюкзачок так и не понадобившиеся спички, почти опустевшую бутыль, жестянку, намоченные носки в кровавых разводах. Протягивает Сэму печенья, тот берёт из пачки не глядя, потому что таращится на Саврю во все глаза.

Очень смело девчура подходит и к Ййру с Саврей.

– Вот… хочешь? Это овсяное.

За Риткиным спокойным, лёгким голосом Ййр вдруг чует вблизях, как же её пришибло, эту добрую косточку, сахарную жилку – впору бы тоже, как Саврю, на себе домой волочь. Нюх-то не окрутнёшь. Но девчура держится, как и её дед: отчаянной заботой о других, чтобы самой не взвыть и не покатиться.

– Славно, что ты запасливая, – произносит Ййр. – Если кому запить, так у меня ещё фляжка. Из студёного ключа набрана.

Орк подцепляет несколько печеньев, прикусывает одно. Уже на ходу подаёт ещё одно Савре, и та принимается есть с изумлением на личике: брови кверху, глазища на пол-лица. Крошки падают Ййру на голову, тот смахивает их, не обращая особого внимания.

* * *

Солнце мягко меняет цвет мира, клонясь к позднему закатному часу. Ййр по пути передаёт людям Саврины злоключения, а самой Савре пытается втолковать, что Ришка и Сэм живут на острове вовсе не бездельно и даже помогают Матери Гиблых, Брату Пропащих во всяческих нужных делах.

– Рина, а ты уверена… – заметно прихрамывающий Сэм явно старается подобрать слова. – Ты уверена, что разумно… мешать естественному отбору?

Естественный отбор. Ох, и больно же звучат эти правильные слова именно сегодня!

– Я уверена, что оставить голодного раненого ребёнка одного в лесу было бы скверным поступком. Даже если ребёнок не человеческий, – бесцветно отвечает она.

– Этот «ребёнок» хотел мне голову оторвать, – замечает Сэм, взмахом руки указывает на Ййра, – он сам так сказал!

– Так голова-то твоя до сих пор на месте, – отзывается орк, которого, в общем, не спрашивали. – Вроде.

Рине не хочется ничего отвечать или объяснять Сэму. Прав он или не прав, какая разница. Это большое счастье, что он серьёзно не пострадал, хотя прямо сейчас Рина в целом не очень счастлива. Она сбрасывает с плеча одну рюкзачную лямку: воздух становится ощутимо прохладнее, нужно взять из заплечника свитер.

Вынырнув из широкого воротника, Рина видит, что Ййр вдруг оказался с нею вплотную рядом – поправляет намотанную на плечи куртку. Савря только сонно покачивается, полуприкрыв глаза.

– Естественный отбор, не знаю, что это за людская штука, – произносит Ййр, – а помню, что Ибрагим тоже вовсю ему пакостил. Так говорили. Он и не спорил, не отбрёхивался. А только гнул всё по-своему. Такой уж был человек.

Рина чувствует на своём лице улыбку.

– Да. Именно такой.

* * *

К станции подходят, когда от закатного света не осталось и ломтика.

Дома, без особенной передышки, поднимается неожиданно слаженная возня. Ййр: пара свеч и пузатая масляная лампа – Савря с разинутым от удивления ртом (орк ссаживает её в уголок, велев обождать и не трепухаться) – ещё пара кастрюль с водой на плиту – две банки с сухой травой вроде чайного сбора, только пахнет иначе. Рина: аптечка – плита – быстрая гречневая каша – чайник – сковорода с тушёнкой.

Ещё на веранде первый ботинок Сэм снимает как привык, без церемоний, пяткой об носок, но тут же изумлённо охает, тяжело опускается на низенькую табуретку. Рина про себя так и называет её «табуреткой госпожи Брук»…

– Пока на ходу, так особо и не чувствовал, да? – Ййр прищёлкивает языком. – Бывает.

Часы на запястье Сэма показывают четверть второго ночи, когда они садятся ужинать.

Рину наконец догнал весь её сегодняшний голод и вся усталость. Она ест добавочную порцию, будто со следующего дня гречневая каша и мясная тушёнка перестанут существовать в природе, а пара оставшихся печеньиц к чаю – это дар каких-то милосердных божеств. Вот теперь, помимо адски ноющих мышц и с утра пропустовавшего желудка, Рину кроет бездумным, бешеным счастьем. Великий день. Воистину великий!

Сэму неловко сидеть при всех за столом без футболки, в полосках бриллиантовой зелени поверх уже подсохших царапин. Да ещё и орк приволок в кухню какой-то таз, навёл в нём травяной заварки, и теперь Сэм отмачивает в нём свои содранные ноги. Через первую злую боль, от которой аж побелело в глазах, таз с заваркой всё же приносит ногам заметное облегчение. В конце концов, лишь бы всё было не зря. Конечно, это станет ясно только после проявки сегодняшних фотографий. Но ради подлинного искусства ведь можно и гораздо худшее вытерпеть.

Ййр с Саврей сидят возле угла стола, между ними миска с горячей кашей. Ййр тихонько дует на полную ложку, чтоб быстрей простыло.

– Не то, к чему ты привыкла, но сил прибавит. Завтра с тобой поскачем за жиренным кроликом, – говорит Ййр, прибавив то же самое по-людски, чтобы никому не было обидно. Савря знай разевает рот. Через две ложки на третью орк и сам перехватывает гречки, и тогда Савря деликатно ждёт, всем видом показывая, что уж она-то не какое-нибудь там глупое мелкое пискло – может и переждать. Ей немного боязно и непривычно сидеть на такой сомнительной штуке с четырьмя ножками; лапы Савря поудобнее поджала под себя и придерживается когтями за край. На Чистую Смерть смотрит Савря заворожённо, сердцем ловит всякое слово.

Шутка ли! После беспросветных одиноких бед сама Мать Гиблых мажет все ссадины и царапки своими жгучими снадобьями, сажает в какое-то «корыто», поливая удивительно тёплой и зеленоватой травяной водой, изгоняющей вредных кусачек не хуже купания в муравейнике, и помогает привести в порядок перья, а теперь кормит, будто своё родное чадо!

Изредка Савря косится на людей. Должно быть. Земля в строгой своей милости их тоже спасла и теперь растит для ясного пути.

* * *

После ужина Ййр объясняет Савре, как и куда следует проситься, чтобы не разводить гадство – впрочем, не ждёт, что она запомнит с первого раза, больно уж сонная.

Устраивает слётку подобие гнёздышка из толстых одеял, в углу, возле своей царь-койки.

Отбирает у еле шевелящейся Ришки требующую мытья посуду, заливает миски водой, чтоб сами собой отмокли за остаток ночи.

Суёт храброй девчуре в руки лампу, чтобы шла умываться к Толсто брюшке.

Подходит к бугайчику:

– Давай, придержись за меня, и шагай сюда, на тряпку.

Всё получается. Человек сперва совсем и не дышит, чтоб ненароком не охнуть и не зашипеть, но всё не так уж плохо – выдыхает шумно, будто весь нырял, а не только сбитые ноги подлечивал.

– Ты как, сам дойдёшь до койки-то до своей?

Человек морщит лицо, не то от боли, не то от досады.

– Дойду. С-спасибо.

Отстраняется, выпустив орчье костлявое плечо, и идёт аккуратно через кухню, не придерживаясь за мебель.

Завтра как пить дать и ног не поволочёт.

* * *

Старенькая лампа даёт немного света, но Рине хватает.

В коридоре у помывочной прислонён к стене пустой таз из-под травяной воды – Рина надеется, что это средство помогло Сэму, но у неё сейчас точно не хватит сил отнести этот таз на место. Ну и ничего страшного. Не украдут же его здесь за ночь, в самом деле.

Жутко, жалко и немного смешно: кажется, от страфильих когтей бедный Сэм сегодня пострадал гораздо меньше, чем от своей собственной обуви. Надо же как бывает.

Ййра в кухне сперва не видно, царь-койка стоит пустая. Но почти сразу Рина замечает его.

Обернувшись одеялом, Ййр лежит на полу, повернувшись на бок, у самого Савриного «гнезда». Руку положил на спину найдёныша, и оба, кажется, спят.

Рина старается ступать осторожно, чтобы ничем их не потревожить, но когда она отворяет дверь в Ближнюю, одна петля тоненько скрипит.

Савря вскидывает голову, зыркает на Рину тревожно распахнутыми глазами. Ййр, почти не шевелясь, успокаивает Саврю тихим, воркующим распевом.

Глава 15

Уйма дел с рассвета.

Савря вспрыгивает на подставленный низенький табурет, а с него – на перильце, хлопает ошалелыми после сна глазами, когда Ййр поздравляет крылатых с молодым днём обычным воплем «сегодня я вас не убиваю» и велит передать на южный мыс, что отважная дочь Тиу-Стремительной и Ёса гостит живьём у Земли в дому, пока не окрепнут крылья.

Весть донесётся быстро, утешит родительские сердца.

Савря верещит вдобавок, что будет охотиться с Матерью Гиблых.

Хорошо бы ей и не скакать спозаранку, добрать сна в одеяльном гнезде, но в то же время Ййр радуется на её бойкость. Значит, не так уж больно бугайчик Саврю вчера затряхнул, и вдвойне славно, что она показалась и подала голос на рассветном оклике.

Из домового тепла да на стылой веранде, Савря поёживается, распушив перья, заглядывает в лицо – серьёзно и как будто оробев. Что здесь могло её устрашить, лихую слёточку?

– Земля, Земля, ведь правда ты не сердишься на моих родителей?

Ах вон оно что.

И бесполезно объяснять: даже если бы орк не в шутку обозлился на эту пару в двух днях пешего бега отсюда – никакого вреда им не сделается. Не сотрясётся земная твердь под корнями их жилого дерева, и небесные молнии не поразят их дом, и добыча не уйдёт внезапно в чужие угодья. Как будто сам Ййров гнев и немилость для этой Саври всё равно что вершина разных гибельных бедствий.

– А за что сердиться? Тиу и Ёс растят хороших детей. Крепких крылом и сердцем.

Людята пусть отоспятся, а Ййр собирается проведать коз. Заворачивает в тонкий кулёк пару маленьких твёрдых глыбок сахару, раз от ужина ничего не осталось Мине и Мэгз на угощение, прячет кулёк в карман. Лучше сейчас сбегать, а после уже приняться за всякую суетню с постирушками и посудой, простоявшей ночь в раковине под умывальником. Попачканные кровью Кнаберовы тряпки тоже отмокали ночь, натёртые мылом и залитые холодной водой, да и всякого шибко ношенного накопилось за эти дни – более чем втрое против привычного безлюдного житья.

Спроси кто-нибудь, почему лучше пойти к козам сейчас – только плечами бы пожать. Утречко раннее, бодрое, ещё мокрое от росы. В доме сонно. Вчера за всеми трудами так и не навестил Мэгз и Мину – нехорошо…

Недальний путь к козьей изгороди сегодня растянулся по-длиньше: Савря не всё время едет смирно на плечах – частью ковыляет шагом, частью идёт вприскок, смекнувши, что скакать страфили всё-таки ловчее, чем шагать.

* * *

– Мина скромница, – говорит Земля, Мать Гиблых. – Мэгз – шалунья.

Савря только ухает, округлив глаза, когда могучий зверь с белым пятном на боку не по-звериному встаёт на задние ноги, чтоб от души боднуться с Ийром-Землёй.

Савря знает от родителей, что в старые времена, страшно давно, на острове с Ийром вроде жили двое больших людей, а потом – только Ийр и два удивительных зверя с горбоносыми ликами. На всякий случай Савря решает уточнить:

– Это твои прежние люди?

Земля, посмеиваясь, гладит зверей, подносит им угощение.

– Никакие не люди. Их мамка-коза родила.

Савря глядит на зверей со значением: конечно, для такого преображения понадобилось наново родиться; едва ли можно теперь назвать их людьми.

Осторожно протягивает щипанное крыло Мине Скромнице. Та обнюхивает горбатым своим носом Саврины когтистые пальцы.

* * *

Рина потягивается, лёжа в кровати.

Тёплое бездумье отступает мягко, оставляя в памяти тонкую плёночку сна: как будто горькое зеленоватое море пришло к самому Фэйривью, к их с дедушкой особнячку, и дом оказался на маленьком острове; с крыши взлетает молодой Восходящий Ветер, роняет в волну красную черепицу. Дедушка Ибрагим, счастливый, стоит у кромки воды, держит на руках свёрток из розового атласного одеяльца, и свёрток попискивает, словно птенец. Из открытого окошка почему-то выглядывает коза Минька в бирюзовом ошейнике с колокольцем, но во сне Рина ничему не удивляется, как будто так и надо. Ййр затевает с морем ещё один танец – танец горячей прокалённого солнцем песка, ласковый и опасный…

У проснувшейся Рины ноют икры от вчерашней долгой ходьбы, и даже вообразить жутко, как там Сэм себя чувствует. Нужно хотя бы сварить ему кофе. Непочатая пачка хорошего молотого, которую Сэм привёз с собой, так и лежит на кухонной полке, а на днях Рина обнаружила старенький ковш-ибрик на длинной ручке. Сэм говорил, что джезвой следует именовать только посудину из настоящей кованой меди, но за неимением таковой сойдёт и простой ибрик.

Из Дальней комнаты пока не слышно никакого звука, который означал бы, что Сэм уже не спит. Рина переодевается и выходит на кухню.

Одеяльное гнездо пусто. Царь-койка застелена, клетчатый плед чуть сполз – одним углом почти касается пола. Вчерашняя посуда, чисто умытая, сохнет на полотенце. Большой чайник ещё тёплый, а на древесном спиле посреди стола стоит голубой заварник.

С нежилой половины дома доносится тонкий клёкот-смех, и, кажется, пение – тихое и гортанное. Рина идёт посмотреть.

Дверь в покои мисс Толстобрюшки раскрыта настежь. Ййр успел принести и нагреть воды – стирает; маленькая страфиль устроилась на скамейке между двумя тазами с мокрым бельём, подальше от печки.

– Доброе утро, – здоровается Ййр, подняв на Рину бледные глаза.

– Доброе утро, – отзывается Рина.

– Доброе утро, – произносит страфиль человеческими словами, в момент лишив Рину дара речи, а затем, видимо, для закрепления эффекта, выговаривает, стараясь: – Сего-одня, не стану, тебя, у-би-вать.

– Вторит влёт, память – смоляная, – Ййр отжимает от мыльной воды какую-то мелкую вещицу, откладывает её в таз. – Цепкий умок. Небось в три дня по-вашему забалакает. Не то что я, почти год пык-мык, с пятого на десятое… хотя ваши людские наречия с орчьим правским сродные, не то что страфилья воркотня.

Рина даже забывает смутиться, что орк тут, кажется, успел простирнуть в том числе и её, хм-м, очень личные вещички – при Ййре отчего-то вообще не тянет Рину на церемонии. Серое же чудо в перьях, поёрзав, что-то мяукает. Очень похоже на то, как мяукали, раскачиваясь на ветвях, молодые страфили-парни, выпрашивая песенку…

Хмыкнув, Ййр катает меж мокрых ладоней брусок мыла, откладывает его – и выдувает прямо из рук большущий радужный пузырь. Савря смеётся удивлённо и радостно, следит, как пузырь плывёт по воздуху. Видно, именно это она и просила.

* * *

– Кнабер! Слышу – не спишь уже.

Голос подсобщика раздаётся из-за двери, которая ведёт в коридор.

Накануне Сэму было как-то не до того, чтобы запереться, и вспомнить об этом упущении выпало вот таким досадным способом.

Если лежать очень тихо, не шевелясь, тогда ещё куда ни шло, только вот ноги…

– Вхожу?

Надо твёрдо и чётко сказать «нет», встать и привести себя в порядок. Беда в том, что уже от одной мысли насчёт «встать» хочется крепко зажмуриться и пролежать ещё веков десять, для пробы. Глупо, конечно, тем более что подняться всё-таки совершенно необходимо, и желательно в самое ближайшее время…

Дверь открывается.

– Живёхонек, человек. Давай-ка, пока наматрасник сухой. И пока жратва не простыла. Ришка там хлопочет, чёрную жижу тебе варит, не иначе из ягоды борзяники.

Сэм было начинает говорить, что вот-вот собирался уже вставать, но орчара, даже не дослушав, поднимает его в три приёма – быстро, плавно, неодолимо.

Раз – тянет под локти, принуждая сесть, два – содранные ноги уже касаются лежащей на полу циновки, туда же наполовину уезжает одеяло, три – подныривает Сэму под руку костлявым плечом, вроде бы несильно приобнимает за бок – и оп! – человек уже стоит, растерянный и сердитый от такого бесцеремонного обращения.

– Вот и красава. – Придерживает несколько секунд под бока, убеждаясь, что бугайчик сам собой не вздумает повалиться, и наконец выпускает.

Ожидаемой боли и каких-то особенных мучений Сэм почти не замечает. Наперёд оно казалось куда страшнее. Сейчас Сэму не до пристальных размышлений, но как же так вышло, что нелюдь, одного с ним роста и при этом гораздо тощей, суше – а кажется-то намного больше Сэма, даже если смотреть вблизи?

Особенно вблизи.

Непростительно рядом.

– Дыбки справился – шагай, – подсказывает нелюдь, посторонясь.

* * *

Жизнь действительно становится лучше после посещения здешнего, хм, туалета и умывания, а милая Рина ухитрилась даже сварить пристойный кофе. Страфилёныш, которого орк окрестил Саврей, охотно демонстрирует попугайские навыки – повторяет что ни попадя: слова и обрывки фраз, скрип кресла, звяканье ложечки в кружке – орк размешивает сахар в своём чае. Страфилёныш, конечно, приводит Рину в какой-то оторопелый восторг. Подсобщик говорит, это девочка. Лучше не думать, каким образом он это выяснил.

Наверное, им попалась особь в самом неприглядном страфильем возрасте. Даже у вчерашнего древнего тридцатилетнего старика была своя искра, интересный и явственный след прежнего великолепия – вонь, к счастью, не передаётся через фото, и уже поэтому можно смело сказать, что портрет выйдет гораздо лучше оригинала. А эта Савря – просто какое-то носатое чучело, ощипанная растрёпка с совершенно невнятным цветом глаз.

– Стол, – говорит носатое чучело. – Стул.

Звякает так, что не глядя легко и обмануться, и весело тарахтит:

– Кружка-ложка-сахар-чаййй, сладко, сладко!

Подсобщик, улыбаясь во всю пасть, даёт ей отпить из своей кружки.

Глотнув и почмокав губами, Савря оборачивается к плите, склоняет голову и произносит медленно, понизив голос, будто бы с уважением и опаской:

– Печка. Печка.

Широкий рот чуть приоткрыт, длинные графитовые ресницы, поворот головы, приподнятые пернатые плечи.

Чёрт, возможно, фотографу не следует так уж торопиться с выводами. Страфили ведь ужасно быстро растут. А если серия снимков, как вот это вот превращается в нечто безобразно прекрасное?..

Это уже не то что искра. Это целый пожарище.

Сполох идеи, надежда, риск напрасности ожидания, жажда удачи и единственное желание, истинное и высшее – есть от чего голове пойти кругом!

Сэм почти счастлив в эту минуту.

Он бы тотчас побежал за фотоаппаратом, но всё-таки перетруженные мышцы и вчерашние повреждения дают о себе знать.

И потом, может, всё-таки разумнее немного выждать, когда у маленькой страфили подживёт эта дурацкая царапина возле глаза?

* * *

Орк велел сегодня отдыхать. Возмутительна, конечно, сама ситуация: подсобщик – велел. Но это хотя бы совпадает с собственным мнением Сэма, уж по крайней мере бегать и таскать тяжести он нынче не способен.

После завтрака Рина вручает ему заживляющую мазь, щебечет о том, как это необходимо – написать о старике Восходящем Ветре, и конечно об Эри тоже, только нужно поточнее выяснить у Ййра, кем она Восходящему Ветру приходится и что означает её имя; и о Савре обязательно написать, ведь она же настоящее чудо.

– Чудо, это точно, – горячо соглашается Сэм.

Рина взглядывает на него смешно, будто ищет подвох. Сэм улыбается:

– Похоже, для нас всех это большая удача, что вчера она попыталась оторвать мне голову. Мы же её вроде как спасли, ты о ней что-нибудь напишешь, а я тут присмотрелся и решил, что есть в замухрышке нечто, достойное плёнки.

– Замечательно, – радуется Рина, отведя взгляд.

– И… спасибо за кофе. Ты молодец! Вовсе даже не плохо получилось.

– Всегда пожалуйста, – тихо отвечает Рина, помолчав. Наверное, задумалась о своей писанине.

* * *

Чуть позже к Сэму в Дальнюю опять является орк. Оба нелюдя собираются пойти в лес, потому что орк говорит – на одной каше с консервами здоровенную страфиль не продержишь, крылатой непременно дичина потребна. У орка в руках стопка разномастных книжек, должно быть, добытых из чулана-хламовника.

– Ты грамотный? – осведомляется подсобщик, и после согласного кивка Сэма сгружает книги к нему на тумбочку. – На вот, пока оклемаешься. Чтоб со скуки не дурить.

Сэм до сих пор без понятия, как можно было бы правильно отреагировать на утреннее происшествие, ну, когда бледноглазый взял и вынул его из кровати. Поэтому инцидент следует как можно скорее выкинуть из головы.

– Благодарю, – говорит Сэм сдержанно.

– Ришка без меня за старшую. Шибко не скачи. Лытки хоть пальцами проминай, будет толк, – говорит орк, никак не отреагировав на его благодарность. – Подживёшь – поучу тебя, что ли, хоть портянки мотать.

После того, как бледноглазый с шумно радующейся Саврей покидают станцию, Сэм некоторое время сидит на кровати, уставившись в одну точку.

Из-за стены уже доносятся бодрые звуки печатанья на машинке.

Рине хорошо, может в любой момент заняться своей писаниной, а он…

Первая книга в стопке оказывается потрёпанным женским романом. Наверное, принадлежала этой Элис Вест-как-там-её. Вторая книга является скучнейшим в мире пособием по козоводству, а третья и вовсе написана на каком-то неведомом иностранном языке. Нет, всё-таки орк над ним издевается. Название четвёртой и последней книги смутно знакомо Сэму, вроде она наделала шуму лет восемь назад, а вот экранизация провалилась, Сэм её никогда не смотрел. На задней стороне красивой обложки значится, что книга удостоена каких-то там премий и наград.

Очень долгих полчаса или около того Сэм старается вникнуть в чрезвычайно муторное начало. Оставляет попытки. Вздохнув, откладывает знаменитую книгу на тумбочку. Наверное, Ринино печатанье не даёт ему как следует сосредоточиться.

Ещё через некоторое время Сэм тянется за первой потрёпанной книжкой. Если что, Рина же без стука не вломится; Сэм точно успеет это чтиво спрятать, и умирать от стыда ему не придётся.

Глава 16

Взрослая летунья переносит охотничью неудачу с достоинством.

Так говорит мамушка, но ей-то легко рассуждать о неудачах! Разве Тиу-Стремительная не самая ловкая и хитрая охотница всего южного мыса, всего края вплоть до кривого березняка, а может быть, и всего острова?

Жирная старая крольчиха обманывает Саврю. Миновав когти, улепётывает прочь. Белка всё видит, цыкает глумливо с сосны: шиш тебе, Савря, не достанешь, не набьёшь живот беличьим мясом! Хорьки сейчас, верно, все попрятались по норам, потому что днём они любят спать; ежа колючего ещё попробуй возьми; а птахи и всякая дневная лесная шушера убралась прочь далеко от Савриных злобных воплей, когда страфилька упустила крольчиху. Надо было сердиться молчком! Но где уж тут стерпеть.

Мать Гиблых всё помалкивает, но кажется ничуть не огорчается Савриным досадным промашкам. Они просто вновь идут искать дичины.

С сердитым клёкотом на ближнюю валежину опускается летунья, грозная, тёмная! Савре остро хочется сжаться в комочек и припасть куда-нибудь в ямку, но она храбро выпрямляет ноги и чуть-чуть подымает перья, чтобы казаться больше. Земля ведь её в обиду не даст.

– Шумишь! – шипит тёмная. – Еду пугаешь!

– Кто в ученье не ошибался, Эри. – Ийр-Земля пожимает плечами. – Одна умница, я помню, на своём первом холостом году головой в дупле застряла, всей ватажкой вызволить не могли.

Что ж, Эри-то отлично помнит, каково это было – маяться с головой, плотно встрявшей в дупле и мучительно держась всеми когтями за проклятый ствол, пока подруги не привели Ййра на выручку.

Тот и ножа не стал доставать. Не стал и тянуть Эри наружу – устроился поудобнее на ближнем суку, перевёл дух после долгого бега, а потом велел ей просунуть голову дальше в дупло и повернуть чуть набок, подбородком вправо. В таком положении, как по волшебству, Эри тотчас же легко освободилась сама, а Ййр слез к корням, сел и хохотал долго и обидно.

Савря видит, что могучая летунья словно бы немного втягивает шею в плечи, становясь чуть меньше и не такой грозной.

– Всё равно не быть ей охотницей, пока полётом не окрепнет, – ворчит Эри. – Нас крылья кормят.

Зыркает на Саврю лиловыми глазищами, моргает, отворачивает тёмное лицо. Потом взглядывает снова, теплее.

– Чадо… а то давай подкормлю?

Савря не успевает как следует обидеться. Мать Гиблых говорит голосом верным:

– Не надо… Савря ловкая. Справится.

По лицу Эри ясно, что на этот счёт её берут сильные сомнения. Но раз Земля говорит, значит, оно так и есть.

* * *

Как же изловчиться и написать о чудесных крылатых обитателях Страфилева края, чтобы вышло живо, ясно и по-настоящему? «Рояль» стрекочет не без задора, Рина пока не перечитывает получившиеся страницы, боясь, что сразу захочет немедленно пустить всё на растопку для кухонной плиты или хоть для мисс Толстобрюшки. Будет ещё время и поработать спокойно над черновиками, а сейчас – только вперёд, лишь бы поймать здешние чудеса и передать их словами на бумагу!

Иногда, эдаким мягким холодком, Рину захватывает странное и удивительное осознание, что давно умерший Рональд Финч прикасался к этим же самым клавишам, выбивал через чернильную ленту буквы – «и» чуть более бледная, стёртая, забавный хвостик у заглавной «Д», через «ноль» – тоненькая косая чёрточка. Наверное, и Рон Финч тоже переставал замечать мелодичный звон каретки, когда работа его захватывала… И он тоже писал о страфилях. Хотя учёные, должно быть, смотрят на страфилей несколько иначе, чем восторженные юные энтузиастки.

Так печально и досадно, что прежний владелец «Рояля» погиб молодым и не успел завершить свой труд.

А ещё – хоть, конечно, и не годится сравнивать эти два случая – Рине досадно, что у ЕЁ труда – ну, вернее, пока что просто набросков – до сих пор нет никакого впечатляющего начала, вводной истории, красивого и единого корня. Рине не хочется, чтобы её работа вышла эдаким сухим пучком из разрозненных обрубков. Вот если бы получилась настоящая книга, красивая и живая – не веник и не букет, а с мечтой и любовью посаженная островная яблоня…

Нужно начало. Живой корень, питающий осталь…

– АХ Я ШЛЯПА, – произносит Рина, выпрямляясь на стуле и поднимая голову. Глаза у неё широко распахнуты. Рина улыбается.

– Всё в порядке? – беспокоится Сэм из-за стенки.

– Да, – отвечает Рина. – Да, Сэм, всё отлично.

Смешно, и как это она могла забыть? История, с которой по-настоящему всё началось.

А ведь Рина когда-то слушала её бессчетное число раз.

И выспрашивала любые подробности.

И просила рассказать снова и снова.

Удивительная быль, случившаяся почти восемьдесят лет назад. Далеко-далеко отсюда, в старом лесу под городком Тихоярском, у села Дольного…

Рина не торопясь вынимает из хватки «Рояля» недопечатанную страницу, откладывает её в стопку чалых от букв листов. Бездумно подравнивает эту стопку. Берёт чистый лист из бумажной пачки и заправляет его в верный «Рояль» – такими осторожными и плавными движениями, будто полюбившийся ей старый печатный монстр из неубиваемого механизма вдруг сделался хрупким и пугливым существом.

* * *

Ййр срезает длинные стебли лесного липника для своего зимнего ремесла – на будущие циновки. Савря примечает: берёт не какие попало, а с разбором, опрятной косой подсечкой. Страфили плетут целые дома в ветвях, но у Земли и так домище огромаднейший, полный разных чудес. В том числе и липниковых да черетянных укрывальников для пола, крепких и красивых.

– Кролик уходит в куст, белка и птаха – вверх, – хмуро перечисляет Савря. – Ёж слишком колючий, барсук слишком сердитый, соромаха слишком злая, лиса слишком хитрая. Угнать хорошую еду на ногах я не могу. Взять слёту пока тоже не могу. Наскоком – промахиваюсь.

– Верно подмечено, – кивает орк. – И что думаешь делать?

Поразмыслив, Савря отвечает:

– Лягушек я себе успею наловить. Но лучше ещё наскочить попробую. Уж седьмой-то кролик от меня не уйдёт!

Ййр знает, что уйти может не то что седьмой – и двадцать седьмой кролик подряд, но вслух и не думает возражать.

– Хорошо. Найдём твоего седьмого. Сейчас, довяжу охапочку… А потом давай-ка к дому поворачивать.

У страфилей вообще-то бытует предубеждение против «холодной еды»: змей, жаб и лягушек. Ну что же, с некоторыми змеями и впрямь лучше не связываться неопытному ловцу, да и жаб жрать воистину незачем: попробуй-ка проглоти какую-нибудь жабу – сразу поймёшь, как права страфилья мудрость. А вот местные лягушки безвредны, хотя, ясное дело, от хорошей жизни кормиться ими никакая страфиль не станет.

А вот рыбкой крылатые почему-то не брезгуют, если только могут её добыть. Рыбачить слёту решается далеко не всякая страфиль. Только большая вода страфилей не жалует: смокнут перья – недолго и потонуть. Надо будет в тихую погоду всё же поучить Саврю стеречь рыбу на отмелях. Всяко не лишним будет и такое умение.

А наскок-то у неё неплохой. По Кнаберу, вон, не промахнулась.

* * *

И вот корневая быль ложится на бумагу до последней буковки. Рина едва успевает пробежать её глазами и немного раздышаться от всего, что подступило к сердцу от этой старой истории.

Да. Оно. То, что надо.

Теперь всё получится правильно, если только Рина вообще способна воплотить задуманное…

Ой. Сколько же сейчас времени? Кажется, Рина совсем позабыла про обед. А Сэм слышал, что она работает, и не стал её отвлекать. Впрочем, до ужина ещё тоже довольно далеко, ничего страшного, если разочек припоздниться с обедом.

Сэм приходит на кухню, как раз когда Рина отставляет на край плиты вскипевший чайник и ставит на его место сковороду. Тушёнка ведь поджаривается быстро, как раз подоспеет к макаронам.

На курносом Ринином носу чернеется смазанное пятнышко сажи. Сэм где-то слышал – может быть, подхватил из болтовни матери и её подруг – что у тех, кто возится с приготовлением пищи на огне и розжигом каминов, быстро стареет кожа лица, так что это занятие для прислуги. Сэму жаль, что Рине приходится всем этим заниматься, пока бледноглазый с чудом в перьях шарахаются неизвестно где. Но и кушать тоже очень хочется.

– Скоро будет готово, – говорит Рина. – Ты очень проголодался?

– Да ничего, терплю, – отвечает Сэм, и у девушки вдруг делается виноватый вид.

– Как твои ноги?

– Получше.

– Чудесно, – радуется Рина. – Сэм, знаешь, а я записала вводную главу. Кажется, вышло неплохо.

– Угу. Умничка.

Пока Рина колдует над обедом, Сэм идёт присесть на диван. Кресло стоит не так уж далеко от плиты, сидеть в нём будет жарковато.

Хм, а книжонка-то, ну, этот роман, который орк притащил, по сравнению с остальными тремя оказалась ничего себе вариантом. То есть история конечно глупая, банальная, слащавая, вся насквозь какая-то девчачья… но нельзя не признать, что рассказана она захватывающе и понятным простым языком. Здорово помогла отвлечься. Хотя Сэм ни за что не признается, что он вообще такое в руки взял. Сэм всегда думал, что у женщин, должно быть, мозги как-то совсем иначе устроены, если им реально нравится такая муть. Но эта дурацкая книжка отвела от боли. Подарила несколько спокойных часов…

– О, вон наши возвращаются! – Рина указывает на окно деревянной лопаткой: вырви-глаз оранжевая шапочка орка видна издалека. – Как раз к обеду.

Тут Рина замечает, что Сэм сидит на диване, и улыбка испаряется с её лица.

– Сэм, это же диван Ййра.

– И что?

– Пожалуйста, пересядь. Он же говорил, это его место. Ййру наверное не понравится, что ты тут сидишь.

– Да я тебя умоляю, – Сэм, поджав губы, складывает руки на груди. – Когда уже до тебя дойдёт, что всё здесь – твоё? До последней гнутой ложечки… а ты суетишься, как будто орк-подсобщик тут чёртов царь. Это же ненормально, согласись.

На мгновение Сэму кажется, что она сейчас почему-то заплачет.

Но потом Рина снова отворачивается к плите: отставляет поджарившуюся тушёнку, берёт прихватки с крюка на стене, идёт к раковине с кастрюлей – сливает с макарон воду, достаёт посуду.

– Сэм, – выговаривает она тихо. – Ты говоришь, всё здесь принадлежит мне.

– Ну да…

Рина с грохотом ставит миски на стол и разворачивается прямо к Сэму. Несмотря на маленький рост, чумазый нос и вспотевшее от дровяного жара лицо, выглядит она скорее внушительно, чем смешно.

– Тогда уйди с МОЕГО дивана! Я не разрешаю тебе на нём сидеть.

В первые секунды после этого ошеломительного заявления Сэм от изумления почти готов её послушаться, хотя всё это дурь и несусветная ерунда.

– Рина, ты это серьёзно?..

Она молча глядит Сэму в лицо, и вид у законной владелицы острова и дивана – серьёзней некуда.

Ййр с Саврей уже на крыльце. Сейчас орк разуется, и они войдут в дом.

Должно быть, упрямству Сэма требуется чуть больше времени, чтобы осознать невероятное и как-то освоиться, и он остаётся сидеть.

* * *

– Кролик! – возвещает сияющая Савря прямо с порога кухни.

Ййр посматривает на Сэма озадаченно, но, кажется, не слишком сердито. Только хмыкнул – и к умывальнику. Руки моет обстоятельно, не торопясь.

– Ты поймала кролика? – спрашивает Рина. Невозможно не улыбнуться при виде такой гордой и довольной маленькой страфили.

Савря прохаживается перед девушкой вприскочку, вскинув голову.

– Я поймала, поймала, кролик.

Пришлось Ййру знатно попотеть, чтобы Савря его поймала. Но оно того стоило.

– Ты ж моя Савря, – произносит орк ласково. Умывает лицо, набрав воду в ладони. Прищурясь, спокойно подсаживается на диван и говорит тем же тягучим тоном: – Кнабер… Что-то не помню, когда я тебя к себе в койку звал.

Хлопает Сэма легонько по ноге повыше колена:

– Помоги-ка, может хором вспомним.

Бугайчика с царь-койки как пинком подбросило, несмотря на незажитые ноги. Ни дать ни взять по неотложному делу.

Рина фыркает, прикрыв рот ладонью, но в глазах-то смех не спрячешь.

– Замоталась, гляжу, пчёлка деловая, – говорит подсобщик. – И как только подгадала-то, с паужинком. Я тоже умаявшись малёх.

* * *

Через пару минут Рина зовёт Сэма присоединиться к трапезе, и он идёт, как ни в чём не бывало. Гордость гордостью, но с обедом Рина и так припозднилась, а Сэму уже давно хочется есть.

Наверное, орк ей сказал про сажу на носу, или она сама догадалась заглянуть в зеркало и умылась. Они двое уже сели за стол. Орк рассказывает, как Савря изловчилась скогтить кролика, а сама героиня рассказа валяется в своём одеяльном логове, вытянув нелепо длинные ноги, и своеобразно поддерживает повествование, повторяя уже знакомые ей слова.

Впрочем, Сэм не успевает даже вяло обрадоваться, что хотя бы на ужин доведётся поесть какой-нибудь свежатины.

Эта пернатая пигалица, оказывается, разделала и сожрала добычу на месте, сырьём, как принято у страфилей.

Тихонько вздохнув, Сэм подцепляет на вилку побольше своего убогого кушанья и отправляет в рот.

Глава 17

– Чадо, чадо.

В первую минуту Брашек не знает, пугаться ему или радоваться.

Услышать настоящий человеческий голос, когда ты сам перепуган до стыдных слёз, замёрз, страшно проголодался, а злой незнакомый лес быстро укутывается в осеннюю вечернюю темноту – это радость.

Только голос звучит как-то чудно. И окликают мальчика откуда-то сверху… Как тут не вспомнить страшные сказки обо всякой лесной нечисти, заманивающей глупых детей в чащу, чтоб там их съесть и поваляться потом на косточках.

Мальчик вертит головой, ищет – кто это с ним заговорил?

Не годится сразу праздновать труса, когда ты давно уже не малыш. На той неделе Брашеку исполнилось восемь.

Мальчик замечает движение, и тут же снова слышится этот голос – женский, печальный, с чудинкой:

– Далёк твой дом.

В широкой древесной развилке стоит… дама.

Это ведь сразу ясно, что не «тётка», не «старуха» и не «женщина» – именно дама, величественная, как госпожа школьная попечительница.

Кто бы мог подумать, что важные дамы умеют лазать по деревьям!

Только одета она странно, в гладкий и блестящий рябой наряд с чем-то вроде накидки, и – вот уж чудо из чудес – в какие-то смешные штаны. Впрочем, в платье какое уж там древолазанье. И как она здесь очутилась?

– Здравствуйте! Я заблудился… – в горле давно сухо, и неприятно саднит.

– Здравствуйте, – отзывается дама по-прежнему печально и даже как-то торжественно.

