Денис Епифанцев

Участники

© Д. Епифанцев, 2020

© ИД «Городец», 2020

© П. Лосев, оформление, 2020

* * *

Дима пошел укладывать детей, и тогда Оля взялась убрать посуду.

После шума, звуков и голосов. Громких приветствий. Звонкого стука каблуков о твердый паркет, а потом раз – и тихий, мягкий басовитый удар о толстый ковер и слышно, что слегка запнулась, приостановилась взглянуть под ноги. Легкого перезвона хрусталя люстры, когда проезжает трамвай и вдруг совпадает пауза в разговоре и музыке. Шуршания виниловой иглы в конце диска, чтобы Дима перевернул пластинку, и льющегося в такт этим шуршащим постукиваниям из бутылки в наклоненный узкий бокал на длинной ножке. И смеха, когда немного пены вскипело через край на руку. После музыки: обрывков Леонарда Коэна (Dance me to the end of love) вперемешку с небыстрым джазом. После звяканья вилок о фарфор, потому что бисквит оказался слишком мягким, опасной искры бокалов за знакомство и встречу. После глухого рокота курильщиков на террасе и громко проезжающих машин внизу, рычащих вдруг среди ночи в центре города на предельных оборотах, и звуков города, которые отделены легким тюлем, но из-за распахнутых летних окон то влетающего в комнату, то вылетающего наружу, как дыхание цветочного великана, давно перебравшегося в город. Топота играющих детей. Стука льда о толстое дно в последнем (у меня отличный односолодовый – ты обязан попробовать), громких прощаний, скрипа половиц, шуршания ковра, щелчка замка.

После шума, звуков, голосов, топота и шорохов мы оказались в отчетливо шоколадной полутьме.

– Почему шоколадной? – спрашивает Оля. Она склонилась над столом, над эрмесовской пепельницей, и занята делом.

Дима пошел укладывать детей: смотрит, чтобы они переоделись в пижамки, почистили зубы, и, если попросят, почитает им большую, тонкую, неудобную книгу с картинками. Оля взялась убрать посуду, а я вызвался помочь. Она несла на кухню тарелки с закусками, блюдца и чашки с недопитым, стаканы, бокалы и все другие ложки и вилки. Я, сняв пиджак и закатав рукава, выбрасывал остатки в ведро и загружал в зев посудомоечной машины, похожей на улыбающуюся собаку с огромной пастью. Оля закрыла окна, сдвинула шторы, поправила диванные подушки и погасила свет. Хозяйка (так в доме называют приходящую горничную – бодрую женщину шестидесяти лет, которая следит за порядком) придет завтра и приберется, но это не повод оставлять тарелки до утра.

Заглянула на шаг в дверной проем проведать Диму и детей. Немного оглушила теплота детской и ее запах. Бровями и подбородком спросила, как дела. Я поставил кофе на огонь. Кухня темная, горит свет в коридоре, пара лампочек в вытяжке и красный круг плиты подсвечивают джезву снизу.

Зайдя, Оля неплотно прикрывает дверь. Становится темнее, и в этой полутьме тонкие руки с браслетами выглядят немного прозрачными, а серое платье сливается с фоном. Она протягивает руку и берет не глядя, на ощупь, пепельницу с каминной полки, а чуть дальше, ближе к стене, стоит наборная яшмовая шкатулка: из нее она вынимает пачку сигарет и полиэтиленовый пакетик с травой. Снимает пару толстых свечей и ставит на стол. Еще пару зажигает на камине.

– Не против?

Массивная белая каминная полка уставлена вазами с сухими цветами, вазами без цветов, коробочками со специями и чаем, жестяными коробками из-под чая с пуговицами и нитками, лежат книги с рецептами, блокноты с рецептами, открытки и журналы, глиняные необожженные горшки с луковицами тюльпанов и фарфоровые статуэтки, у которых что-то откололось (это что-то собирались приклеить, и теперь они лежат рядом: фигурка и ее часть).

Свечи горят неровно, тени немного подрагивают, когда проходишь рядом: расплываются и снова собираются в ясный силуэт.

Она снимает тяжелые клипсы и кладет рядом с моими запонками, потом устраивается на диване и с выдохом нога об ногу снимает под столом каблуки. Крутит ступнями.

На ней длинное в пол шелковое платье и некрупный жемчуг в два ряда. Макияж имитирует отсутствие макияжа. Короткие светлые волосы. Прическа под горшок, и поэтому она похожа на Жанну д’Арк. Только на Жанну из фильма Люка Бессона, а не Дрейера. Платье не обтягивает, но красиво драпирует ее худую фигуру мальчика-подростка.

– Ты любишь такое, да? – Она смотрит на меня искоса, разминая в пальцах сигарету и осторожно высыпая табак.

– Что именно такое? – переспрашиваю я. Кофе почти сварился, и я, помешивая, жду не отрывая глаз от коварно неподвижной поверхности.

– Бросить реплику и потом начать говорить о чем-то другом. Пара абзацев описания. Какой-нибудь флэшбек или наоборот перформатив – рассказываешь, что случится завтра. Завести другой разговор. Никакого прямого нарратива, все слегка смещенное. Такой медленный смоляной водоворот, который утягивает куда-то не в центр, но в сторону. Медленное соскальзывание.

Я отрываю взгляд от кофейной шапки и улыбаюсь Оле.

– Почему полутьма отчетливо шоколадная? – снова спрашивает она.

– Я хотел богатый эпитет. Чтоб было такое слово, из которого было бы понятно, каким густым был вечер: звуки, вкусы, разговоры. И все вместе смешивалось во что-то отчетливо богатое и насыщенное. А потом, когда все кончилось, то противоположность: тишина и полутьма, некоторая молчаливость, но это молчание очень понимающее, молчание, в котором двоим комфортно, им хорошо вместе молчать – такое молчание, вот эта противоположность, она тоже богата на оттенки. Не просто полутьма, а продолжение.

Я ставлю на стол прямые идеального светло-серого оттенка чашки, обведенные по краю золотом, с блюдцами, и разливаю кофе.

– Ты будешь? – Оля показывает на пепельницу, расписанную яркими попугаями, в которую она высыпала табак из сигареты, положила немного травы из пакета и теперь, перемешав, помогая себе второй рукой, начала собирать смесь обратно в бумажный сигаретный цилиндр.

– Нет. У меня еще встреча. А трава меня всегда немного давит.

– Возьми тогда себе ликера с верхней полки к кофе.

В резном буфете с цветными стеклами в дверцах на верхней, закрытой на ключ, который тоже лежит в яшмовой шкатулке, полке стоит несколько толстостенных бутылок с домашним ликером и множество разных рюмок: все сироты из разоренных наборов. Вот эту я знаю – Оля делает ею кружки теста для домашних пельменей.

Я беру рюмку с копченым стеклянным телом, короткой толстой ножкой и огранкой типа «принцесса». Ставлю на буфет и начинаю искать подходящий ликер: открываю бутылки одну за одной и нюхаю содержимое.

– Бери смородину. Вон ту. Пузатую.

Налив тяжелого и черного, закрыв дверцы и спрятав на место ключ, я возвращаюсь к столу. Рюмка слегка вибрирует о мраморную столешницу.

– Ты пишешь? Что будет?

Оля изящным жестом слегка по дуге, с чистой высокой нотой фарфора о мрамор, двигает мне кофе и сама делает глоток из своей чашки. В пепельнице уже лежит аккуратно свернутая гильза. Сладость ликера умножается на его самодельную крепость и делится горькостью кофе. Я запинаюсь, не могу говорить, надо как-то уложить это сложное вкусовое сочетание: что за чем читать, в каком порядке слушать.

– Не знаю. Текст. Может, что-то выйдет.

– Роман?

– Не-ет. Не роман. Это очень громко. Так сейчас никто не говорит. Роман. Ну из приличных людей. Тем более, это очень специальный жанр. Там есть герои, у героев есть дело, они куда-то идут. Что-то делают. Там есть сюжет, арки разные, действие, последовательности. У меня просто люди сидят в разных местах и о чем-то говорят.

– Диалоги?

– Возможно. Даже, скорее всего, да.

– Ну это тоже почтенный жанр. Но сюжета не будет? Никого даже не убьют?

– Ну, в начале – да. Там было убийство. Да.

– Расскажи.

– Ну это была история про женщину, она была успешной, красивой, средних лет.

– Я ее знаю?

– Не думаю. Частично, конечно, но она без выраженного прототипа. Она больше похожа на героинь кино. В ней должно было быть что-то такое немного пластиковое, плоское. Она такая женщина, которая жесты и манеры взяла из фильмов начала 80-х. Такая Алексис Керрингтон. То есть в жизни это совершенно нелепый персонаж, а когда в тексте, то даже красивая: порывистая, чувственная, с остроумными репликами и особой манерой курить.

– Алексис? – Оля улыбается.

– А что? Примета? У нее дочь-подросток.

– Это важно?

– Ну, я думал, что по сюжету эта девочка-подросток должна будет пережить «смерть матери» и ничего не почувствовать. Хотел поговорить об отстраненности. Отчуждении.

Оля поднимает голову, смотрит на меня внимательно. Она замечает эти невидимые кавычки, которыми я окружил «смерть».

– Это такой странный феминизм? Ты думаешь, для девочек «смерть матери» то же самое, что для мальчика «смерть отца»?

– А разве нет?

Она поднимает брови с сомнением.

– То есть там так: после очередной удачной сделки Ира, героиня, которая пропадет, она отправляется к своему любовнику. Он, вообще-то, парень-эскорт. Или лучше жиголо? Я помню, где-то, почему-то кажется, что у Агаты Кристи, но, скорее всего, нет, было слово «кугуар». Не говорили «жиголо» или «эскорт», говорили «кугуар». Красиво, правда? Вот. Он парень-эскорт, но она с ним спит регулярно, знает его давно, так что можно, наверно, говорить о постоянном любовнике. Другой ее постоянный любовник – партнер, с которым они вместе работают. Но там было другое – он был ровесник, и у него была семья, и она поддерживала его сексом, поднимала ему самооценку и давала возможность быть слабым. А тут, напротив, этот парень: он молодой, крепкий, с хорошим телом и здоровым цинизмом. С ним она чувствовала себя слабой, с одной стороны, а с другой – молодой и сильной: а не матерью и бизнес-партнером.