Не то чтобы её можно было хорошо рассмотреть в этот сумрачный час, но есть нечто такое в её продолговатом и смуглом лице, что наводит на мысль о старых иконах. Может быть, эта дама – богомольная отшельница и живёт где-то здесь, неподалёку, приходит Брашеку на мысль. Судя по книжкам, святые и отшельники частенько ведут себя необычно: едят крапиву или кузнечиков, стоят по многу дней на каком-нибудь столбе, или наоборот – в холодной воде по шею, да и одеваются не как все люди. По сравнению с причудами святого Одихмантия Молчальника, дама в смешных штанах, всего лишь взобравшаяся на берёзу – это почти обычно, ничего особенно впечатляющего.

В присутствии отшельницы Брашек совсем успокоился. Конечно, неловко было бы отвлекать даму от её духовных подвигов из-за чепухи, но заблудиться в лесу – дело серьёзное. Она обязательно поможет. И почти наверняка у неё имеется какая-никакая еда. Простая вода и чёрствый сухарик Брашека сейчас отлично бы устроили, он и так-то не привереда. Да чего там, сейчас он согласен даже на сушёных кузнечиков. В конце концов, Одихмантий столько лет их ел и не жаловался. По крайней мере, не жаловался вслух.

– Пожалуйста… не могли бы вы мне помочь?

Дама церемонно кивает.

– Помочь. Пожалуйста. Далёк, далёк твой дом, – произносит она с грустной улыбкой. Потом подаётся вперёд, сгибая ноги, как будто собралась вот так запросто спрыгнуть на землю со своей берёзовой высоты.

И ноги явно сгибаются как-то НЕ ТАК.

Не как человеческие!

Рябая накидка расходится в стороны, поделясь надвое.

Мальчик, ахнув, пятится несколько шагов, запинается и падает на сухую листву.

Отшельница слетает к нему, вновь подбирает к телу свои руки-крылья и склоняется низко – лицом к лицу:

– Чадо, чадо. Вставай, пожалуйста.

Брашек переводит дыхание.

Что ж, растерзать и съесть было бы удобнее лежачего. Крылатая дама не горит кровожадным желанием поваляться на детских косточках. Она готова помочь.

* * *

«Конечно, это страфиль», – догадывается Брашек.

В Тихоярской волости крылатых страфилей не встречали уже несколько лет; может быть, это – последняя. Сельские взрослые по большей части считают их вредителями за то, что страфили могли иногда украсть ягнёнка или курицу, а дядька Клим клянётся, что налетела однажды чёрная стая и унесла из-под его присмотра целую тёлку – дядька Клим тогда совсем пацанёнком был, не старше самого Брашека. До сих пор не забыл обиду, как ему тогда всыпали, не поверив его рассказу.

Брашек объясняет даме-страфили, что они с ребятами сто раз уже играли в прятки, возвращаясь по домам после школы, и никогда никто не терялся всерьёз. Он, честно, и сам не поймёт, как так вышло. В свой черёд пошёл водить – и сбился. Покричал ребят, никто не отозвался, если даже и слышали: всё-таки игра. Увидел вроде знакомую приметную ёлку с кривой маковкой, на неё и держал, а зашёл уж и вовсе неизвестно куда. Напугался, ноги и понесли впробежку…

Дама слушает внимательно.

Она понимает.

– Есть? Пить? – спрашивает она.

– Да, очень хочется.

Сперва дама отводит Брашека до крошечного ключа, из которого можно напиться. Потом, коротко сказав: «Вернусь, сиди», – улетает в густеющий сумрак.

Брашек прыгает на месте, пока хватает сил, чтобы не так мёрзнуть. И думает, что ему придётся делать, ежели добрая страфиль решит накормить его каким-нибудь битым зверьком или птичкой?

Когда дама-страфиль возвращается, уже почти совсем темно, а у мальчика стучат от холода зубы. Лететь ей было, наверное, неловко: во рту зажата отщипанная рогатая ветка с несколькими жухлыми листьями и четырьмя маленькими лесными яблочками. Мама, конечно, не велит есть «дички», говорит, от них разболится живот, но…

Дама кладёт ветку. В когтистой лапе у неё зажат мёртвый зверёк – кажется, это куница. Она протягивает куницу Брашеку и вдруг говорит точь-в-точь как мама:

– Ешь, пока не остыло.

– С-спасибо, я бы лучше яблочка… – как можно вежливее отвечает он.

Страфиль не сердится. Оглаживает по шапке рукой-крылом. И мгновенно съедает куницу сама. В другое время или при свете дня такое зрелище, может, и напугало бы Брашека. Но сейчас он слишком устал. Дикие яблоки успели сморщиться и очень кислы на вкус. Это, наверное, самые прекрасные яблоки на всём белом свете.

Дама-страфиль взлетает на клён и зовёт Брашека из ветвей: «Чадо, сюда, сюда!» Но ствол внизу очень толстый и ровный, без сучков, и ему никак не влезть.

Какое-то время она старается помочь мальчику взобраться, но после трёх неудачных попыток оставляет эту затею. Не поднять, тяжеловат. И почти не может карабкаться.

Страфиль ухает с досады, вытирает лоб сгибом крыла. Ненадолго исчезнув среди ветвей, сбрасывает на землю толстую подстилку, сделанную из сухих травяных жгутов, расправляет её между корней, подгребает к ней рыхлый ворох палой листвы.

Так Брашек устраивается на ночь под страфильим крылом.

Дама затягивает песенку – тихую, монотонно-воркующую. От её бока тепло, как будто возле печки. Мальчик засыпает, угревшись.

Утром Брашек просыпается совсем осипший, и ему больно сглотнуть.

Дама-страфиль совсем заворачивает его в травяную подстилку, ради тепла. Глядит обеспокоенно изумрудными глазами.

– Люди, помочь, – толкует она. – Сиди, чадо…

Целует в лоб. Смотрит долгим взглядом, печальней прежнего, будто желает оставить Брашека у себя в памяти. С силой отталкивается от застывшей земли, подымает крыльями ветер – и летит, вскрикнув горько и высоко.

Когда Брашека вытряхивают из забытья, он узнаёт: люди, свои, дольненские! Сосед Паля, большой уже парень, и дядя Тарас, и сама София Ивановна, неугомонная фельдшерова сестра.

Оказывается, столько народу с вечера поднялось его искать!

– Ну как же ты так далеко забрёл? – причитает София Ивановна.

Брашек рад бы ответить, только совсем пропал голос.

– Мы же за тобой версты три шпарили, как услышали, что ты зовёшь. Кричали, кричали, ты что, не слышал?

– Малец с напужки-то не в себе, – гудит дядя Тарас. – Всю дорогу ведь заговаривался…

Только это неправда, Брашеку совсем не страшно.

Он пытается спросить, не видели ли они его даму-страфиль.

Но позже выяснится, что никто её не видел.

В лесу под утро – никто уже не чаял отыскать Брашека живым, думали, замёрз наверняка за ночь, – Паля услыхал ребячий, маленько осипший голос: «Здравствуйте. Я заблудился…»

На Палин крик живо подтянулись и фельдшерова сестра с дядей Тарасом. «Пожалуйста, не могли бы вы мне помочь…»

Ускользающий ребячий голос, знакомый, безошибочно узнаваемый, вёл их почти до самой встречи. Болтал что-то о прятках, о яблоках, о ёлке с кривой верхушкой. Благодарил, просил и в который раз вежливо здоровался…

Брашек поправился быстро.

Как только он рассказал о крылатой даме, поверили на удивление многие: слишком уж странной получилась история его спасения.

Свою даму-страфиль мальчик больше не встречал ни разу, хотя изредка на лесных дорогах ему почему-то казалось, что дама где-то совсем, совсем поблизости. Тогда, если был один, он звал. Но дама больше не показывалась. Только однажды ночью на дворе громко залаяли Бимка и Гоняй, а рано утром отец нашёл возле самого порога огромное и гладкое рябое перо. Брашек почему-то знал, что перо оставила его страфиль, на память и на прощание.

Перо было очень красивым.

Но он и без того помнил бы – всю свою долгую-долгую человеческую жизнь.

* * *

Рина откладывает последнюю страничку на стол и тянется за кружкой с чаем.

Так ли уж было необходимо зачитывать свой черновик вслух?

Ей ужасно этого хотелось – запечатлённая история прямо-таки просила слушателей, не лежала спокойно на бумаге, но теперь Рина уже ни в чём не уверена.

Слова как будто сделали её бледней и меньше.

Эту быль ведь должен рассказывать сам дедушка.

Пока работа длилась, Рина будто всё время слышала его живой голос, а сейчас, когда она читала едва готовое с листов…

Не было ли это чем-то неправильным?

Рина не знает.

Сэм, конечно, сразу согласился послушать – иначе и быть не могло, и всё же это разом Рину обрадовало и взволновало.

Что удивительнее, Ййр тоже выразил интерес:

– Я послушаю… Если оно не строго для людского ума. Можно?

Сытая Савря в своём углу совсем прижмурила глазки, кажется, дремлет.

Ййр, устроившись на царь-койке, занимается шитьём: принёс высохший за день шмот, спросил Сэма, будет ли он ещё носить свою рвань – Сэм отказался, и орк, покачав головой, решил починить для себя рубашку и футболку, попорченные Савриными когтями. Не похоже, чтобы Ринино чтение чересчур его увлекло.

– Ну как? – спрашивает Рина, натянув улыбку и постаравшись придать голосу бодрости.

– Сочинения тебе ещё в школе хорошо давались, – говорит Сэм. – Помнишь, тебе всегда за них ставили «отлично». И потом, все эти твои статьи и заметки… я думаю, ты уже почти нашла свой стиль.

Ййр дёргает ухом. Вот люди сложные… Пойди пойми, похвалил бугайчик девчуру-то или так отбрехался? Кто его разберёт.

Подсобщик затягивает на изнанке узелок, перекусывает нитку. Расправив рубаху на колене, принимается за следующую рванку.

– Я-то не грамотей, – ворчит орк. – А слушать было славно. Изрядная байка вышла, Риш. Аккурат по вечерку. А. Я знаю, что потом с пацанёнком сталось. Рассказать?

Ришка снова утыкается в кружку с чаем. Отпившись, произносит странно дрогнувшим голоском:

– Конечно, расскажи!

– Ну, вострите ушки. Пацанёнок вытянулся, выучился. В рост-то не очень… а умом и сердцем – ещё как. Столько много всяких штук выдумал и изобрёл, страсть. Всё на свете ему было интересно. Много кочевал, всему учился, без продыху. Смело за любое дело брался! А как стала у его грива седа, пришёл в один драный балаган, с фургончиками. Нутам, знаете, где детина гири таскает, барышня в блёсточках скачет по проволоке, дрыщ горбатый разный мухлёж показывает… и ещё клетки… в одной сидит сиберийский медведь, в другой – джульбарс в полосочку, и оба как велосипеды в тулупе – костяк да шубейка. Худое дело неволя… Хуже стрелы под темечко, так я скажу.

Ййр хмыкает, замолкает, берёт катушку. Вдев в игольное ушко новую нить, продолжает, не поднимая бледных глаз от своего шитья.

– И две ещё клетки махонькие. Ни в рост не встать, ни рук не раскинуть.

Смотрит тот бывший пацан и видит: в одной клетке – страфиль серый молодёшенький, гиблый считай, совсем поехавший. Сидит бормочет без слов одно и то же. А в соседней – орк, тоже молодой, и тоже как велосипед, только без тулупа, все мослы наружу.

Смотрит бывший пацан на страфиля, и как дышать забыл.

А тут орченьку задрало вконец страфилье бормотание, орк возьми да рявкни – обругал крылатого.

Тот рот свой прикрыл, глазами похлопал, зыркнул на соседушку через частую проволоку, а потом тоже как рявкнет – повторил, вроде как в ответ обратно его выругал. И снова давай бормотать.

На тот же день к вечеру бывший пацан снова туда пришёл, да не один – со своей ватагой. Ух, задали шороху… Вроде тишком обошлись, словами учтивыми, а как балаганщик перед ним кланялся – у-у-у И так глядел, будто этот дрыщ седой его по хребтине отходил, его же плёткой.

Страфиля забирают, он и не трепухается.

И тут отворяется клетка. И этот прямо к орчаре руку суёт, ровно совсем отбитый. «Здравствуйте, – говорит. – Я Ибрагим Стахов! Нечего вам тут делать».

Умно я всё-таки сделал, что эту руку ему не сломал, как думаете?

* * *

Людята молчат, даже не шевелятся, и глаза у обоих блестят. Ришка приложила ко рту узенькую ладонь, словно боится словечко вымолвить. У Кнабера – чёрточка между бровей, и губы уголками вниз, такая рожица – точь-в-точь как Савря его изображала.

– Так нельзя, – подаёт голос маленькая страфиль. Сна – ни в одном глазу. Интересно, чего она там разобрала, из Ийровой байки?

– Неволя, клетка, – говорит она. – Так нельзя!

– Верно, плутовка. Клетка – дрянь, хуже нет.

Ийр откладывает зашитую рубаху, убирает иглу с катушкой в швейную коробочку. Улыбнувшись своей мысли, встаёт с царь-койки, идёт достать с верхней полки любимый и сладкий запас солнышка. Открыв банку, откладывает половинку персика в блюдце: Савре на пробу, побаловаться.

– Эй, люди, чего приуныли. Налетай, пока я всё не сожрал.

Ришка, шоркнув стулом, поднимается в свой воробьиный рост – и на крохотное времечко обхватывает Ййра руками поперёк туловища. Кнабер и тот не усидел – дотягивается потрепать неловко по костистому плечу.

Смешные.

А и приятно бывает, когда не в одиночку, например, радуешься персикам.

Глава 18

Даже не верится, что миновала всего неделя.

За семь дней успело случиться столько всего удивительного – и за год наверстать трудно. И не только в страфилях дело, хотя крылатые оказались куда чудеснее, чем осмелишься вообразить.

Станция сделалась для Рины обжитым домом, любимым, обещанным, будто давно чаявшим встречи.

Такой ясный день – благословлённый солнцем, выглаженный свежим морским ветром… Совсем не хочется пристально думать о печальном. Например о том, как давнёшний добрый друг, в которого влюблена ещё со средней школы, теперь будто отдаляется от сердца и от ума. Не то чтобы Рина внезапно его разлюбила. Вовсе нет. Может быть, просто именно здесь и сейчас другие вещи стали важнее – в первую очередь, конечно, Савря и сама Ринина вымечтанная работа. А Сэм… Сэм, как ни удивительно, здорово потеснился на более дальний план.

Вот и теперь Рина с лёгким сердцем пошла к морю – интересно же поглядеть, как Ййр будет учить маленькую страфиль промышлять рыбку возле ближней косы, а Сэм остался на станции.

Совсем не это она себе представляла перед поездкой на остров, в Страфилев край.

Однако забавно.

Какой поначалу Ййр был сердитый, даже на остров их пускать не желал. И речь у него была обрубистая, скупая. Как же быстро это переменилось.

Сегодня им везёт – или это орк выгадывает удачное время. Поначалу передрызгавшись и вымокнув, упрямая Савря всё-таки осваивает «малый наскок». Галечная коса при малом ветре не даёт беспокойным волнам особенно-то озоровать. Ещё до полудня Савря разживается несколькими серебряными рыбёшками, а ещё Ййр руками выхватывает из воды красивую пятнистую, в полный локоть длиной, едва ускользнувшую от вострых страфильих когтей. Рыбина бьётся, чуть не уходит опять, орк перехватывает, хохоча, мигом сносит ножом рыбью голову. Пятнистую добычу Ийр называет кумушкой; наверное, это какое-то местное человечье название. Говорит, из кумушки выйдет жиренная уха.

– И Кнаберу на радость, заскучал, поди, на тушёнке. Риш, ты уху любишь?

Отчего-то тепло на них смотреть, на голенастую взъерошенную Саврю, на Ййра – сивая от седины щетина снова успела отрасти по всему скальпу, за исключением четырёх голых рубцов, а сам гибкий и лёгкий по-молодому.

* * *

Угораздило же встать до того, как оба нелюдя – и за компанию с ними Рина – отправились вроде как рыбачить. От участия в этом развлечении Сэм скорее всего отказался бы даже на совершенно здоровых ногах, что уж говорить о только-только заживающих. Орк добыл из подвала пригоршню довольно грязных клубней, сгрузил их в раковину.

– Кнабер, как раздуплишься – улучи времечко, ошкурь.

– Я никогда не чистил картошку, – произносит Сэм со всем возможным достоинством. В конце концов, в отличие от Рины, у него не было настолько эксцентричных родственников, считающих, что юным наследникам следует заниматься подобными вещами.

– Да так-то я тоже больше люблю, когда в шкурках сварено, – кивает подсобщик. – Только эта в супец пойдёт. Дело нехитрое. Смотри, вот так почистишь…

Маленький кухонный ножик, сточенный до узкой полоски металла, в орчьихмослатых лапах живо снимает с картофельного клубня тонкую ленту кожуры – быстро, без видимого усилия, вкруговую и по бокам, выковыривает остриём почернелую ямку. Кожура падает в миску – «Мэгз съест, и Минька не побрезгует». Сполоснув раздетый клубень, Ййр бросает его в кастрюлю и заливает холодной водой.

– Не ссы, Кнабер, управишься. Воды добавишь, чтоб не торчало.

Рина, конечно, и не думает осадить подсобщика, да и кофе она сегодня даже не подумала сварить – улыбается, пододвигает Сэму кружку так называемого чаю. И заварка уже испорчена сахаром. Сплошное варварство, а ей, похоже, нравится. Наверное, Сэм ошибался, когда думал, что сумел за годы дружбы развить у Рины мало-мальский вкус.

На прощание страфилёныш смеривает Сэма нахальным взглядом и подбадривает ухваченными у подсобщика словами:

– Не ссы, Кнабер!

Рина, подозрительно фыркнув, поскорее выскакивает за дверь – обуваться.

Оставшись в одиночестве, Сэм съедает свою порцию пшёнки, запивая – делать нечего – этим чаем. По крайней мере, напиток крепкий и горячий, с приятным привкусом – кажется, чабреца.

Сэм знает, что не следует особенно очеловечивать бледноглазого Ййра – в конце концов, нельзя ожидать от представителя его расы должной проницательности, такта или тонкого чувства, но всё же после вчерашнего рассказа что-то неуловимо сдвинулось. «Конечно, всё это было давно… но кто знает, сколько он там просидел, в той жуткой балаганной клетке? Что ему пришлось вытерпеть? Пусть и не человеку. Плевать, даже по отношению к простому животному это было бы невероятной жестокостью», – думает Сэм. Ему вовсе не хочется об этом думать, но некоторые мысли не спрашивают разрешения: хочешь их или нет.

Самуил Джером Кнабер, единственный сын и наследник Маркуса Эвронима Кнабера, садится чистить картошку.

Единственно чтобы отвлечься.

И чёрт побери, он приложит все усилия, чтобы никто в целом мире не смог бы упрекнуть его за недостаточные старания.

* * *

Савря взобралась на береговой камень – распушает перья, чтобы солнце поскорее их высушило. Рине хотелось бы упрятать Саврю в толстое полотенце, растереть её холодные ноги, но маленькая страфиль, похоже, знает, что делает.

Ййр, вручив кумушку Рине, гладит море жёсткой ладонью, пьёт его чистый и острый запах – будто не надышался им вдоволь за всё время рыболовной возни. Кажется, Рина прекрасно его понимает.

Скоро орк подбирает с гальки серую футболку, которую вчера успел починить – дорогая, хлопковая, с каким-то там особенным плетением полотна. Ворот широковат, следы починки при солнечном свете хорошо видны, а сама футболка кажется гораздо светлее – может быть, по сравнению с орчьим загаром в цвет тяжёлого красноватого суглинка. Снова привычная намотка на плечи из старой куртки – Савря не возражает, с камня ей как раз удобно прицепиться Ййру за спину: наверное, устала осваивать водяную охоту и совсем не прочь ехать на станцию у орка на хребте.

Какая-то мысль, прежде не слишком внятная, наконец облекается в человеческие слова. Шагая вдоль берега о бок с Ййром, Рина произносит:

– Дедушка никогда не рассказывал об… орке. А ведь получается, ты здесь с самого-самого начала?

Ей очень бы не хотелось лишний раз напоминать Ййру о тяжком времени, о клетке, и она старается подбирать слова с осторожностью. Впрочем, нельзя сказать, что вопрос как-то нехорошо его зацепил или обидел.

– Ага, я здесь с первой банды. А Ибрагим, он был как ты. Ему было без разницы.

Дома всё благополучно.

Кнабер очень щедро настрогал с картошек кожуры – то-то козочки обрадуются. Чин чинарём промыл чищенные клубни, залил водой аккурат как нужно, и сполоснул за собой завтрачную посуду. И сбитые ноги заживают у него хорошо: даже поднялся и вылез из своей Дальней, чтобы всю рыбарскую артель поприветствовать. На указательном и среднем пальцах левой руки у него красуются свеженькие пластыри. Востроглазая Савря с интересом принимается их рассматривать, но бугайчик, смутившись, быстро прячет пораненную руку в карман.

Кто бы мог вообразить, что это так трудно и неприятно – глядеть на весело улыбающуюся Рину, внезапно почти хорошенькую? А тем не менее… Сэм почти не может припомнить, когда она бывала такой же по-девичьи беззаботной и симпатичной в компании с ним – всегда только тихой, внимательной и собранной. А тут – растрёпанные ветром волосы, яркая рубашка, небрежно подвязанная к поясу, а глаза горят почти по-страфильи!

Гуляла. Без него. С нелюдями.

Нужно ей сказать, – обязательно верным тоном, чтобы Рина всё поняла, – «Рад, что по крайней мере вы без меня хорошо провели время», а потом развернуться и уйти к себе, но что-то не даёт Сэму так сделать.

Почему при орчаре неграмотном, с которым и знакома-то всего неделю, и при лесном чуде в перьях Рина выглядит такой бессовестно счастливой? А при Сэме-то – мышка курносая, и только. И с какого перепуга эта загадочная метаморфоза так его волнует?

Ийр кладёт в раковину пятнистую рыбью тушку.

– Кумушкиной ухи похлебать кому не лестно. И Брук угостим.

– Должно быть, госпожа Брук страшно удивится, когда увидит нашу Саврю, – говорит Рина.

– Это навряд ли, – Ййр пожимает плечами. – Брук тогда скажет: «Опять натащил перьев полон дом! Уж ладно, на другой раз вам утиных яиц подгоню, пускай дитё подкрепляется». Брук, знаешь, белых утиц держит, чтобы яйки несли.

Девчура становится вся розовая, будто после мытья в горячей воде.

– Ййр, то есть – до Саври ты подбирал и других страфилят? Она здесь не первая?

– Седьмая, – орк усмехается девчуриному изумлению. – Первые мои уже сами деток на крыло поставили. Только с теми-то я балакал всё больше по-орчански, на правском. А с Саврей, раз уж вы здесь, ты да Кнабер…

Ришка оглядывает кухню с таким ошалелым видом, точно ждёт, что изо всех углов, из-под стола или прямо из печки вот-вот откуда ни возьмись вылезут ещё шестеро крылатых.

– Я в точности не помню, сколько тебе платит фонд Ибрагима Стахова, – выговаривает она слабым голосом, – но с этого дня считай, что вдвое больше прежнего.

Рина отчётливо понимает, что совершенно невозможно пересчитать на деньги шесть драгоценных жизней – да нет, не шесть, уже больше, раз некоторые из тех шестерых успели обзавестись семьями и продолжить страфилий род – нов эту минуту ей не приходит в голову никакого другого внятного варианта. Что ещё она может сделать? Как отблагодарить? Генератор она ещё несколько дней тому назад твёрдо решила заказать. Что ещё? Моторную лодку? Вертушку с музыкой? Если бы знать, чего Ййру хочется, чему он будет рад! Орк кажется доволен своей жизнью на острове…

– Если так, вот Брук развеселится, – улыбается Ййр. – Я ей лишку денег отдаю за доставку, за почтовые дела. Мы давно уговорились.

У Рины на ладони блестит рыбья чешуйка.

Неизвестно почему, эта чешуйка очень уж бросается Сэму в глаза.

Сэм тупо переводит взгляд с маленькой блёстки на свои босые ноги в подсохших корочках ссадин. Совершенно ясно, что на этой широкой кухне он лишний. Надо уйти к себе.

К тому же и книжка лежит недочитана.

Вряд ли финал его удивит, но всё-таки.

Кто-то легонько толкает его в бедро.

– Пить, – просит Савря, выразительно кивая на бак с питьевой водой.

– Ты рядом стоишь… придвинь ей табуретку. Ковшик придержи, если много почерпнёт, ей двумя пальцами держать неловко, – объясняет подсобщик.

Некоторое время все любуются, как маленькая страфиль пьёт из ковшика, взгромоздясь на табурет.

– Пить вкусно, – заключает она, опустив ковшик. Кивает Сэму, будто герцогиня, пристально глядит человеку в лицо и добавляет на страфильем какую-то довольно мелодичную фразу.

– Сказала, ты не такой страшный, если обвыкнуть. И рада, что не успела оторвать тебе голову, – переводит Ййр.

– Я тоже рад, – отвечает Сэм с бледноватой улыбкой. Ему только показалось – или при этом освещении в глазах слётка можно уловить едва заметный отблеск будущего опалового огня? – Я бы до обеда сделал несколько снимков. Если Савря не против.

* * *

Оказавшись на станции, госпожа Брук перво-наперво здоровается с людьми и отпускает добродушное замечание про «полон дом перьев».

Савря выглядывает на гостью из своего уголка, из-за протёртого диванного подлокотника, в то время как Ййр раскладывает по полкам привезённый припас. Умная Брук, верно, знает, чему людята обрадуются – на кухне появляются пачки разнообразного печенья, с которым хорошо чаёвничать вприкуску, круглый хлеб с тёмной корочкой, шоколад – тает нежно на языке, если подержишь во рту, прежде чем проглотить, и изрядный шмат хорошего сыру в красной восковой кожице.

Госпожа Брук вручает Рине пухлую пачку разных бумажек: почтовые бланки телеграмм и простые тетрадные листы, на которых размашисто записаны какие-то, видать, важные слова из телефонных переговоров. Ийр косится на Брук и на бумаги с молчаливым почтением.

– Сцапали твоего злодея, – докладывает Брук. – Племяшка-змея старого козла вокруг пальца обвела, так он теперь, хрыч, вовсю сотрудничает, чтобы и её изловили…

У девчуры такой вид, словно вся эта жуткая суета совершенно вылетела у неё из головы, и теперь она с досадой припоминает, что живут, оказывается, где-то на свете разные обманщики и воры. Ришка благодарит Брук честь по чести, улыбается, совсем по-хозяйски зовёт её отобедать.

Ийр опускает руку – погладить Саврю по голове, вздыхает против воли. Конечно, людята уедут, как только закончат то, за чем приехали. Но Ибрагимова внучка здесь своя. С первого дня ей и дом радуется. Может быть, захочет навещать.

Рыбным кушаньем, конечно, Брук не удивишь, но ест она в охотку. Хлебную краюшку девчура первая ломает руками:

– Кромсать круглый ржаник ножом – потерять половину вкуса. Попробуй, Сэм!

Бугайчик сомневается, но всё-таки пробует. По глазам видно – признал Ришкину правду, хотя и жуёт молчком.

Ийр свою долю кумушкиной ухи заправляет морковной ботвой с огорода. Запустил овощник за эти дни, правду сказать, поливал только по надобности. Завтра бы лебеду подёргать. Вообще лебеда – тоже гожая сыть, только растёт она злюще, душит собой прочие растения.

Жаркий дух рыбова супа выманивает и Саврю отведать у Ййра из миски, что такое тут все едят. На страфилий вкус – не чета свежеубитому кролику, но кушать можно.

Перед тем, как попрощаться, Рина и госпожа Брук составляют примерный список различных необходимостей на следующий раз.

– Ещё утиных яиц привезу, – решительно говорит Брук, взглянув на Саврю. – Вон какая у вас девчоночка лесная тощая, сил моих нет. Пускай подкрепляется.

Хотя страфилям в этом возрасте и положено быть худыми да лёгкими, Ййр не перечит. Птичьи яйца Савре не повредят. Крылатое племя радо этому сытному лакомству.

– Ещё чего-нибудь нужно? Что забыли, парниш? – обращается Брук к бугайчику. Тот сперва мнётся, потом выдаёт вежливобезразличным тоном:

– Ничего… разве что книгу бы интересную – почитать в свободное время.

– Посмотрю, конечно. Книжек у меня много, только нет чего-нибудь по твоему вкусу, – извиняющимся тоном говорит Брук. – Тебе ведь нужно что-нибудь умное, серьёзное. А у меня в основном Барбара Картленд.

Брук посмеивается смущённо, разводит руками.

Сэм отводит глаза.

Ни за что на свете он не признается, что на книжке, которая так его выручила в часы вынужденного безделья и страдания, значится как раз это самое имя.

Глава 19

– Тогда сотворил царь чародеев такое злое колдунство, что не было от него ни щита, ни уворота. Ударил издали, из-за белой своей стены, в горло, в грудь, в живот, в лонную кость!

Не охнуло орчье живое тело, и рук не вскинуло, а легло на землю и стало землёй.

Встань.

Встань!

И рад бы, да никак.

Вместо мяса теперь – земля, земля, земля.

Вместо кожи – земля, земля, земля.

И во рту – земля, земля.

И по жилам не кровь – грязь.

И кости не кости – камни.

Да разве не встаёт земля дыбом, от гнева ли своего, от страсти?

Да разве земля не живёт, не пляшет и не поёт?

Да разве есть на свете сила, чтобы её одолеть?

Встал Сорокопут, смертный первенец, и напрево с обеими-двумя своими хаану крепко обнимался, и все три ватаги за ними пошли, на царский эльфивый дом.

За крепкими врагами, за меткими стрелками, за чужими клинками, за паучьим шёлком, за белым золотом, за подвальными пленниками и за жгучей брагой яблочной.

А царя ихнего Сорокопут руками умертвил. Дух из него выдавил и хребтину сломал.

Потому что сырую землю и грязь никакое колдунство не берёт и не калечит…

Голос-гармонь звучит почти песенными перекатами. Рине даже кажется, что тёмная сказка на самом деле и была орчьей песней, которую Ийр как умеет приспосабливает прямо на ходу под людской язык, чтобы всем можно было послушать.

Савря слушает сказку из своего угла, положив голову на подлокотник старенького дивана, и, верно, вникает в звуки чужой речи, насколько это возможно. Язык она осваивает прямо-таки феноменально быстро, но всё же страфили не знают ни царей с королями, ни пленников, не говоря уж о шёлке, браге и золоте. На Ййра она глядит неотрывно, будто любуясь.

Может быть, это свет масляной лампы в поздний вечерний час творит чудеса, а может, и волны глубокого грудного голоса, только орк за своим неторопливым рассказом выглядит странно значительным, необыденным, почти незнакомым.

Рина и сама не может похвастаться, будто от первого до последнего слова поняла сказку про Сорокопута. «Хаану», к примеру, орк никак не объясняет, но это слово, вероятно, обозначает то ли ближайших доверенных друзей и соратников, то ли любимых наложниц – забавно, что Рине на ум пришли два такие далёкие друг от друга толкования.

И особенно странно, что о собственной неволе и балаганной клетке Ййр рассказывал без особенного чувства – ровно, почти с усмешкой; а за этой сказкой орк живёт. Едва заметно поводит плечами, покачивается в такт, и на словах о «хаану» голос его глуховато дрожит, как от старого горя, а скупой рассказ о гибели неведомого эльфийского правителя окрашен чем-то вроде весёлой своенравной нежности. Таким тоном сама Рина могла бы, например, кокетничать с Сэмом, если бы только когда-нибудь вправду осмелилась.

Эти сбивающие с толку несоответствия заставляют Рину цепко всматриваться в орчье худое тёмное лицо, ловить отблеск бледного взора – и почти позабыть, что так пялиться вообще-то неприлично…

– Земля, ты, – произносит Савря. Короткие пёрышки у неё на голове и на шее приподняты и дрожат. – Ты – Сорокопут. Ты убиваешь врага!

– Не, что ты, – отвечает Ййр. – Я не самый тот. То давно было, давнее чем тысячу лет. Я от корня Сорокопута, это вот правда.

Сэм, за всё время сказки старательно отводивший взгляд от бледноглазого, подаёт голос из своего кресла:

– Но это же легенда. И потом, как ты можешь знать наверняка, если прошло больше тысячи лет?

– Легко знать, – возражает Ййр. – Мы все, Сорокопутовы отродья, маленечко землёй пахнем. Такой наш знак. И назвали меня Ййр-Земля, по старинной памяти.

* * *

Жизнь на острове идёт своим чередом, мешая воедино чудесное и обыденное – так лихо, что не всегда удаётся вот так спроста отличить одно от другого.

Натаскать воды из чернодонного источника – и отхлебнуть у крылечка прямо из ведра, среди лета поцеловав зимнюю стужу, так что заломит лоб: разом больно и весело, и будто прибавляет силы.

Сесть всем вместе за самый простецкий ужин – и наблюдать, едва не пронося пищу мимо рта, как Савря учится есть ложкой, если охота сегодня вышла недостаточно удачной.

Пойти проведать озорных ласковых коз – Рина уже почти не обращает внимания на их жутковатые морды – и вновь повстречать знакомых крылатых.

Отправиться с Ййром за липником или черетянкой, чтобы после развесить вороха сладковато пахнущих стеблей в тени под станционной горкой, на особых жердях, скреплённых вроде шалашика – и таких чудес навидаться, что не вдруг подберёшь слова! Густой и хороший липник растёт почти у самого дома Эри. В самый первый раз Рина только мельком успевает заметить, как что-то переваливается через высокий плетёный порог страфильего жилища и падает вниз, истошно вереща, прямо в рыхлую кучу прошлогодних листьев у самого ствола. Орк, не особо обеспокоившись, откладывает липник и идёт к жилому дереву. Вынимает из листьев барахтающегося страфилёныша – втрое меньше Саври, удивительно страшненького, целиком пушистого и пучеглазого.

– Эрино пискло, – говорит Ййр. – Не бойтесь, не затряхнулось. Они всё на задницу падают. А зады у них в этом возрасте край какие крепкие. Для таких случаев.

Сэм быстро фотографирует «пискло», а Ййр попросту подсаживает страфилёныша повыше на древесный ствол, и ребёнок, не проронив ни звука, принимается с изрядной ловкостью карабкаться к себе домой.

Савря поглядывает на кроху зло и насмешливо. Рина от развеявшегося испуга – всё хорошо, обошлось без беды! – вытирает об рубашку взмокшие было ладони и смеётся счастливо, в голос, на этот раз не стесняясь присутствия Сэма. И оказывается невероятной радостью обнаружить, что смех разобрал не её одну: Ййр тоже присоединяется, хлопнув себя ладонью по бедру. Бесстыдно ржать, да ещё вместе – блаженство. Кажется, орк тоже это понимает и ценит.

– Потешные они, правда, – отсмеявшись, говорит орк. – Ишь, шустрила…

Толстенький пушистый попец с крошечным хвостиком уже исчезает за плетёным порогом.

Или вот ещё изумление: Ййр как-то говорит мимоходом, что Рина и Сэм среди крылатых Страфилева края удостоились уже собственных прозвищ. Сэма меж собой они называют одним звуком, копируя щелчок фотоаппаратного затвора. А саму Рину – просто «Ньи», «Меньшая».

И как понять – к обыденному или к поразительному следует отнести случай, когда Сэм целых три утра кряду терпеливо учился у Ййра «мотать портянки» на едва зажившие ноги? А потом Ййр вручил ему пару страшенных ободранных сапог, добытых откуда-то из недр чулана-хламовника:

– Гуннаровы. Он оставил. Мерь. По сухому дню погулять сгодятся, а ноги у вас вроде одинаковые.

И Сэм, отроду не терпевший на себе вещей явно сношенных, побитых жизнью, очень тихо и отстранённо благодарит за подгон. На свои красивые ботинки он теперь и взглянуть не может без того, чтоб всё лицо перекосило. А Ййр вертит красивый Сэмов ботинок в руках:

– Всё же сшиты ладненько… Ты их потом не забудь, а в коренную зиму возьмёшь пару крепких торбочек целлофановых. Вольёшь в них воды, чтоб не капало, и сверху узлом завяжешь. Всунешь в свои башмаки – и на ночь поставь морозиться. Глядишь и походишь ещё в этих по-хорошему, разомнутся.

Сэм скорее скупит себе целый обувной магазин, чем станет так унизительно возиться, но спорить и что-то доказывать ему совершенно не хочется.

Или взять ещё эти долгие вечера, которые они теперь проводят вместе на кухне. Рина приохотилась читать вслух свои наброски, и очень скоро совсем перестала робеть. Тем более орк нет-нет да и расскажет в свой черёд какую-нибудь байку про здешних крылатых.

– Твой, Савря, родитель Ёс, он в холостых был щупленький да плюгавый, не то что теперь. Помню, всё маялся, что девицы над ним смеются, ни одна невеста не прельщается. А я и говорю: «Ёс, велика ли беда – не знаю. А ты полети по вдовушкам, поухаживай, может, приглянешься. Вот в буковой роще одна живёт – запевала, голосом сладкая, я и то недавно заслушался». – «Ой нееет, она одноглазая, ей зоркий охотник в пару гож, а не я доходяга». – «Ну полетай на южный мыс, там живёт могучая добытчица, она и вяхиря слёту бьёт, и даже уточку». – «Не могу, – говорит, – она мать моему приятелю. Как это я к ней полечу жениться, приятель узнает – убьёт меня до смерти!» – «Ну добро, тогда вали за Сонный ручей. Там такая зазноба вдовствует белая, круглолицая, глазища краше молодой зари, в дому все стеночки у неё лисьим пухом проконопачены! Поспешай, попытай удачи, пока кто другой из ваших молодцов не оженился на таком сокровище!» Тут Ёс чуть слезами не заплакал. «Беда мне, – говорит, – так и помру неприкаянным. Белая-то – моя же бабушка!»

Но потом расхрабрился, полетел на южный мыс, и смотри-ка, приглянулся твоей матери, свирепой охотнице. Да так приглянулся, что она ещё старшому сыну-холостому трёпку задала, когда тот с Ёсом поскандалить вздумал – только перья летели!