Там было такое описание, что она сидела у Андрея, его Андрей зовут, была такая же ночь, они тоже сидели на кухне, он варил кофе, а вы знаете, что если герой варит кофе, то автор, скорее всего, говорит от его имени или он важный для автора персонаж, она курила, отпускала все вокруг и на секунду забывала о себе, и сквозь нее сегодняшнюю просвечивала другая – шестнадцатилетняя она, которая немного удивленно оглядывалась вокруг и говорила: постойте, я же здесь, вот я, откуда все это: эти руки, это лицо.

Я делаю глоток кофе, откидываюсь на спинку дивана и оглядываюсь вокруг. Вот как это выглядит: темные окна, над плитой горят лампочки, на столе свечи, в доме тихо, тикают часы на каминной полке, светло-серая ваза с золотым рисунком, в которой стоят сухие цветы, в этой полутьме похожие на борщевик, стол с холодной мраморной столешницей (я медленно передвигаю ладонь с нагревшегося места на холодное), две чашки крепкого кофе, пепельница, рюмка с тяжелым ликером, две клипсы, запонки, чайные ложки с узором, двое с общей темой для разговора.

– А потом?

– Потом они проводят вместе ночь. Утром она, как обычно, платит ему, вызывает такси и уезжает. И исчезает.

– Убийство? Это он ее убил?

– Не знаю. Я хотел, чтобы это было как «Приключение» Антониони. Чтобы исчезновение – повод для начала. А потом, в какой-то момент, что-то случается, как-то за рутиной и новыми удивительными открытиями все забывается и про нее просто забывают.

Оля допивает кофе, встает и мягко, слегка придерживая подол, идет к холодильнику. Открывает, и все сразу же становится совершенно другим. Для меня она похожа на героиню американской фантастики, за которой прилетели инопланетяне. Для нее в этом белом свете я выгляжу как олень, застывший на трассе в свете фар мчащегося на высокой скорости автомобиля. За мной вырастает гигантская абстрактная тень.

Она достает бутылку минералки и возвращается.

– Почему же ты не написал? Или ты написал?

– И да и нет. Я написал диалоги, паузы и сюжетные ходы. Написал те главные вещи, размышления героев о своей и чужой природе, которые хотел проговорить.

И все равно в финале все выглядит глупо.

Есть что-то странное для меня сегодня в придумывании героев и событий, сюжетов, что за чем движется. Мне все время кажется, что это какой-то обман. В этом нет жизни. Я читаю чужие тексты и за редким исключением вообще не вижу там живых людей.

Есть как бы две крайности: совершенная искусственность, как у Джойса, с одной стороны, и ясновидение, суперреализм, как у Толстого. Это, мне кажется, крайние состояния литературы. У Толстого ты видишь вместе с автором. У тебя открывается такое окошко в книге, и там показывают живые картинки. Лучше уже не сделать. Это предел.

У Джойса тебе сначала объясняют правила, а потом предлагают по ним играть. Игра эта увлекательная, страшно веселая, и ты не замечаешь, что все придуманное. Эта придуманность напротив работает на твою веру, на твое видение. Да, это все понарошку, но мы вместе с автором притворяемся, что взаправду.

А есть середина. Там гладкопись, курсы писательского мастерства, метроном и план: первый герой, второй герой, шаг направо, шаг налево, поворот, третий герой. На сотой странице должны расстаться, на двухсотой странице должны встретиться. Все расписано, предсказуемо, стерильно. Герои могут вызывать симпатию, могут не вызывать – не важно. Ты видишь, как автор с секундомером в руке старательно пишет.

Но мир-то больше и разнообразнее, он гораздо-гораздо насыщеннее, и мотивация людей тоньше, и чувствуют они острее.

Талант автора, мне кажется, должен быть в том, чтобы придумать мир, описать его так, чтобы у меня не было ни капли сомнений. Не в том, чтобы придумать сюжет, а в том, чтобы та история, которую ты придумал и которую теперь рассказываешь, даже если она совершенно дурацкая и фантастическая, но чтобы мир, в котором происходит эта история, был непротиворечивый и полноцветный. Должно быть правдиво и органично. Твоя история, какой бы странной, нелепой или фантастической она ни была, в этой рамке должна быть правильной. Уместной и правильной.

Вот в чем талант, мне кажется.

Понимаешь, да?

Поэтому мне и скучно читать. И самому писать такое.

Дверь открывается, и входит Дима. Он переоделся в спортивные штаны и толстовку. В руках у него тонкий кашемировый плед. Он разворачивает его, и молча кладет на плечи Оле, и хочет пойти дальше, но Оля тянет руки к Диме, берет его руки в свои, тянет к себе и вниз так, чтобы он наклонился, и, когда он наклоняется, целует его в губы.

Дима улыбается и целует ее в ответ.

Потом он наливает себе стакан сока из холодильника, выпивает его, немного морщится от холода, моет стакан под струей воды, вытирает руки и садится позади Оли, обнимая ее за талию.

Смочив палец слюной, Оля слегка протирает забитую сигарету, чтобы она стала влажной и не горела слишком быстро. Потом немного проводит под ней зажигалкой, чтобы высушить и, в конце концов, немного помассировав тело сигареты пальцами, закуривает. Вдохнув, она замирает, выдыхает и через секунду медленным, изящным жестом, держа косяк вертикально, отводит руку в сторону.

– Расскажи про нее.

– Что?

– Прочти. Какая она? – Оля отклоняется назад и ложится на грудь Диме. Она поворачивает голову, чтобы видеть мужа, смотрит на него снизу-вверх и протягивает ему косяк, он осторожно губами тянет в себя воздух, а когда достаточно, чуть-чуть касается ее живота.

Они выглядят так, как будто их тела сделаны именно для этой позы: идеально совпадающие всеми изгибами.

Я нахожу на телефоне гугл-диск и открываю файл.

Через десять минут приезжает Ира. Она одета в легкую рыжую шубку из лисы, красные сапожки с массивной золотой молнией и мягкое трикотажное платье, которое выгодно обтягивает ее тренированную фигуру. На сгибе локтя она несет красную вместительную сумку Hermes. В этой сумке собрано все, что может понадобиться в течение дня, недели, месяца. С каждым годом сумки становятся все тяжелее и вместительней.

Она чуть привстает на носках, тянется вверх и целует Андрея в губы. Просовывает холодные руки в красных перчатках ему под пальто, касается его спины, опускает ниже и трогает ягодицы.

Ей нравится это ощущение рук в перчатках тонкой кожи, которые касаются дорогой костюмной шерсти, под которой объемные твердые мышцы.

Водитель такси смотрит на них с любопытством: высокий, наголо стриженный парень в пальто на голое тело и женщина, которая так тщательно следит за собой, что выглядит почти одного с ним возраста, а значит, вполне может быть в два раза старше.

Девушки возраста этого парня, его ровесницы, водитель заметил это недавно, разглядывая пассажиров – мать и дочь, сейчас выглядят как-то старше и грубее. Женщины, которым больше, выглядят намного лучше, как-то даже моложе, что ли. Аккуратнее. Ухоженнее.

Они идут в сторону дома. Водитель смотрит в телефон на приборной панели и принимает заказ. Автомобиль уезжает резко, с каким-то немного животным звуком.

И снова становится кристально тихо.

Она громко рассказывает историю, которая вообще-то довольно скучная, но она рассказывает ее весело и таким образом, что через некоторое время понимаешь, что это не информация, а песня – ей без разницы, о чем говорить, ей просто нужно говорить. Голос звонко отражается от замерзших звенящих стволов деревьев, и Андрей представляет, как из-за деревьев на этот голос выходят лесные разбойники.

Есть что-то опасное в том, как беспечно ведет себя Ира. В том, как она поет эту песню.

Андрей давно заметил это свойство. Оно его ничуть не трогало, но иногда, когда они оказывались в каком-нибудь общественном месте вместе – иногда она звала его на закрытую премьеру в кино или какую-нибудь презентацию, куда-то, где нужно было выглядеть вечерним образом, но при этом можно было немного шокировать приличную публику тем, что приходишь с парнем-эскортом моложе тебя – иногда он видел, как она вела себя в других ситуациях. У нее был талант, какое-то чутье, ее личная сверхспособность: она флиртовала всегда. Даже самый простой вопрос, самый банальный – «как пройти?» или, например, «который час?» – даже на такой вопрос она отвечала не задумываясь, не вглядываясь в спрашивающего, инстинктивно отвечала так, что у того, кто обращался к ней, возникала мысль, что он сказал ей комплимент, а она ответила что-то такое легкое, и дальше можно предложить выпить вместе кофе и она согласится и засмеется таким смехом, после которого в кино и книгах мужчины теряют головы. Это было ее оружие. Она внушала это мужчинам: он остроумный и интересный собеседник, он сексуально привлекателен и состоятелен, у него еще все впереди, и если он захочет, то всего добьется. Внушала, что ее смех – то, что он искал всю свою жизнь.

Чего они – эти мужчины – не знали, так это того, что, если чуть усомниться в ее правдивости, даже на секунду отвлечься и перестать обращать на нее внимание – она тут же теряла все силы. Если первый контакт не зажигал все солнце сразу, то как будто включались лампы дневного света. Она горела, но искусственно: холодно и ровно. Имитировала свет.

И она тоже это знала. И тогда начинала говорить без остановки. Заговаривать свою осечку.

Но, – Андрей курит и думает, – это не защитная реакция. Там, в глубине, под этой кожей, этим слоем грима, этой яркой шубкой, этими атрибутами успешной жизни, живет Другая Ира. Это не притворство – наоборот: вся ее Настоящая Жизнь – притворство. Она просыпается утром и до вечера притворяется тридцати-с-чем-то-летней женщиной – серьезной, умной, в деловом костюме – хотя на самом деле она семнадцатилетняя девочка, которая пытается выбраться из лжи.