Савря улыбается доверчиво и лукаво. Ей очень нравится, как ловко вышло, что её родители и впрямь друг дружке понравились и в числе прочих чад вывели её, Саврю.

А ещё по вечеру можно сыграть в домино. Даже Кнабер не отказывается один-два кона постучать костяшками. Маленькая страфиль суть игры понимает быстро, ей только сначала неловко держать костяшки и не ронять их то и дело на пол. Рина складывает её фишки в доминошную коробочку, и дело идёт на лад: держать коробочку Савре удаётся гораздо легче.

И «рояль» не скучает без дела, потому что Ринина книжка что ни день понемногу продвигается, обрастает живыми историями.

– Рина, – однажды говорит Сэм печально. – Тебе же не поверят. Понимаешь, это всё совсем неправдоподобно звучит.

Да, Рина и сама это знает, но что поделаешь, если правда о страфилях бывает… вот такая?!

– Верить, нет ли – их дело, – замечает орк, нахмурясь. – А твоё дело – книжку стучать. А ты, Кнабер, влепишь в Ришкину писанину свои светописные карточки, которые нащёлкал, раз уж такой ты мастер. Как тут не поверить будет! Под одним кровом живём. Дела и еда – на всех поделены. Мы сейчас одна банда или нет? Одна артель?

– Одна, – отзывается девчура, смахивает со лба за ухо густую прядь, и курносое лицо у неё по-людскому смелое, а губы такие же румяные, как спелый яблочный бочок.

– Вот, – кивает орк. Рукой по-дружьи легко тянет Рину за плечо – и к боку. Не держит, отпускает сразу, но та сперва и не отстраняется: улыбнувшись растерянно, проводит ладонью вскользь по орчьей костлявой спине. Росточком-то – едва Ййру до середины груди, маленькая, лёгкая, а на ногах стоит сахарно, как для пляски.

Рина чувствует только, что от орка действительно пахнет как будто землёй, или даже солёным морским песком: в детстве от такого запаха всегда бывало почему-то влажно и приятно во рту, хотя и не станешь же таскать песок в рот. И голос у Ййра в груди ходит вольно, как волна вдоль берега. Ещё когда орк их с Сэмом сгрёб и к себе притиснул, оберегая от испуганных страфилей, от холостой мальчишьей стаи…

– Сюда бы хоть вашей музыки, – говорит Ййр, перекатив плечами. – Натанцевались бы как-нибудь. По земле или хоть по веранде. Кнабер, ты парень здоровенный, грамотный, небось и танцевать учён?

Кнабер не отвечает внятно, только сопит, отведя глаза. Можно подумать, что поперхнулся чем-то на редкость противным и маленько мучается дурнотой, а отплеваться ему не велит какой-нибудь старый человеческий обычай.

Глава 20

На стол перед Сэмом плюхается мёртвый хорёк.

Маленькая страфиль улыбается, словно на именинах, и в уголках широкого рта у неё смазанные пятнышки звериной крови.

– Тхорь, – поясняет охотница, назвав добычу на Ййров манер. – Тебе. Не скучать, не тушёнка!

Сэму слегка дурно.

Тем не менее он старается улыбнуться Савре:

– Лучше ты сама съешь. Ведь ты растёшь.

Поддавшись внезапному вдохновению, Сэм добавляет:

– И Йир говорит, что растущим страфилям надо хорошо кушать.

Кто бы мог вообразить, что Самуилу Кнаберу когда-нибудь придётся ссылаться на такой авторитет! Но это действует. Савря кивает с важностью, подцепляет хорька поперёк тулова длинными пальцами крыла-руки и поспешает прискоком на улицу – только разувшаяся после прогулки Рина придерживает ей дверь.

– Не смотри на меня так, – голос у Рины вполне спокойный. – Я ей говорила, что ты такое не ешь.

Приложившись к ковшику с водой у питьевого бака, Рина присаживается на табуретку неподалёку от Сэма и продолжает рассуждать вслух:

– На самом деле это здорово, правда? Ййр сказал, страфили при благополучной жизни любят делать подарки своим близким.

– Тебе-то легко говорить, – замечает Сэм. – Тебе она подарила цветы.

Это правда. Третьего дня Савря – случайно или с умыслом – разыскала лесную орхидею и бережно выкопала растение из земли вместе с двойным клубнем. Орк объяснил, что именно эти клубни страфили очень ценят и уважают, почитая их великим лекарством от самых разных хворей – от больного живота до загноившейся раны. По Ййровым словам, орки тоже при случае иногда пользуются силой этого цветка и называют его молочной любкой, потому что сдвоенное корневище похоже на кормячую грудь.

Теперь нежный цветок живёт не сохнет на веранде в большой банке из-под персиков, пока Рина не придумала, куда бы можно было его посадить. Тонкая гроздь маленьких белых цветов – а пахнет так щедро, что поселить орхидею в комнате Рина не решается.

Позавчера, после ужина, со стороны огорода и дедушкиных яблонь послышался дробный жестяной перестук – звук не случайный, долгий и тревожный. Не чета такому, какой получается иногда от налетевшего ветра. Ийр сразу шастнул проверить, что такое стряслось. Вскоре вернулся – спокойный и сосредоточенный. Быстро собрался, захватив в «склепе» умершего генератора пару каких-то инструментов – молоток, топорик, – и впервые на памяти Рины надел свою «кирзовую» куртку в рукава.

– Возле Барсучьего носа. Забор починю. Всё налажу, чтоб чинарём. Два дня меня не будет, вряд ли дольше. Управлюсь. Ришка – за старшую… берегите друг дружку, артель.

Обнял людей в охапку, обоих разом – да что ж за сила в этих орчьих худых руках, даже оторопевшего Сэма на полшага подвинул – а после опустился на корточки перед Саврей. Орчара и крылатая слёточка пободались легонько лбами – не с маху, не как Мэгз при встрече шарашит, и потом Савря крикнула на своём наречии что-то бойкое и задиристое, а Ийр ответил ей ласковой трелью. Поднялся и ушёл, только дверь хлопнула. Уже с веранды, обуваясь, ворчливым окликом орк напомнил остающимся, чтобы навещали коз и не поджигали дом.

Растерянная Рина было выскочила на веранду вслед, но увидела только, что орк успел отмахать изрядное расстояние и бежит невероятным, не рушащим тишины барсовым скоком, а впереди него хищными тенями едва ли в сажень над землёй стелятся страфили – трое ли, четверо, безмолвные.

* * *

Эти два дня на станции проходят не то чтобы безмятежно, а всё-таки по своей колее. С Ийром или без него, одинаково необходимо готовить еду, мыть посуду, следить, чтобы дома было достаточно воды на все необходимые нужды; да мало ли других обыкновенных дел.

По очереди или даже вместе Рина и Сэм отправляются с Саврей гулять, не удаляясь, впрочем, далеко от станции. В отличие от Ийра, помочь ей насчёт охоты они не могут, но чудо в перьях определённо делает большие успехи по части мышей, несмотря на то что Сэму никак не удаётся тихая лесная ходьба. Зато ему определённо удаётся лихая светопись Савриных прыжков и ухваток – в этом он почти уверен. В сумерках первого дня, по пути домой от козьих угодий, Савря успешно ловит большого крота. А ко времени, когда пора ложиться спать, стаскивает к себе на гнездо Ийров шерстяной плед с царь-койки и устраивается под ним с протяжным вздохом. У Рины от этого зрелища даже ненадолго комок встаёт в горле.

Сэм совершенно справедливо недоумевает: что же за дьявольская срочность может быть в простой починке забора, чтобы вот так подорваться его ремонтировать на ночь глядя после целого дня трудов? Рину больше заботят возможные причины – почему вообще потребовалось его чинить. И ещё она не может понять, достаточно ли Ййр взял с собой припаса. Да взял ли вообще хоть что-нибудь…

Сэм домывает посуду с ужина и без Рининой подсказки пополняет водой опустевший умывальный бак.

– Как ты думаешь, – говорит он, – это не безответственно – вот так нас бросать и срываться неизвестно куда?

Ох, да Сэму, значит, тоже неуютно живётся здесь без всегдашнего подсобщика, насколько бы нецивилизованным и упёртым Сэм его ни считал.

– Это было бы крайне безответственно, если бы мы с тобой были оба полные шляпы, – произносит Рина с сочувствием. – А так, похоже, Ййр считает, что на нас не страшно оставить станцию и даже Саврю. Он думает, мы достойны его доверия.

– Не оставить, – возражает Савря сонным голосом, высунув нос из-под пледа. – Ййр Земля всё чинарём – и обратно!

Сэм идёт чистить зубы перед сном, а Рина, посомневавшись, всё-таки наливает себе последнюю вечернюю кружку чаю и присаживается на полу рядом с одеяльным гнездом, поудобнее опершись спиной о подлокотник царь-койки.

– Рассказать тебе сказку, Савря?

– Рассказать!

Несмотря на большое количество непонятных Савре слов, сперва она всё посмеивается над приключениями волшебной красавицы, умевшей превращаться в лягушку, и её немного бестолкового жениха. Сон одолевает маленькую страфиль только на середине сказки.

– Чинарём – и обратно, – бормочет она с закрытыми глазами, совсем уже засыпая.

Рина ещё сидит с ней некоторое время, прежде чем пойти к себе.

* * *

Второй день начинается суматошно, а продолжается даже весело.

Ранним утром неприсмотренная Савря забирается в хламовник и нечаянно роняет там пустые жестяные банки. Хотя кто знает, может, это было и не случайно. Возможно, ей страх как охота стало поглядеть, что будет, если обрушить всё это таинственное сооружение. От грохота Сэм мигом вскакивает со своей кровати, а Рина роняет оба полешка, которые она как раз собиралась пристроить в простывшую за ночь плиту. После выяснения основных обстоятельств этого дела Рина возвращается к своему занятию, а Савря с Сэмом остаются в хламовнике – водворять раскатившиеся по полу банки на их законные места. Причём Савря очень следит, чтобы жестянки были выстроены точь-в-точь как прежде, строго по размеру, а не лишь бы как.

– Чинарём! – возмущённо покрикивает она, если Сэм ошибается.

Видно, ей понравилось это словцо.

За вынужденной уборкой Савря обнаруживает в хламовнике пару матерчатых голубых тапочек небольшого размера, довольно изношенных.

Рина слышит смех Сэма и странные шаркающие шаги по коридору. Тем временем смех делается громкий и прямо-таки изнемогающий. Приоткрывается кухонная дверь, и на пороге возникает их подопечная. Вид у неё невероятно важный, хотя в глазах явное озорство. Савря уверенно опознала в голубых тапочках людскую обувь и додумалась всунуть в них собственные длинные лапы. Из рванки на носу правого тапка высовывается один палец с загнутым острым когтем. Вышагивает она вдоль по кухне, шаркая тонкими подошвами: правой, левой, правой, левой. Рина от души смеётся над этим зрелищем, а Сэм, переведя дух, конечно, мчит за фотоаппаратом:

– Никто не поверит… если своими глазами не увидит стра… страфиль в тапочках!!

Вскоре Савре надоедает ходить обутой. Это всё-таки неудобно. После завтрака, однако, крылатая выдумывает новую забаву: крикнув «Держи!!!», кидает тапок прямо в Сэма. К его чести, Сэм ловит. И совсем не сердится. Бросает тапок обратно – и Савря хватает, высоко подскочив.

– Это хорошая игра для улицы, – говорит Рина, оттирая над раковиной тарелку. – Идите под горку, я сейчас к вам присоединюсь.

Так позабытые старые тапки становятся спортивным инвентарём.

После игры, умотав обоих людей, маленькая охотница умудряется почти связно им поведать, что это очень старая страфилья игра, только играют в неё прямо в воздухе. И швыряются обыкновенно как следует объеденной головой какой-нибудь добычи покрупнее, но годится и кроличья, если с целыми ушами.

Сэм всё старается выяснить правила этой воздушной игры, как принято в неё играть и кто считается победителем. Он так и сяк формулирует свои вопросы, чтобы Савря поняла, но та глядит озадаченно. Единственный внятный ответ, которого Сэму удалось добиться, вряд ли сильно его удовлетворил:

– Принято – весело! Принято ловко.

* * *

И теперь, к вечеру – этот хорёк.

В меру отвратительный, но явный знак дружеского расположения.

Рина права, это здорово.

Не то чтобы оно помогало Сэму в его работе… и тем не менее, ну кто ещё может похвастаться дружескими отношениями со страфилью, пусть даже ещё не взрослой?

И кроме того, Сэму приятно знать, что вот этой носатой Савре хорошо живётся, и не без его собственного скромного вклада в её теперешнее благополучие.

И если уж начистоту – Сэму с самого детства не доводилось так весело проводить время. Глупо, бездарно, неосмысленно? Может быть. Но и весело тоже.

* * *

С самого заката второго дня маленькая страфиль сидит, умостившись на перильце веранды, и неотрывно оглядывает окрестности. Ждёт Ййра.

Ждёт не волнуясь, сосредоточенно, лишь иногда перебирает лапами по своему широкому «насесту». Сэм делает пару кадров, пока не стемнело; на щелчок фотоаппаратного затвора Савря даже не обращает узенького лица.

И всё же от этого ожидания – зря ли, нет ли – щемит что-то людские сердца. Сперва Рина уверена, что это только она одна такая рохля. Но когда небо над островом становится совсем бархатно и темно, Сэм просит:

– Пожалуйста, если тебе не трудно, загони ты её домой. Она так там сидит… Кто знает, когда орк явится, может, посередине ночи или под утро.

И Арина тихонько выходит на веранду, чтобы позвать Саврю домой.

Та держит глаза широко открытыми, но сама всё равно что спит, нараспев приговаривая себе под нос:

– Чинарём – и обратно… чинарём – и обратно.

– Пойдём-ка домой, спать пора, – говорит Рина.

На несколько секунд на саврином лице появляется упрямое выражение, а её когти крепче прежнего сжимают перильце. Рина успевает подумать, что упрись слёточка на своём, они даже вдвоём с Сэмом не решатся тащить её силком. Но потом Савря устало зевает и, развернувшись, спрыгивает на пол.

Второй раз маленькая страфиль засыпает под стащенным с царь-койки пледом, едва дослушав окончание вчерашней сказки. Сэм давно ушёл к себе. Рина допивает свой поздневечерний чай и старается не думать о том, что будет, если Ййр не вернётся до утра. Масляная лампа на столе исправно разгоняет ночные потёмки. Рине приходит на мысль растопить мисс Толстобрюшку и как следует вымыться в большом корыте. Может быть, даже позволить себе просто посидеть в горячей воде, как будто в ванне. На всё про всё уйдёт часа два; может быть, Рине ужас как не хочется идти спать, не дождавшись возвращения Ййра, и мыслью о мытье прекрасно можно оградиться пока от беспокойства.

* * *

Когда вода в корыте из довольно горячей становится только тёплой, Рина сквозь лёгкую дремоту слышит пружинное пение кухонной двери, шорох и что-то вроде царапанья. Неужели Савря проснулась и норовит опять вернуться на свой ожидательный пост?

Не успевает Рина толком завернуться в полотенце, как тихонько хлопает входная дверь. Савря заливается сдержанным щебетом, и ей отвечает голос-гармонь.

Едва не тая от огромного облегчения (и разве сама чуяла, что такой груз несёт на сердце?!) Рина поспешно вытирается и натаскивает пижаму.

Орк подходит с той стороны двери:

– Ришка, хорошая, там воды осталось?

– Осталось, – отвечает она. – Сейчас… подожди, я себе в корыте набирала, вылью.

– Ну, какая там с тебя грязь. Не выливай, я себе разбавлю погорячей, и сойдёт.

* * *

Вернувшийся Ййр совсем такой же, как всегда, только очень усталый. И в помывочную комнату мимо Рины пробирается как-то боком, не сняв наглухо застёгнутой куртки и не оставив свою сумку хотя бы на вешалке.

– Ну что, с забором теперь порядок? – спрашивает Рина почти шёпотом.

Бледные орчьи глаза все жё странновато отражают тёплый свет масляной лампы.

– Ага, – кивает Ййр. – Чего ему сделается. Чё починил, чё поломал, чинар ём.

– Ужин тебе погреть?

– Завтра утром поужинаю, когда насплюсь, хорошая.

Костяшки обеих рук у орка рассажены в кровь, а левая ладонь замотана какой-то кровавой тряпкой.

Рина охает почти шёпотом.

– Ты поранился?., на тебя кто-то напал? Ведь не страфиль…

Ййр усмехается, склонив голову.

– Все страфили, кто могли меня цапнуть, уже переумирали старенькие.

Ринины коленные суставы будто проклял кто – превратил в лежалую вату.

– Какой-то зверь? Или…

– Зверина, конечно. Не знаю, как по-человечьи вы этих называете. Глупые они такие, хуже барашков, а притом и злобятся. Ладно, Риш. Снов тебе добрых… пойду.

Орк закрывает за собой дверь помывочной – медленно её тянет, вежливо.

Рина идёт к себе через кухню на этих ватных своих ногах.

В кухне счастливая Савря уже натащила Ййров плед на царь-койку обратно – поддёргивает свесившийся до пола краешек.

Глава 21

Рина просыпается рано, под серенький и сырой рассвет. Мимо окна её комнаты срываются с края кровли редкие капли дождевой воды, и островной лес дышит с иным звуком, чем при ясной погоде. Значит, сегодня нет необходимости прямо теперь вставать и идти на веранду, чтобы поздравить крылатых жителей с очередным днём.

Рина поплотнее заворачивается в одеяло, хочет поскорее снова уснуть – всё-таки нынче она очень поздно легла – но её немного тревожит тишина и прохлада остывшего дома. Обычно к этому времени Ййр уже похаживает тишком по кухне, кормит дровами плиту, кипятит чайник и ставит кашу.

Тут уж вовсе становится тревожно, нехорошо. Ййр-то отправился отдыхать на свою царь-койку ещё позднее Рины, а до того наверняка сильно устал, да ещё и ободрал руки. С ним почти точно что-то случилось, а орк не может или не хочет об этом говорить. Рина так и видит колючую проволоку вроде той, что пущена поверх здешнего берегового забора и высоких ворот. На морском ветру даже так называемая «нержавеющая» колючая проволока быстро может покрыться опасной ржавью…

Ох, за такими-то мыслями точно не уснёшь и не полежишь.

Ёжась, она садится на кровати и нашаривает тёплые носки.

Жидкий невесомый свет заливает просторную кухню, и даже короткий скрип дверной петли не тревожит крепко спящих не людей. Савря, укрывшаяся для тепла своим целым крылом, была бы похожа на округлый камень, на серый валунок – ну, если бы камни умели тихонечко сопеть. Орк дышит глубоко, ровно. Рина не решается тронуть орчий лоб, чтобы узнать – не горячий ли, нет ли жара. Неловко вот так тайком прикасаться к спящему, и не хотелось бы нечаянно разбудить. Внимательнее вглядевшись, Рина немного успокаивается: лицо у Ййра по крайней мере не блестит от пота и кажется очень спокойным и молодым. Пораненная рука лежит поверх пледа, повязка на ней совсем сухая и чистая, и со своего полного роста Рина чует слабый запах антисептического средства.

Отойдя осторожным шагом, владелица острова молча здоровается с госпожой кухонной печью: да, почти совсем как та, что когда-то обосновалась в дедушкином доме в Фэйривью, и даже на закопчённом чугуне можно приметить клеймо того же изготовителя.

«Добрая моя знакомая, давай-ка не будем с тобой слишком лязгать заслонкой и вьюшкой…»

За этими безмолвными утренними делами в памяти то и дело всплывают обрывки давнего мальчишьего разговора, ещё в старшешкольной компании – разговора, как это бывает, горячего и хвастливого, в котором Рина не принимала участия. Одни мальчики с уверенностью рассуждали, что в старые времена все эти орчанские орды единственно и могли подмять противника числом, задавить мясом, потому что к своим же «у них» водится не больше жалости, чем к любому врагу; а один какой-нибудь средненький орк не выстоит против настоящего человека, обученного ратному делу: и доспехи-то у них были – говно, и оружие глупой нерациональной формы. Кто-то ещё сомневался, справедливо ли судить о старинных событиях по гримированной массовке фильмов и по воспоминаниям каких-то там замшелых полководцев далёкого прошлого – полководец небось тоже человек, вынужденный отдуваться за свои промахи. И ещё был один мальчик, которого все перебивали, потому что он в сотый раз пытался пересказать дурацкую байку своего отца: орк тварь и от пули в лоб не подохнет, окосеет только слегка.

Как далеко теперь весь этот чужой мир, в котором могут существовать такие странные разговоры. Потому что здесь, в Страфилевом краю, орк заваривает сладкий чай и плетёт циновки. Орк чинит крылечко гладко подтёсанной доской и лечит козу, которую укусил злой шершень. Орк поёт, и голос в нём гудит, как в печи огонь, как вольный лад в гармошкиных мехах, и молодые страфили подхватывают песню.

* * *

Ийр просыпается, ощущая доброе дровяное тепло и запах пшённой каши. Сперва орку кажется, что это ещё длящийся сон, и орк продолжает лежать с закрытыми глазами, пока утренняя явь обрастает внятными Ийру штрихами: почти неслышный шаг – Ришка ходит, её маленькие ноги, а на ногах шерстяные носки. Савря чуть пошевелилась в своём уголке. Орчий слух разборчивый: Ийру кажется, что можно улучить мгновение и расслышать, как у Саври растут свеженькие новые перья взамен выдранных соромахой. Орк полагает, что эти перья при своём росте должны паутинно поскрипывать. А Ришка меж тем шпарит голубой заварник, сыплет туда сухой чайный лист, слыхать, не забывает и глыбку сахару. Поверх своего человечьего духа с жасминным мылом вся напахла печным жаром и кашей. Хорошая.

В дальнем конце дома, слышно, шевелится Кнабер, наверное скоро придёт сюда руки мыть. Полы под ним ворчат, поскрипывают от тяжкого шага. Кнабер тоже хороший: Савря успела прежде сна сама похвастаться и заодно его похвалить. Поднесла Кнаберу тхоря, чтобы не скучал на тушёнке – а парень от вежливости не сожрал мяса, подарил его обратно Савре. Про себя Ййр смекает, что люди вот так спроста нечасто закусывают жиловатым тхо-риным мясом, если имеется какая угодно иная сыть, но Кнабер проявил изрядную учтивость и рассудок. И слёточку ничем не обидел. Много пожившие орки не зря говаривали, что ласковому чаду иногда бывает легче навести строптивца на ум, чем даже сильному старшаку.

Хочется лежать, не открывая глаз, не пускать под веки начавшийся новый день. Баюкать дыханием усталое тело.

А и тянет взглянуть на Саврю и на людят – даже губы сами собой улыбаются, как подумаешь. И ещё радость и удивление – встать с царь-койки к уже готовому крепкому чаю! И сытный пшённый дух дразнит, напоминает, что давно живёшь не жравши как следует.

* * *

– Сэм, тише, ну спят же…

Дверь на пружине стукает об косяк, и Ййр решает, что можно уже подняться. Благо спал одетый во всё чистое. После мытья ещё слегка потряхивало, вот и оделся, чтобы скорей угреться.

Савря поднимает голову из одеял, зевает всласть, ворошит свои перья.

– Не сплю, не сплю, – произносит Ййр. – Наспавшись.

День идёт смирный. Облачная рвань припадает низко, временами сеет мелкий дождь, а то показывает шмат блестящего неба, и пару раз от лесу доносится хор страфильего хохота и воркотни, похожей на хвастливую песню. Звук, пожалуй, далековат для человечьего уха: людята не обращают внимания.

Бугайчик Кнабер удивляется разок, как это можно было так поуродовать руки при починке забора, особенно костяшки – как будто взбрело в голову по доскам кулаками лупить, и Ййр усмехается, уставившись на человека с интересом. Ришка, видя, что отвечать орк не собирается, со вздохом говорит, что случиться может всякое и иногда говорить об этом неприятно. Вот к примеру она однажды вешала на стену небольшое зеркало, а в результате здоровый зеркальный осколок воткнулся ей в ладонь, в самую мякотку, ух и крови тогда вытекло – жуть. Так вот ей ужасно неприятно было, когда молодой доктор спросил у неё, как так вышло.

В девичьем неторопливом голосе едва различим упрёк.

Сэм поджимает губы, кивает. От дальнейших расспросов удерживается. В конце концов, только одна Рина была свидетельницей того самого случая, когда несколько лет назад Сэм со злости грохнул об стену свой первый фотоаппарат – дарёный, баснословной фирмы – и сразу же об этом горько пожалел. Сэм уверен, что о том случае Рина никогда в жизни не сболтнёт. Рина – настоящий друг.

Сегодня Ййр двигается не так быстро, будто с неохотой. Между домашними делами – простирнуть то да сё, выгрести золу из обеих печек, подлатать «кирзовую» куртку, видимо от ветхости лопнувшую на боковом шве под мышкой – орк вытягивается на царь-койке, лежит.

Когда Рина отрывается на минутку от своего «рояля» и выходит в кухню налить себе чаю, она решается спросить:

– Ты нехорошо себя чувствуешь?

– Не. Лень одолела.

Савря утро напролёт развлекалась тем, что выкладывала костяшками домино различные узоры на столе, но сейчас между дождями светит солнышко.

– Лес? – говорит она, глядя на Ййра. – Тхорь? Кролик?

– Пойдём, – орк садится. – Прибирай в коробочку, а я пока портянки намотаю.

Прибавляет по-страфильи, вероятно пояснение для Саври насчёт уборки.

Та сноровисто принимается укладывать костяшки, все – непременно чёрной «рубашкой» кверху – Рина даже на секундочку залипает, наблюдая за её крыльями-руками. Кто бы вообразил, что страфильи когтистые пальцы годятся не только для детского карабканья по деревьям и взрослой расправы с добычей!

– Хочешь, давай я с ней пойду, – предлагает Рина. – Отдохни.

Ййр смотрит на неё, подняв надбровья.

– Я, конечно, не охотница, но ведь мы с Саврей уже ходили… – Рина немного тушуется от этого взгляда – вдруг обидела, со своей непрошенной заботой, вдруг Ийру не нравится, что она заметила его усталость?

Но орк отвечает всерьёз:

– Ты-то за меня сходишь, нет спору. Да я-то за тебя книжку не настучу! Чтоб все читали, кто грамотный. И диву давались: живёт на Диком такая Савря – кроличья гроза и заядлая доминошница.

В последних словах звучит смешливая нежность.

Как хорошо, и забавно, и немного грустно, – думает Рина. – Не обученный грамоте орк относится к моей будущей книжке серьёзней всех на свете – серьёзнее, чем мои преподаватели, чем все знакомые и друзья – даже Сэм – и чем я сама?..

– Может, Сэма попросим? – на всякий случай спрашивает Рина.

– Громкий, – замечает Савря со вздохом. – Ходит шумит.

Маленькая страфиль притаптывает попеременно лапами: левой, правой, левой, выпятив грудь и вскинув голову.

– Другой раз попросим, – говорит Ийр. – Здешний шаг освоит маленько – тогда и попросим. Да мне бы сейчас размяться хорошо.

* * *

Деревья роняют с ветвей солнечно блестящие капли.

Скоро вновь налетит жиденькая хмурь, но сейчас умытый остров очень нарядный и всякая травичка, лист, хвойная игла, мох, гриб, да и сама почва пахнут вволю, плетут над островом купол буйного летнего таинства.

Савря помышковала немного, а потом ей повезло ухватить землероя-крота, вылезшего сдуру на свет из подмытой норки.

Дальний медный звон от береговых ворот застаёт Ййра врасплох. Кроме Брук, некому, а зачем ей до уговорённого срока сюда мотаться?

Ййр подзывает Саврю. Подставляет спину, чтобы уцепилась за курточную хватайку – и пускается впробежку. Сегодня, ясно, не махом – обычной ровной рысцой.

Вниз к воротам ведут две пары знакомых следов, а наверх – три. Ришка и Кнабер не оплошали с засовами. Небось не оплошают и приветить гостью с обычными чайными почестями.

Дома Ййр не спешит прямо в кухню, только здоровается из сеней и сразу несёт Саврю в помывочную, чтобы вымыла в тазу лапы, перепачканные мокрой грязью по самый животок.

Вроде никаких тревожных известий Брук не принесла – только новый ворох бумажной канители для Рины о поимке какой-то хитрой мошенницы, да полтора десятка утиных яек – слёточка от сердца радуется угощению и тут же высасывает одно с громким хлюпаньем, проколов его крыловым когтем.

– А у нас тут переполох был, – сообщает Брук. Вид лакомящейся утиным яйцом страфильей слётки ей, кажется, не в диковинку. А вот рассказать о загадочном происшествии явно невтерпёж было – да Брук и не слишком старается это скрыть.

Ййр кладёт на стол локти, вострит уши – послушать.

Кнабер тоже расположился довольно удобненько, убрав на полку приехавший с Брук припас, а Ришка ещё хлопочет – кладёт на тарелку сладкие овсяные хлебчики к чаю.

– Третьего дня запропали, значит, ребята… – рассказчица невторопях перечисляет разные человеческие погонялова пропавших, их родственные связи внутри компании и с поселковыми жителями разной степени почтенности. Не так чтобы это было важно для слушателей, зато для самой Брук – ещё как; Ййр со всеми этими людьми вообще знаком почти исключительно по её рассказам.

– Все, считай, школота ещё, или с этого года выпустились, – Брук загибает пальцы, – получается, парней шестеро и две девчонки с ними. Сговорились вроде как отметить окончание наук. Софи бы им выпивку не продала, так они подговорили Ника, старого поганца…

Далее Брук подробно объясняет, каким образом и у чьих именно родителей бедовая «школота» сбодала пару лодок.

– Господи, я надеюсь, они в порядке? – Рина не выдерживает основательного стиля повествования госпожи Брук, и та с лёгкой досадой раскрывает-таки интригу.

– Сегодня в ночь притащились, охламоны… Девицы и младший Эсгрин ещё ничего, обделались лёгким испугом, нутам, синяки, шишки, ничего серьёзного. А вот прочие! У кого зубов поубавилось, у кого лицо в котлетку. У Чарли-переростка вот так восемь пальцев сломаны! – госпожа Брук выставляет перед собой руки с поджатыми большими пальцами. – А у его братца – только четыре, и ухо всмятку. Притащились, словом, как чертями избитые. И ведь хором все говорят, что поплыли отмечать на Черничину – островок здесь в заливе, подальше от вас к югу будет, если кто не знает. И сидели себе тихо-мирно, чисто лимонады пили, шашлычок жарили, а напала на них нечистая сила вроде диких феяр и всех как есть заморочила. Даже священникова племянника!

Госпожа Брук делает паузу, чтобы положить в рот печенье и, возможно, насладиться эффектом своего рассказа. Глядит почему-то на Ййра пристально, жуёт печенье.

Орк хмыкает, прищурив глаз. Протягивает Савре ещё одно утиное яйцо – маленькая страфиль всё не решалась перебить рассказ щедрой гостьи своей просьбой.

– Феяр тут не водится уже лет триста, подчистую извели, по всем окрестностям, когда здесь форт строили, – сообщает Брук. – Черничина – земелька маленькая, не чета вашему Дикому, и нарочно не заплутаешь, чтоб на сутки… А как уж в больницу ехать не хотели, самые-то битые! Пришли выли, а в больницу упирались ехать, едва ли не силком пришлось тащить.

– Это ещё почему? – удивляется Кнабер.

Ййр, кашлянув, произносит нехотя:

– Так если у них кроме бухла ещё поганого порошка с собой было. Бухло с порошком бодяжить – ещё и не такие черти полезут. А ваши людские штопальщики, которые в больнице, они хорошо на крови гадать умеют, я слыхал. Возьмут крови с ложку и всё распишут.

– Верно! – кивает Брук. – Небось под этим делом и сами себя отмудо… гм, побили. Могло и такое быть.

Она снова взглядывает на Ййра, и тот отвечает равнодушно:

– Очень могло.

Госпожа Брук закладывает ногу на ногу и возводит глаза к потолку.

– Слава богу, по Черничине куролесили, а не сюда на Дикий их принесло.

Савря с громким хлюпаньем расправляется со своим лакомством.

– Да, – голос у Ййра спокойный. – хорошо, что их тут не было.

– Вот и я думаю, что живьём бы не ушли. Дёшево отделались… А ведь могли бы и попереться на страфилей посмотреть, раз ума-то меньше чем у баранов.

Рина сидит на своей табуретке очень тихо и неподвижно.

В кружку свою, едва не обжигаясь, вцепляется так, что белеют пальцы. Посмотреть на Ййра она не отваживается.

Голос-гармонь осторожно проводит распев, и слова – как дружески протянутая рука, каким бы нелепым ни казалось такое сравнение.

– Ввернулись бы старым страфилям – сыскал бы я через год-другой ихние объеденные головы. Кому оно надо – со всех сторон худо бы пришлось. Совсем никуда. А так живые. Хотя и глупые.

Сэм рассуждает тоном изрядно пожившего человека: все подобные беды, по скромному его мнению, происходят от того, что не находит молодёжь своего высокого призвания.

Глава 22

Целый остаток дня и весь долгий вечер, видно, не живёт Ришка в добром спокойствии – мается. В обычных делах держится за привычку, только отвечает иногда невпопад. А вот писанина нейдёт: бывший Рональдов рояль из Ближней подаёт железный голос совсем неохотно, с долгой передышкой, а потом вовсе – стук-стук и глухо.

Догадалась девчура влёт, небось не хуже самой Брук. И теперь наверное молчком сама с собой рассудить старается, как ей такой догадливой жить-то теперь при орчаре, одним домом.

Брук-то всё давно уж себе раскумекала, ну так Брук изрядно постарше. И всех побитых знает ещё от младенческих сопель. Прощалась – прежде чем расчихать мотор своей газолинки, сказала: ой славно, что все охламоны молодые вернулись живёхоньки и даже без чересчур серьёзных увечий. Джули вот у мамки одна, на Боба у всей родни надежды – больно уродился умный, хотя по виду не скажешь, и Эсгрины такие хорошие люди, а даже плохим не пожелаешь, чтобы дети от собственной придури без следа сгинули; век теперь родителям-то бога молить, что не случилось никакой непоправимой беды.

Ййр кивает, соглашаясь.

Это и впрямь большая удача.

И много, много самого чёрного труда.

Пока Ййр провожал, девчура так и не оповестила Кнабера о своей правдивой догадке: то ли не знает, как подступиться, то ли считает, что бугайчику об этом знать незачем.

Но сама тишком тяготится. Ни о чём не спрашивает. Не отзывает Ййра в сторонку, чтобы поговорить.

Маятно за Ришкино страданье. Пораненая рука заживёт не по многим дням. До чьих-то там молитв богу орку тоже нет никакого интереса. А Ришка мается.

Ййр решает немного выждать, не переть напрямик. Девчура умная, сама на правду вышла, глядишь, в удачный час выйдет и на разговор.

Саврю нынче пораньше обычного сморил сон; ничего удивительного, среди ночи-то скакала, встречала Ййра после отлучки. Ришка сегодня и сама умотавшаяся с утра пораньше, а всё сидит над своей кружкой с вечерней бурдой из трёх порошков – тихая, зевает как-то носом. Складывает так и сяк затейливо лист бумаги. Это дело у неё всё не выходит толком – раз за разом расправляет лист и подгибает наново. Бугайчик уж и бурду свою допил, и вдоль по сеням туда-сюда прошлялся, и умыться сходил перед спаньём, а Ибрагимов отродышек всё сидит, бумажку свою на столе крутит.

– Риш… – окликает Ййр тихонько.

Вскидывает серые глазища – взглядом горьким как ошпарила. Сейчас скажет – тварь ты вражеская, зачем безвинныхлюдей бил. И будет совсем больно.

Больней, чем когда-то Ици с налёту полоснула когтищами до самой черепной кости.

Может, даже больней, чем за все двадцать три года на Диком.

– Я не представляю, как ты мог их всех вытащить, живыми, – произносит девчура почти шёпотом. – Почему страфили не изувечили и не убили ни одного из… этих ребят. Меня и Сэма за щелчок фотоаппарата чуть на клочки не изорвали. И Савря сначала на Сэма так бросилась…

Не дрожит человечий голосок, всё выговаривает ясно, да сами слова настолько нежданные, что Ййру не сразу удаётся сложить их одно к одному.

– Скажи правду, – продолжает Ришка с самым Ибрагимовым упрямством, – мне нужно знать. Они… ты на самом деле сильно поранился, да?

– Не. Устал больше. – Ййр переводит дух от неслучившейся боли. – Костяшки разодрал мал-мало об ихние зубы… костяшки у меня отвычные. Руку поранило, когда у самого борзенького железяку отбирать пришлось. Ну и один изловчился в голень пнуть. Вот и вся обида.

Задирает левую солпину – показывает налившийся густым цветом синяк.

* * *

Ришка желает послушать правду, а правду орку рассказывать не в пример проще, чем обиняками вихлять.

Мёртвая берёза на Барсучьем носу собралась-таки повалиться и угодила наискосок по самому забору. Ийр с месяц уже не наведывался на тот край и о берёзе не знал, а крылатым, видно, было ни кчёму – упала и упала, вот уж чудо великое, было бы об чём говорить.

Забор устоял – всё ещё крепкий, толково построенный – только малость перекосился, но стало можно пролезть, хотя и с трудом. Если любопытная людская молодь и раньше брала лодку-другую и меряла залив, то могли загодя усмотреть с воды такую возможность – забраться куда не просят.

Возле Барсучьего второй годок проживает один из тех шестерых крылатых, которых Ийру довелось выходить. То есть проживает он там не один, а с ещё одной летуньей-умницей. Полетели, позвали ближних друзей и подруг, послали весть до самого орча-ры; присматривали за чужаками скрытно; сдерживали и тех своих сородичей, у которых до чужаков только одна справедливость: полез незваным, крадёшься, тревожишь страфилей своими непонятными намерениями – умрёшь.

По Ийрову разумению, если кому и должны побитые человечьи ребята жизнью кланяться, так в первую очередь этой паре.

А что они же заманили незваных поглубже в лес и потом неплохо пугали, поджидая Ййра и не показываясь на глаза толком – тоже по-своему умно сделали.

Отчаянно не хватает усвоенной людской речи, чтобы передать умной Ришке кое-что по-настоящему важное и удивительное. Гораздо важнее, чем какие-то там глупые чужаки.