Она думала, когда-то давно, что если начнет притворяться старше, чем она есть на самом деле, если начнет вести себя серьезно, если будет носить строгие костюмы, стричься по-взрослому, носить сдержанные украшения – то ее начнут воспринимать серьезно. Это добавит ей очков. Даст фору. Поможет добиться своих целей. И однажды она действительно начала себя так вести, так одеваться, так говорить, так выглядеть, так жить.

Она уже не притворялась. Она так хорошо сжилась с этой маской, так естественно в ней себя чувствовала, так искусно пользовалась преимуществами, которые это притворство ей давало, что не заметила, как стала той, кем хотела быть.

– Зачем ты носишь маску? – спрашивала героиня комикса загадочного героя-лучника.

– Чтобы меня можно было узнать, – отвечал он.

Тогда она не знала этого правила: чем ты притворяешься, в то ты и превращаешься. Сейчас она мучительно пытается понять, как размотать этот клубок обратно. Как отменить всю эту ложь. Ведь это же ложь. Она на самом деле такой никогда не была – это все не ее, она просто слишком долго притворялась. Но этой лжи так много, а попытка вернуться к правде причинит боль стольким людям, которым она не хочет причинять боль. Всего этого так много: ответственности, обязательств, связей, людей, детей, мужей и партнеров по бизнесу. Их так много, что не думать об этом легче, чем пытаться решить.

На кухне Андрей ставит джезву на газ.

Ира находит сигареты и зажигалку в гладкой шелковистой прохладе кармана шубы и тоже идет на кухню, с ногами забирается в широкое низкое кресло, выуживает из пачки тонкую длинную розовую с золотым фильтром, немного крутит и мнет в пальцах, хрустит плотно набитым табаком и щелкает зажигалкой. Андрей вытряхивает в ведро толстостенную пепельницу из зеленого стекла, тяжелую, модную в семидесятые, а теперь винтаж, споласкивает под краном, протирает сухим до скрипа и ставит рядом с ней.

Ей хорошо.

Господи, как же ей хорошо!

Такая ночь: зимняя и холодная. Уютная квартира: натопленная и яркая. Возможность забраться с ногами в мягкое кресло с пледом и подушками (откуда у него это умение создавать уют?), затянуться глубоко и сладко сигаретой. Затянуться. Спокойно затянуться, дать дыму заполнить легкие. Не нужно никуда спешить, не нужно «выкурить сигарету, чтобы найти решение», или «успокоиться», или «проветрить голову», или «повод выйти». Курить спокойно, закрыв глаза и наслаждаясь самим процессом. Как хорошо.

И такая возможность: приехать ночью к парню и то, что за этим последует. Наконец-то можно перестать быть той, которая всем нужна, и стать той, которая ты есть.

Ей как будто снова семнадцать. Она делает что-то стыдное, что осудят, но такое нежное. Она чувствует тепло в животе, чувствует, как напрягаются мышцы спины, их тянет, как утром, когда потягиваешься, когда всю тебя вытягивает, и сильные руки в этот момент, мужские сильные руки, сжимают твое тело, приподнимают, и это такое сладкое утреннее ощущение, и такое же сладкое, когда поздней ночью сидишь вот так на кухне и знаешь, что дальше.

Она отгоняет от себя мысль о деньгах. Ту ее часть, где она платит парню, чтобы он занимался с ней сексом. Утром, когда она вызовет такси и поедет домой переодеться, чтобы потом ехать на работу, она будет думать об этом. О том, что она платит за секс. Она будет перечислять сама себе стандартные причины: что так проще и что у нее нет времени ходить на эти свидания, выслушивать эти истории, эти анекдоты, эти истерики. Что она не хочет снова чувствовать унижение просто потому, что не можешь заказать то, что хочешь ты, потому что он, возможно, не сможет это оплатить (да, она знакомилась в тиндере).

Но это будет завтра, а сейчас она наслаждается той мыслью о деньгах, где есть «возможность себе позволить». Она помнит, какой голодной и нищей она была. Это было, конечно, давно, но она помнит. Возможность так тратить свои деньги ее расслабляет. Ей нравится так тратить свои деньги. Ей нравится, что у нее есть возможность так тратить свои деньги. Ей нравится она сама, когда она так тратит свои деньги. Ей нравится, что у нее есть деньги.

Нет такого удара, который она не сможет выдержать.

– Стой. Слушай. Я вдруг подумала, – говорит Оля, немного оживившись, – а я ведь буду в твоем тексте курить косяк? Ведь так?

– Ну, скорее всего, да.

– А… Хорошо… А Андрей?

– Будет ли Андрей курить косяк?

– Нет. Какой он? Прочитай про него.

– Он далеко. Он в начале просто такой, ну… просто красивый парень. С хорошим телом. Ему звонит девушка и говорит, что приедет, и просит встретить. Он начинает собираться, надевает трусы, брюки, выбирает кроссовки, не находит чистой футболки и решает идти так – надевает пальто на голое тело и идет ее встречать.

Он идет через шлагбаум, где его видит охранник, и это первый раз, когда мы его видим со стороны. Чужой взгляд на него. Высокий парень, с плоской грудью, как у подростка или профессионального пловца. С широкими плечами. В черном пальто с каракулевым воротником, запахнутом, обтягивающем его фигуру. Руки в перчатках, сложенные на груди. Сигарета. Темные шерстяные брюки, которые мягкими складками ложатся на модные дорогие кроссовки. Он красивый. Выделяется этим. И все равно, есть ощущение, что его эта красота никак не волнует. Он как будто не понимает, что люди смотрят на него потому, что видят очень красивого парня. Ему кажется, что так все смотрят на всех и в нем нет ничего особенного.

Но охранник, когда смотрит на Андрея, он это все формулирует с презрением и ненавистью. И описывает его поэтому в таких имплицитных, обвиняющих терминах. Он знает, чем Андрей занимается. Нет. Не так. Он думает, что знает. Они с ним примерно одного возраста, но Андрей вон как выглядит и как одет.

– Как он выглядит? Ты уже знаешь?

– Ну, я думаю, что он похож на Джулиано Медичи. Вот того, который скульптура Микеланджело. С длинной шеей, крепкими ногами. Он крупный парень, но высокий. Поэтому кажется худым и рельефным.

Но это я в голове держу этот образ и на него ориентируюсь, когда жесты или диалоги пишу.

У него очень чистая кожа, тактильно невероятная совершенно. Ира будет пару абзацев думать об этой коже, что она любит его именно за нее, насколько сексуально, что у парня такая кожа. Она будет вспоминать своих любовников с Кубы или Марокко и думать, что у него кожа чернокожего парня, только белая.

В общем, он физически идеален, и это видно. Он дорого одет. Охранник видит его и испытывает зависть. Он хочет быть на его месте. Но, с другой стороны, он не знает точно, чем Андрей занимается, просто слышал сплетни, видел «красноречивые взгляды старших коллег», – я голосом обозначаю кавычки вокруг штампа, – и поэтому он считает себя лучше него. И это небольшой абзац о том, как работает логика бета-самцов, которые всегда влюблены в альфу.

– Андрей – альфа?

– Пока мы не знаем, но мне кажется, что нет, думаю, нет. Альфа тоже такой персонаж – ну это смешно. Мне кажется, что сегодня парень, который ведет себя как альфа, – он должен этого стесняться и не знать куда деть руки. Все эти анекдоты про пикаперов – они же не на пустом месте.

Андрей должен выпадать из категорий. Любых категорий. Это история пока про охранника-бету, который находит кого любить и нарекает его альфой.

Ну и конечно, «испытывать» «любовь» к «этому» парню – это что-то странное, вот он и паникует.

То есть я хочу показать его глазами другого, чтобы возник первый слой отношения к нему.

– А зачем он вообще идет куда-то? Почему она не может приехать к подъезду?

– Вот это проблема художественного текста. Мне нужно его описать, показать его в этом пейзаже, показать его глазами охранника, он должен произвести определенный эффект, а для этого требуется нарисовать вот эту картинку. Это зимняя ночь, вокруг белый с голубоватым отливом снег: он только-только выпал, и на улице так холодно, что видна буквально каждая снежинка и каждая грань этой снежинки дает свой блеск. Такое холодное голубое мерцание.

То есть вот это мерцание. Потом: уже сильно за полночь, поэтому вокруг тихо, машины почти не ездят, когда ты идешь, под подошвой прямо дробятся кристаллы, ты это даже чувствуешь. Изо рта вырывается пар и поднимается куда-то вверх, и он такой густой и белый, а ночь такая черная, что как будто это промзона и это трубы. И парень такой: вот с бритой головой, в белых кроссовках, брюках, пальто с воротником, но на голое тело, вот он стоит у дороги и курит. Картинка. Ветра нет. Погода очень-очень тихая.

Иногда рядом с ним останавливаются машины и водители спрашивают, не нужно ли ему куда-нибудь. Есть те, кто спрашивает, сколько он хочет, чтобы отсосать ему или чтобы он. А он смотрит на все это. И мы видим его глазами водителей. Мне хотелось, чтобы там был контраст такой – вот эта красота, которую видит он: хрупкий момент зимней ночи, его ощущения от шелковой подкладки пальто и холода, и охранник, и водители в обжитых машинах: такое ограниченное пространство человеческого жилья с запахом тела, еды, какой-нибудь химии, мелкими насекомыми. И они выглядывают и предлагают отсосать.

А потом приезжает Ира.

Я придумал, что она просит ее встретить, потому что это такая манипуляция с ее стороны – я плачу, а ты мне подчиняешься.

– Ему нужна семья, – говорит Оля, снова передавая косяк Диме.

– То есть?

– Он не может жить один. Ему нужен кто-то, о ком он будет заботиться и кто будет заботиться о нем.

– Зачем?