– Страфилям теперь хорошо живётся. Здесь, на Диком. Когда давно никто не лезет… Из крылатых иные вот стали труд-лишень на себя брать, о котором прежде и не думали. Не то чтоб ладно у них получается… а стали труд брать. Шут знает почему. Хорошая жизнь им сложно даётся, с непривычки.

Девчура старается помочь:

– Труд? Это например какой?

И тут же сама выводит:

– Вряд ли им было бы трудно просто перебить этих несчастных школьников… а тут – кружили их по лесу, вызвали тебя…

– Да. Или взять Ёса и Тиу. Чего было бы не уморить одно пискло голодом. По-всехному, по-бывалому? А нет, обоих малых к сердцу взяли. И старшую слётку ведь могли бы пока при себе оставить впроголодь, на лягушках. Да рассудили, что с девичьей ватажкой ей всяко сытнее будет, и добычу брать скоро научится, при многих-то охотницах. И когда Ю летать уже устарел – его отродия его же и кормили. Ю за это их дураками звал.

О том, насколько легче было бы перебить одуревшую, перепуганную и отчасти со страха злобную «школоту» и не морочиться, Ййр не хочет подробно говорить. Ришка и так натерпелась уже тревоги.

– Бугайчику-то нашему решила не докладываться? – уточняет орк на всякий случай.

Рина вздыхает. Сэм… ведь он может всё понять совсем по-другому. Как ни крути, в результате пострадали «настоящие люди». Рина не будет спрашивать, нельзя ли было обойтись с нарушителями как-то помягче, это глупый и обидный вопрос на фоне того простого чуда, что все они до сих пор живы.

– Думаю, не стоит… его огорчать, – отвечает она.

Тонкий бумажный лист наконец-то ложится под пальцами, как надо.

Рина допивает последний глоток остывшего какао, Ййр забирает кружку, чтобы помыть.

«Эх, орчара-орчара, глупая ты горхатова тварь. Повезло дожить до седых щетин, а ведь прикипаешь к этим людятам, накрепко прикипаешь», – от возможной Ришкиной обиды аж заныло нутро, давно уже каменное…

На кухонном столе, с самого краешку, остаётся лежать лёгкий бумажный цветок о восьми выгнутых лепестках, с сердцевинкой вроде сросшегося бутона-фонарика – Ришкино рукодельное чудо.

Глава 23

Всему на дикой земле Ййра подходит своё время, свой черёд.

Сегодня орк выволок на веранду около сотни жестяных банок из хламовника, мастерил из них добавочные «брякалки». И как-то так вышло, что к этому занятию присоседились все теперешние жильцы станции. Савря дырявит донышки крепким когтем, ей ни к чему и пробойное шило. Людята продевают и подвязывают обрезки шнура, и работа идёт весело, приятно и посмотреть. Бугайчик и тот увлёкся, хотя и хмурится иногда, поджимает плечи, как будто не пойми с чего стыдно ему делается вот так сидеть и с жестянками возиться.

– И куда их, в таком количестве… – ворчит Кнабер. Да только в голосе-то у него интереса куда больше, чем ворчания.

– Найду куда, – отвечает Ййр. – Годных мест полно. Может, на дубу старикана Ю развешу. Если с осени никто его дом не займёт… пока всё пустует.

Новые брякалки готовы. Не только воду таскать веселей бывает артелью. Вот и денёк ясный поворачивает к вечеру, не велит солнцу жечь жаром тонкую человечью кожу, а море небось успело погреться.

Не успевает Ййр спросить – Ришка сама подаёт голос:

– А давайте к морю?

Как не улыбнуться одной мысли на двоих.

– И то засиделись, сходим, попляшем.

* * *

Сэм берёт с собой драгоценный фотоаппарат, отлаженный под незлое солнце. Вряд ли будет правдой сказать, что маленькая страфиль хорошеет с каждым днём на станции, однако новенькие пёрышки на крыле и хвосте уже хорошо заметны – дымчато-серые, со стальным проблеском – и силуэт делается менее нелепым. И опаловый отсвет в остром и любопытном взгляде при ясном дневном освещении уже хорошо различим.

Благодаря кратковременной, но бурной популярности среди страфильей холостёжи Сэм может рассчитывать на изрядное количество удачных кадров с уже взрослыми страфилями с их завораживающей, пугающей хищной красотой; дряхлый старик с дуба на плёнке наверняка вышел удивительно фактурным; пучеглазый птенец-младенец вряд ли вызовет у зрителя что-нибудь кроме насмешливого отвращения, но и это большая удача, для наиболее полной картины. А если бы только передать вот эту дикую смесь неуклюжего детства и уже проглядывающей опасной стати, дикарских повадок и домашней обыкновенности! Про себя Сэм даже заранее гордится, что догадался нащёлкать Саврю в тапочках. Это же просто бомба.

Вот и теперь – подгадывать и ловить идеальные моменты: обманчиво-неторопливая волна, Саврин лихой прыжок, взмах руки-крыла в невесомых брызгах, шальное носатое личико, озорной прищур.

Основательно вымокнув под орчьим присмотром, слётка отправляется ворошиться в горячем песке. Всё-таки здорово проводить время рядом с этим существом. Ну если она не пытается оторвать тебе голову.

– Чтоб красиво? – уточняет она с лукавством в голосе, словно бы только что заметив Сэмовы труды и старания.

Орк ей давно уже объяснил, правда очень кратко и варварски, насчёт целей изящной светописи. Видимо, по-своему страфилька ухватила понятную для неё суть.

– Конечно красиво, – улыбается Сэм. – Люди будут любоваться.

Савря шевелит в песке пальцами длинных чешуйчатых ног и заливается звонким хохотом. Вертит головой по сторонам.

– Надо Ййр щёлкать, – выговаривает она с убеждённостью, найдя подсобщика обожающим взглядом. – Чтоб так красиво как никто!

Сэм не оборачивается, усмехнувшись.

– Ну, его я уже как-то пощёлкал. Ещё до того, как мы тебя встретили.

Тоже ведь правда. Хотя те несколько кадров Сэм снял не по собственной воле, а проявлять их даже не планирует.

– Тогда Ришка, Рина, красота, щёлкай, – не унимается маленькая страфиль, не отводя восхищённого взора от чего-то за плечом Сэма.

Сэм оглядывается и видит Рину, обыкновенную Рину с её курносым профилем, с растрёпанными ветром волосами. Красная майка завязана по-дурацки над бледноватым животом. Крупный песок прилип высоко на бедре, смокшем от водяных брызг. Мать Сэма в разговорах с подругами жалела Рину: никакой настоящей породы, счастье, что даже не пытается лепить из себя красавицу – это выглядело бы жалко, с её-то лицом и сложением!.. Но прямо теперь рядом с ней орчара, поджарый, подвижный, тёмный, весь собранный из жил и костей, а девушка просто преступно хороша.

– Нет, я сегодня не утерплю! – Рина хватается за орчью руку, потому что отбегающая волна шатнула её под колени. – Я хочу в воду!

Видеть её такой отчего-то невыносимо. Будто вместе с шальными брызгами рушится и пропадает настоящий порядок вещей. Видеть их обоих, об руку, с одинаковым азартом на таких несхожих лицах – неправильно, и никто на свете не подскажет, как это прекратить.

– Рина, – окликает он растерянно. – Ну как ты собираешься в воду, у тебя даже нет купальника.

– Ничего страшного, – она пытается заправить за ухо прядь волос, но ветер треплет их ещё пуще. – Дома сразу переоденусь в сухое!

– Ты плохо умеешь плавать, – напоминает Сэм, постаравшись придать своему голосу всю возможную заботливость.

– Я держу, – отзывается бледноглазый.

– Ййр-Земля Ришу де-е-ержит. Морю – не отнять, – говорит страфилька и добавляет в утешение когда-то запавшие в память слова: – не ссы, Кнабер.

Нет, фотоаппарат не падает из руки Сэма, не утыкается тяжко в здешний грубый песок драгоценным тонко настроенным объективом. Но благодарить за это следовало бы не столько похвальное хладнокровие художника светописи, сколько надёжный разгрузочный ремешок.

* * *

Прежняя Рина обязательно обратила бы внимание на то, что Сэм молчит, не принимает участия в болтовне с нелюдями, на то, что настроение у него неважное. Прежняя Рина постаралась бы деликатно выяснить, что его огорчило, и по возможности исправить ситуацию. Прежняя невзрачная Рина нравилась Сэму гораздо больше, и водить с ней дружбу всегда было легко. А эта, новая, внезапно привлекательная, вызывает у него горячую оторопь и даже некоторую злость.

Ещё в старших классах Сэм между собственными романтическими увлечениями иногда призадумывался о том, что Рину вот-вот очарует какой-нибудь унылый стихоплёт из её литературного клуба, и тогда многолетняя дружба полетит псу под хвост. Но со временем убедился, что флирт и всякие шашни абсолютно не в её натуре, и успокоился. Рина всегда будет рядом, если понадобится умный и сочувствующий друг, она всегда поддержит и выручит, без малейшей насмешки или сомнения. Чёрт, да он бы Рину даже на свою гипотетическую свадьбу бы позвал в качестве шафера, если бы это не шло настолько вразрез с традициями…

Ну, то есть ПРЕЖНЮЮ тихую Рину – позвал бы.

А что с этой новой прикажете делать?..

* * *

Арине Стаховой хорошо.

Она идёт домой, завернувшись в широкое полотенце прямо поверх промокших одёжек. С Ийром хорошо говорить о море, с которым они только что расстались, и умница Савря тоже вставляет иногда словцо-другое. Получается у неё и смешно, и к месту.

Сэм идёт, немного от них приотстав; так славно поработал нынче, что даже не захотел искупаться толком. Но думать о Сэме некогда.

– Столько лет море обнимаю, а что ни раз – как в первый, шкура веселится, жилы радуются. Это, конечно, когда я в добрую пору прихожу играть. По льду когда его мерю – слышу, спит, и то меня помнит.

Чудно слушать, и сразу верится, что вся стихия, ворочающая зеленоватые волны залива – живое, своенравное созданье. Потому что о здешнем море голос-гармонь звучит любовью, искренней, щедрой и счастливой.

Рина чувствует под собственной немного озябшей после воды кожей упругое тепло, силу и радость каждого мускула. Как удивительно хорошо, что можно без всякого смущения немного побыть причастной к такой любви.

* * *

Перед крылечком Савря хорошенько встряхивается, выгоняя из перьев остаток песка. Ришка, разувшись, бежит переодеться, вскоре вышмыгивает – развесить смокшее. Бугайчика Ййр задерживает – принести бы в дом уже расколотых полешек, и Кнабер не отказывает, хотя глаза прячет, будто что-то по-людскому украл.

Стащив шапочку, Ййр проводит рукой по своей голове – чалая от седины щетина снова отросла торчком, уже и не щекочет ладонь.

А были косы – смоль, по самый крестец, вот какие длинные. Тяжёлые, будто тугие змеи. В плясе умели заворожить красотой, в драке – обмануть яркой лентой. Умели стать для хаану чёрным шатром непроглядной ночи, даже в ясный полдень… давно, давно, позапрошлая жизнь.

А был и сплошной завшивленный колтун, что и за месяц руками не разберёшь. И пах колтун чёрным горем. Но и та жизнь, что началась, когда смерть не забрала вовремя, тоже прошла страшно давно.

Косы, как и первую жизнь, было уже не вернуть. Тогда Ибрагим остриг. Невторопях, осторожничал, сперва здоровенными отточенными ножницами, а потом и машинкой, той самой – оставил в подарок (Брук возит теперь по надобности сменные бритвы, и хватает их надолго).

И то верно. Для кого тут красавушкой ходить? Да ещё Ю, как полетел, в первые годы норовил при случае нагадить на голову. И не сказать, чтобы уворот орчаре всякий раз вполне удавался…

«Не вернуть уже тех первых кос, смоляных, – думает Ййр. – А и чалые с серебром ведь будут не хуже».

Глава 24

Море остаётся прежним.

Почти две дюжины лет Ййр видит, как деревья на Диком тянут к небу юные ростки, становятся старше, матереют, втихомолку умирают, как заведено у древесного племени. Остров полнится страфильим хохотом, песнями или плачем. Приходят и уходят люди, неповторимые в своей разноликости. Даже небо на верхушке лета стало теперь чуть бледнее – или это орчьи зоркие глаза истратили прежнюю яркость видимого; но море остаётся прежним своенравным возлюбленным, и пляс его безжалостен и бескорыстен. Ледяной доспех зимнего сна и тот не даёт забыть друг о друге, и грозная буря не разлучает надолго. Пот и слёзы первых месяцев море слизывало с кожи, принимая в объятия, как равного, желанного, своего. С первых дней не жалело, но утешало.

* * *

Вместе с первыми спасёнными страфилями Стахов привозит на остров орка. Вот так запросто, несмотря на недовольство и обоснованные опасения некоторых людей станционной команды. Истощалая, хмурая, неблагодарная тварь, лишь сойдя на берег, бессловно исчезает в лесу.

Не показывается полный день, не приходит ночевать.

Прохладным утром орк является у дровяного сарая; рассматривает строение с холодной злобой, разок пинает угол, обходит кругом широкую тополиную колоду. Колода удостаивается двух пинков. В самом сарае находятся два колуна, ещё новёшеньких, не успевших засеребриться вдоль лезвия от исправной работы. Ор-чара, поворчав себе под нос и сплюнув в сторону, выбирает один, с топорищем на манер северного дварфийского: пропитанная льняным маслом рукоять кажется орку ловчее в ладони. Толстых чурок на полсараюхи напилено, а колотых осталось – смех один. Дурь. Непорядок.

Замах.

Едва слышный рык из костлявой орчьей груди – глухой, глубокий.

Сухая берёзовая чурка брызжет из-под лезвия надвое.

Замах.

Рык.

На четвертушки.

Орк рубит так, будто каждая несчастная деревяха нанесла ему личную обиду. На людей не обращает внимания, словно поразили его разом глухота и выборочная незрячесть. Впрочем, особенно-то до него никто и не лезет – тут с одними страфилями забот по горло, если не по самую маковку. Да и боязно соваться.

Только Ибрагим Стахов, утро напролёт провозившись с драгоценными крылатыми, подходит бесстрашно.

– Отличная работа.

Орк шевелит порванным ухом, тяжело дыша.

– Сложим в сарай после обеда. А пока можно и отдохнуть.

Орк задирает подол майки, вытирает мокрое лицо. Майка вообще-то тоже насквозь уже вымокла от пота. На бурых рабочих штанах – от крестца и под коленями – тёмные влажные пятна. Из слов старого парня, людского старшака, девятнадцатилетний орчара кое-как разбирает «работа», «обед» и «отдохнуть». Апо голосу, по лицу и прочей повадке догадывается, что Ибрагим доволен.

Кивнув, орк убирает колун на место. Пьёт у веранды из цинкового ведра, хотя какие-то люди вслух явно этим недовольны. Не глядя больше ни на кого, размашистым шагом чешет в сторону берега – отдышаться, остыть, поднести горькой большой воде ещё толику соли на собственной шкуре.

* * *

День за днём, ровно волна за волной.

Молодой орк почти не заходит в дом, предпочитая ночевать где-то на улице. При дожде забирается в дровяной сарай, утащив туда стёганное одеяло, видимо, смолистый запах колотых дров нелюдю пришёлся по нраву. С одной стороны, не все из станционной команды могли бы так уж спокойно спать под одной крышей с этим существом, так что орочье житьё наособицу, может, и к лучшему. С другой стороны, Ибрагим не предусмотрел на станции никаких серьёзных дверных замков, а у орчары в свободном доступе два дроворубных топора. Беспокойных намёков Стахов будто не принимает к сердцу, а от прямых недовольных слов уверенно отмахивается. Зовёт орка сидеть за общими трапезами. Тот обычно является ко времени ужина: садится с краешку на табурет, к выходу поближе, довольно опрятно ест, всегда молчком, всегда из одной и той же посуды.

Ибрагим величает орчару по дикарскому имени – Ййр, а чаще того – словцом «земляк». Несмотря на все причиняемые беспокойства, работать нелюдь горазд, тут уж никто не может придраться. Любой грубый и грязный труд, который можно поручить орку, тот исполняет не морщась. Хотя многие станционные не могут скрыть удивления, когда Стахов чин чином назначает «земляку» жалование и контракт в должности подсобщика, словно орк настоящий человек, приехавший поработать… а не ушастый крапивник, спасённый из грязной звериной клетки по безрассудному великодушию Ибрагима.

Впрочем, особенно изводиться насчёт орчары ни у кого не хватает времени и сил.

Ййр понимает: на острове идёт долгая, тяжёлая битва.

И старшак Ибрагим проигрывает, как ни умны и крепки люди из его ватаги.

Страфили дохнут.

Будто на них проклятие.

Ийр подолгу смотрит на них, устроенных со всей мыслимой заботой, и орчью гортань жжёт от злобы и отвращения.

Каждую пернатую дуру вынули из лютой неволи. Каждую люди лечат, как смыслят, в том числе и того серого, что с Ийром в соседней клетке сидел. Что ни день Ийр по людской науке приготовляет им жратву – перемалывает в кашу на тяжёлом волчке уйму сочного мяса – бараньего и телячьего, овощи и какой-то жмых. Что ни день, вычищает обгаженные подстилки.

Ибрагим и его люди ждут, что проклятие ослабеет, но лето идёт на исход, и слабеет пока только их вера.

Страфили дохнут.

Ни одна не расправила толком красивые крылья, ни у одной не прояснился взор.

Иногда Ийр от бессильной ярости ругается на проклятых, орёт колючие злые слова. Серый время от времени вторит, отругивается ровно теми же оборотами, да ещё одна, рябая, хмурит чёрное лицо – вот и вся хилая надежда.

Ибрагим даже этому рад, но от этой радости тоже больно.

Ийр видит, как старый парень осунулся и словно бы обветшал.

Страфилей Ийр горячо ненавидит.

Всё бы отдал, лишь бы пробить в их проклятии брешь. Чтобы ожили. Чтобы наполнили крылья ветром и поднялись. Чтобы старшак Ибрагим победил. Чтобы серый стервец учуял волю и захлебнулся собственным ярым криком, а не гнил тут подобно падали, тихий и пустоглазый.

* * *

За ужином меж людей разгорается спор.

Да какой там спор.

Насколько Ййр может понять, жиренная часть Ибрагимовой честной артели, люди учёные, уже крепко сомневаются, что крылатые когда-нибудь очухаются. А прочие, видать, и вовсе сдались.

Старшак отвечает учтиво и твёрдо. Вот уж кому упёрлись эти бормотуны пернатые, свет клином на них сошёлся, свернулось небо кукишем. Ибрагим сам раньше сдохнет, чем отступится. Кремень старый парень.

Ййр ест, привычно не подымая глаз.

Лександр сегодня за кашевара – тонкокостный, чернобровый парниш, на людской счёт старше Ййра, а по-орчански – сопляк сопляком. Леке нынче зверски пересолил половину жратвы, а вторая половина у него жестоко подгорела. Промахи со всеми случаются. Лекса за его косяк за ужином успели изругнуть иные старшие товарищи. Может, потому и покатился сегодня этот горький спор, что людям после дня трудов невкусно есть?

После ужина Лександр выходит один подымить на веранду. Вид у него кислый.

Ййр подсаживается, легонько задев плечом.

– Я досыта, – выговаривает неловко, как умеет. – Мне нормально. И чай у тебя вкусный. Если сахару ввалить.

Леке косится в сторону, качает лохматой головой. Топит окурок в жестяной банке возле перильца, поднимается и спешит обратно в дом.

Зато выходит Ибрагим.

Сейчас пойдёт проведать страфилей, но пока задерживается на маленькое времечко – всё-таки дивно хорошо отсюда бывает поглазеть на огненное закатное небо, на нежно волнующуюся, расцвеченную полосу горькой большой воды под ним.

Ибрагим садится на край лавочки, складывает на груди руки. Седая непокорная грива его сейчас обретает бешеный цвет от тяжёлого рыжего солнца.

– А ты что думаешь? – вдруг спрашивает Ибрагим с живым интересом.

Орк поводит ушами: кроме них на веранде никого нету значит, старый парень обратился именно к Ийру, ни к кому иному.

С трудом подобрав слова, Ййр пытается передать, о чём подумалось.

– Тяжёлый дом, – похлопывает стену ладонью. – С собой не взять. А если поджечь, тогда гореть будет весело. До неба.

– Да, гореть будет славно, если поджечь, – кивает Ибрагим. – А если в нём жить и радоваться, так три века простоит.

– Ты строил? – спрашивает Ййр с уважением.

– Не я один, – пожимает плечами людской старшак. – Идём-ка наших крылатых проведаем.

* * *

На каждую безумную страфиль глядит старшак, будто на обречённое гибели родное чадо, и челюсти у него сжаты – изболелся за них вкрай. Ййр уже хочет гаркнуть распоследней лихой бранью, чтоб серый отругался, а рябая хоть поморгала угрюмо – вот и порадовали бы Ибрагима хоть так. Но старый парень снова спрашивает – слова длинные и непонятные до конца:

– Может, правы те, кто говорит – милосерднее избавить их от страданий? Что думаешь, земляк – не жильцы?

– Ничего… не… думаю, – отвечает орк, помолчав. – Злюсь.

* * *

На самой серёдке ночи Ййр просыпается, замёрзнув.

Под крутым берегом дышит море, на земле копошится вольная мелкая жизнь, и небо теперь безлунное, тёмное, как застарелое горе.

Тянет взвыть, и выкричать себя целиком изнутри наружу, дрожащей кровавой изнанкой к стынущей горькой воде, и всего себя отдать, онеметь, никогда больше не быть.

Тянет взвыть, но Ийр молчит.

Пусть его безлунной песней будет совсем и не песня.

Страфилье проклятье оказалось неволей злее любой клетки, и если единственное, чем орк может прекратить это паскудное колдовство, – чистая смерть, хотя бы для одного крылатого – так тому и быть.

* * *

За страфилями должен по-хорошему присматривать Гуннар, или, может, Марк – Ийр точно не помнит, чья очередь. Но ни тот, ни другой попросту не пришли.

Серый сидит на своей подстилке – не бормочет уже, но и не спит, глаза мутные. Серый от калитки ближе всех. Ийр забирает его в охапку, и страфиль даже не дряпается, хотя такенным когтям только кишочки и выпускать – обезволенное лёгкое тело. Ийр чувствует под ладонью биение страфильего молодого сердца.

Закусывает губу.

Бежать. Теперь бежать.

Окраинной тропкой, что сама ложится под ноги.

Бешено, вольно, в мах.

Бежать на дальнюю кручу.

Шальные горхаты…

* * *

– Сдохни или лети, – хрипит Ийр.

Где-то за спиной солнце уже вот-вот покажет краешек, но прямо здесь ещё настоящая ночь.

На страшной глубине, под кручей, горькая вода лижет чёрные острые камни.

Серый поворачивает голову и что-то скрежещет.

Отсюда никто не услышит, вот только для честного воя у Ййра уже не хватает дыхания. Ййр хрипит страфилю в лицо: «Я не дам тебе живьём сгнить, валенок!! Нет ни дня, когда бы мне не хотелось умереть! Нет ни дня, когда бы я не радовался, что тогда не подох! Давай, засранец! Сдохни или лети!!»

Замах.

Глухой рык из орчьей костлявой груди прорывается коротким то ли смехом, то ли рыданием.

Лёгкое тело в серо-стальных перьях падает, кувыркаясь, навстречу щербатым чёрным каменным зубам Страфиль раскидывает крылья, и восходящий ветер подхватывает его, как любимого брата.

Глава 25

Долгие дни лета свиваются седмичками, отмеченными более-менее постоянным появлением Брук на исходе каждой недели. Та исправно возит на остров новости – местные и почтовые, для Рины – и некоторый припас. На жиренную часть этот припас состоит из разного баловства для людят, но тут уж Ййр может честно признать: чаёвничать с печеньем или шоколадами бывает лестно. И бугайчику от сладкой еды польза: маленько сбавляет его спесивость. Банки с персиками в береговой лавке тоже не перевелись. Хорошо.

Савря живо тянется в рост, в силу, в голос. Крылья её скоро совсем сровняются, а отросший хвост и узенькая спина проблёскивают на солнечном свету красивым стальным и серебристым пером, хотя животок ещё почти совсем пушной, дымчатый. Страфильи чада растут даже быстрей орчат; да и ловчую сноровку умная Савря добирает неплохо, а по части рыбалки, глядишь, ещё взрослых летуний поучит.

На Ибрагимовых яблонях вовсю толстеют зелёные и лиловатые завязи. Ришка в охотку шастает их проведать, и не только чтобы напоить по жаркому дню. Однажды Ййр видит издалека, как девчура похаживает между яблонь, гладит молодые деревья совсем по-дружески, вроде даже напевает им что-то. «Не заготовить ли для ветвей подпорки», – думает Ййр про себя. Завязей в этом году уродилось больше, чем бывало прежде, а от Ришкиной ласковой дружбы деревца, верно, расщедрятся на урожай.

Орку хочется подойти. Не то чтобы Ййр в своё время внимательно слушал Ибрагима по части этих яблонь – думал, перемёрзнут все, да и дело с концом, и заранее злость брала. Но они прижились, хоть не все, да многие, и Ришкин дед знал их по причудливым именам: Красавица, Память, Янтарь, Поклон, Радость, Заря, Подарок… Ййр не уверен – сам Ибрагим эти прозвища им выдумал или впрямь люди так назвали разные породы. Может быть, Ришке интересно было бы об этом послушать? Но негоже её сбивать: даже издали фигурка в жёлтой рубашке среди древесной семьи кажется такой лёгкой и счастливой.

Маленькое время Ййр следит взглядом за приметной жёлтой рубашкой, потом отворачивается, усмехнувшись. Юность к нутру подкралась. Как лиса к куропатке. Элис иногда говорила, что к ней подкралась старость – заболела ли коленка, скрутило ли крестец, или просто припала охота побрюзжать почём зря; оказывается, бывает и наоборот.

* * *

Савре нравится навещать коз на выгоне. Как ни посмотри, удивительное дело: под заботой у Матери Гиблых живут такие небывалые звери, не добыча и не хищные враги – друзья. Всё же очень похоже, что Мина и Мэгз когда-то были людьми, наподобие теперешних Риши и Кнабера. Как иначе объяснить такое диво?

Нынешние же люди вместе с Ййром-Землёй принесли козам угощения: сочной зелёной лебеды, выщипанной с огородных грядок, красивых витых полосок – картошкиной шкуры, и ещё всякого разного.

При подходе к выгону нужно хорошенько разогнаться – лучше получается вприскок, а не на рысях – оттолкнуться ногами и прыгнуть, отчаянно хлопая крыльями: Савря не оставляет попыток взлететь на самую верхнюю перекладину изгороди. Получится же когда-нибудь! Покорится перекладина – тогда можно пробовать и на столбик…

Сегодняшний прыжок удаётся так неожиданно лихо, что подрастающая страфиль едва успевает цапнуть когтями верхнюю жердь и только чудом не переваливается на другую сторону. Поводит для равновесия растопыренными руками-крыльями – пёрышки на шее и голове встали дыбом, горло смехом залило. Все, все видели! Мэгз громко мемекает, приветствуя Саврину ловкость. Мина семенит поближе, с изумлением моргая своими выпученными глазами. Савря оборачивается через плечо.

– Ты смогла! – радуется Рина.

– Крепнут крылья, – Ийр-Земля с широкой улыбкой сдвигает шапку на самый затылок. – Силу-то набираешь, летунья. По пригодному ветру, ещё с веранды под горку дерзни попрыгай.

А Сэм Кнабер до того восхитился, что молча мостину с лебедой из рук выпустил и ухватился за свою светописную машинку – без неё человек никогда со двора не шастает. Должно быть, усмотрел в Саврином скоке на изгородь большую красоту.

* * *

Красота и правда.

Господин Галахад никогда не был настоящим серьёзным фотографом, он вообще-то преподавал в школе математику, но пожалуй будет справедливо сказать, что Сэм увлёкся светописью именно с его подачи. Старик много толкового мог поведать о перспективе, ракурсе и золотом часе, но по глубинному счёту благородство искусства сводилось – по словам господина Галаха-да – к этим двум понятиям: к правде и красоте. Ха, как, впрочем, и его любимая математика.

С недавних пор оба этих мерила представляются Сэму каким-то издевательством. На них теперь невозможно опереться. А всё Рина виновата. Не было и нет в ней особенной прелести – курносый профиль, невыразительное лицо, коротковатые ноги и какая-то недоразвитая фигура. Всё это вовсе не отменяет её прекрасных личных качеств (которых, кажется, со времени приезда на остров изрядно поубавилось), но…

И ведь ясно же, что все эти прогоны про мифическую «внутреннюю красоту» придумали уродливые люди себе в утешение. Конечно, если человек сам по себе достаточно интересный и влиятельный, а на внешности его природа вовсю отдохнула, тогда уместны иные понятия, вроде харизмы и обаяния. И опять же, свет и ракурс многое могут скрыть или выявить, смотря по надобности и поставленной задаче.

Но Рина, невзрачная Рина Стахова, прекрасна.

Как быть теперь с такой возмутительной, неудобной правдой? Сэм не знает.

И ничего нельзя с этим поделать.

Сэм чувствует себя беспомощным и обманутым.

Даже собственная работа, великий шанс и небывалая удача, будто съёживается – кажется гораздо менее значительной, чем прежде ему представлялась.

А между тем стопка исписанных листов на Ринином обшарпанном столе растёт. И эти её вечерние чтения на кухне уже вошли в обычай. Сэм держится, чтобы как-нибудь не наговорить ей гадостей про очередную законченную главу – это было бы недостойно с его стороны, но даже своей проклятой писаниной она причиняет боль. Трудно объяснить, почему.

Ещё непонятную боль причиняет Ринина привычка трепаться с орком. О чём? Да кто их разберёт. Не то чтобы они Сэма гонят или не позволяют присоединиться к своим разговорам, но всё это ужасно глупо. Не далее как вчера вечером, давно поужинав, Сэм пришёл в кухню напиться воды из бака – а эти двое сидят за столом как ни в чём не бывало, со своей подслащенной заваркой, и орчара вещает вполголоса:

– Радость уже скорёхонько, а за ней и Красавица поспевает. Красавица созревши будет сладкая, а Радость с кислинкой, да кислинка ей и не в упрёк. Потом Заря с Подарком. Подарки большие, тяжёлые, аккурат с мой кулак будут. А Память, как янтарь, уже под конец. Никакая гниль их не берёт – что янтарь, что память.

И так Рина слушала эту околесицу, что на Сэма едва обернулась! И улыбка на её лице была не для Сэма, а уже готовая, от мутных слов бледноглазого.

Сэм считает ниже своего достоинства разгадывать эти их дурацкие шарады.

Надо было как следует хлопнуть кухонной дверью, уходя к себе в комнату.

Но Савря в своём уголке уже спала.

Глава 26

Далеко-далеко к востоку от Дикого, на безлюдных землях между старых гор, страфили живут всё больше бурые и чёрные оперением, белогрудые, и их угодья тоже обнесены стеной, чтобы кто сдуру не залез, себе на погибель.

Это Ришка рассказывает. Орк верит – хорошая, врать-то ей за какой корыстью.

Научного или хозяйственного присмотра за летуньями там давным-давно уже не ведётся, по девчуриным словам, и Ййр полагает, что время от времени кто-нибудь тревожит то далёкое белогрудое племя. Орк только догадывается, что не многие пакостники потом возвращаются прихвастнуть редкой добычей. И второй мыслью – надеется, что тамошней холостёжи так же нечасто выпадает развлекать себя лихой воздушной игрой с объеденными человечьими головами. Прапрабабушка и тёзка темнолицей Эри тоже носила под шеей белую отметину наподобие широкого полумесяца. И до старых лет сердито хохотала над островными урожденцами, которые вздумали называть горами щербатые кручи Страфилева края. Ййр улыбается, вспомнив её.

Савря наконец-то дождалась подходящего ветра и знай сигает с веранды под горку. Непонятно, чего больше в её прыжках – веселья или упорства; как видно, короткие мгновения почти настоящего полёта стоят малость ушибленных лап и задницы. За Саврю Ййр спокоен: родилась и подрастала в крылатом племени – значит, падать мастерица, иначе нельзя.

Бугайчик и тот вконец умаялся, бегая туда-сюда со своей машинкой для светописи, никак целую плёнку исщёлкал на слёткины упражнения.

Кончаются ли вместе с плёнкой человечьи силы, уходит ли нужный свет за матёрую землю, вместе с тяжёлым солнышком – Сэм, трудно дыша, садится на верхнюю ступеньку крыльца, прислоняется плечом к перильцу.

– Я сейчас, Риш, – произносит орк. – Приду, ещё расскажешь, где-как страфили живут.

Спустя один Саврин прыжок «на удачный ветер» бледноглазый возвращается на веранду, подаёт Сэму кружку:

– Уработался, на-ка, не сохни.

Задумавшийся о чём-то человек слегка вздрагивает, но питьё берёт и коротко говорит «спасибо».

В кружке опять варварская подслащенная заварка, на этот раз с отчётливым хвойным привкусом, тепловатая, разбавленная из бака водой. С первого же глотка Сэм понимает две вещи. Первое: ни один по-настоящему уважающий себя человек не стал бы такое пить, может быть, кроме Рины и её странного деда. Второе: это питьё – именно то, что ему прямо сейчас нужно, чёртово невозможное совершенство. Может быть, если не считать его чаем… а назвать про себя каким-нибудь совершенно иным напитком, к которому истинные чайные правила применять вовсе не обязательно…

– Эй! Эй! – мимо проносится Савря, азартно покрикивая. Скок – через две ступеньки, скок-скок – по дощатому полу, скок – на приставленную табуретку, скок – на широкий перильный поручень с отметинами её же когтей – и новый прыжок.

Судя по весёлому орчанскому присвисту, прыжок этот исключительно удачный.

* * *

А в тысячах вёрст к юго-западу отсюда, оказывается, крылатые тоже ещё есть, живут и худо-бедно множатся, хотя и не похоже это житьё на страфилью волю. Затевалось-то оно вроде как тоже для их защиты и спасения, затевалось куда как на широкую ногу, а вышло как уж вышло, – понимает Ийр из Ришкиного рассказа. Учёные люди возвели целые купола из прочных железных сеток, высокие и просторные, и возле тех куполов за десять лет успел вырасти свой маленький людской городок. Большинство научной писанины о страфилях происходит аккурат из-под тех куполов. Рина называет тех крылатых словцом «инкубаторские», и голосок у неё делается печальный.

Вновь появившаяся на веранде Савря вслушивается, склонив голову набок, не спешит снова прыгать. Влезает тихонько на лавку, чтобы прижаться к орчьему боку, и подсобщик кладёт ей руку на узенькое пернатое плечо.

– Плохо пропащим, где нет Брата. Худо гиблым – нет Матери, – произносит страфиль медленно, нараспев, будто складывая заклинание. И от этих слов, а может, и от того, как два этих не-человека сидят рядышком, такие разные во всём и с одинаковым выражением на несхожих лицах, у Арины в горле встаёт комок.

* * *

От ласкового ли солнца, от сытной еды или просто от своей природы Савря растёт с такой скоростью, что одеяльное гнездо в уголке делается ей тесно. Ййр сдвигает царь-койку в сторону, чтобы ей удобнее было спать. Для настоящего высокого полёта слёточьи крылья пока ещё не годятся, но во время лесных вылазок у Арины не раз сердце ёкает при виде того, как Савря перелетает по ветвям на самой верхотуре.

Как хорошо, что Сэм фотографирует эти удивительные изменения. Отенком глаз и цветом оперения юная страфиль всё больше напоминает Рине самого Ю, Восходящего Ветра, и орк однажды подтверждает её догадку:

– Так старикан Ю нашей Савре получается прадед по матери.

– А Эри?

– Вроде трёхродная тётка.

Рина задумывается, не станет ли крылатым тесен Страфилев край, не начнётся ли вырождение через несколько поколений, когда потомки дедушкиных спасённых уже все плотно породнятся, но, пожалуй, в ближайшие десять-пятнадцать лет можно не волноваться об этом чересчур пристально. У Ибрагима Стахова, конечно, и на сей счёт были некоторые идеи и планы, пусть при нём и не сбывшиеся – но дорожка-то проторена.

Ринин черновик движется к завершению, но ей отчаянно не хочется покидать остров надолго. При помощи госпожи Брук ей удаётся получить по почте нужные каталоги и заказать новый генератор – той же фирмы, что и прежний: надёжная всё же вещь, ведь отработал свой век много дольше установленного гарантией срока. А к нему ещё – маленький водогрей для кухни. Всё это добро обещают доставить и установить никак не меньше, чем через месяц. А некоторые вещи Рине хочется перевезти сюда из дома в Фэйривью; может быть, в них и нет никакой срочной необходимости, но как было бы здорово, если бы они тут были! Та самая гирлянда с красными и золотыми фонариками. Узорчатый плед. Пара керамических кружек в синей и зелёной глазури. Дедушкины пластинки и его «походная» вертушка – проигрыватель, угнездившийся в коричневом чемоданчике. Несколько любимых книг…

Рина встаёт из-за «Рояля» – стопка чистых листов за эти несколько летних недель успела истаять вдесятеро. Нужно пополнить кружку добрым чаем. На кухне Ййр присматривает за варящейся молодой картошкой, мурлычет что-то тихонько себе под нос. Рина с удовольствием отмечает, что последние отметины на руках у орка совсем уже зажили.

– Ййр, а где Савря?

– Да Кнабера на гулянье утянула, к козам. Говорит – я летать учусь, а ты, человек, поучись пешком ходить негромко.

Навести себе чаю – дело недолгое, но девчура что-то медлит.

– Ведь ты не против, если я буду приезжать пожить здесь?

«Ох, Ришка, добрая ты косточка. Неужели так тебе холодно живётся в широком мире, что припала в самом деле охота к островному житью?»

– Да хоть насовсем. Дом широкий, не подерёмся, – отвечает Ййр осторожно.

Девчура двигает на столе толстый цветной журнал, по которому люди делают разные большие покупки. Улыбается: Ййров ответ пришёлся по нутру.