– Потому, что книга об убийстве – это всего лишь книга об убийстве, а история семьи – это больше, важнее и интереснее. Ты должен говорить о важных вещах.

– Эм… Но я не хочу семью. Что я понимаю в семье?

– Почему вы с Лехой не живете вместе?

– По очень многим причинам, но, если коротко, потому что мне это все не нужно.

– А конкретнее?

– Ох, – я выдыхаю, – потому, что у нас не совпадают представления о том, как это – жить вместе.

– А что в этом трудного?

Я делаю паузу и думаю, с чего начать, мысленно отодвигая начало все дальше и дальше, чтобы не пришлось возвращаться к аргументу. Излагать аргументы нужно последовательно, но какой считать первым.

– Ну, например, так. Мы все воспитаны в определенных рамках, в определенных структурах и представлениях о том, что хорошо, а что нет. В связи с тем, что мы все росли в представлениях о том, что гетеросексуальные отношения единственно правильные: ну то есть нам об этом говорили, что это правильно. Нам кино снимали, мультфильмы: принц и принцесса, барышня и хулиган, Бонни и Клайд. Он красивый и храбрый, она красивая и добрая, и мы смотрели, и нам говорили, что вот это то, что нужно, то, чего все хотят и к чему все стремятся. Даже не говорят, потому что это в воздухе. Растворено. Зачем обсуждать то, что так же естественно, как вода или солнце.

Родители в этот момент разводились. Делили имущество, оскорбляли друг друга, использовали нас, детей, друг против друга: настраивали, говорили за глаза друг о друге разные травмирующие вещи. Делали все, в общем, чтобы «брак двух любящих сердец» выглядел максимально отталкивающе.

Но культура говорила, что гетеросексуальные отношения, семья – это хорошо. Это то, что нужно и правильно. То есть, даже если моим конкретным родителям не удалось – это не значит, что структура плохая, просто сердца недостаточно любящие.

Мне всегда это казалось подозрительным. Не вообще гетеросексуальная культура, не этот шаблон, а власть большинства. Почему кто-то решает, что есть какая-то вещь, которая равно подходит всем. Почему семья – это всегда два разнополых человека? Почему не три? Почему не один? Почему не одного пола? Почему вообще семья – это хорошо? Откуда вообще взялись эти представления? Не представления о том, что нормально, а что нет, а представления, как сделать так, что всем будет хорошо.

Меня это занимало. Эта мысль мне кажется важной.

И мне казалось, что геи, которые думают на эту тему, тоже должны приходить к примерно тем же выводам, что и я: что структура какая-то подозрительная.

Я поэтому, когда пишу колонки, например, о фильмах или книгах, всегда указываю на это. Если режиссер или писатель в книге про геев, например, выставляет в качестве образца традиционные гетеросексуальные отношения, в которых отличие только, что герои одного пола, это плохой режиссер. Это дурной писатель.

У тебя есть возможность высказаться и быть услышанным, обратиться к многим и сказать, что они правы, что не подчиняются структуре, доксе и большинству, а что ты делаешь вместо этого? Ты говоришь, что мужчина должен быть храбрым и сильным, а девушка должна его ждать. Вместо девушки будет, правда, парень – но это не важно.

– А где здесь Леха?

– Я не смогу жить с Лехой ровно по этой причине – он прочитал много книг и посмотрел много фильмов, и теперь у него в голове сформировалось очень четкое, даже железобетонное, представление о том, как должна выглядеть идеальная гей-семья. Он не слышит меня, не хочет учитывать мое мнение. Он думает, что я не пробовал, но как только попробую, мне тут же понравится: мы будем носить похожую одежду, читать книги, которые нравятся другому, готовить еду в четыре руки, ездить в отпуск.

Это какая-то очень пошлая и дурная пародия на американские ситкомы про семьи шестидесятых: счастливая и любящая семья попадает в разные забавные происшествия, но все заканчивается хорошо.

Но я не хочу. Я не хочу жить в гетеросексуальном браке.

Я раньше думал, что, если есть схема для разнополых браков, то есть схема и для геев. Есть гетеросексуальные представления о счастливых семьях, и должно быть такое же для гей-семей, но сейчас я понимаю, что никаких схем вообще нет и гетеросексуальное большинство должно пересмотреть свои представления о том, что такое семья не в сторону разрушения представлений, не так, как это красиво пишут в журналах: «сегодня мать-одиночка – это тоже семья», «современная российская семья – это мама, бабушка и ребенок» или еще что-то такое, а в сторону «не ваше дело, как живут люди, потому что никто не знает, как правильно». Но для меня важнее то, что я не хочу вообще следовать какой бы то ни было схеме. Вот о чем речь.

Я не хочу следовать никакой схеме. Я не хочу воспроизводить гетеронормативность ни в каком виде.

– А Леха хочет?

– Он не просто хочет. Он загоняет меня в свою картинку об идеальных отношениях. Причем он пытается мной манипулировать, и каждый раз, когда я начинаю ему объяснять, что именно он делает, что он просто пытается построить гетеросексуальную семью, которую уже давно даже в кино не показывают потому, что никто не верит, что так можно жить в реальной жизни, он включает мудрого взрослого и говорит со мной из такого положения, что я начинаю чувствовать себя несмышленым подростком, который как бы сам не понимает, чего он хочет, и противится просто из упрямства. И это просто кипятит мне кровь.