– Хочешь, тебе что-нибудь закажем?

– Всего вроде в достатке… подумать надо.

– Может, тебе бы хотелось, не знаю, новый диван?

Ййр взглядывает на Рину с некоторым недоумением. Царь-койка крепкая и совершенно точно из всех лежаков самая роскошная; и потом, как Брук попрёт через залив подобную огромадину на своей газолинке? Хотя вот для доставки нового генератора, о котором тоже было немало разговоров, Ришка с Брук, посовещавшись, решили нанять Эсгринову вместительную посудину.

– Куртку бы зимнюю. На мороз. У Рона такая была, хорошая, на меху, носил да похваливал, всю первую вахту. Моя чесоточная тоже ничего, только в стужу под неё много поддёвок надо.

– Давай посмотрим, что тут у них есть, – решительно говорит Ибрагимов отродышек, усаживается за стол и придвигает к себе цветной журнал с торговлями.

«Ведь ты не против, если я буду приезжать пожить?..»

Вот бывает забавно. Большинство островных наёмников Ййра-орчару, скажем так, терпели. Ну и у Ййра до них был терпежу мешок и сверху торбочка. Что до тех, которые бы не терпели – таких почему-то не было; может, Ибрагим их отбраковывал, или сами они не особо-то просились. Юзуфу, насколько Ййр помнит, его бог не велел особо нос воротить; Юзуфов бог говорил, что все твари земные по сердцевинке-то одинаковые. Тут бог, конечно, маху дал отчаянно, но зато от этого наставления у Юзуфа с ор-чарой и обращение было вполне дружеское. Рон Финч, бывало, пошучивал зло – может, думал, Ййр не понимает. Но в общем тоже был ничего человек, умный, учёный. Жаль, не вышло ему прожить хоть вторую вахту, жаль, а то бы, может, со временем и сдружились… Элис вот привыкала долго, крутая она, сердитая – так и на других наёмников огрызалась, даром что они тоже люди.

А тут девчура хорошая своей вольной волюшкой, даже не внаём, приезжать пожить хочет!

«Я, – говорит, – буду приезжать»… – то есть одна, что ли? Про бугайчика-то ни полсловечка. Странно это или нет, но пора бы уже потыкать картошку: отмякла ли уже от варки до вкусной съедобности.

Не, пока сыроватая.

Тем временем Ришка выискала в своём журнале какой-то бешеный тулуп для снегокатчиков и сватает его Ййру. С виду тулуп и тулуп, застёжка только людская модная.

– Нравится?

– Ага. На картинке и цвет видный, огнистый, – отвечает Ййр, прикидывая, хватит ли у него отложенных людских денег на это приобретение.

– Можно, я его тебе подарю? Думаю, и дедушка был бы рад, что у тебя будет новая хорошая куртка.

Ййр усмехается. От Риткиных слов о подарке орчья рука сама собою потянулась – будто поправить давно уже несуществующую смоляную косу. Сивая щетина на голове отросла уже длинняво, но пока держится торчком. До кос ей ещё до будущей весны расти, чего доброго. А рука-то – надо же – вспомнила.

Глава 27

Остаётся последняя фотоплёнка из всего драгоценного запаса.

Уму непостижимо.

Столько дней, многие сотни мгновений, украденных у времени, а впереди ещё огромная и тонкая работа, чтобы наконец-то проявить и увидеть собственное искусство.

Столько лишений.

Тупая домашняя и огородная возня, которой, по совести, Самуил Кнабер вообще не должен был заниматься.

Тлеющая неясная обида на ту, что всегда была надёжным другом, а теперь стала… и слов-то не подобрать.

Разве возможно по-настоящему, всерьёз влюбиться в девчонку, которую знаешь буквально с детства – со средней школы? У которой, бывало, и домашку списывал? В мышонка Рину, расхаживающую по кухне в бесформенной пижаме и с пятном сажи на носу? Да она ещё и отдаёт явное предпочтение обществу неграмотного орка-подсобщика, не говоря уж о писанине. Писаниной-то она увлечена гораздо больше, чем дружбой с Сэмом. Испортилась от жизни на острове? Нет, хуже – показала своё истинное лицо…

И лицо это раздражающе прекрасно.

Вот что самое обидное.

Всё это слишком неправильно и трудно.

Мысль о том, что работа и время на Диком почти подошли к концу, должна бы по-хорошему радовать, но и радости Сэм не чувствует.

Потому что слишком многое здесь похоже на чудо, слишком многое оставляет на сердце след.

Шальной, упрямый ребёнок Савря, прямо на глазах из невзрачного чуда в перьях перелинявшая в настоящую юную страфиль. Живое доказательство всех этих ненаучных сказок, что крылатые-де по своему развитию гораздо ближе к людям, чем к животным… но чёрт с ним, с доказательством – с Саврей весело. Чувствуешь себя кем-то вроде старшего брата, как бы глупо это ни звучало. Чтобы порадовать «сестрёнку», Сэм даже пытается во время прогулок подражать орчьей походке – Савря просила ходить легче, не пугать её возможную добычу. Прочий крылатый народ навсегда останется на его фотографиях, но по Савре Сэм действительно будет скучать.

И, возможно, по здешним яростным закатам – тоже.

И по запаху лесной орхидеи, которую Рина поселила на веранде в жестянке из-под консервированных персиков.

Тосковать по здешней кормёжке было бы очень глупо, но вот это чувство тёплой настоящей сытости после изрядно припоздавшего обеда или почти полуночного ужина… такое вряд ли будет часто повторяться в той жизни, к которой Сэм привычен. Специально же не будешь сам себе такое устраивать!

И ещё множество дурацких мелочей, которых и вовсе не должно было быть, о которых даже никому не расскажешь, будь то низкопробный женский роман, оказавшийся неожиданно увлекательным чтивом при всех своих недостатках, гордость от начищенной картошки или от возни с поленницей.

В мыслях Сэма есть кое-что, чего он теперь старается избегать.

Да, думать о бледноглазом подсобщике напрямую слишком неудобно. Это будто рушит и подтачивает понятные основы.

Возмущаться или испытывать снисхождение было бы естественно и даже приятно. Только…

Ийр пережил наяву собственный кровавый ад. Ту клетку. И чёрт знает что ещё.

И делает здесь нечто по-настоящему великое, даже не задумываясь об этом! Как бы там ни было, Страфилев край Ибрагима Стахова годами обворовывали, но притом едва не вымершие фантастические летуньи явно здесь процветают. И во многом… да хотя бы отчасти – это заслуга бледноглазого. Хочешь или не хочешь, но надо это признать.

А орк просто живёт себе и живёт, и плевать ему на собственные заслуги.

Как ни трудно в этом признаваться самому себе, Сэм даже чувствует что-то вроде зависти. И к кому – к странненькому подсобщику. Да самое изысканное, что Ййр когда-либо делал – это плетёный соломенный половик. Да у него годовая зарплата наверняка меньше, чем стоимость Сэмова объектива, причём даже не самого лучшего!

Будь Ййр хотя бы настоящим человеком, Сэму хотелось бы действительно с ним дружить. Учиться у него какой угодно ерунде, пусть даже колке дров – эта грубая работа у орка выходит невероятно легко и красиво. Разговаривать. Слушать любые его истории. С радостью помогать в делах и искренне улыбаться от его похвалы. Как же было бы здорово просто смотреть на Ййра почти как Савря, с таким же чувством живой близости…

Но это лишние мысли. Ядовитые мысли.

Если хочешь добиться в жизни чего-то по-настоящему значимого, их следует избегать.

Остаётся последняя фотоплёнка…

* * *

На самой верхушке резной ясеневой кроны весёлый ветер пахнет морем, хвоей, живым и влажным лесным листом. Щекочет Саврин затылок, раздувает слёточьи ещё мягковатые перья, если вытянуть шею повыше.

Сильна земля, неоглядно небо. Скорее бы уж перелинять, начать мерять родную волю по своим крыльям!

Мать Гиблых теперь гораздо меньше присматривает, уважая Саврину взрослость. На далёких гуляньях Ййр режет черетянку, или берёт ягоду или проверяет, не дала ли где слабину окраинная стена; с охотой для своего пропитания Савря уже навострилась, часто справляется и сама.

Славно, славно сегодня сидеть тут на ясене, глубоко дышать, наполняясь лёгким воздухом, прислушиваться к дальним перекличкам других летуний и летунов.

Поднялись с лесного озерка серые утки – трудная добыча, уж больно они при полёте шустрые: не каждая взрослая страфиль умеет бить уточку. Тиу-Стремительная может, так значит, однажды сможет и сама Савря, пусть пока до утиной охоты ей ещё далеко.

Отсюда, с высоты, дом Ййра-Земли кажется не больше доминошной костяшки, но страфильи молодые глаза хорошо различают Ришу в яркой рубашке, поднимающуюся на крыльцо: Риша несёт несколько полосатых яблок. Рише потом нужно будет уплыть с острова, но она говорила, что вернётся. А другой Ййров человек тоже уплывёт, но о возвращении он помалкивает. Жаль. Сэм Кнабер тоже хороший, с ним весело бывает играть. Впрочем, по Савриной разумной мысли, Кнабер как человек и так уже вырос порядочно, и кожа у него сделалась темней, а лицо книзу уже заметно обросло короткой реденькой шёрсткой: должно быть, пришло-таки его время обзавестись острыми копытами и хвостом, совсем как Минька и Мэгз, и вернётся он совсем в другом образе. Кто их, людей, разберёт. Наверное, ему боязно и тоскливо от предстоящего превращения – то-то Кнабер теперь всё чаще хмурится и заранее отвыкает разговаривать по-людски.

Мысли о Ййровых людях – что лёгкие облака: скользят себе невесомо. А вчера вот к вечеру, когда поворачивали уже к дому поближе – Савря по деревьям, а Ййр, понятно, пешим шагом – повстречали стайку взрослых парней. Парни теперь дружные, почти до самых Осенних песен, покуда хохольники у них на головах лежат гладко и грудные перья не расцвечиваются переливами. Осенним песням по размаху и удали не тягаться с Весенними, но воздушных драк и красования на всех хватит, пусть и редко кто всерьёз женится перед долгой зимой. И Савря ничуточки перед парнями не заробела – вслед за Матерью Гиблых пообещала нынче их не убивать, и, видать, всей стайке это понравилось: заклекотали, ответили «чинарём». А один рыжий прибавил даже, что вообще никогда Саврю убивать не станет, мигнул и отвернулся – этакие глупости, конечно, при первой встрече не говорят, но слышать было приятно…

Вспоминая этого рыжего, Савря улыбается, перебирает лапами по гибкой ветке.

– Савря! К дому?

Может быть, тело у Чистой Смерти и бескрылое, но у голоса полёт не отнять.

* * *

– Земля!

– Ну.

– Если я по осени не полечу в Каменную Твердыню?

– Тогда оставайся у меня зимовать, с Мэгз и Минькой. Я их на зиму в дом беру.

Примерившись, Савря слетает с нижней ветки на траву – ладно же вышло! – и идёт своим привычным уже скоком вровень с неторопливым орчьим шагом. По правде говоря, в этом ответе юная страфиль не слишком сомневалась.

– Я тогда весной полечу.

– И то дело. Уже совсем будешь поспевши, опасная.

Горячая радость в груди катается от слов Земли, да и сама Земля выглядит довольной Савриным намерением. Чем не счастье! Разве только…

– Эй! Эй!

Ййр взглядывает на слётку, приподняв надбровье.

– А рыжий в Осенние песни женится??

Хмыкнув, Ийр сдвигает свою шапочку к затылку, обдумывает ответ, не сбивая размеренного шага, и произносит без поспешности:

– Навряд ли. Ки, он ещё первое лето в холостых. Не его время. Думаю, обождёт пока.

Помолчав, добавляет ещё:

– За зиму выучу тебя по-орчански укрывальники плести. Хочешь?

– Хочу, – радуется Савря. Делать плотные и ровные жгуты из сухой травы по отцовой и материнской науке она уже хорошо умеет, но перенять от самой Земли такую невозможную красоту!.. Об этом большинство летуний даже и во снах себе не мечтали.

* * *

Когда от последней плёнки остаётся всего несколько свободных кадров, Сэм решается, и… в подобных случаях часто пишут в романах «сердце у него заколотилось сильно и тревожно» или иную подобную белиберду. Но с сердцем у Сэма более-менее порядок, а вот внутри живота поднывает от какого-то глупейшего волнения. Можно было бы списать это тягучее нытьё на Ринин неудавшийся яблочный пирог, только вот Сэм его почти не ел: попробовал из вежливости – кислятина.

– Рина, – говорит Сэм. – Я подумал, нужно сфотографировать тебя с Саврей. Отлично подойдёт на обложку твоей книги.

Чёрт, и голос-то звучит по-дурацки.

Но Рина совсем и не замечает его проблем с голосом – на щеках у неё легчайший румянец, но взгляда она не опускает и не спешит, как бывало прежде, спрятать ладонью открытую улыбку – даром что прикус не так уж и безупречен.

– О. Я думаю, это замечательная идея.

Бледноглазый кивает с одобрением. Щурится, дожёвывая второй кусок кислого пирога.

– Ты не против? – спрашивает Сэм у Саври, хотя уже заранее видит, что та точно не откажется. Против светописи Савря вообще ни разу ещё не возражала.

Один Бог знает почему, Рина желает сняться у здешних яблонь, и Сэм не будет перечить, тем более что выйти должно удачно. Орк тоже идёт, по-видимому, из пустого любопытства, и Сэм стискивает зубы, потому что ни одна достаточно веская причина – спровадить Ййра – попросту не приходит на ум.

Всё же заранее надо было лучше обдумать…

Уже на месте орк, даже не посоветовавшись с Сэмом, кивает на одну яблоню – молодой ствол у неё удобно раздваивается на не слишком большой высоте – и Савря вспархивает на развилку.

Что ж, по совершенно случайному, хотя и досадному, стечению обстоятельств, вид получается чрезвычайно удачный. Даже из личной гордости спорить с этим попросту грешно. Некрупные полосатые яблоки, только частью поспевшие, сидят на ветвях словно дорогие украшения; лица девушки и страфили оказываются почти вровень; солнечный свет даёт сейчас, пожалуй, чуть резковатую тень, но тень Сэм прекрасно может обратить к выгоде своего искусства. В кадр непременно попадёт какая-нибудь жестянка, а то и не одна – хотя даже это будет интересно.

Три щелчка затвора, три мгновения с шансом на вечность.

Что ж, завершать работу часто мечтается чем-нибудь исключительным, даже великим; это мало кому удаётся в реальности. Хотя бы можно быть спокойным: кадры наверняка хорошие. Да что там – с точки зрения обывателя даже сенсационные. Ничего, что по праву назвали бы гениальным, но…

– Ришка, Савря! Да посмотрите вы друг на дружку-то, ну!

Орчий голос откуда-то из-за плеча.

Два профиля, подсвеченных золотым солнцем: почти нос к носу, несхожие во всём, но отмеченные равной чарой, дикой юностью, жизнью.

Щелчок.

Оно. Это оно, то самое, понимает Сэм.

Почему орк им сказал – почему орк, а не я -

Вместо законного огня в крови, вместо счастливого азарта отчего-то накрывает тоска.

Нет -

Ощущение полного, окончательного провала.

Глава 28

Дом Восходящего Ветра на широком дубу так и не занят ещё никем из его молодых отродьев. Савря заглядывает в горловину входа, наморщив длинный нос: верно, старый дух немощи и дряхлости так пропитал плетёное жилище, что и до сих пор чувствуется.

Юная страфиль рассматривает придирчиво стены и свод, слаженные из веток и толстых травяных жгутов. Чихает. Основа хороша, но половину проплести бы заново, да и понизу всё бы перестелить – на мысль Савре являются крепкие и красивые укрывальники Ийрова тонкого мастерства – вот тогда бы вышли хоромы, не плоше родительских на Южном мысу. И потом ещё стеночки зимним звериным пухом проконопатить…

Славно увидеть почти наяву такой дом, которого нет ещё на свете: дом уже совсем взрослой и опасной летуньи; эту летунью все будут знать по грозному имени – даже тот рыжий. Только почему-то внутри этого воображаемого жилья Савре так и видятся старое клетчатое одеяло Матери Гиблых и большая кружка, из которой подросшая слётка научилась очень ловко пить.

* * *

Много, много дней и ноги сюда не носили, а сегодня трудно понять – почему. И сердце не пусто, а переполнено. Ийр усмехается, оглядывая дуб. Дальнее гулянье Саврю пока не особенно притомило, а благодаря растущей охотничьей сноровке она подкрепилась по пути добычей. Ох, недолго выходит пустовать небу над Диким без серебристых крыл…

В тот раз путь был дольше – и самому торопиться сюда не было никакой радости, и людят надо было поберечь хоть маленько. Не то чтобы сегодня была какая-то важная причина для такого пути. Может, просто бродячая орчья кровь не даёт ногам покою по долгому летнему дню, а может, и шальная юность, как весёлый вор, возвращается на добычу.

Неужели вправду крепко поселятся в доме запахи жасминного мыла, и гладкой, молодой человечьей жизни, и яблочного пирога? Неужели будут – не в гостях, надолго – лёгкие Риткины шаги по дощатым полам, её смех и голос между выстроенных Ибрагимом тяжёлых стен?..

* * *

Лишь малый остаток обратного пути Савря проехала на орчьей спине, на курточной облезлой хватайке. Пробовала голос – затянула было хвастливую песенку ловкой охотницы, но смутилась, примолкла, когда из древесных крон поодаль песенку подхватил кто-то из холостёжи. Небось еле утерпит до ранней весны жить на станции с Ийром и козами. Вымахала, нарастила взрослых перьев да сильных жил, даже гордость берёт за такую Саврю.

А дома – наперво дрязгается лапами в тазу и просит Ййра выдуть из рук мыльный пузырь. И любуется невесомым радужным чудом, округлив глаза совсем по-маляшьи.

Кухонная плита еле тёплая. На столе стоит банка с сухой гречневой крупой и неоткрытая тушёнка. Ришки дома что-то не слышно, хотя уже вечер. Кнабер у себя в Дальней как-то подозрительно шоркается, ходит зло, будто половицы перед ним в чём-то провиноватились.

Савря устраивается поваляться пока в своём уголке за царь-койкой, а орк идёт в Дальнюю – что-то смутно ему не нравится; не стала бы девчура спроста бросать начатые приготовления к ужину. Воды же и дров в кухне запасено довольно, то есть из дому она отлучилась явно не за этими надобностями.

Обойдя с коридора, стучится в дверной косяк.

Бугайчик там у себя прекращает шорканье. Сперва молчит, но потом отзывается глухим неуверенным голосом:

– Да?

Ййр открывает дверь, шагает через порог. Мог бы, конечно, и из коридора спросить, но любопытно же узнать, что такое Кнабер там у себя затеял.

А-а, вон что. На кровати лежит большая сумка, открытая, будто рыбина со вспоротым брюхом, и в неё сложены разные Кнаберовы пожитки. Вторая такая же сумка – из тех, с которыми людята пожаловали на остров – стоит на полу уже застёгнутая, раздув бока. Завтра на станцию должна заглянуть Брук; так значит, Сэм Кнабер налаживается уехать. Не то чтобы этого нельзя было ожидать – плёнки-то светописные он аккурат все уже извёл. А всё-таки жаль. Вряд ли бугайчика потянет однажды сюда вернуться…

– М-м. Смотрю, собираешься, – произносит Ййр негромко и мягко: разнообразный шмот в раскрытой сумке упихан плотными скатками, почти по-орчански. Знакомые Ййру люди свои вещи складывали не так – верно, Кнабер подсмотрел и перенял у орка эту привычку ради удобства и простоты. Приятно, когда у тебя учатся хорошему, даже если выходит это бездумно, ненароком.

Только вот лицо у человека сердитое и растерянное. И на левой скуле отчётливое розовое пятно.

Ййр, пройдя, заглядывает в Ближнюю: у Ришки всё на своих местах, вещи лежат по-прежнему, и из бывшего Рональдова рояля торчит бумажный лист, до половины пропечатанный угловатыми машинными буковками.

– Ришка-то где?

От девчуриного ласкового имени Кнабер морщит брови и вдыхает шумно, а на Ййра взглядывает так, будто орк у него какую-нибудь светописную штуку тишком попятил, сильно ценную. Отвернувшись, комкает в руках одну из своих футболок и отвечает невнятно, что Рина пошла на улицу.

Вокруг человека будто глухая стена, непонятная обида. «Э, – думает Ййр, – не Ришка ли его с правой руки да по личику приложила? Что же тут у вас без меня вышло, люди?»

На бугайчика жать орку неохота. Пусть сперва остынет, раздышится…

– Выйду, гляну, – говорит Ййр. – а ты пока улучил бы времечко, плиту растопил бы.

И то дело: ужин сам себя не приготовит, а хорошо поевши – при любых обидах жить веселее, чем впроголодь.

* * *

Сэм ловит Ййра на полушаге из Дальней в сени – за руку, повыше запястья. Ловит крепко, ни дать ни взять – орчару заломать решил, но после этого движения будто теряет всякую решимость.

Бледноглазый глядит спокойно, не думает вырываться, даже кулаков не сжимает. Улыбается самыми углами зубастого рта – молча ждёт, чего Сэм намерен сказать или сделать.

И вся сила уходит из Сэма, как вода в песок. И даже слова вымерзают, до языка не дойдя.

– Чего всполошился-то? – помогает Ййр.

Пальцы Сэма разжимаются, как бескостные.

Пятно на скуле пылает жарче.

– Ничего, – выдыхает Сэм.

Отворачивается, идёт, едва не своротив стул, и продолжает свои сборы.

* * *

«Завтра нужно уехать».

«Свою книгу ты можешь дописать дома. Сама подумай, так будет даже удобнее».

«Сколько ещё ты собираешься тут торчать? Рина, не говори глупостей».

«Нет, без меня ты не можешь здесь остаться. Ты же сама понимаешь…»

«Неужели я должен объяснять?! Это абсолютно недопустимый вариант».

«Ты хоть можешь себе представить, какой будет скандал, если об этом станет известно?»

«Люди нашего круга…»

«Рина, перестань вести себя, как круглая идиотка».

«Да это без разницы, как вы тут собираетесь жить и что делать! Им ты никогда не докажешь…»

«Ты что, хочешь, чтобы все трепали – внучка сумасшедшего миллионера живёт на личном острове, у чёрта на рогах, с каким-то орком?!»

«Тебе после этого ни один нормальный человек руки не подаст, слышишь ты или нет?!!»

«Да ПОХРЕН, что у этой твари на уме и какая она на самом деле!! Ты на этом острове сама съехала с катушек – или это твоя дурная наследстве…»

Рина снимает с ветки красивое прохладное яблоко.

Это Радость.

Может, если Радостью заесть звенящую боль, станет легче?

Радость – с кислинкой, да кислинка ей и не в упрёк, Ййр рассказывал.

Вот. Если сосредоточиться на ярком яблочном вкусе, на хрусткой розоватой мякоти, то можно хотя бы дышать ровней.

Тихий и тоненький голосок где-то внутри повторяет: «Гляди-ка, да ведь ты небезразлична Сэму; иначе отчего бы он так рассердился? Сэм вовсе не хочет тебя оставлять: Сэм хочет уехать – вместе с тобой, с тобой, с тобой… зачем ты ударила, он же наконец-то неравнодушен; Сэм не хочет с тобой расставаться; он не прав, но он так сильно расстроился только потому, что…»

От этого тихого голоска тоже больно. Рина откусывает ещё Радости, чтобы заглушить его, пока голосок, предатель, не начнёт называть её дурочкой и упрашивать скорее идти мириться.

* * *

Слышно, Ришка грызёт яблоко.

Где ещё ей найтись, как не в Ибрагимовом саду.

Надо бы окликнуть, да отчего-то неловко. Какой бы ни вышел меж людьми разлад, а видать, и Ришу-то проняло: стоит сама под тяжёлыми ветвями, а всё равно как внутри хмурой тучи. Но Ришкина туча – совсем не то, что бугайчикова стена. Ййр поднимает руку – толкнуть ближайшую гремучую жестянку, и девчура оборачивается. Глаза у неё сырей моря, во рту – яблочный хруст. Увидев орчару, Риша дарит ему едва заметную, розовую улыбку – стало быть, можно шагнуть ближе.

– Бугайчик там вещи пакует, – сообщает Ййр, вздохнув. – назавтра отчаливать вздумал.

Девчура кивает:

– Знаю.

Ййр оглядывает ближайшие яблони, без особой причины пробует рукой новенькую подпорку.

– Здесь, на Диком, знаешь… не все приживаются. На втором году твой дед понавёз саженцев, так ведь половина – ни в какую, хоть расшибись. А эти вот прижились, и как родные. Ни жара, ни стужа их не берёт.

Ришка снова кивает и глядит на своё обкусанное яблоко. Потом выговаривает отчётливо:

– Сэм меня не любит.

Ох, дела человеческие. И что на такое ответишь? От такой волны не увернёшься, и красава будешь, если вовсе с ног не подкосит.

Ййр пожимает плечами под бывшей Кнаберовой рубашкой – крепкая ткань и ласковая, рванину починил, рукава подкатал для удобства – носи да радуйся.

– За что тебя не любить.

Риша, хорошая, издаёт какой-то страфилий писк, утыкается лицом в бывшую бугайчикову рубашку, в орчью жёсткую грудь, роняет своё яблоко и плачет.

Нужных людских слов Ййр не знает. Гладит Ришу ладонью по голове, между лопаток, мурлычет без слов песенку с пластинки, которую так полюбила когда-то страфилья холостёжь, пополам с баюльными утешающими напевами, какие помнит, и звучит всё вместе единым ладом.

Будет ещё время припомнить об ужине и о чае, будет время рассказать про сегодняшнее дальнее гулянье и Саврины удачи, будет время поднять из травы недоеденную Радость с кислинкой.

Но всё это не прямо сейчас.

Глава 29

По-хорошему, на Страфидев край должна была бы налететь сумасшедшая буря. Долгая гроза с ливнем, беспощадный ветер, да хоть жабы с небес – что угодно, чтобы Брук не явилась вовремя, чтобы Сэм задержался, услышал и понял.

Но полдень, будто в насмешку, удаётся ясный и почти безветренный.

* * *

Со вчерашнего вечера оба человека не сказали друг дружке и дюжины слов. Даже забавно было бы на них глядеть, если бы не жгло нутро от их явного несчастья. А как тут встрянешь, чтобы всё поправить? А никак. Савря, чуя непорядок, долго всматривалась за ужином в бугайчиково лицо, а потом спросила тихим и каким-то очень взрослым голосом, понимает ли он ещё человечью речь. Тот только и кивнул молчком, не подымая взгляд от своей каши, и страфилька нахохлилась, поджала губы задумчиво, на Кнабер ов манер.

Когда подходило время наёмным отчаливать с вахты, а им на смену заступали другие, на станции по ясному обычаю готовили угощение, привозили и разных вкусностей с материка. Но ведь делалось это всё не врасплох. Даже когда шесть лет назад уезжали в последний раз Элис и Юзуф, и расставание было совсем не весёлым – и то было время постараться. А Кнабер даже от персиков отказался…

Сегодня, в дорогу, человек обувает опять свои мало обношенные дубовые ботинки, а хорошие сапоги оставляет на веранде, как будто добрая обувка снова стала ему чужой. При том что такой щедрый подгон на полянке-то не валяется.

– Взял бы, – говорит Ййр. – Гуннар их насовсем отдал, а тебе впору.

– Спасибо, – отвечает Кнабер кислым голосом, – но я как-нибудь обойдусь.

Брук тоже решила не встревать – может, позже сама для своего любопытства расспросит бугайчика по пути, а может, и не расспросит.

И вот Кнаберовы вещи вместе с торбой первоспелых островных яблок для Брук надёжно уложены в газолинку.

На Ришку сейчас взглянуть то ли радостно, то ли больно – стоит на галечном берегу, крепко стоит, словно подмётки у неё вздумали тут корни пустить; на плечах у неё красивый большой плат, который до теперешнего утра всё висел опрятно переложен через изголовье койки. Девчура поглядывает на море, почти не щурясь, а море тихонько дышит ей в лицо – отдувает чуть выгоревшие на солнце пряди. От морского дыхания края красивого платка шевелятся сдержанно и крылато.

Если сильно на неё смотреть, то почему-то хочется ухватить бугайчика за воротник, да и сунуть раз-другой башкой в море, чтобы как следует нахлебался горькой воды.

Ййр не знает, как подступиться к неведомой людской обиде, не знает, отчего без большого рассудка держит сейчас Ришкину сторону – хотя кто их разберёт, людят, за кем больше правды? Может, всё от недавних девчуриных слёз, там, между яблонь? Не злые ведь были слёзы, а только горькие, и когда Риша их выплакала все, то будто прибавила тихой силы. Может, умей Ибрагим так плакать, до сих пор живьём бы гулял старый парень, кто его знает.

Жаль. Верно, Сэм Кнабер аккурат из таких саженцев, которые на Диком не приживаются. С виду не скажешь, что он тут особенно зачах, да может сердцевина сохнет?..

Жаль. И Савря с утра ещё всё крутилась возле человека, норовила заглянуть в лицо, строгая и серьёзная – тот и не отталкивал, да смотрел мимо Саври. Видно, от расставания с нею Кнаберу вовсе тяжело, а повременить не может. Теперь страфилька посиживает аж на верху лодочной сараюхи, время от времени шоркает когтями по доске-закраине. («Вымахала, на утиных-то яйцах… даже жуть берёт, когда они вот так сверху вниз смотрят», – замечает Брук с одобрением и некоторой опаской).

Жаль. Худо, если прощание выходит такое мёрзлое. Ведь прожили-то рядом славно. Тепло прожили-то.

* * *

– Рина. Ещё не поздно передумать, – говорит Сэм вполголоса, подойдя. Голос подводит: вместо великодушного предложения в нём слышна просьба вместе с отзвуком совершенно нелепого испуга, и это очередной провал талантливого Самуила Кнабера на чёртовом орчьем острове, где с самого начала всё на свете шло наперекосяк.

В ответ Рина улыбается, и на какое-то мгновение Сэм успевает поверить, что всё снова нормально. В конце концов, никаких особо ценных вещей Рина с собой не привезла, чего ей собираться – сбегать только наверх, к станции, за стопкой её измаранных листов с писаниной, и поступить наконец правильно – ведь это же так просто.

Но девушка, по-прежнему улыбаясь, отрицательно качает головой:

– Я пока останусь. Тебе нужно ехать, я понимаю. Встретимся во Фрартоне через месяц или полтора…

Никому необязательно знать о предательском дрожащем голоске, который после слов Сэма велит ей немедленно сесть в лодку, не выделываться, не огорчать Сэма и не упускать хотя бы крошечный шанс на собственное «счастье».

Но теперь этот голосок совсем слабый и жалкий. Он не имеет настоящей силы. Нет. Не на этом берегу.

Не на этой земле.

Рина не даёт ходу и прочим словам, кажущимся разумными и убедительными – о том, что в Страфилевом краю она уже дома; о завершении её книжки, которая обязательно должна родиться именно здесь; о будущей установке нового генератора и о разных других важных вещах. Разве нужно всё это говорить? В оправданиях Рина точно не нуждается.

Вместо этого Рина протягивает Сэму руку, и он аккуратно пожимает её за пальцы.

* * *

Всего через пару шагов по сырому галечному берегу орк ловит Сэма в охапку. А ведь Сэм специально протянул ему ладонь, чтобы можно было обойтись вполне цивилизованным рукопожатием, но орчаре явно плевать: ухватился за ладонь вроде как полагается, да тут же и притянул к себе – как в нагретую скалу впечатал. Пахнет от него как всегда – песчаной и земляной грязью. Про такую Ринин эксцентричный дед всегда говорил, что это «чистая» грязь.

И на этот нелепый момент, будто выхваченный навсегда из уникальной жизни Самуила Кнабера, всё вдруг становится совершенно ясно – пусть и не укладывается в слова. Почему Рина остаётся. Почему страфили – не одна только Савря – глядят на подсобщика так, и даже не трогают его уродливых коз. Почему он, Сэм, всё ещё жив и здоров на этом острове. Кажется, орк держит его дольше, чем это было бы прилично, но ладно, пусть. Подняв свободную руку, Сэм слабо похлопывает Ййра по плечу.

Орчара отпускает Сэма, но не отходит с дороги: бледные невыразительные глазища нелюдя глядят цепко, и говорит он с уверенностью:

– Езжай, Кнабер, живи. Наведи шороху. Покажи им наших, чтоб все ахнули!

Ахает пока только Брук – Савря разворачивает крылья, слетает с лодочного навеса и приземляется точнёхонько рядом с Сэмом и подсобщиком – только мелкие камешки скрипнули под когтистыми лапами. Вздумай она теперь оторвать Сэму голову так никакой Ййр не спас бы, наверное. Сэм наклоняется, чтобы их лица были примерно вровень, и говорит первое, что приходит на сердце:

– Савря, ты – чудо. Правда. Буду скучать…

Она склоняет голову набок:

– Вернёшься внутри другой шкуры – дай узнать. Узнаю – убивать не буду.

И легонько бодает Сэма в лоб, и смеётся ласково.

* * *

Лодочный мотор ворчит ровно, и материк помалу проступает из синеватой дымки. Через некоторое время станет можно различить его точные очертания, а потом – деревья, сараи и домики на берегу.

Сэм смотрит только вперёд и ни разу не оглядывается, чтобы не знать, стоят ли те трое, оставленные на берегу Дикого, провожают ли взглядами. Из-под скамейки (Сэм помнит, что правильное морское её название какое-то смешное: не то «банка», не то «корточка») показывает край синий рюкзак, самый драгоценный рюкзак в мире, с отснятыми фотоплёнками.

На секунду ему люто хочется выкинуть синий рюкзак за борт. Да и фотоаппарат заодно.

Но Сэм уже не в том глупом возрасте, когда подобные порывы были бы простительны. Он позволяет себе немного развлечься мыслями о том, что без его чертовски классных фотографий вряд ли кто-нибудь купит Ринину идиотскую книжку, но от этого становится ничуть не легче. По правде говоря, становится только гадко от самого себя.

Наведи шороху.

Покажи им наших, чтоб все ахнули!

Сэм покажет. Ещё как покажет. А куда деваться? Это же единственная херня, на которую он вообще годен…

Брук спрашивает о чём-то, но Сэму не расслышать толком – только то, что голос вроде сочувственный, если вообще возможно это определить, когда твоя собеседница перекрикивает старый бензиновый мотор.

– Всякая сбывшаяся мечта оборачивается западнёй, не правда ли! Вы согласны, госпожа Брук? – сейчас Сэму почти безразлично, что тётка о нём подумает.

– А я так скажу: море есть море! – отвечает Брук весело. – А вот потонешь ты в нём, порыбачишь или поплаваешь – это не к морю вопрос! Ой, не к морю!..

Дальше беседа как-то совсем не клеится, и до самых деревенских причалов они оба молчат.

* * *

Так начинается на станции немного другая жизнь, тонкое и осторожное время. После бугайчикова отъезда Риша затевает великую уборку, даже вычищает плиту, хотя в этом нет такой уж срочной необходимости. Ййр не перечит. Пока Ришка шуршит на кухне, а Савря волочит свои гнездовые одеяльца на веранду – растряхнуть и выветрить – Ййр успевает снять и сунуть в стирку Кнаберово постельное бельё, чтобы девчуре самой не пришлось этим заниматься, переносит в чулан-хламовник циновку и книги из Дальней. Ближе к вечеру, пожалуй, надо бы натопить Толстобрюшку: мало когда при домовом людском житье так учукаешься, как на большой уборке.

И полных три дня Риша живёт такая серьёзная и притихшая, что даже на рояле не стучит. Прочие дневные дела у неё из рук не валятся, да и ест она не грустнее обычного – разве что Ййр замечает, что девчура как-то очень быстро осилила умять почти весь привезённый Брук шоколад.

И в этом тихом Ришкином времени будто проявляется что-то, скрытое от глаз, недоступное даже чуткому орчьему нюху. Ийр смутно чувствует это скрытое, и следит за ним терпеливо, благо обыденным делам нет никакой помехи.

Один раз ему является на память пара слышанных когда-то быль-песен, очень дальних и давних; так вот там доходило дело даже до того, что орк и человек, под одним кровом живя, в конце концов могли снюхаться в пару. Правда, с одной песни орк-то был Аша-Змеелов, а от урождённого Змеелова вообще легко можно ожидать разных причудливых поступков и выкрутасов.

Нет, творящееся не схоже с тем юным жаром, который Ийр до сих пор в себе помнит – пусть правскую кровь и не студит иней в волосах. Не схоже и с той ли дикой чарой, что таскала когда-то Ййра, едва переменившего клыки, без тропы и броду на далёком кочеванье, чтобы обняться с хаану, сотворить на двоих густую полночь из распущенных кос… Нет, всё это не похоже на то, что Ййр по себе знает. Ничего такого не происходит.

Просто замирает орочья ладонь, поправляя Ришкино сохнущее после мытья полотенце.

Просто живущий на кухонном подоконнике белый бумажный цветок, сотворённый её воробьиными пальцами, на границе сна и яви кажется живым, и будто пахнет настоящим весенним чубушником.

Просто после серьёзного размышления Ййр как-то спрашивает Ришку, не нужно ли сплавать через залив в лавку за шоколадом, раз уж он так быстро кончился – та жмурится и смеётся коротко, а потом отвечает, что не нужно: шоколадный жор уже весь прошёл.

Вечером третьего дня Ййр просит:

– А почитай опять про Ибрагима-пацанёнка. Уж очень байка изрядная. И ещё другое, что самой к нутру ляжет. Читаешь ты ласково.

– Про пёструю летунью! – поддерживает Савря – сна ни в одном глазу.

Риша, хорошая, на просьбу ничуть и не важничает: сразу несёт свою работу, и глаза у неё от удовольствия поблёскивают, и голос как раз такой, чтобы рассказывать о летуньях – живой и певучий.

А на другое утро рояль в Ближней снова стрекочет частой рысцой.

Глава 30

Мамушка всегда говорит: чем еда злее, тем она сытнее.

Если это и вправду так, то Савря сегодня напитается, наверное, дней на восемь вперёд, как только убьёт этого злющего барсука!

Первым наскоком Савря промахнулась, и теперь с едой приходится драться; неопрятная серая шкура с беловатым подпушьем, плотный жир, как это бывает к осени, сильное мясо, крепкие кости, страшный голос, острый и опасный дух – побробуй-ка возьми-ка!

А вот и попробует.

Савря от своего не отступит. Уворачивается от барсучьей пасти, обманывает зверя, скачет, не давая уйти, подлетает почти с кувырком и наконец, изловчившись, рвёт когтями затылок и горло злому обеду.

Тут и заголосить бы хвастливо, но юная страфиль только сдержанно клекочет, чтобы не привлекать к своему успеху лишнее внимание.

Темнолицая Эри свободно ещё дозволяет Савре охотиться на окраинах собственных угодий, а вот её летун при редкой встрече зыркает так, как будто может и трёпку задать, хотя вряд ли в самом деле осмелится.

Убитый барсук тяжёл для того, чтобы водрузить его на удобную древесную развилку для чинного поедания, поэтому жрать придётся прямо с лесной травки – по крайней мере начать; добраться первым делом до горячей печени и сердца – при мысли о такой славной пище рот у Саври живо сыреет от слюны и будто сам собою улыбается. Только перевести маленечко дух…

По привычке страфиль даже оглядывается, чтобы посмотреть на Ййра-Землю, хотя сегодня Брата Пропащих с нею нет, а Савря вовсе не впервые разгуливает одна в поисках добычи.

Нынче у Земли полон дом незнакомых людей: Риша объяснила, что привезли с матёрой суши какое-то э-лек-три-че-ство, и теперь оно у них будет. Да. Не уедь Сэм Кнабер, так наверняка кто-нибудь мог бы сегодня отправиться на гулянье вместе с Саврей. Без Кнабера Савре иногда всё ещё бывает немного не по себе, особенно в сильный дождь или вечерами. Однажды при игре в домино она от неясной печали произнесла памятным Кнабер о – вым голосом: «Дубль-пусто», так Риша отчего-то вдруг вздрогнула, и побелела, и попросила больше так не делать на её слуху.

Под различные собственные думанья Савря принимается потрошить барсука, и дело это не из самых лёгких, если без привычки.

Вот к примеру, этот язвец-барсучище перед осенью успел накопить сколько-то жиру, а добрая Риша, наоборот, сделалась чуть костлявее и шустрее. И отрастила космы подлинней – при знакомстве они едва доходили до середины шеи. Через полных восемь дней после Кнаберова отъезда Рише отчего-то вдруг вздумалось научиться рубить дрова для печки, так она не взяла привычный деревянный чурбачок, а выволокла из Дальней каморы облезлый толстоногий стул, на котором прежде всё были свалены вещи Сэма, и изрубила этот стул прямо-таки на растопку! Сперва у Риши получалось не очень, Ййр молчком отобрал у неё тяжёлый колун, взамен сунул в руки маленький ловкий топорик, поправил ей замах, и тогда дело сразу пошло на лад.

Барсука впервой разделывать – и то употеешь, а Риша наверное будет помогать Ййру-Земле разбирать на части высохшие мёртвые деревья и таскать эти части в сарай – печке на зимний прокорм. Риша теперь умеет.

Всё-таки люди не бывают без чудинки – Савря вспоминает, как её славная, умная бескрылая подруга, уже разделавшись со стулом, внезапно его пожалела до настоящих отчаянных слёз; хорошо, Ййр-то рядом был, поджал Ришу к своему боку и отвёл в дом, не дав споткнуться. Бывший стул Савря сама догадалась подобрать в корзину, ни щепаньки не пропустила, и обе домовые печи быстренько потом с ним управились.

Приноровившись, страфиль с хрустом вскрывает барсучью грудину, чтобы добраться до самых лакомых частей. Если уж рассуждать о чудачествах, то как можно взять в толк, что Ришке и Брату Пропащих, таким умным и сильным, какие-то осклизлые персики из банок нравятся больше вот этой настоящей еды?

Скажем, под самую ночь после рубки стула она, Савря, уже было задремала, потом встрепенулась – ночь-полночь, а они персики едят, разговаривают тихонечко. Сидят на царь-койке – Земля с ногами забравшись, поверх клетчатого одеяла, Риша – с краешку. Наклоняются в очередь над жестянкой, чтобы сахарная жижа не капала куда не нужно, выуживают жёлтые персики уже со дна. А когда персики подъедены, Риша, хлюпнув носом, говорит едва слышно какие-то несуразные человечьи слова: вроде она не прямое отродье своему дедушке Ибрагиму, а совсем дальняя родня, почти сразу после рождения оставшаяся почему-то одинёшенька. Вот уж это выдумка, так и на свете-то не бывает. Осталась бы одинёшенька – давно не жила бы.

– Где же ты Ибрагиму-то не родная, – возражает Земля мирно. – Как есть старшачья косточка. Старикан Ю, помнишь, тоже сразу признал.

О том большом и удивительном человеке из древних времён, вольные летуньи до сих пор рассказывают своим детям разные удивительные случаи. А Эри недавно даже начала именовать Ришу не просто Ньи-меньшая, а Ньибрагим, «маленькая Ибрагим»…

А как отросла Ийрова красивая пёстрая щетина на голове! Густая, торчком – почти не видать четырёх рубцов, прежде таких приметных. Уличная шапка даже топорщится.

А внутри самого дома Ийр теперь, бывает, даже удивляется, проходя мимо умывального зеркала – хмыкнет, улыбнётся. Будто сам себя радуется видеть…

Мысли Саврины успевают шибче, чем её когти, но вот наконец она подцепляет самую требуху, и тут уж думать становится некогда. За кушаньем, впрочем, ни одна здоровая страфиль не скучает!

* * *

Четверо парней из холостой ватажки проносятся над самыми макушками деревьев – Савря настороженно вскидывает голову. Хоть бы не увидели, ещё отнимут почти целого барсука, страшно, жалко! Вот бы увидели – удивились бы Савриной удаче и сноровке, похвалили бы своими звонкими голосами!..

Ах, увидели.

Возвращаются через мгновение, заложив лихие воздушные петли кто во что горазд – Савря ещё не завтра так научится. Обрывают полёт – кто на пропевших от веса кленовых ветвях, кто – прямо на земле, а ещё двое – на недавней валежине.

Савря вскакивает на барсучий бок, распрямляет ноги, покрепче вцепившись когтями в мясо, дыбит перья и громко шипит со злым присвистом. Парни хохочут.

– Гроза, гроза!

– Берегись, сейчас хвосты нам повыдерет!

– Кто это тут бросил этого жирнявого язвеца, что слётка сердечко скушала?

Рыжий Ки тоже здесь. Савря твёрдо решает выдрать ему хвост при малейшей возможности, а ещё лучше – выцарапать оба нахальных зелёных глаза, но рыжий только тишком соскакивает с валежины на землю, набирает побольше воздуху в грудь и ничуть не громче остальных говорит:

– Чистой Смерти передай…

Хохот обрывается, и как будто прочая троица разом вспоминает о каких-то неотложных серьёзных делах, но мчаться так уж сразу прочь было бы ужас как невежливо.

– … что славный денёчек, – заключает Ки, понизив голос ради наступившего молчания товарищей.

– Славный, славный, – подтверждает чернопёрый парень с ветвей.

Другие двое соглашаются важными голосами, что денёчек ещё какой славный, и Савря очень им удружит, если передаст Чистой Смерти это известие, когда её увидит.

И они улетают, будто засмущавшись.

Савря встряхивается, провожает их злым взглядом. Немного помедлив, принимается за печёнку.

Вот же простое и ясное страфилье слово – Ки.

А как его передашь на человеческом языке?

«Проблеск ясной зари, но не тот, что самый первый, а который за ним, и кора молодой сосны?»

Вот люди навыдумывали…

* * *

Спустя недолгое время возникает некоторая трудность.

Мамушка оказалась права: злая еда действительно очень сытная. Савря наелась так, что даже неохота шевелиться. Звериная кровь – нутряная, липкая – присыхает на лице до самого лба, чуть стягивая кожу, а барсука осталось ещё много – больше, чем она сумеет утащить.

Не успевает юная страфиль как следует обдумать, как ей теперь следует поступить – до её слуха доносится негромкое:

– Доедать будешь?

«Проблеск ясной зари, но не тот, что самый первый, а который за ним, и кора молодой сосны», оказывается, потихоньку вернулся, как видно, что-то себе смекнув насчёт величины Савриной добычи.

Савря слегка выгибает шею, приподняв перья на голове, и глядит на рыжего мрачно, в упор.

– Сильная охотница, убила язвеца, сердце съела, – замечает Ки и уточняет: – язвечье. Язвечье сердце съела.

– Видно, голодный, – говорит Савря.

– Голодный, – соглашается рыжий, подтянув слюну.

– Видно, ты плохо охотишься! – насмешливо восклицает она.

Ки смеётся мелким шершавым смехом, точь-в-точь как сосновая часть его имени.

Ну разве можно сердиться на такой хороший смех!

– Доедай чего оставила, – разрешает Савря, широко поведя крылом.

Над последними годными остатками они решают зарыть барсучью башку в ближнем муравейнике, чтобы потом удобно было ею играть. Савре неохота признаваться, что в лихой воздушной игре она пока не принимала настоящего участия и вряд ли покажет настоящую ловкость. Вздохнув несколько раз от сытости и досады, она всё же говорит:

– Я ещё не смогу хорошо играть. Недавно летаю…

– Жалко, – склоняет голову Ки. Длинный хохольник у него на затылке едва можно различить по тусклому сизо-лиловому переливу да по паре самых длинных перьев. – Ай как жалко… А то давай я у тебя башку выменяю?

Савря делает надменный вид, мол, сам понимаешь, за какие же это сокровища я, могучая охотница, соглашусь тебе отдать такую прекрасную башку?!

– Дивная штука, – говорит рыжий и сам уже явно сомневается, стоит ли того барсучья голова. – Тут недалеко в дупле припрятана. Я вихрем слетал бы.

– Что за штука, отвечай, – велит Савря.

Парня разбирают сомнения, но дивный промен давненько уже лежит в дупле безо всякого толку, а заполучить такую башку очень желается; ничуть не меньше охота и впечатлить серую охотницу – без всяких врак, ведь убила же она целого язвеца! К тому же самой Чистой Смерти она приёмыш…

Ки щурит глаз со значением:

– Челюсть злого врага. Чистая Смерть сама его убила, сама прибрала. Бабка моя Ици-Молния только челюсть успела вырвать, а может, враг мёртвый был уже.

Такой замечательный промен никак нельзя упустить. Савря ещё пыжится только для виду потому что ей отчего-то очень приятно, как Ки на неё глядит.

– И что за враг был?

– Злой, злой, злющий.

– Человек?

– Да. Вроде человека, только бабка другим словом называла: ронфинчь.

Вот как интересно! И точно, Ййр-Земля несколько раз упоминал такое странное название. Савря не прочь взглянуть на челюсть этого ронфинчь.

– Неси, – говорит она. – А я башку постерегу.

Ки улыбается, трёт измаранный в барсучьей крови нос, мигает прекрасными зелёными глазами.

– Я вихрем!..

Чтобы в ожидании не скучать, Савря принимается отделять барсучью голову от позвоночника и заодно думать, как здорово будет принести челюсть-промен домой. И расспросить Ййра о старинной победе над злым-злым-злющим врагом под названием ронфинчь.

Глава 31

Рина довольна проходящим днём. Сегодня управились с крупным нужным делом, а оно, как это бывает, потянуло за собою ещё многие меньшие необходимости, но всё удалось порядком, «чинарём», по Ийрову словцу.

Грузовичок-моторка у Джона Эсгрина знавала лучшие времена, но посудинка и впрямь достаточно вместительная для доставки на остров нового генератора. К тому же может ловко подойти к берегу. Рина мимолётно задаётся вопросом, отчего дедушка Ибрагим, с его дальновидным умом, не позаботился об удобном постоянном причале, после того как временные мостки первых лет Страфилева края пришли в негодность? «Наверное, чтобы было поменьше беспокойства для крылатого народа», – решает она, и мысль кажется ей верной, а потом рассуждать о давно прошедших временах становится не очень-то сподручно.

Госпожа Брук тоже здесь; именно она и подводит Эсгринову лодку к берегу, а для подмоги в дальнейших трудах на посудине мнётся паренёк-подросток с мрачным лицом. Паренёк очень похож на господина Эсгрина, такой же чернявый и горбоносый: Рина решает, что это его сын – может быть, тот самый «младший Эсгрин» из рассказа Брук об опасном похождении юнцов, якобы замороченных нечистой силой. Впрочем, Ййр поглядывает на мрачного подростка равнодушно, лишь молча кивает ему в знак приветствия.

Обоим чужакам явно неуютно становится при виде любопытной Саври, взлетевшей на крышу лодочного сарайчика. Рине впервые приходит на ум, что найдёнка уже и в самом деле может нагнать на неподготовленного человека страху. Даже хорошо, что Савря почти сразу же отпрашивается у Ййра погулять: возня с генератором, видно, показалась ей скучным и непонятным делом.

Старого «генерала» Ййр уже с утра сумел выкорячить вон из дому. Рина расстаралась навести в чулане-склепе примерную чистоту. Новый генератор всё же поменьше и полегче своего предшественника, да и топливо он должен расходовать гораздо скромнее, если верить его документам. Старший Эсгрин помогает всё подключить и проверить – и генератор, и кухонный водогрей – и поясняет порядок необходимых действий просто и понятно. Рина благодарна этому человеку, хотя и отмечает невольно: Джон всё это рассказывает, обращаясь к ней, в то время как Ййр стоит ближе и внимательно смотрит мастеру в руки.

– Старый генерал громче бурухтел, – замечает орк вполголоса. – А этот тихушник.

– Тоже преимущество, – кивает Рина.

– Если лампочки теперь поменять какие… погляжу, в хламовнике было несколько штук, в картонках. Они же от времени не перепортились?

– Не должны, – Рина замечает, как в углу кухни переминается младший Эсгрин, точно не знает, постоять ли ему столбом или лучше всё же присесть где-нибудь, не мозолить глаза. За всей вознёй Джон и госпожа Брук как-то забыли представить его по имени, и называют просто – Малой, пусть даже он уже почти с отца ростом. Паренёк чуть заметно поёживается и старательно отводит глаза, чтобы не таращиться на орчару.

– Да вы пока присядьте, – сжалившись над ним, произносит Рина, и парень, пробормотав нечто неразборчиво-вежливое, пристраивается на ближайшую табуретку.

* * *

При людях и особенно в дому Ришка сегодня живёт совсем по-старшаковски, отрадно поглядеть и послушать.

– Вы ведь не откажетесь пообедать и выпить чаю с нами? – говорит она людям, и те действительно не отказываются. Ещё бы, после такой работы. От Риткиных речей, от этого «с нами», орка так и забирает теплынь.

А не по многим дням ведь уедет девчура, маленькая старшачка – вчера аккурат достучала свою книжку про житьё крылатых на этой дикой земле. Уедет, и как знать, надумает ли в самом деле когда-нибудь вернуться. Мало ли у неё там жизни, на матёрой суше. Опять же и Сэм Кнабер там, а он, видать, близенек был Ришиному сердцу – и хорошо, что перед его отъездом людята всё-таки не расплевались-то насовсем.

Обед с чаем собирают быстрый и щедрый: длинные макароны с помидорной густой подливой, магазинный сыр, тушёнка, разные мелкие сласти и утрешний Ришкин пирог с яблоками. Ййр ещё на овощник смотался за луковицей, морковками и зеленью: за добрую помощь угощать – правильное и приятное дело, даже если ты, горхатова тварь, много лет уже не живёшь по правскому орчьему обычаю.

Впереди сегодня ещё труды: Риша ловко и легко договорилась с Джоном Эсгрином, чтобы забрал старого генерала – может, тот ещё частично сгодится для каких-нибудь надобностей, а такую громаду спустить бережно со станционной горки да уложить в лодку можно только артелью. Совсем не хочется нынче думать о том, что Ришка вскоре покинет дом, и дикую землю, и Саврю, и милых коз, которые давно уж привыкли принимать угощения из её человечьих рук, и одну глупую горхатову тварь с башкой, пёстрой от седины.

На что уж к бугайчику-то прикипел – так и ныло бы теперь нутро, если бы к Ришке не прикипел втройне.

* * *

Остаток Савриного дня происходит с весельем, которому даже сверх сыта набитый живот не помеха. Челюсть ронфинчь оказывается напрочь бесполезной вещью, но выглядит она загадочно и хранит при себе почти все зубы. Толковой истории о «злом, злом, злющем» враге от рыжего Ки не удалось добиться – обычная баюльная баечка из тех, которыми всякий страфилий дом полон, когда подрастает пискло: шлялась-де по острову очередная беда на ногах, умышляла ли погубить крылатое племя, или готовила дрянь-клетку на вольных летуний, или к примеру таскала да поедала глупых маленьких страфилят, если родители недосмотрели. А шкура у беды была каменная, вроде панциря – когти сломишь, да не убьёшь! Только Земля не потерпела такой неправды. Только Мать Гиблых поднялась-то за детушек. Только Брат Пропащих выследил беду и не спустил обиды. Ийр-Чистая Смерть любого врага убьёт и съест, если это самим крылатым вдруг оказывается не под силу.

Савря всё же решает выменять челюсть на язвечью башку в своё полное владение: в отличие от объеденной башки, эту некрупную штуку можно удобно зажать в лапе и принести домой, а там уж Ййр сам в точности расскажет, как было дело.

Пока до закатного часа остаётся время, они с Ки успевают немного поиграть в башку – с ленцой и передыхом, поскольку оба объелись, и больше на высоких подскоках, чем в воздухе – а после припрятать её в муравейнике.

Отчего-то желая удивить Ки как следует, Савря даже зовёт его с собой – проведать Мину Скромницу и Мэгз Шалунью, и рыжий действительно поражается её храбрости, ведь среди его холостой ватажки ходит об этих зверях захватывающе ужасный слух. Будто больно смелых охотников та, что с пятном, сбивает с лёту страшным ударом, а вторая добивает острыми копытами, а потом они вдвоём пожирают неуберёгшегося летуна, не оставляя ни перьев, ни даже косточек. Именно по этой причине вся их широкая луговина ограждена гремучими брякалками, и на шее у каждой тоже штука со звоном, ведь не могла же Чистая Смерть оставить крылатых без ясного предупреждения.

Впрочем, ни одного имени якобы сожранных козами летунов Ки припомнить не может, и Савря крепко подозревает про себя, что страшный слух – та же брякалка, которые Ййр сам и вешает, показывая, где баловаться не следует. И потом, Мэгз в самом деле умеет бодаться; об этом уж точно крылатые предупреждены, а остальное парни могли и сами додумать. Будь Ййровы бывшие люди настолько опасны, разве стал бы он их держать на острове – умной Савре-то это совершенно ясно.

Савря бесстрашно любуется Минькой и Мэгз с оградного столбика, хоть и неловко ей там стоять, держа в когтях промен-челюсть. Козы дают на себя посмотреть, не подходя близко – косятся с неудовольствием на Ки, замершего в ветвях ближайшей берёзы. Мэгз сердито кричит, и рыжий, поёжившись, охает тихонько. Да, Саврина храбрость ещё как его впечатлила, по лицу даже видно.

* * *

С кривой сосны под станционной горкой рыжий улетает будто нехотя – или так кажется, из-за сегодняшнего объеденья. Ничего, будут и у Саври такие же сильные и широкие крылья, вот тогда и станет понятно, чей полёт удалее… Задумавшись, юная страфиль постукивает своим новым приобретением об толстый сук.

Отсюда видно, как по тропке с ближней стороны моря идут рядышком Риша и сама Чистая Смерть. Риша говорит радостно и горячо, разом и ртом, и руками, а Чистая Смерть слушает; можно бы, пожалуй, слететь прямо к ним, но Савре пока охота побыть здесь со своими мыслями. Удивительно, сколько же этих мыслей у неё теперь расплодилось – то ли от растущей взрослости, то ли от хитрого людского языка. Человечья речь, конечно, происходит от пешего хода и не годится для летучей стремительной жизни, но ведь и страфилья речь плохо приспособлена к дружбе с людьми и к долгому житью в земном доме, решает Савря. Недаром даже утреннее обещание Ришка с Ийром всегда голосят, высунувшись с веранды!

Риша и Ййр не идут сразу в дом – сворачивают набрать яблок и о бок ходят там, среди молодых деревьев, как раз столько, чтобы Савря всласть надумалась.

* * *

Эсгрин-старшой сегодня всю дорогу величал Ришку «госпожой Стаховой», а когда она попросила его обходиться без церемоний, то «госпожой Ариной» – вон как проняло матёрого мужика от её новой старшаческой повадки. Эсгрин-малой, пожалуй, самый умный из той злосчастной компашки, с которой Ййру довелось свести этим летом некоторое знакомство – тот только глазами хлопал да потел в онемелом ужасе. Уж верно, не хотел ехать, да и поперёк родительской воли переть пока не осмелился.

А как справили все труды, да как проводили Брук и Эсгринов с дохлым старым генералом – и «госпожа Арина», славный человек, рассказывает Ййру, что она задумала привезти сюда на Дикий, раз у них теперь полно электричества. В числе прочего – и вертушку с музыкой. И машинку такую хитрую, чтобы шмот стирала (наверное, машинка тоже будет с музыкой, поскольку у неё есть барабан). А для убеждения научного народа нужны будут ещё диктофоны. И вот такая кинокамера – штука вроде как похитрее даже Кнаберовой светописной, но Риша уж выучится с ней обращаться. А может, для верности притащить сюда пару крупных учёных, хотя бы из того городка с куполами в сеточку, где кое-как живут инкубаторские страфили – пусть сами поглядят и послушают! Лишь бы не померли от удивления, когда Савря пожелает им доброго утра и пообещает в ближайшее время не убивать!

Ййр смеётся, живо представив эту картину. Ришка подхватывает смех, будто любимую запевку.

– Лучше яиц оттуда наворуй, – советует Ййр. – Ты говорила, родители-то их не ростят. Запхала бы хоть парочку под куртку, прямо к голому животу – и сюда обратно ходу. Я бы вдових упросил, чтобы хоть высидели. А там уж вырастим, на крыло поставим. Наши-то помогут.

Риша глядит на Ййра точь-в-точь такими глазами, как Савря – на хорошенький радужный пузырь, и рот приоткрывает совсем так же.

– Ты меня навёл на ТАКУЮ замечательную идею… – произносит она, растягивая слова. – Если только всё получится и когда я опять приеду…

Слушать бы и слушать.

Верить бы и верить в её непременное возвращение.

Не иначе как от этой замечательной идеи с крадьбой инкубаторских яиц она встаёт на цыпочки, протягивает руки и запросто обнимает Ййра, почти на нём повиснув.

«Ох, Риша ты, Риша, добрая косточка».

* * *

Только они успевают, взойдя на кухню, сложить свеженабранные яблоки в глубокую миску, как является Савря. Если об учуканном по самый лоб лице позволительно сказать, что оно сияет – то Саврино личико сияет не хуже электрической лампочки. Только от лампочек обычно не разит барсучьей требухой. Левая Саври-на нога лихо стучит об пол, потому что в когтях зажата какая-то кость, вроде бы старая.

– Барсука взяла, – первым делом восхищается Ййр.

– И сердце съела! – хвастает Савря.

– Ты же не могла съесть целого барсука, – говорит Рина.

– Я Ки угостила, – отвечает Савря и уточняет специально для Рины: – он парень. Рыжий. Плохо поохотился. Был голодный. А где э-лек-тричество?

Риша говорит, что они вызовут электричество, когда оно понадобится – к примеру, светить в лампах или быстрее чайника нагреть воду для мытья посуды. Что же это за штука такая полезная, Риша чинарём объяснить не может.

– Элис мастерица, и то мне растолковать не сумела, – Ййр пожимает плечами. – Потом уж махнула рукой и говорит: там махонькие чёртики сидят педали крутят. Но это уж пошутила, я понимаю. Не чёртики. И не колдунство – Элис-то не чародейка.

Риша от этих слов смеётся – необидно и не очень громко. Орк, тоже фыркнув, придвигает к раковине табурет, чтобы Савря пока хоть немного приумылась. Та перенимает старую кость крыловыми пальцами и кладёт пока на краешек стола, прежде чем воспользоваться умывальником.

Скоренько надрызгавшись и оттерев запястными сгибами лицо, Савря вдруг понимает, что в кухне как-то очень тихо.

– Господи, это что? – произносит Рина. – Это нижняя челюсть?

Чистая Смерть молчит и только кивает чуть заметно, два раза: вверх-вниз, вверх-вниз.

– Но ведь она не от животного, – говорит Рина так, как будто ей бы очень хотелось сейчас напропалую ошибиться в этом вопросе, и как-то бочком присаживается на подлокотник кресла.

Савря не сомневается, что Ййр-Земля сейчас всё расскажет – ведь понял же в один миг, что сегодня она пообедала барсуком! – но Земля молчит и еле-еле качает головой: влево-вправо, влево-вправо.

– Это мне Ки принёс, за барсука, за башку, – говорит она. – Это ронфинчь!

Ййр снова чуть заметно кивает, будто бы против воли.

Савря чувствует, что дело неладно.

Значит, тем нужнее всё как следует выяснить, чтобы у Ришки не было такое смертельно сосредоточенное лицо при таком странном голосе, но вот беда: нужных слов Савре почему-то не подобрать, а Ййр будто вовсе растерял человечью речь, сел за стол, подвинул пальцем челюсть подальше от края, гладит подошедшую Саврю по голове, а дышит медленно и неглубоко. И уши у него поджались как-то книзу.

* * *

«Ну давай, наври ей, – старательно позабытый голос Рона Финча не исходит от его дурацкой челюсти, а раздаётся где-то прямо меж ушей. Ишь ты, голос-то совсем как живой, полувежливый-полунасмешливый, как оно бывало, когда Рон был уже вкрай раздражён, но ещё старался держаться. – Наври, тебе даже стараться особо не нужно, вон как она хочет, чтобы ей наврали. У орков конечно лобная кость толщиной четыре вершка, а потом сразу затылочная, но ты справишься. Гляди, она уже сама себе историю сейчас сплетёт, а ты знай хмыкай да соглашайся; давай, спасай всё, что тебе ещё дорого».

Савря прижалась к орчьему боку.

Риша же, подъязычное маслице, и впрямь старается соорудить из Рональдовой челюсти ладную байку, и смотрит на Ййра так, словно просит ей помочь.

– Рон Финч же погиб в море. От несчастного случая… давно.

– Десять лет, – выговаривает Ййр. – Ты поди маляшкой была. Они искали, да не нашли. Ронов шмот я нестираный вынул и в берегу положил. И обувку, которая тут была… У его была запасная. Вот так. Вот что нашли. А больше ничего. Через время признали вроде, что в море нырять пошёл и утоп.

– Почему ты так сделал? – спрашивает Риша, и голос у неё никакой боязни не выдаёт – вообще ничего не выдаёт, если уж честно. Ибрагим тоже так умел. Но он старый был.

«Потому что я дурачина», – думает Ййр, но вслух передаёт другими словами:

– Потому… не хотел, чтоб на правду вышло. Рона-то я прибрал всего… кроме челюсти.

– Ици-Молния вырвала, – вставляет словечко Савря. – Ки её внуч. Сказал, Ици не знала, живой или мёртвый ронфинчь. И вырвала.

Ййр взглядывает на Ришку – не вырвет ли её саму при таких известиях. Но по виду не скажешь. Как будто ей даже полегчало чутка.

– Так это Ици убила Финча? Его убила страфиль?

Шальные горхаты.

– Не, – говорит Ййр. – Я.

Орк кладёт руки на стол перед собой и рассматривает: суставы, костяшки, короткие ногти без каёмки, отверделая от работы кожа вокруг ладонных ямок, а с тыльной стороны – тёмные жилки.

– Хорошо, ладно, – произносит Риша и кивает самой себе. – Так значит, это был очень… трагический… несчастный случай? Ведь ты не хотел его убивать.

«Ещё какой несчастный», – думает Ййр. Но не ответить правды под этими двумя взглядами – слишком лютое бесчестье, чтобы потом продолжать дышать.

– Не хотел бы, так не убил бы, – говорит Ййр, обращаясь к своим рукам и к Рональдовой челюсти.

Ох, верно говорили старые орки: «Разокумолчишь – сотня врак потом за горло возьмут». Ййр раньше не понимал. Теперь понял.

Снова тихо. Только и слыхать, как Ришка осторожно дышит носом.

– Ронфинчь был враг, – говорит Савря. Ришка так и хватается за её слова.

– Йир! Финч… он сделал что-то плохое?

– Не сделал, – сглатывает сухим горлом. – И не был он мне врагом. Не был. Не знаю.

– Нужно подумать, – Риша встаёт, не шатнувшись. Рассовывает по карманам пару яблок. – Пойду навещу коз.

Глава 32

Замерла живая сила, будто тысячелетнее колдовство дотянулось до Ййра, превратило мясо – в сухую голую землю, и кровь – в чёрную густую грязь, а самые мысли – в колотые холодные камни. Катаются камни в голове – острые сколы, бестолковая тягота.

Вот так и заканчивается она – третья жизнь, Ибрагимов щедрый подарок.

Может, Ришка уже оттащила лодчонку из сараюхи на воду, спорит с заливом, поспешает к людям на большом берегу. Нынче море перенесёт её без всякой обиды, в этом Ййр уверен. И чиненая лодочка покорится девчуриной воле даже при невеликом мореходном умении, Ришке не будет вреда. Хоть что-то хорошее…

Может, дом поджечь.

Только сперва вынести подальше Ришины вещи и стопку пёстрых от буковок листов. А вот генератор с водогреем новые – они тоже Ришкины?..

Нет, дом-то не виноват ни в чём, глупая мысль, бедовая напрочь.

Савря тянет за край футболки двумя пальцами, легонько бодает головой в бок, заглядывает в лицо.

– Земля…

Не выстоять тысячелетней ворожбе против ясного опалового взора.

– Идём-ка, воды тебе наведём в корыте, – говорит Ййр, немного очнувшись. – А то всё гнездо требухой пропахнет, разве это дело. И расскажешь, как сдюжила барсука-то взять.

Нет, Савря теперь не пропадёт.

И к девичьей ватажке накануне осени явится уже исправной охотницей, а не маленькой подбиралой. Здесь жалеть не о чем.

Квадраты закатного света сквозь кухонные окна ползут уже к самому потолку. Основательно просушась возле тёплой плиты, доложив о барсуке и передав Ййру что у четверых парней денёчек был славный – особенно у рыжего Ки, который угостился жирным мясом – страфиль устраивается отдыхать.

– Риша долго ходит, – замечает Савря сонным голосом. – Восемь раз туда-обратно не пришла…

– Я пригляжу, спи, – отзывается Ййр.

Ей хочется ещё выспросить поподробнее об убитом Землёй враге, потому что из скупых Ййровых объяснений трудно было что-нибудь понять, но если бы Чистая Смерть хотела теперь говорить об этом случае, то и рассказала бы сразу. Поэтому лучше пока придержать свой расспрос. Савря и так уже догадалась, что дело было смутное; наверное, для верных слов требуется большое время, а наскоро тут ничего не получается. Хотя уж ей-то можно было и поведать, как всё было, на звучном и ясном страфильем наречии…

Ужин неготовлен впервые за долгое множество дней, но орк подкрепляется пустым чаем. К челюсти больше не прикасается. Упокоить её в море, перекалить в огне, зарыть под землю, да хоть в нужник выкинуть – какая теперь разница. Пусть прямо тут лежит, ухмыляется. Её костяная месть, её победа.

Ещё можно было бы за себя подраться, побегать, оставить остров и море, а толку-то? Какая бы ни была хлюзда, а вот на правду и вывела.

Густой подступивший сумрак всё же светел для орочьих бледных глаз. Ййр глядит на уснувшую Саврю. Потом моет за собой кружку, ставит кверху донышком на решетчатую полку – сушиться. Надевает, не застёгивая, рубашку – это её Савря продрала прямо на бугайчике Кнабере, ещё когда у ней когтишки-то были почти вдвое меньше теперешних. Орк натаскивает яркую шапочку. Присев на край царь-койки, поправляет обмотку. И выходит вон, придержав за собой пружинную дверь кухни.

* * *

Последние ночи чередой идут уже зябкие не по-летнему желтят каёмки на берёзовых листьях, и осинник по самым сухим местам совсем скоро полыхнёт нарядными рыжими мастями, задолго до настоящих заморозков.

Ййр спускается вдоль тропки к воротам, и отчего-то орка морочит собственный нюх – совсем не разобрать давности лёгкого Ришкина следа.

Но ворота закрыты изнутри, как полагается.

Могла ли маленькая старшачка махнуть верхом, прямо через проволоку? Ой вряд ли. Да и зачем, если с засовами она ладит?

Бездумно Ййр открывает калитку, не морщится от её скрипучей руготни.

Лодочка так и лежит в сараюхе, показывая чиненое дно. И лодочка, и оба весла. Давно уже их не тревожили. Ййр обходит сараюху полным кругом. Присаживается на корточки, протягивает морю ладонь – холодная волна отвечает спокойным касанием.

Так Риша ещё на острове?

Не поспешила к людям и за людьми?

Ушла бродить-думать, без свитера и без своей шалинки, зато с парой яблок в карманах?

Горхаты шальные, да что же это может означать?

* * *

Никогда ещё путь до выгона не казался таким долгим, но Ййр идёт тихо, не прибавляет шагу. И теперь острый нюх только подтверждает догадку. Шепчутся рослые деревья, наступает раздолье всем умным зверькам, которые знают, что страфили обычно не любят охотиться впотьмах, а глубже в лесу празднуют ночь совы – они тоже знают свой час и свою выгоду.

Ййр шагает через выгон к козьей ухоронке. Шагает молча, но Мэгз, узнав его приближение, подаёт сонный голос – то ли извиняется, что не вышла встречать с обычным лихим боданием, то ли поругивает за такие поздние гости.

– Тиш-ты, балбеска, – шепчет Ййр.

Невероятно – но Ришу срубило крепким сном прямо внутри ухоронки. Обняла покрепче терпеливую тёплую Миньку, приткнулась, не сняв башмаков, спит. И всё это взаправду. Ййру не мерещится.

Поёжившись, орк качает головой – разглядел впотьмах Ритины голые локти.

* * *

Арина Стахова просыпается в холодный чернильный час меж ночью и рассветом – затекли поджатые ноги: укрытие Миньки и Мэгз всё же ближе по размерам к ящику, чем к сарайчику. Хотя бы не замёрзла… Ведь только на минуточку прикрыла мокрые глаза, замерла, прижавшись к живой настоящей козе, чтобы успокоиться и тогда уже что-нибудь придумать – а нескольких часов как не бывало, и решения подавно никакого нет.

Но вопреки всему накануне услышанному – нет и страха, по крайней мере за себя.

Возможно, это её ошибка или несусветная глупость, но…

Рина решается осторожно пошевелиться. И только тут замечает, что она очень надёжно укрыта каким-то старым одеялом на вате. Одеяло пахнет пылью, колотой древесиной и высушенной пижмой.

Потолок здесь низенький – даже с её ростом не выпрямиться как следует. Подтянув край одеяла к себе на плечи, Рина выходит в пустой проём, разминает онемевшие ноги.

Край неба едва светлеет. Голова у Арины странно лёгкая и пустая. В самый час перед чудом рассвета…

– Риш…

Нет, не страшно даже теперь.

Ййр сидит, прислонясь костлявой спиной к стене козьего «домика». Так сидит, будто вся орчья сила его покинула. Молча протягивает Рине что-то, та подходит – взять. Термос с белой крышкой и клетчатыми боками на её памяти до сих пор стоял на кухонной полке, в самом уголке. Рина скручивает крышку и отпивает довольно тёплый чай прямо через краешек.

– Идём домой, – говорит Рина. – И ты мне всё-всё расскажешь.

И нет приказа в её чуть севшем после сна голосе, и нет просьбы. А только простое и ясное знание самого ближайшего будущего.

* * *

Но ведь если рассказывать всё-всё, то самое начало завязалось за два полных года до того, как Рон Финч впервые ступил на берег Дикого.

Двадцать шесть, белохвостая. Элис позже прозвала её Елизаверой в честь какой-то давней росской людской царицы – за лютый нрав даже по страфильим меркам, за беспощадность. Ййр ни о какой царице раньше не слышал, но отчего же не поверить учёной Элис. Ици-Молния, одна из последних крылатых, которых люди Ибрагима ухитрились разыскать и доставить на Дикий.

Белохвостая давно уже не юна. Попав в Страфилев край, своим проклятием она страдает совсем недолго и поправляется одним разом, всего лишь на третий день, когда Ййр подходит её покормить.

Сидела себе как обычно – будто нарочно выжидала, не подойдёт ли кто поближе; дождавшись, вдруг мгновенно мечет на Ййра взгляд холодный и яростный и с места кидается убить. Тело ещё плохо слушалется Ици. Крылья держат ненадёжно. Убийство ей не вполне удаётся, зато удаётся взлететь, изловить ветер, дотянуть до леса и надёжно скрыться в зелёных ветвях.

Гуннар потом обкалывает Ийру разодранный скальп каким-то морозным снадобьем, так что полбашки будто мертвеет вместе с ухом, и долго штопает раны под электрической лампой.

– До кости разодрала, – произносит Марк, подойдя глянуть. – Хорошо, что это ты подошёл её кормить, а не кто-то из нас.

У Ййра глаза сейчас темновато видят, а правый так и вовсе слезится не переставая, но всё же орк замечает, как от этих слов побелел старшак Ибрагим, не иначе собрался за что-то выругать Марка Страшными Словами, а чтобы старый парень кого-нибудь да выругал – такое случается не чаще, чем летний снег.

– Думай, что говоришь, – отвечает Гуннар Марку, как будто тоже обозлившись, и Марк отходит и бормочет объяснения, но Ййр не особо вслушивается. С чего им сердиться? Марк ведь сказал правду. Любого другого из артели белохвостая бы запорола насмерть. Это Ййр больно горазд уворачиваться – поклон Ю, серому засранцу.

Старый парень теперь живёт на Диком реже и неподолгу – растит внучку маленькую, Аришку. Прежде Ййр думал, что уже в скором времени Ибрагим заявится на остров вместе с дитём, но после появления белохвостой на этот счёт берут сильные сомнения. На карточках Ибрагимово внучьё дрыщавое, словно орчонок, и улыбается во весь щербатый рот. Ййру вовсе не удивительно, что Ибрагим меньше теперь здесь бывает и совсем не хмурится, когда подходит время уезжать.

* * *

Учёные люди поговаривают, что белохвостая долго не проживёт, потому что ей не успели пролечить какие-то хвори из числа незаразных, да к тому же и норов у неё не сахарный. Даже со станционной горки можно иной раз услыхать сердитый крик и гомон, какой бывает, когда крылатые отнимают друг у дружки добычу, и Ййр бы об заклад побился, что это белохвостая куролесит, если не силой, так напуском. Белохвостая ненамного ласковей к другим страфилям, чем к станционной артели.

Люди довольно скоро приучаются ходить по острову в твёрдых касках и кольчужных толстых воротниках на войлоке, вроде хомута: и то спокойнее. Прежде наёмники обряжались во всё это добро, когда бывало нужно отловить какую-нибудь всерьёз захворавшую дуру для лечения. Ну, ещё была та дурацкая затея с кольцеванием, но старшак и сразу-то в ней сомневался, и быстро отменил. Ййр не морочится – уворот ему ловчей и надёжней.

На следующую весну, под самый конец того очумелого времечка, которое учёные люди зовут «брачным периодом», Ййр замечает белохвостую с крупным рыжаком, и видок у обоих здорово пощипанный, но совсем не враждебный.

Однажды при ужине орк долго собирает слова и ждёт удобное время, чтобы сообщить:

– Элис, ты чуму белохвостую вроде Елизаверой кличешь.

– Угу, – отзывается Элис. – Она жива? Ты её видел?

– Жива… на большом рыжаке оженилась.

– Как это оженилась? – немного бестолково спрашивает Николас.

– Прямо в воздухе, – отвечает Ййр и показывает руками, для ясности.

Элис хохочет, вот как обрадовала её эта новость. Большому рыжаку она тоже успела придумать прозвище и зовёт его Эмериком. Только перед Ибрагимом Ййр бы рассказал, что белохвостую зовут вроде Ици, а рыжака – Ак, хотя это не точно.

Николас ворчит, что Двадцать шесть всё равно какая-то ненормальная страфиль и ничего хорошего не выйдет, даже если она обзаведётся гнездом и потомством, хотя по возрасту ей как бы уже и не полагается такое отчебучивать, а Элис спорит – для такого вывода мало данных, надо ещё пронаблюдать.

Наёмников приезжает мало. Ййр понимает это так, что крылатым теперь требуется куда меньше присмотра: хвори забирают страфилей редко, да и к двум-трём постоянно мелькающим по острову людям крылатые относятся не в пример спокойнее, чем к пяти-шести. Белохвостая при редких встречаххотя и стращает, но всерьёз нападать уже не пытается. Трижды бывало замечено, где они с рыжаком вьют древесный дом, однако спалившись на таком деле перед станционными, Ици бросает всякое строительство и перебирается в какое-нибудь другое место. При этом летун каждый раз запевает жалобно, уговаривает, и норовит остаться, а белохвостая чума сердится и всё метит его отлупить. Рыжак появился на свет здесь, на Диком. А эта, верно, уже теряла любимую семью и не спешит утихнуть, понимает Ййр.

* * *

Рональд Финч впервые приезжает сразу на долгую зимнюю вахту, и куртка у него на меху – первый сорт. Иногда Ййр даже задерживается в сенях возле вешалки, когда никто не видит, чтобы запустить пальцы в густую бледно-серую подкладку. Это приятно.

Сам Финч довольно молод, хотя уже и не сопляк, и глаза у него по-людски умные, а волосы уже маленько начали отступать ото лба двумя голыми клинышками, как иногда бывает у более матёрых мужчин. С Гуннаром Рон в общем хорошо ладит, а это большое дело для длинной и холодной поры. Ййр не лезет в их учёные дела, но Рона иной раз приятно бывает послушать: как разойдётся, так очень бойко говорит о страфилях, хотя всё больше по-книжному. На самого Ййра Финч нечасто обращает внимание: ведь кто-то должен таскать воду, пилить валежину на чурки, рубить дрова для печек, время от времени чистить сортир. Это Гуннар не прочь иногда с колуном размяться, а Рон к таким развлечениям как-то не питает слабости.

Ййр по обыкновению зимует на кухне. Рону только сперва это не слишком нравится, потому что кухня, по его словам – «общая территория».

– А давай тогда он к тебе в комнату переедет, – хмыкает Гуннар, и Рон почти сразу соглашается, что это тоже не вариант: человеку нужно личное пространство.

В первые годы люди как-то жили по трое-четверо в каждой каморе, помнит Ййр. Но бывало и скандалили.

Время от времени Финч в своих остроумных речах почему-то проезжается насчёт орков, особенно если по вечеру продует Ййру в карты. Однажды Рон спрашивает со значительным лицом:

– Я не понимаю, что ты вообще тут делаешь.

Ййр, полдня драивший полы и стиравший всякое ношеное нательное, поднимает бледные глаза от полуготового черетянного половика, который он присел поплести, и хочет уже ответить: «Да вот – сено кошу и на потолок складываю, не видишь, что ли?» Но Рональду невтерпёж развить свою мысль, и он продолжает:

– Насколько я знаю, на орков спрос в военной сфере.

Ййр прикасается к шрамам от Ициных когтей у себя надо лбом и говорит ровно:

– А я трусоватый.

Мог бы ещё добавить, что из людей, по слухам, отличные получаются пекари, и спросить, с какого перепуга Рон не месит сейчас тесто в ближайшей человеческой хлебопекарне, но толку-то подзуживать. Тем более Гуннару понравился короткий ответ, и он велит Рону отстать от орчары по-хорошему.

– Мало я встречал людей храбрее нашего чёрта, – говорит он.

Рон всё-таки ещё проезжается, что нельзя равнять тварский недостаток мозгов и настоящую человечью отвагу, а Гуннар спорит, посмеиваясь.

Ййр не встревает.

Ййр половик плетёт.

* * *

Во второй раз Рон является через полный год: на летнюю вахту, к Элис в напарники. Уже, конечно, без своей замечательной куртки, зато с роялем-щелкуном. Старшака Ибрагима не видно уже два года; станционные с прошлой вахты как-то говорили, что он всё же очень стар и к тому же чем-то болен, и добра теперь лучше не ждать, но Ийр про себя полагает, что старый парень ещё всем даст прочихаться и обязательно однажды вернётся на остров поглядеть на крылатых и на свои выжившие яблоньки.

В первые седьмички Рон держится так вежливо, что Ййр просто диву даётся – прямо как подменили человека. С Гуннаром Финчу явно было попроще. По приходу тепла Ййр обычно перебирается жить в дровяной сарай, но нынче Элис говорит, чтобы орк не дурил – народу в доме и так мало. Вообще-то Ййр любит смолистый дровяной дух, но спать на кухонном диване здорово и удобно, и он остаётся.

Под самый исход прошедшей зимы погиб Ицин рыжак, не дожил до буйного весеннего времени страфильих драк и песен. Ййр сам слышал над островом горький и протяжный плач белохвостой – так нутро и выстудило, почти до самого донышка. От чего это помер такой большой и сильный летун, Ййр в точности не знает, но мало ли бывает на то причин. Может, перемёрз да расхворался. А может, расшибся от дурацкого промаха при охоте. Ййр никому не говорит, что разыскал её дом в неблизкой низинке. Не говорит и о том, что он там услышал, и что сделал потом. Старшаку бы рассказал, а другим не решается. Опять как начнут спорить про «естественный отбор», того и гляди, все уши свянут.

Ици-то осталась с малюсеньким писклом, получившимся, верно, от осенних воздушных танцев. Таким труднее выжить, а с одним родителем – и тем более. Тут бы в самую пору плюнуть с досады да вот так руками развести: ну всё бывает. Но Ййр решает рискнуть. Невдалеке от Ициного дома появляется пара самодельных кроличьих ловушек, самых простецких: ямка с «крышей» да яблочная приманка на бечеве. Поздний Янтарь, конечно, подвял за месяцы хранения, но вряд ли кролики будут воротить нос.

Позже Ййр находит обе ловушки явно сработавшими на славу – и ограбленными. А маляшка из высокого дома пищит уже веселей. И тогда Ййр разгребает подтаявший снег и выбивает новую ямку…

Лишь однажды орк застаёт в своей ловушке живого кролика – и неподалёку видит белохвостую. Глаза у неё всё такие же яростные и холодные, только в тёмных окружьях, и сама тоща, неопрятна. Взглянув на Ййра, она не торопится напасть и не улетает прочь – только отворачивается, нахохлившись, и сдавленно клекочет. Жри, мол, подавись своим кроликом, злодей, нынче я не сильна, а то бы…

– Ици, – говорит орк. – Ици.

И отступает медленно за голые деревья.

* * *

Летний Рон нравится Ййру куда больше зимнего. Пошучивает про орков он явно реже. Взял даже обыкновение что-нибудь объяснять, а самого Ййра при этом зовёт не иначе как «мой друг» – отрадно такое слышать. Да не так уж много у летнего Рона свободного времени – всё щёлкает на рояле, чего за крылатыми насмотрел, и радуется. Раз Ййр пытается сам рассказать Рону, как сильно горевала Ици по своему помершему рыжаку, как долгим плачем надрывала сердце. Выслушав, Финч в который раз принимается терпеливо объяснять: низших созданий не следует равнять с высшими, что бы там ни казалось и как бы ни хотелось приписывать им глубину настоящих чувств и ясного разума. Ййр не соглашается признать Рональдову правоту, и Финч сперва хмурится, но тут же, будто опомнившись, улыбается и произносит весело:

– Мой друг, я понимаю. Смотри-ка, я сам только что совершил ту же самую ошибку!

А когда Элис не слышит, Рон Финч даже начинает заливать Ийру что-нибудь касательно женщин. Начало заводит всегда какое-нибудь похожее, к примеру:

– Мой друг, не правда ли, когда женщина не реализуется в любви, она…

Тут уж Ййр не способен ни согласиться, ни поспорить, поскольку тех людей, которые женщины, он знает гораздо меньшее число, по сравнению с мужиками или со страфилями обоих полов. На эти речуги Ййр только плечами пожимает и иногда про себя любопытничает: а чего такого же умного Рон заливает в уши Элис об орках, когда самого Ййра нет поблизости?

И лето происходит своим обычным порядком.

И всё нормально. Даже хорошо.

Вплоть до того проклятого дня…

* * *

Ришка сидит на своей застеленной койке, забравшись с ногами, укутавшись в свой красивый плат – морозит её с недосыпу. Ййр – напротив, на стуле верхом, уложив локти поверх деревянной спинки. Чем дальше, тем тяжелей рассказывать внятно, однако Риша слушает все корявые слова, ясная и серьёзная.

– Потом… было, они с Элис собачиться начали. Ну как собачиться. Элис на Рона наорёт, а он тишком так отвечает, и всё с улыбочкой. Она его всё «этикой» ругала. А он «наукой» отбрёхивался. Одним разом, я думал, до драки у них дойдёт. Но нет. Рон извинился тогда и вроде притих. Дней, может, пять прошли смирно…

Ййр смолкает, трёт лицо ладонью. Но Риша ждёт, и орк продолжает.

– Он ведь другом меня звал. Рон Финч. Поймал меня как-то на улице и говорит: «Пойдём, поможешь». Шли долго. Я вроде и смекаю – куда, а сам думаю: да не. Зачем Рону сдалось туда соваться? Подходим уже в самые Ицины угодья, и тут он мне достаёт вороток и каску. «На, – говорит, – сейчас поглядим: если страфиль на добычу полетела, ты слазь, птенца ейного мне достань».

«Да ну. За каким рожном тебе пискло», – говорю.

Он давай объяснять, а я стою столбом и ушами хлопаю, мне-то непонятно!

Рон только рукой махнул. «Не можешь понять – значит, не твоего ума дело, а лезь и достань».

«Да ну тебя к едреням, – говорю, – не дело задумал – дитё у мамки красть. И у какой мамки! Лезь сам доставай: пискло заголосит – Ици тебе кишки выпустит и по веткам развесит».

И ворот с каской под ноги бросаю. И обратно иду. Иду и не верю, что Рон туда полезет, дома ли Ици, нет ли – он же умный. Шагаю, не тороплюсь, а сам жду, когда Рон меня догонит…

А когда он заорал…

Даже имя моё вспомнил…

Понесло меня назад в полный мах.

Рон, видать, пискла-то и пальцем тронуть не успел, только, может, начал наверх подбираться – Ици налетела, и наземь его, а сама молчок, как при лютой охоте. Курточку как есть разодрала, а крови нет, только блестит чего-то… тусклое…

Со второго ли, с какого налёту она и увязни когтями-то в воротке, рвётся-рвётся, а всё не отскочить. Ну, Рон, понятно, орёт, дерутся они, один другого ломают. Рону-то вроде ничего, а долго ли страфили старой крыло изломать?

И тут оба мне орут: «Помоги…»

По-страфильему некрепко разбирал тогда, но уж этот клик – твёрдо.

Я озлился…

* * *

Всё-таки недостаёт слов рассказать, как, не думая, отвёл Рону Финчу подбородок, как приколол под челюсть простым точёным ножиком, как, воя, отпутывал страшные когти Ици от залитого человечьей кровью кольчужного высокого ворота.

– Челюсть она уже последним налётом вырвала, с убитого, – выговаривает Ййр. – Пока я рядом выл лежал.

А Рон всё-таки был умный. У него в курточке такие пластины были вшиты – вроде не тяжёлые, тонкие, не знавши и не углядишь, а процарапать трудно…

Он меня другом звал.

На этом Ййр замолкает уже плотно, и дышит, как после непосильно тяжёлой работы.

Рина думает, что куртка Финча была когда-то предназначена для езды на мотоцикле, и пластины в ней были витогардовые. Десять лет назад ещё никто не знал, что этот материал жутко вреден для здоровья.

– Ис того дня всё изменилось, – говорит Рина тихо. – Страфили признали тебя…

Она не может подобрать верное слово, но, возможно, оно и не требуется. Ййр кивает.

– Признали, да. Я ведь ждал, что сейчас Ици меня рядом с Финчем и положит. А она только пела. Красиво так.

Теперь Рина думает сразу о многом, будто ум у неё разделился на каждую важную вещь. О крылатом народе. О яростной Ици-Молнии и её ребёнке. О гордыне и блестящем уме. О Рональде Финче, от которого ей причудой судьбы досталась такая прекрасная пишущая машинка. О его родных, которые заслуживают правды – но только не такой…

И о написанных законах, для которых страфили – вроде редчайших белых барсов… но орки – вроде одичалых собак.

– И никто… из людей… не узнал?

– Не. Ибрагиму бы я сказался. А он не приехал.

– А я приехала.

– Приехала… вот тебе и рассказал.

Рина подаётся вперёд – дотрагивается до орчьей руки в земляном рыжеватом загаре.

Ййр опускает голову, чтобы коснуться надбровьем её гладкого лба.

Глава 33

Последнее важное дело приходится обдумывать со всех сторон, чтобы вышло правильно.

Безупречно всё равно не выйдет, как ни старайся, – понимает Рина. – Но кое-что можно и нужно сделать – подхватить запнувшуюся жизнь, помочь вновь утвердиться на земле Страфилева края.

Может быть, с материка это казалось бы чем-то глупым или даже преступным. Но Рина сумеет позаботиться о себе, о доме и о земле, и о тех, кто тоже зовёт эту землю – своим домом.

Должна суметь.

Ййр спрашивает Саврю, на что она согласилась бы променять челюсть Рональда Финча, и юная летунья отвечает с изумлением:

– Ни на что!.. Тебе нужно, Рише нужно – я дарю.

* * *

Когда два дня спустя всё существенное обдумано и решено, трое со станции отправляются в путь, сразу после рассветного оклика.

До нужного места они добираются много часов. Ййр ведёт своих не самой короткой дорогой, но самой лёгкой для Рининого шага. Нужно пересечь Дикий поперёк, держа к северо-востоку, огибая Долгую Кручу, и самые густые лисьи трущобы, и болотистую низину – комариную вольницу.

Изредка на своём пути они встречают страфилей; те заняты своей каждодневной жизнью, которую не отложишь на потом, но иной раз крылатые здороваются. Рину пробирает дрожь, когда величавый золотистый летун – лицо в отметинах, надо думать, от многих драк – глядя на неё, не мигая, произносит нараспев «Ньибрагим».

Древесный дом, где жила когда-то Ици-Молния, они минуют, не приближаясь, но Рина успевает посмотреть, как пара страфилей подновляют верх жилища подходящими ветками и скрученными прядями травы; оперение одной – рыжее, кроме молочно-белого хвоста и кончиков крыльев. От этого зрелища Рина тоже ощущает лёгкую дрожь, или правильнее будет назвать – трепет?..

Савря то держится поблизь пеших спутников, то отлучается прочь, но всякий раз без труда их находит. В одной из таких отлучек она снова встречает Ки, и парнишка отчего-то увязывается следом: может быть, любопытства в нём больше, чем некоторой робости.

При недолгом отдыхе Рина рада сесть, вытянуть ноги, разуться и побыть босиком. Голода она совсем не чувствует, но всё-таки съедает заранее приготовленный бутерброд с сыром.

Ийр совсем ничего не ест, только присаживается рядом. Смотрит на пару изрядных каменных лбов поодаль – серые, изукрашенные там и сям разноцветными лишайниками.

– Там и прятал, – вдруг говорит орк, показав рукой.

– Прятал что?

– Рона… мне одним днём не управиться было.

– Ясно, – вздыхает Рина, прожевав кусок бутерброда.

И дальше они молчат, потому что для верных слов не пришло ещё настоящее время, потому что сегодняшний путь ещё не привёл их туда, где эти слова должны быть сказаны.

Слышна только глумливая перекличка Саври с увязавшимся Ки, да поскрипывание какого-то бедного дерева – тот взялся учить Саврю раскачиваться на длинной ветке.

* * *

Море ли проточило в высоком каменном берегу узкую и глубокую щель, древний лёд ли оставил после себя эту сумрачную пустоту? Из тёмной жерловины, из жуткой её глубины, доносится гулкий плеск, отличный от голоса морских волн по соседству, на воле.

Рине так и хочется на пробу запустить камушек.

– С воды не увидать, – произносит Ййр. – с берега – не прочуять. И звери не растащат. И море не будет зря туда-сюда сарыкать. Тихое место. Можно было и поближе, но… я сюда отнёс. Здесь хорошо.

«Да, здесь хорошо», – думает Рина. Сейчас она почти видит, почти ощущает каждый Ййров шаг от оставшихся далеко позади каменных лбов, до самой жерловины. С мёртвым Роном без челюсти, который успел по летнему времени сколько-то пролежать, ведь за один день со всеми ужасными необходимостями даже Ййру было никак не успеть справиться.

Печаль и правда подступают так близко, что почти перехватывает дыхание.

Значит, теперь пора.

* * *

Не то чтобы Ййру вовсе никогда не доводилось присутствовать при настоящих человеческих обрядах. Вот, скажем, на зимней вахте под самый солнцеворот станционные наёмники непременно делали красивый большой венок из еловой или можжевеловой зелени, а Юзуф, тот каждый день улучал времечко, чтобы тихонько спеть своему богу приятную песню на своём наречии людского языка.

Но сейчас перед Ришкой дело отчаянной серьёзности. Должно быть, маленькая старшачка понимает толк в больших обрядах, и к делу она приступает отважно, пускай и с заметным волнением.

Принесённая челюсть лежит в нескольких пядях от края тёмной жерловины на белой тряпице. Орчара, сама Риша и молоденькая серая страфиль стоят перед нею рядком, так, чтобы их тени не касались старой кости. Поначалу Савря подзывала Ки, но тот совсем застеснялся таких таинственных дел и предпочёл держаться подальше.

Помолчав ещё немного, напившись морского ветра, Риша начинает говорить. И голос её порой дрожит, но тут же крепнет.

– Рональд Финч, я не знала тебя… Но ты был человеком, и я тоже человек, и мне жаль тебя.

Ййр слушает большие людские слова, которые Риша сочла пригодными к такому случаю, и понимает из них, что маленькая старшачка, творя здесь собственную свою жизнь, иногда невольно шла по давно простывшему следу Финча: жила в той же каморе, стучала о страфилях книжку на том же самом рояле. И поэтому теперь она первая и так отважно говорит с убитым. И на голую челюстную кость смотреть ей даже не нужно – Ришины глаза полны вольного неба и горького моря, взгляд её далеко, там, где эти двои смыкаются в вечное одно.

– Ничего нельзя было больше сделать, и Ййр тебя остановил. – После этих слов Риша переводит дух, сглатывает – верно, большие слова пересушили ей горло, но заканчивает твёрдо: – Ты человек. Ты не ведал, что творишь. Я человек. Я прощаю. Покойся с миром, Рональд Финч.

Помолчав, Риша взглядывает на Ййра, и тот сперва едва разлепляет немо сжатые губы, но с каждым обжигающе-горьким словом речь даётся орку всё легче, и тяжёлая стынь отступает от его нутра.

– А я тебя знал, Рон Финч. Ты называл меня – «мой друг», а я тебя убил. Ты был умный. А я заколол тебя вот так… как дурака. Ты так хорошо говорить умел. И так слушал плохо. Я горевал, что сделал, а не жалею, что с этого вышло. Я виноват. Этого не поправить. А живу… Ицины отродья все живут до единого, и дочка, и внучьё. Это Риша вот сказала: «Ты не ведал, что творишь», – так она правду сказала. Ты не прощай меня, а я теперь попрощаюсь.

Маленькая старшачка прикладывает тёплую ладонь Ййру над локтем, кивает – значит, справился, годно сказал.

– Я знаю тебя! – неожиданно говорит Савря. Перья на голове и на шее у ней встопорщены, и голос звенит, а лицо насмешливое и сердитое. – Я знаю тебя, ты – мой враг, злой, злющий, ты – беда, и я не прощаю! Мать Гиблых тебя убила, Брат Пропащих тебя убил, и убьёт, и всегда будет убивать! Я тоже буду, если ты полезешь в дом! Оторву голову! Не убивать тебя, враг – нет меня, нет Ки, нет страфилей!! Земля смотрит за тобой, и море смотрит, и мы, страфили, смотрим, с полёта, с высоких ветвей! Ты умер, ты умрёшь, ты никогда не будешь жить!

И Савря смеётся, качает вверх-вниз всем своим лёгким телом, изогнув шею, а отсмеявшись, смотрит на Ййра и на Арину:

– Верно сказала?

Оба отвечают в один голос, ни на миг друг от друга не отстав.

– Да.

Присев, Риша увязывает кость в белую тряпицу – воробьиные пальцы знают крепкий и хитрый узел – потом медлит немного перед тем, чтобы завершить обряд. Бросает челюсть в тряпице в каменную жерловину, и все трое в молчании слушают, как далеко внизу последнюю часть Рона Финча принимает глубокая вода.

* * *

Когда толстенькая стопка бумаги, полосатой от машинописных строк, ровно уложена в ещё крепкую картонную папку

Когда лесная орхидея, молочная любка, наудачу пересажена из жестянки под самую густую и щедрую из яблонь в Ибрагимовом саду

Когда просохшие огородные картошки убраны с кухонной циновки в подвал

Когда чернильная лента снята, благородный «рояль» снова укутан чехлом от пыли и водворён на полку хламовника

Когда госпожа Брук до самого донышка допивает вторую кружку крепкого чаю

Вот тогда Арине Стаховой подходит время покинуть её любимый дом и дикую землю ради разнообразных необходимых дел и свершений в широком мире, далеко за пределами острова.

Чтобы примириться с этим, Рина говорит себе: каждый завершённый день будет только приближать её возвращение. Она уже не ребёнок, она отлично знает, что случиться может очень… всякое, но прямо сейчас можно только верить. И не мучить себя подробными рассуждениями.

Всю дорогу до ворот Ййрово лицо неподвижное, под стать точёной деревянной маске. Лишь поймав беспокойный Аринин взгляд, орк приподнимает уголки губ и говорит:

– Где там Савря барсуков обдирает… опять небось с рыжим усвистали куда. Опоздает ведь проводить, плутовка.

В более или менее пригожий день Савря теперь способна пропадать до ночи, и тут совершенно не на что сердиться. На всякий случай Рина уже успела попрощаться с нею рано утром. Возможно, Рине ещё труднее было бы расставаться со Страфилевым краем, если бы Савря её провожала, но всё-таки до странного пусто в эти минуты без её резкого и звонкого голоска.

Выйдя к самому морю, чтобы помочь стащить моторку Брук на волны, орк по обыкновению разувается, и Арине сегодня даже холодно на это смотреть.

– Риш, ты бахни разочек в колокол, может, Савря близенько. Может, услышит.

– Ладно.

На внезапное появление серой юной летуньи Рина, впрочем, не питает большой надежды, но медный голос рынды у ворот летит над берегом, и есть в этом что-то невыносимо красивое – не смотря даже на то, что короткий звон неприятно оседает в ушах на некоторое время.

* * *

– До встречи, Ййр.

Нелюдское скуластое лицо под тёмным загаром по-прежнему ничего не выражает – только взметнулись кверху рваные уши, и в следующее мгновение Рину обнимает рывком и поднимает с берега жёсткая орчья сила. Рина только успевает взвизгнуть и ухватиться руками за костлявые плечи, а госпожа Брук ругается, что нельзя вот так врасплох хватать честных людей и отрывать их от земли, когда заблагорассудится. Страфильим быстрым манером Ййр целует маленькую старшачку в середину лба, не отпуская, в два шага, переносит с берега и ставит на ноги прямо в лодку.

Смеяться теперь или плакать? А, всё равно ни то, ни другое толком не получится.

Через чих и ворчание лодочного мотора Ййр кричит хрипло, не отводя от Рины бледных глаз:

– Брук! Слышь! Другим разом календарь мне привези!!

– Каледнарь?!!

– Да! Денёчки чёркать!!

Рина только и может, что осесть на скамейку – лицом к Дикому – и помахать рукой. Ничего умнее или уместнее ей сейчас не придумать.

Одна из подкатанных штанин на орчьих штанах сбилась вниз по голени, море темнит потёртую ткань; Ййр стаскивает с головы ядовито-оранжевую шапочку, подымает её в кулаке к небу, да так и стоит, глядя, как газолинка увозит Ришу, Ньибрагим, его маленькую старшачку.

Теперь жить, набравшись терпежу, и ждать.

И денёчки чёркать, если Брук не забудет и в самом деле привезти новый пустой календарь.

* * *

В облачной серой рвани тут и там проглядывает небо, и на мелких волнах вспыхивает солнечное нестерпимое золото.

Рине всё ещё кажется, что она может увидеть яркое и недвижное оранжевое пятнышко – хотя с тем же успехом это может оказаться сполох подступающей осени в кленовой листве над забором. Она не сразу замечает серую тень, летящую к моторке над водой.

Догнав, Савря закладывает круг и вопит:

– А я укрывальники научусь плести!!!

Закладывает второй кружок, круче прежнего, чтобы добавить:

– К Весенним Песням у меня взрослое имя будет!!!

– Я вернусь, – обещает Рина. Расслышала Савря её или нет – одной только Савре известно; страфиль спешит назад на Дикий, и видно, как устали её серебристо-стальные крылья от такого отчаянного рывка.

– Мать честная, не упала бы девчонка в воду, – беспокоится госпожа Брук.

– Наша Савря, – отзывается Рина. – Она долетит.

Теперь жить, набравшись решимости.

И каждым исполненным делом, каждым днём – приближать своё возвращение домой. Туда, где ждёт…

Дедушкин остров.

Страфилев край.

Земля. Её земля.

Послесловие 1

Сэм

«Покажи им наших, чтоб все ахнули».

Нет, успех несомненно заслуженный.

Как и следовало ожидать.

«Наведи шороху».

Пускай среди безликих и восторженных голосов особенно ясно звучат реплики иного толка – «мистификация», «постановка», «не верьте, вот здесь трудился ретушёр, а не фотограф», но…

«Не ссы, Кнабер».

Да. Теперь о Самуиле Кнабере многие говорят всерьёз.

Ринину книжку издали довольно скромным тиражом. Данный факт нимало её не заботит. Обложку украшает та самая фотография, где девушка и юная страфиль глядят друг на дружку. Откровенно говоря, именно успех Сэма и сделал книжке «Страфилев край» основные продажи – неудивительно, что после любой из выставок некоторым захотелось больше узнать об этих самых страфилях…

«Ведь мы же теперь одна банда? Одна артель?»

Невозможно не искать встречи с Ариной Стаховой.

А при встрече – жданной или нежданной – почти невозможно её выносить.

На первых порах Сэм радовался: казалось, скоро всё вернётся в нормальное русло. Рина ни словом, ни намёком не упоминает их ссору накануне отъезда Сэма с острова. Но только теперь она куда больше прежнего говорит о каких-то своих делах и занятиях, а следовательно – меньше слушает. И откуда-то ведь выучилась говорить так, что мимо ушей не пропустишь, а этих самых дел у неё появилось какое-то неприличное количество.

Всё разыскивает неких забытых учёных, или чью-то родню, или старинных знакомых покойного деда. При успехе поиска – пишет бесконечные письма, а некоторым вдобавок отправляет экземпляр своей писанины.

Что не лезет ни в какие ворота – сама навещает в тюрьме этого старого паразита Ходжкина, и после таких посещений расхаживает, по-видимому, совершенно спокойная и довольная.

Не терпя ни малейших возражений, упрямо вникает в разные финансовые и юридические дела, хотя её дед, когда ещё был в рассудке, оставил для этого нескольких специально обученных людей.

Отец Сэма, услышав об этом последнем пункте Рининого сумасбродства, неожиданно щедро хвалит её.

На мгновение у Сэма появляется желание сказать про Рину что-нибудь по-настоящему ужасное. Хоть например про эти её полтора месяца житья на острове, по сути, вдвоём с подсобщиком-нелюдью, которому… который…

Сэм стискивает зубы, чтобы не дать воли злым и недостойным словам.

* * *

– Послушай, Рина, я не понимаю. Если ты веришь, что твоя книга настолько важна, то почему ты отказываешься заняться нормальной рекламой? С твоими возможностями тираж мог бы быть намного больше…

Неужели так теперь и будет? Ждал назначенной встречи. Выбирал достойную кофейню, с хорошими сортами благородных зёрен, с настоящими мастерами по приготовлению напитка, с атмосферой… а она является сюда и уплетает чёртов сырный сэндвич, который в меню-то оказался неизвестно по какой милости.

И сам-то хорош – вместо тщательно продуманного Серьёзного Разговора опять несёт какую-то ерунду.

– Важны страфили, – уточняет Рина. – Сэм, это очень мило, что ты об этом беспокоишься.

– Но почему бы тебе не…

– Знаешь, как-то Ййр учил меня рубить дрова, – Рина при этих словах улыбается, словно вспомнила о чём-то очень хорошем. – Это важно, подобрать топор по руке. Тогда всё получается намного проще. Я решила: пусть сначала прочтут те люди, чьё слово о страфилях имеет вес.

Из колонок негромко играет приятная слуху песня. Слова у неё простые и романтичные. Сэм ловит себя на том, что песня жутко его раздражает.

– И как успехи?

– О, пока никак, – отвечает Рина весело. – Те, от кого я дождалась ответа, не очень-то мне поверили. Совсем как ты предупреждал.

– Что-то ты чересчур сияешь, когда говоришь об этой неудаче.

Рина, кажется, готова рассмеяться.

– Так ведь у дедушкиного фонда уже двадцать девять заявок от солидных учёных, которые возмущены моей неправдоподобной писаниной. Просто рвутся посетить Дикий и лично увидеть, хха, «дрессированную страфиль».

– И ты?..

– Ну, – Рина отодвигает пустую тарелочку из-под сэндвича. – Пятерым самым вежливым я уже ответила, что следующим летом буду готова принять их в гости на станции Страфилева края. Для знакомства, так сказать. И что необходимое оборудование вроде кинокамеры и диктофонов я к тому времени обеспечу, но они могут привезти своё, если им так будет угодно.

Потом Рина рассказывает, что и сама на днях получила приглашение из дальнего далека – из вальдского исследовательского института, за десять лет получившего три поколения инкубаторских страфилей. «Очень милое приглашение», – замечает она. Это постаралась Элис Вестмакотт, она третий год уже там живёт и работает. Рина намерена при встрече извиниться перед Элис от лица фонда и попробовать переманить её обратно.

– Мы ещё заранее советовались, и Ййр считает, что было бы неплохо найти некоторых прежних сотрудников, которых старшие страфили успели хорошо запомнить. Господин Тайхан пока ещё не отозвался, а господин Лейфссон сообщил, что уже староват для долгих вахт, но хотел бы обдумать варианты. Я думаю, он всё-таки не утерпит!

Они советовались.

Нет, всё-таки Рина неисправима.

– А как твои дела, Сэм? У тебя немного усталый вид.

– Всё в полном порядке, – отвечает Сэм, постаравшись сыграть безразличие. Но тут же добавляет, сам не зная зачем: – Представляешь, недавно встретил господина Галахада. На выставке.

– Ух ты!

– Сказал, что горд считать себя моим учителем.

Смешно.

При мысли о встрече с господином Галахадом Сэму разом тепло и грустно. По части светописи старика математика ведь можно считать зауряднейшим неудачником, ведь он ничего не достиг. Его работы ни разу даже не публиковались в серьёзных изданиях. Откровенно говоря, Сэму неизвестно, пытался ли господин Галахад их куда-нибудь посылать. Старик просто… фотографировал. Ради собственного удовольствия.

Да ещё, может, ради «красоты и правды», о которых порой даже думать больно.

И всё же Сэму тепло от того, что господин Галахад им гордится.

– И я горжусь, что мы с тобой друзья, – произносит Рина с ноткой торжественности.

Не почувствовав вкуса в последнем глотке отлично сваренного кофе, Сэм наконец решается сказать:

– Я тут подумал, может, ты бы хотела со мной поехать на пару недель куда-нибудь в красивое место? В Аззанмари?

Ведь конечно же, Рина не сможет ему отказать. Ведь она наверняка тоже устала от этого сырого и стылого предзимья. Ведь сейчас Сэм скажет ей, что хотел бы поехать с ней не «как друзья», а…

– Нет, – говорит Рина мягко.

– Да ерунда, ты же можешь отложить эти свои дела. Или сама выбери время, когда тебе будет удобно.

И тогда Рина говорит самую ужасную вещь на свете, хотя голос её по-прежнему мягкий, сочувствующий.

– О, дела я могла бы отложить. Но ведь ты спросил, хочу ли я поехать. Я не хочу.

* * *

Опустошение.

Хоть плачь, хоть смейся – ведь заслуженным успехом после вдохновенного большого труда полагается наслаждаться, а нынче на душе глухая тишь и сырые сквозняки.

В свободные дни, если не идёт дождь, Сэм заставляет себя гулять. Меряет шагами Фрартон, тот самый Фрартон, в котором вырос, и город отчего-то кажется незнакомым.

«Земля честно тебя несёт, человек. Что ж ты её так лупишь? Пожалелся бы, шёл бы мягче…»

Долгая ходьба, хоть и бесцельная сама по себе, делает ужин вкусней и сон крепче.

Со второй недели таких прогулок Сэм умудряется подхватить лёгкий насморк, но в целом на сердце понемногу становится легче. Даже появляется желание прихватить фотоаппарат на очередную вылазку и щёлкнуть что-нибудь просто так, без замысла, без внутреннего огня, начихав на собственные богатые знания о законах настоящего искусства светописи.

Старая дама с белым котёнком за пазухой.

Руки мясника.

Детская беготня с мячом на дворовой площадке.

Сизое голубиное крыло.

Девушка в чёрном берете, бросающая взгляд в зеркальную витрину.

Рыжий пёс, ожидающий хозяина или хозяйку на привязи возле продуктового магазина.

Словом, обыкновенная чушь, в меру сентиментальная или отвратительная – можешь поздравить себя, знаменитый Самуил Кнабер, ты фотографируешь как обыкновенный неудачник.

Но от этого тоже почему-то легчает.

Какая роскошь – достичь великой цели и оставить её позади.

Просто щёлкать, на чём бездумно зацепился взгляд, и совершенно не волноваться о будущем собственных – очевидно дурацких – кадров.

Наверное, их даже проявлять необязательно, хотя иногда у Сэма возникает и такой интерес.

В конце концов, даже те пять недобровольных снимков, с самой первой плёнки в Страфилевом крае, он всё-таки проявил. Будто в насмешку, все они получились очень отчётливыми, пускай и смотреть на них невозможно и как-то стыдно.

Зубастая усмешка, бледные невыразительные глазища в лёгком прищуре.

Шейная жила, резкая тень под подбородком, мятая складка тканины на костистом плече.

Тёмные руки наотлёт, край футболки, чуть выбившийся из-под ремня.

Рубец за ухом, длинный и голый.

Пустая открытая ладонь.

«Хорош, всё-то не трать. Ребятки поняли».

Наверное, следовало бы их уничтожить, эти фотографии. Или отдать Рине. Но пусть пока полежат. Ничего страшного. Пусть пока полежат.

Ведь Сэму понемногу легчает.

* * *

В двух с половиной тысячах вёрст к югу от Фрартона ноябрь уже гораздо теплей и суше.

Путешествовать одному на машине – это не то чтобы верх комфорта, но Сэму, пожалуй, это по нраву.

Так восполняется пустота; глупое ощущение потери и неудачи уже не способно лишить сна и аппетита, да и ссадины на лице почти уже незаметны.

Подруги матери как-то болтали, будто белые пляжи Аззан-мари – отличное средство от сердечных ран. Пожалуй, для Сэма и сама дорога уже является сильно действующим лекарством.

Накопил силы в долгих и бессмысленных прогулках, пережил одно коротенькое, но неприятное приключение – что ж, Сэм Кнабер, самое время отправляться в настоящий путь, и будь что будет.

И музыка с местных радиостанций иногда способна приятно удивить.

По собственному выбору Сэм вряд ли стал бы такое слушать.

Когда из автомобильного приёмника раздаётся тягучий женский голос, Сэм сперва сразу тянется к выключателю.

Слушай, лишь тебе спою

О беде своей…

Но песня отнюдь не причиняет стыда или страдания.

Как удивительно вспомнить эту же самую песню, спетую далеко за краем настоящего человеческого мира.

Нет, Сэм, конечно, не собирается подпевать этому старью.

Ну разве только самую малость.

* * *

Зона отдыха возле очередной заправочной станции далеко не безлюдна, хотя и не переполнена. Поэтому Сэм про себя немного удивляется, заметив, что кому-то взбрело в голову расположиться подальше от таких несомненных благ цивилизации, как столы и скамейки – на грязноватой траве прямо возле угла стоянки.

По-видимому, это те два мотоциклиста, которые обогнали его «авис-корде» около получаса назад. До Сэма долетает громкий бесстыдный смех и весёлый голос:

– Ой, да ну ты чё творишь, чертила…

Пара мотоциклов Сэму хорошо видна. Тяжёлые металлические звери, явно не новые на вид, но, что называется, холёные. И совсем не похожи на модные «кафе-рейсеры», которых в последние несколько лет по крупным городам развелось изрядное количество.

Нет, в этих очертаниях видна совсем иная поэзия…

Самих ездоков почти не видно, и Сэм ощущает слабый укол любопытства. Мотоциклисты зачастую народ колоритный. И отлично смотрятся на снимках. Хотя приближаться к некоторым из них бывает совсем небезопасно.

И тут же любопытство Сэма подскакивает во весь рост, как пнутое, потому что над пыльной кожей седла одного из дорожных чудищ внезапно возникает пара очень лихо закинутых ног в истёртых кожаных сапогах: мотоциклист с чего-то вздумал пройтись вниз головой, на руках.

Через несколько секунд эксцентричный мотоциклист, не упав и не сбившись, принимает более приличное положение, отряхивает руки.

О. Теперь Сэму ясно, почему эти двое не пошли в нормальную зону отдыха.

– Размяться малость никому не повредит, – заявляет орчара своему товарищу. У него – или у неё? – ядрёно-красная коса, нахальные жёлтые глазища, жирно обведённые чёрным карандашом, а на выбритом наголо виске начертано не вполне приличное слово.

Вот чудно. Второй, тоже поднявшийся на ноги, совершенно точно принадлежит к роду человеческому, а всё-таки с этим орком у него гораздо больше общего, чем с таким же человеком – Сэмом Кнабером.

Никто на свете не посмеет упрекнуть Сэма в том, что жизнь ничему его не учит.

И хотя недавняя попытка сфотографировать на улице незнакомого молодого орка началась и закончилась тем, что ушастый, не говоря худого слова, с разворота прописал Сэму костлявым кулаком прямо по физиономии, но двух таких красавцев нипочём нельзя упускать!

… и на ЭТОТ раз Сэм спросит разрешения.

– Добрый день. Простите… – Сэм, волнуясь как школьник, глядит на двух этих странных друзей. – Я Самуил Кнабер. Фотограф.

Виду них чуть настороженный, но нисколько не враждебный.

Молодой человек с длинными крашеными волосами – он стоит чуть ближе – пожимает протянутую руку Сэма.

– Алекс Файруотер. Преподаватель, – отрекомендовывается он.

Нелюдь тоже не брезгует рукопожатием – даже стаскивает с правой кисти «беспалую» грубую перчатку.

– Орда, – выговор гортанный, внятный, а взор не тусклее страфильего: мёд и смола. – Фотомодель. Если я тебя правильно понимаю, пацан.

– Если вы согласны, то есть – вы оба… – Сэм отчаянно рад.

Конечно, вряд ли подобные снимки могут иметь успех. По крайней мере, в ближнем обозримом будущем.

Но сейчас Сэму это абсолютно без разницы.

Пусть они просто будут.

Пусть будут.

Послесловие 2

Рина

Пологие долины Вальда совсем не похожи на угрюмый Страфилев край. Природа здесь на первый взгляд куда ласковей и роскошней. До цветения азалий ещё остаётся месяц или два, но даже теперь легко вообразить себе Вальд во всей прелести его яркой весенней поры.

Научно-исследовательский институт птерогоминид принимает наследницу Ибрагима Стахова как дорогую гостью.

Дорогую… Богатую. Полезную. Чересчур юную и невежественную.

Чудесный – и совсем новенький – городок, лаборатории, оснащённые по последнему слову техники. Уникальная экосистема, созданная и поддерживаемая под тремя колоссальными сетчатыми куполами. Самоотверженный труд множества умных, очень умных людей и дварфов…

Рина с первого дня не может отделаться от сжимающей нутро тоски.

Здесь бедой пахнет. Старой бедой. Так бы Ййр сказал.

Ха, птерогоминиды. Здешний учёный народ, по крайней мере при Рине, предпочитает именно это общее название: звучит оно весомо. Хотя теперь остались только страфили. Гарпий можно изучить разве что по дюжине сохранившихся столетних чучел, а эллопод – и вовсе лишь по ископаемым останкам…

В первые три дня Рине со всей возможной учтивостью показали тщательно отобранные участки здешней повседневной реальности. Лабораторное оборудование, конечно, не может не впечатлять. Как и бесценные, специально разработанные инкубаторы – все пустые, но в полной готовности, если в этом году удастся дождаться нескольких живых яиц. Потрясающие защитные костюмы для необходимой работы под куполами, похожие на старинные глухие латы. Особый пернатый костюм для начального выкармливания. Внушительная кухня для приготовления кормов. И весьма недурной кафетерий для сотрудников.

Существ, которые живут и умирают под сетчатыми куполами, Рине так и не удаётся рассмотреть толком, но девушке кажется, что они невелики по сравнению со взрослыми летунами и летуньями Страфилева края. Ещё они явно гораздо охотнее карабкаются, чем расправляют крылья – залезают иногда под самый верх, на страшную высоту, молчаливые, сосредоточенные. Один раз под малым куполом, где сейчас содержатся четверо взрослых самцов, подымается пронзительный галдёж – но Рину, разумеется, никто не допускает узнать, что же там стряслось.

В конце концов, Арина Стахова приехала сюда всего лишь завести знакомства на будущее, а не вмешиваться и не лезть, куда её не просят.

* * *

Элис Вестмакотт оказывается примечательной личностью. Ровно вдвое старше Рины и вдесятеро красивее, она кажется сошедшей со старинного полотна. Правда, прекрасные женщины на старинных полотнах если и бывали обременены одеждой, то уж точно не такой: свободные джинсы и рубашка с карманами выглядят скорее атрибутами простого механика или работяги. На Рину госпожа Вестмакотт, доктор наук, поглядывает с любопытством, но первое время держится отстранённо, а среди коллег всё больше помалкивает. И Арина про себя задаётся вопросом: насколько сильно прошедшие шесть лет могли обкатать характер и манеры той вспыльчивой и крутой Элис, которую она успела узнать из немногословных рассказов Ййра?

Лишь под вечер третьего дня, когда большая часть сотрудников покидает главный корпус, Элис подходит к гостье. В руках у Элис книга; обложка небрежно обёрнута коричневой плотной бумагой. Госпожа Вестмакотт одаривает Рину сдержанной улыбкой. Рассеянно оглянувшись по сторонам, отгибает краешек коричневой обёртки.

За мгновение до этого Рина уже знает, что увидит – собственный «Страфилев край».

– Чёрт побери, когда-то это были МОИ голубые тапки, – признаётся Элис с сухим смешком.

– Я надеюсь, вы не против, что Савря с ними поиграла, – говорит Арина ровно-доброжелательным голосом.

Элис в ответ делает какой-то странный жест – будто хотела махнуть рукой: мол, пустяки! – но в последний момент решила, что это было бы чересчур экспрессивно.

– По пятницам, – сообщает Элис, – я обычно ужинаю после работы в кафе «У Джо». Это недалеко. Там подают жареную картошку и рыбу в пивном кляре. А ещё там можно посидеть и поболтать, если есть о чём.

Что ж, сегодня как раз пятница.

– Я давно хотела с вами поговорить, – отчего-то Рина начинает говорить тише обычного. – Знаете, Ййр о вас рассказывал.

* * *

– Мне довелось лично знать вашего деда. Правда, совсем недолго. Я тогда приехала на Дикий впервые, только на пробный срок…

Без лишней спешки отдав должное картошке и рыбе, можно приняться и за беседу. Бокал тёмного крепкого пива перед госпожой Вестмакотт уже наполовину пуст, но говорит она так, словно загодя каждую фразу взвесила.

– Знаете, сперва мне казалась забавной его эта его манера… ваш дедушка, стоило ему только заметить какую-нибудь страфиль, каждый раз здоровался. И знаете, они на него не шипели. Они слушали. Иногда, бывало, и курлыкнут – безо всякой враждебности – прежде, чем улететь.

– Дедушка всегда верил, что страфили разумны. И он был прав, – замечает Рина.

Элис, кажется, никак не реагирует на это заявление.

– Там, конечно, случалось разное… Некоторые инциденты моё нынешнее начальство расценило бы не иначе как позорную халатность и полное пренебрежение к безопасности. Иногда мне казалось, что только чудом никто из сотрудников ещё не погиб и не был искалечен, но почти всегда дело обходилось малой кровью. – Элис делает неторопливый глоток из своего бокала, прежде чем продолжить. – Но не мне одной приходило на ум, что Ибрагимовы страфили не очень-то горят желанием причинять нам вред. Как большинство диких созданий, они просто предпочитали, чтобы их оставили в покое… За всё время моей работы на Диком я имела удовольствие наблюдать только одну действительно агрессивную особь.

– Двадцать шестая, белохвостая, – произносит Рина. – Вы назвали её Елизаверой.

На долю секунды Элис приподнимает бровь – может быть, не ожидала, что Рина настолько хорошо осведомлена?

– Старушка Елизавера, – Элис с улыбкой покачивает головой. – Только она одна казалась злобной по-настоящему. Вы, наверное, в курсе, откуда у Ййра на голове рубцы?

Рина кивает.

– Однажды она едва не добралась до самого Ибрагима. Я это видела и до сих пор готова присягнуть: когти Двадцать шестой щёлкнули в полупяди от его лица. Это произошло внезапно. В одно мгновение. Знаете, что тогда сделал ваш дед?

Рина впервые слышит эту историю. И хотя она прекрасно знает, что ведь дедушка остался цел и невредим, сердце у неё пускается вскачь и суставы на секунду делаются совсем ватные.

– Чёрт меня дери, он даже не отпрянул. Елизавера едва не содрала ему лицо с черепа, а Ибрагим только приподнял руки и сказал: «Добрый день, госпожа летунья. Вижу, вы очень сердитесь»… – Элис очень похоже воспроизводит дедушкин росский акцент, у Арины даже мурашки бегут по рукам.

– Елизавера уселась повыше, в древесную развилку, а господин Стахов, не сходя с места, несколько минут нёс всякую околесицу – таким приятным светским тоном, немного нараспев. И она слушала. У меня просто ноги приросли к месту, это не метафора. Позже Ибрагим только сказал, что эта «госпожа летунья» и не думала по-настоящему нападать, а только пугала, потому что сама была испугана и ждала от нас беды. Он сказал: «И она в своём праве. Как и её родичи. Не удивляйтесь её злобе – лучше удивляйтесь мудрому терпению всех прочих крылатых на этом острове…» Если откровенно, тогда я думала, что ваш дед немного…

– Чокнутый, – подсказывает Рина, усмехнувшись.

Элис опускает ресницы, но через малое время взгляд её снова ясен и прям.

– После двух с половиной лет здесь, в Вальде, я начала больше верить его словам.

– Почему?

Элис вздыхает глубоко, сжав губы, и в этом вздохе Рине чудится не печаль, но раскалённая нутряная ярость.

– Потому что это, – лёгкий кивок, предположительно в сторону знаменитых куполов института, – это уже не страфили.

* * *

Никакого пения. Только скрежет или истошный крик.

Молодые самцы во время сезонного буйства гормонов пытаются убивать друг друга – стоит замешкаться, и это им удаётся.

По архивам следует, что те несколько взрослых птерогоми-нид, с которых и начался колоссальный проект Вальдского института, погибли, так и не проявив воли к жизни, но с детёнышами – чем младше, тем лучше – дела обстояли гораздо перспективнее. Подрастая, некоторые юные страфили даже делали неуклюжие попытки сооружать гнёзда – впрочем, попытки были не слишком упорные, и вскоре это сложное поведение попросту исчезло. Под сетчатым куполом, в тёплом климате, при уже оборудованных сотрудниками укрытиях от дождя…

– В первое время, – говорит Элис, – под купол к молодняку выпускали двух-трёх живых кроликов, и они несомненно проявляли охотничий инстинкт. Правда, кролики погибали скорее не от когтей стаи, а дохли просто от измора после долгой беготни и попыток где-нибудь спрятаться.

Родительский инстинкт тоже дал сбой. Первые самки, выросшие под куполом, даже не пытались высиживать яйца – хотя нападали, когда яйца пытались у них забрать. Впрочем, вероятнее всего, это потому, что к тому моменту они уже догадались, что содержимое яйца отлично можно съесть, если расколоть прочную скорлупу…

Рассказ Элис сух и бесстрастен; изложение фактов, без лишних подробностей. Из десяти лет существования института уже седьмой год самки и самцы содержатся раздельно, после того, как подросшая номер восемь, одна из самых перспективных по состоянию здоровья, принялась калечить молодых самцов, выцарапывая им глаза. Теперь раз в год назначенные пары сводят; разумеется, под контролем, но даже самый предусмотрительный подход ничего не гарантирует: иной раз вы получаете оплодотворённое яйцо, но чаще – пустышку. Иногда вы получаете убитого или искалеченного редчайшего птерогоминида, лишение премии и строгий выговор от вышестоящих. Тем не менее, число вальдских страфилей понемногу растёт; уже идут разговоры о необходимости четвёртого купола. А когда в ближайшем будущем будет окончательно отлажена процедура искусственного осеменения…

– С этими детьми никто не разговаривал, – говорит Рина скорее самой себе.

– На данном этапе это запрещено. Мы и без того знаем, что они превосходно копируют звуки, даже необязательно речь. Но не подумайте, будто я жалуюсь, – сквозь зубы произносит Элис, почти уже расправившись со своим пивом. – На самом деле Вальд открывает наиболее блистательные возможности.

Рина смотрит на Элис, и в глазах у девушки всё плывёт.

– Ведь вы наверняка уже ознакомились с потрясающими работами наших биохимиков. Некоторые разработки, скажем, препараты на основе костного мозга птерогоминид – иначе как чудом и не назовёшь.

Помолчав, Элис добавляет ещё, медленно и негромко:

– Я думаю, вы понимаете, что гипотеза о высокой разумности этого вида не встретит здесь бурных восторгов.

– Но вы не биохимик, Элис. Вы этолог. Скажите. Вам не хотелось бы вернуться в Страфилев край?

Вот сейчас следует проглотить сдавивший горло комок и сказать те слова, которые Рина давно уже заготовила: «От имени фонда Ибрагима Стахова я приношу вам свои извинения за те обстоятельства, при которых вы вынуждены были покинуть остров Дикий. Теперь за Страфилев край отвечаю я. И я гарантирую вам…»

Элис откидывается на стуле и смеётся.

Этот резкий смех до жути напоминает Рине хохот Саври над тёмным провалом скальной жерловины, перед старой челюстью вечного её врага, бедного Рона Финча.

– Предлагаете мне променять Вальд на эту вашу стылую глушь? Я даже не говорю о том, что с меня там могут запросто содрать скальп, но, господи, вы всерьёз думаете, что я оставлю это р-а-й-с-к-о-е место ради долгих вахт на вашем острове, в хибаре с дровяным отоплением, в компании подсобщика-нелюдя? Моего старика-отца просто кондрашка хватит, когда он узнает, что его дочь окончательно свихнулась. Я согласна. Когда вы хотите, чтобы я приехала? Мне нужно ещё привести здесь в порядок кое-какие дела… Ох, не смотрите на меня так, Арина. Простите… я, правда, уже почти потеряла надежду.

* * *

Через пару дней, накануне своего отъезда, Рина получает от Элис приглашение выпить чаю. Вальдский институт силён и богат; даже одиноким сотрудникам, таким, как Элис, предоставляются пусть небольшие, но всё же отдельные и очень комфортные квартирки в симпатичных малоэтажных домах.

Элис открывает дверь. В простой тёмной майке и пёстрых домашних шароварах, с гораздо более вольным узлом кудрей на затылке, она выглядит моложе своего возраста. Рине приходит на ум, что поразительная учтивость «летнего Рона» объяснялась именно внешностью этой женщины; десять лет назад в её тяжёлых медно-рыжих волосах ещё не было заметных проблесков благородного серебра и наверное не было этих морщинок на лбу и в углах глаз.

Вряд ли можно назвать жильё госпожи Вестмакотт недостаточно комфортным или уютным. А всё же не очень-то похоже, что за два с лишним года Элис пустила здесь корни: кроме книжных полок и забавного зелёного ковра, обстановка кажется немного казённой. Впрочем, кто знает, может, здесь такие правила для проживающих? Рине это неизвестно, да и не очень-то любопытно.

На этот раз беседа сразу идёт не в пример свободнее и без всякого пива. Обе благоразумно не касаются вопроса разумности летуний, но зато Элис пускается в воспоминания о Страфилевом крае, и Арине доставляет удовольствие слушать её. Девушка чувствует, что ей оказано доверие. Возможно, Элис давно ни с кем не делилась такими мыслями.

– Ибрагим Стахов говорил о них, как о мудрых и великодушных созданиях. Люди поумнее меня говорили ему: «Давайте без откровенной ереси, страфили – хищники, убийство лежит в основе их природы». А он видел в них безрассудные, чистые души.

В монографии Гуннара Лейфссона те же самые страфили – осмотрительные и сложные существа, в своём большинстве они терпеливы, решительны. Эту работу критиковали за то, что автор усматривал личную волю там, где поведение можно было бы объяснить инстинктом.

Юзуф Тайхан, – Элис тепло улыбается при этих словах, – наблюдал за физикой их движения. Я не знаю, применяются ли теперь его выводы и рассчёты по биомеханике полёта, но этот мой коллега никогда не уставал восхищаться совершенством их эволюции. Видите ли, он довольно религиозный человек – а среди нашей братии это не так уж часто встречается. Для Юзуфа «эволюция», как ни странно, была синонимом божьего замысла.

Рина понимает, и ей даже жарко делается от этого понимания.

Ну как тут удержаться от вопроса!

– А вы? К каким выводам о страфилях пришли вы? Там, на острове…

– Вряд ли эти выводы можно причислить к образцу научного мышления, – Элис качает головой. – В основном я описывала частности. Но раз уж вы спросили – мне показалось, что они те ещё стервозины!

Обе смеются всласть, благо повод действительно неплох.

* * *

Элис не хочется говорить о существах под куполами, и это можно понять. Она только упоминает вскользь, что по результатам стандартных поведенческих тестов наиболее сообразительные молодые особи показывают приблизительно тот же уровень, что и собакоголовые приматы, и один из сотрудников остроумно прозвал страфилей Вальдского института летучими обезьянами.

После этого они говорят уже только об острове.

Несмотря ни на что, можно перевести дух, похихикать над проделками удивительного каменного козла – батюшки Мэгз и Миньки; узнать, как Ййр в первый и единственный раз попробовал чёрный кофе – и позже нехотя сообщил, что орчара в его годках и так борзой, незачем переводить на него эту «борзянику-ягоду»; как однажды лечили и выхаживали голенастого юного летуна, укушенного ядовитой змеёй. В то время, по общему соглашению сотрудников, подобные попытки предпринимались уже только при подозрении на заразную болезнь, вроде парши или инфекции глаз, с которыми люди уже научились неплохо справляться. А этого Ййр приволок на станцию – страдающего, хныкающего, с лилово раздутой лапой и различимым следом от гадюжьих зубов – и упрямо повторял: «я не понял, вдруг заразное». Совершенно очевидное враньё, да орк кажется и не ждал, чтобы ему поверили. И как полдозы испытанной человеческой сыворотки всё-таки совершили чудо…

И хотя рассказы Элис щедро пересыпаны грубыми словами, а иногда и настоящей бранью, слушать их не в пример приятнее, чем её же гладкие, корректные и сухие сообщения в кафе «У Джо».

Ещё Рина замечает – важно это или нет – как Элис аккуратно обходит, казалось бы, неизбежные упоминания Рона Финча.

Рина так и не решается напрямую спросить эту проницательную женщину, верит ли она, что Финч утонул. Ведь наверняка были же вещи, которые она просто не могла не заметить. Изменившееся поведение страфилей. Пропавшая одежда и пара обуви. Горе и вина Ййра – или он смог сразу после случившегося так надёжно их спрятать?..

Когда Рине уже пора прощаться с госпожой Вестмакотт, та вдруг снова переходит на почти официальное наречие. Правда, оно совершенно не вяжется с её весёлым лицом и грациознонебрежными движениями.

– Арина, – говорит Элис, слегка прикоснувшись к руке своей гостьи. – Насколько мне известно, сегодня утром вы имели деловой разговор с нашим директором.

– Верно, – отвечает Рина.

– Видите ли, я случайно узнала примерное содержание этого разговора… вы хотите выкупить у института пару страфильих яиц вместе с автономным инкубатором. И перевезти их на остров.

Рина знает, что в теории всё может получиться. В конце концов, радиочастоты, губительные для небесных летуний, не вредят зародышам внутри яйца. А переносные инкубаторы в институте давно уже не используются: их всё равно собираются списывать.

– Профессор Тэйл сказал, что обдумает моё предложение, но даже в самом лучшем случае будущей весной я могу рассчитывать только на одно…

Элис со вздохом качает головой.

– Не могу похвастаться орчьим слухом, но после вашей беседы с профессором моих ушей коснулось ещё кое-что. Вам продадут пустышку. Или задохлика, неживое яйцо.

Рина чувствует, как запылали щёки от жгучего гнева.

«Буду рад пойти вам навстречу, госпожа Стахова. Если только совет моих коллег одобрит… Постройка четвёртого купола – это нешуточные расходы, и эти средства не будут лишними… Но вы же понимаете, никто не может гарантировать вам жизнеспособный экземпляр… множество факторов… первичное выкармливание – трудная дисциплина… мы, конечно, снабдим вас подробными инструкциями…»

– Большое спасибо, Элис, – произносит Арина. – В таком случае я…

– Вы вернётесь сюда к середине марта, – усмехается Элис. – Гром меня разрази, мы увезём отсюда хоть одного. Это я вам обеспечу, прежде чем уволюсь отсюда.

– Но как вы думаете убедить профессора Тэйла…

– Чёрта с два я буду его убеждать. Мартышкин труд. На ночные дежурства у инкубаторов не требуется больше одного сотрудника. Яйца же не имеют привычки безобразничать. Я их подменю.

Послесловие 3

Земля

Последний снег ещё держится по самым тенистым лесным смычкам, а холостые парни и даже некоторые страфили из матёрых уже начинают хвалиться расцвеченными перьями на груди, подымают на пробу хохольники, пробуют голоса задиристо и отважно.

Море совсем проснулось. Студёной лаской обжигает руки.

Уже совсем скоро можно будет дождаться от моря и первого настоящего танца, и Брук с припасом; не то чтобы здоровому орку на Диком когда-нибудь всерьёз угрожал голод, к тому же крупа и тушёнка ещё остались. А вот персики вышли, ещё когда море вовсю ломало свой ледяной доспех.

Минувшая зима из последних семи, пожалуй, точно была самая лёгкая. Не так уж она тянулась. Одна молодая опасная летунья в серебряном пере полагает, что это всё из-за людских чудес: электричества и календаря. Хотя, может статься, что тяжёлый деревянный дом на горке веселее жил в эту зиму, потому что берёг от холода не только орчару и его коз, но и саму летунью…

На днях явилась довольнёхонька, после полных трёх суток отлучки – гордясь и красуясь, поведала: теперь звать её Сур. За такое славное имя пришлось даже подраться с двумя девицами, вздумавшими её обсмеять!

Вот и следи теперь за своим языком, горхатова тварь, чтобы не позвать лишний раз по-бывалому, Саврей. Раз уж стало мало прежнее прозвище, разве гоже его трепать? Пискло махонькое, и то обратно в скорлупку-то не запихнёшь. А тут такая летунья!

Пусть и поджимает иной раз сердце: ведь скоро, совсем скоро, глядишь, насовсем отселится. Может, и навестит когда, а может, и нет. Одно можно сказать точно: когда бы Сур ни надумала обзавестись своим собственным домом, а выйдет он небывалым, всем крылатым на удивление. Поздней осенью, при начале ученья, она ещё, бывало, рвала когтями свои первые плетения из липника и черетянки: выходило сперва вкривь и вкось. Минька и Мэгз быстро отвыкли тогда пугаться её яростных воплей, тем более что обрывки неудавшихся половиков умные козы доедали только в охотку. А уже к исходу зимы летунья даже сама выдумала, как орчанским манером можно выплести и нечто вроде короба, и подобие крепкой круглой корзины: нужная вещь на любом хозяйстве, пускай у страфилей оно ещё долго будет за небывалое диво.

Нынче с утра Сур ещё дома.

Доплетает край своей второй корзины, и край выходит зримо ровнее, чем прежде. Летунья шипит на сонную Мэгз, чтобы не подбиралась та к подготовленным прядям черетянки, но поглядывает ласково и лукаво.

– Земля! Земля!

– Чего?

– У тебя что же, хохольник?!

– Отросли, чалые… Видишь, в косы убрал.

Три коротенькие тугие косы, длиной в ладонь – одна ото лба и две пониже – и впрямь торчат по затылку, словно какие-то перья.

– Земля! Ты чего так улыбаешься? Хорошее думаешь?

– Ай, сон приснился глупый.

– Расскажи!

– Дану.

– Расскажи-и.

– Ох…

На самом деле трудно подобрать верные слова – орчьи-правские, людские ли, страфильи? – чтобы рассказать такой сон. Сон, который радует, и смущает, и наполняет невесомой печалью. Однажды, ещё давно, снилось такое: будто на островных яблонях, прямо меж густого весеннего цвета, вдруг выросли крупные незнакомые плоды, и совершенно ясно было, что это персики. Словами пересказать – ну, чушь и чушь; а как передашь, что сладкий сок тёк по пальцам, по подбородку, а был он отчего-то тёмнокрасным, и обмирало нутро ужасом и восторгом, и заходилось от сладости?!

– Сплю и гляжу: у меня дитё родилось, – произносит Ййр. – Маленькая маляшка. Чудная… Будто и не орчонок – вся, значит, кругом себя пушистая. С коготками. И пахло оно по-Ришкиному. И глаза такие же были серые. Вот.

– Хороший сон, – одобряет Сур. – Мамушка говорит: хорошее пискло снится всегда к большой радости. Вот Риша вернётся скоро…

Ййр вздыхает.

Приедет ли, как знать.

* * *

Легко ждать по времени осенних бурь, обдирающих с деревьев последние листья.

Легко ждать по чёрному предзимью.

Легко прождать насквозь всю холодную зиму, выплетая своё ожидание между прочих необходимых дел, будто ещё один длинный половик – день ко дню, как стебель к стеблю.

(А ещё эта длинная яркая куртка, Ришкин подарок – Эсгрин-Малой сам-один привёз предпоследним разом, со съестными припасами из лавки.

Стоял перед воротами, и ломало парнишку от страха, как бы он ни старался это скрыть.

Под орчьим же вопросительным взглядом принялся молоть околесицу про какую-то соседку тёть Оливию, которая уехала в город, к детям, договорилась с отцом, вот его, Малого, вместо себя и прислала.

«Погоди, не клопочи. Оливия – это кто такая?»

«Ну Брук…»

Уехала. В город, к детям.

Наверное, Малой углядел тогда что-то такое на Ййровом лице, от чего счёл нужным поскорее добавить:

«Да она не насовсем! Она только в гости…»

Оба тогда после этих слов даже дух перевели.

«Замёрз, гляжу, – забрать часть поклажи в руки, удивляясь про себя на пухлый и лёгкий чёрный целлофановый пакет, крест-накрест оклеенный почтовой липкой лентой. – Идём, что ли, чаю пошвыркаем».

Что ж, навряд ли то чаепитие можно было назвать особенно весёлым или таким уж дружеским, да Ййр и сам толком не понимает, с чего это взбрело парнишку позвать. Зато в чёрном пакете обнаружилось чудо: новенькая куртка цвета пламени, тёплая, как печка. Сама Риша её Ййру сосватала, по журналу. Приятно, когда на мороз есть такая куртка. И ещё отчего-то приятно вспомнить, как Малой чаёвничал, глаз не сводя с молодой страфили, которая за тем же столом городила башенку из доминошных костяшек. До того на неё глядел – даже кружку мимо рта проносил то и дело).

Но теперь на весеннем тепле славную куртку уже особенно не поносишь.

И ждать становится трудно.

* * *

Зачеркнуть с утра вчерашний квадратик календаря – из-под карандашного следа проглядывает блестящая угловатая цифра.

Распороть макушку оранжевой шапки и подшить край, чтобы непокорным новым косицам удобнее было торчать.

Проводить Миньку и Мэгз на выгон – сам же вчера подновлял и готовил деревянную ухоронку, да и весна в этом году нахальная, быстрая: по луговинам уже полно молодой травы.

Нащипать в горсть нежных верхушек с еловых лап, для пахучей заварки.

Над островом гуляют песни – ярые и шальные, а то полные совсем особенной тоски.

Иногда Ййр может различить голоса Сур и рыжего Ки, и эти два голоса, кажется, звучат согласно. Не то чтобы юной Сур было так уж интересно всерьёз обзавестись парой прямо теперь, но уж побахвалиться-то на Весенних Песнях – дело.

Дома Ййр принимается приводить в порядок Ближнюю.

И всего-то делов – аккуратно вынести старые подстилки, подмести, вымыть гладкий пол.

Снова пустеет дом.

А в груди стучит глухо, и от ожидания горечь эта над горлом. Жжёт. Ни половинки персика не осталось, чтобы толком её заесть…

Может, вымыть ещё окошко – всё руки занять.

Почему бы нет. Гожая мысль.

* * *

Немного опомнившись, Ййр обводит взглядом преобразившуюся Ближнюю.

Одно да другое.

Руки занять.

Ха.

Снова маленький стол у вымытого окна, и стул со спинкой. Рояль-щелкун на столе – под чехлом, но пыль с чехла стёрта тщательно. Старая тумбочка тоже на прежнем месте. И кровать в углу, опрятная, застеленная свежим на людской манер. Только укрывальника на полу не хватает, черетянного, жёлтого. Да Ришкиной красивой шалинки через изголовье койки.

Не хватает.

Куда сбежать раздышаться, если не к морю.

* * *

Горькая вода холодна ещё – даже для орчьей шкуры, но здесь можно кричать. Можно задать лютого плясу по мокрым камешкам, вдоль сизых волн, покуда в глазах не потемнеет, покуда дыхание вольного моря не остудит нестерпимо пылающее нутро.

И когда ноги уже держат некрепко, и бока ходят тяжело от сбитого долгим плясом дыхания, бездумный взгляд цепляет на дальних волнах тёмное, почти неразличимое пятнышко.

Время здесь будто и не идёт.

Только солнце совершает свой путь, и становится понятно, что кому-то взбрело мерить залив на лодке. Вроде крупновата для посудины Брук, и Ййр решает подождать ещё немного.

Моторка держит прямо сюда, и вот уже можно различить, что это Эсгриново старое судёнышко.

А возле носа сидит кто-то маленький и растрёпанный, сидит и машет рукой.

* * *

Какие бы трудные битвы ещё ни ждали маленькую старшачку на матёрой суше – битвы из тех, что ведутся правдой и словом – теперь она выстоит.

Потому что жил на свете Ибрагим, и Восходящий Ветер расправил крылья.

Потому что Страфилев край поёт.

Потому что неодолима эта дикая земля никакими проклятиями.

Потому что она – Риша, и слово её в правде – крепче клыка во рту, крепче кремня в мелу: вернулась…

На этот раз у Риши с собой довольно много вещей, и книг, и даже старая вертушка для музыки в таком особом маленьком чемоданчике – для трудных битв старшачке не раз придётся покидать остров, но вся эта поклажа отнюдь не сломит орочьего хребта: ведь это значит, что Риша впрямь желает здесь ЖИТЬ. Одним кровом и очагом. Возвращаться. Набираться сил.

А самое важное едет в круглом тёмном кофре с толстыми стенками и донышком. В крышке устроены продухи, как для живого, и от продухов можно почувствовать ровное тепло. Маленькая старшачка тянет Ййра за рукав, чтобы пригнулся, и говорит тихонько, что они с Элис действительно вроде как украли страфилье яйцо на далёком юге, прямо из огромадных клеток. Ййр почти беззвучно смеётся от радости.

– Нам пришлось задержаться, – говорит она. – Элис говорит, срок уже вот-вот! Иногда оно покачивается и даже пищит. Я назвала его Панч. Думаешь, это не очень глупо? Я знаю, страфили не дают имён своим младенцам.

– Это очень умно ты придумала, Риш, – выговаривает Ййр, удивляясь, как это голос у него звучит почти по-обыкновенному, и слова складываются – всё одно к одному. – Пусть будет Панч.

Ййр несёт кофр с Панчем, прижав его к боку. Во второй руке и за спиной ещё полно всякого разного, и несомненно, нужного, но не идущего ни в какое сравнение с кофром-самогреем, изнутри которого и взаправду нет-нет да раздаётся тоненькое, сильно приглушённое мяуканье.

– Так ведь и я Саврю Саврей называл, – говорит орк. – Выросла. Теперь она – Сур.

– Сур – это значит?..

– Снегодождь с ветрюгой, чуешь, когда такая хлябь серая сплошняком с неба валится, – Ййр улыбается гордо. – Только самые могучие летуньи при этой хляби рискуют охотиться. Только самым опасным такое имя под стать… А, вон она!

Они уже поднимаются к самой станционной горке, и тут Риша замирает, сбившись с шага, и тихо ахает.

На самой крыше стоит рослая страфиль, поджарая, вся серебряная, с опаловым взором.

Увидев, что Риша её заметила, летунья вскрикивает звонко, улыбается, отталкивается ногами от черепицы, чтобы слететь и чинарём поздороваться.

И в полёте на одно мгновение её крылья заслоняют золотое Солнце.

Орчанская песня о Сорокопуте

Вместо кожи теперь – земля, земля.

Вместо мяса – земля, земля, земля.

Обнажённая почва, ни хмеля, ни ковыля,

А до края сырая земля, земля.

Ворожба не дружба ударила издали́ –

И лежи пластом изумлённой сырой земли.

Ворожба под горло ударила издали́ –

И лежи покорно голым пластом земли.

В сердцевину, в грудину, в мякоть, под самый дых –

Так ровняют роняют лютых и молодых.

Живородный живот поджат – и земля землёй,

Лунно-белая лонная кость, ни овёс, ни ость – землёй.

Хаану хаану уже не встану – жалей, живи,

В жилах грязь вместо нежноярой густой крови́.

Вой надрывом, оскалься криво, не стой, живи –

В жилах грязь вместо нежноярой густой крови́.

И не охнув, не сдохнув, не вскинув рук,

Обратившись землёю и в землю покинув круг,

Разве дыбом от гнева встанет земля, земля?

Разве дыбом от страсти встанет земля, земля?

Только дыбом от гнева встаёт земля, земля,

Только дыбом от страсти встаёт земля, земля,

Только дыбом под небом живая земля встаёт,

И поёт, обнимает своих и берёт своё.

С сердцевины, с грудины, и в мякоть, и в самый дых –

За землёю идёт сотня лютых и молодых

И глаза их горят зверино в весенней мгле,

Их доспехи, их руки, их лица в сырой земле.

Потому что неутолима земля, земля,

Ворожбою неодолима земля, земля,

И трещит хребтина у чародея у короля,

Потому что неумолима земля, земля.

Вместо кожи теперь – земля, земля,

Вместо мяса – земля, земля, земля,

Обнажённая почва, ни трона, ни короля,

А до края сырая земля, земля.

Слаще мёда, пьянее хмеля, в моей крови

Тонкий запах отважной влажной живой земли.

Слаще мести, пьянее лести, в моей любви –

Чистый запах отважной влажной нагой земли.

Вместо кожи теперь – земля, земля. Вместо мяса – земля, земля, земля. Обнажённая почва, ни хмеля, ни ковыля, А до края сырая земля, земля.

Ворожба не дружба ударила издали – И лежи пластом изумлённой сырой земли.

Ворожба под горло ударила издали – И лежи покорно голым пластом земли.

В сердцевину, в грудину, в мякоть, под самый дых – Так ровняют роняют лютых и молодых.

Живородный живот поджат – и земля землёй, Лунно-белая лонная кость, ни овёс, ни ость – землёй. Хаану хаану уже не встану – жалей, живи, В жилах грязь вместо нежноярой густой крови. Вой надрывом, оскалься криво, не стой, живи – В жилах грязь вместо нежноярой густой крови.

И не охнув, не сдохнув, не вскинув рук, Обратившись землёю и в землю покинув круг, Разве дыбом от гнева встанет земля, земля? Разве дыбом от страсти встанет земля, земля?

Только дыбом от гнева встаёт земля, земля, Только дыбом от страсти встаёт земля, земля, Только дыбом под небом живая земля встаёт, И поёт, обнимает своих и берёт своё.

С сердцевины, с грудины, и в мякоть, и в самый дых – За землёю идёт сотня лютых и молодых И глаза их горят зверино в весенней мгле, Их доспехи, их руки, их лица в сырой земле.

Потому что неутолима земля, земля, Ворожбою неодолима земля, земля, И трещит хребтина у чародея у короля, Потому что неумолима земля, земля.

Вместо кожи теперь – земля, земля,

Вместо мяса – земля, земля, земля, Обнажённая почва, ни трона, ни короля, А до края сырая земля, земля.

Слаще мёда, пьянее хмеля, в моей крови Тонкий запах отважной влажной живой земли.

Слаще мести, пьянее лести, в моей любви – Чистый запах отважной влажной нагой земли.

Content

Валера Дрифтвуд
Земля

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Послесловие 1 Сэм

Послесловие 2 Рина

Послесловие 3 Земля