Я просто хочу сказать, что сама концепция семьи мне кажется подозрительной.

И та, которая про кровных родственников, и та, которая про любовников.

Вот у меня есть родители, сестра, с которой есть общие детские воспоминания, вот племянница, в воспитании которой я принимал участие. Вот они все – и у нас вообще нет ничего общего. Нет общих тем, нет общих интересов, нет общих друзей. Нет ничего. Мы в некотором смысле, в общем, чужие люди.

Вы входите в метро в вагон, и там какие-то люди. Они молодые, старые, мужчины, женщины, дети, старики, богатые, бедные, красивые, уродливые, русские и нерусские, но у них у всех есть одно общее свойство.

Какое?

Они все едут с вами в одном вагоне. Вот прямо сейчас. Если в кого-то из них ткнуть и сказать, что они будут твоей семьей. Вы кровные родственники. Что это изменит? Вы как были людьми, которые случайно собрались в метро в одном вагоне, так ими и останетесь.

При условии, что мы не верим в судьбу, фатум и провидение.

Я не хочу давать своим героям семью, потому что это не имеет никакого значения, а только добавляет странных проблем.

– Ну хорошо, а любовники?

– И точно так же не хочу писать про любовников.

Что такое отношения?

Это инвестиции. Ты вкладываешь силы, время, нервы, деньги в другого человека. Инвестируешь. В смутной надежде получить дивиденды.

Но проблема в том, что ты никогда не получишь взамен что-то, что оценишь как равноценное. Мы, люди, так устроены – я отдаю все самое ценное, что у меня есть. Я вкладываю в эти отношения кусок живого сердца, отрезаю и отдаю тебе – видишь, как ты мне дорог, а ты вместо этого что делаешь?

Что бы другой в отношениях ни делал, это все равно будет мало. И тогда, если другой со своей стороны ничего не делает, или делает мало, или дивидендов почему-то не приходит, по твоему внутреннему курсу тебя наебывают – тогда ты говоришь, что делаешь это потому, что любовь.

Чтобы хоть как-то уравновесить эту всегда асимметричную структуру, которая всегда выстраивается между людьми, придумали слово «любовь», которое должно объяснять, что прибыли не будет, будет сплошное разочарование, но это такие инвестиции. Они не приносят дохода, но благодаря волшебному слову ты к инвестициям вынимаешь из себя еще и прибыль. Ты говоришь, что делаешь это по любви и тем самым назначаешь сам себе дивиденды.

Мне нравится мой герой тем, что он лишен вот этого всего.

Что плохого в том, чтобы не выбирать семью?

И я не хочу писать о том, во что я не верю.

– Ну у тебя же не только этот герой. У тебя есть еще люди. У героини есть дочь-подросток. Дай ей вот эти слова про то, что семья – это чужие люди.

А потом, я не говорю о семье в традиционном книжном биологическом смысле. Я говорю о логической семье. О тех людях, с которыми твой герой общается, с кем он поддерживает близкие отношения. Кто-то должен быть с ним рядом. Его логическая семья.

Понимаешь?

– К чему это? Ну даже если я согласен.

Хотя у меня там будет еще детектив, который расследует все это дело. У него тоже может быть семья. Но даже если предположить, что традиционная семья разрушается, а логическая семья, которую герой выбирает, оказывается вариантом социального взаимодействия и поддержки, в которых мы все нуждаемся, то все равно мой вопрос остается открытым: зачем семья Андрею и вообще вся эта тема?

– А что за детектив? Он уже понятный персонаж?

– Ну должно же начаться расследование, да? Чтобы это был настоящий детективный роман, должно начаться полноценное расследование с опросом персонажей, сбором улик. Чтобы читатель пошел по ложному пути.

И другой парень, который ищет пропавшую, я думал, он будет героем, который описывает мир в начале. Потому что у него есть цель: узнать, что случилось. Вот он в начале, как и охранник, смотрит на Андрея с презрением, рассматривает его и его жизнь. Он сразу же делает все выводы. Сразу выносит решения. Он будет считать его виновным и будет искать доказательства его вины, но чем больше он будет искать, чем больше будет залипать в его жизнь, знакомиться, тем больше он будет проникаться Андреем.

– Так. А кто у него прообраз?

– Октавиан Август.

– Уши?

– Да. Вы его, наверно, не помните, я вас как-то знакомил. Парень, с которым я встречался несколько лет назад. Приехал из провинции, такой деревенский, простой. С немного оттопыренными ушами. Нет?

В некотором смысле штамп, конечно: провинциальный деревенский парень, прямой и неиспорченный, с прямыми и простыми чувствами и реакциями.

– Мечта Руссо и Гогена о возвращении к природе и благородном дикаре.

– Ну да. И вот опять – ровно то же самое: придуманная картинка, не про живых людей, а литературных персонажей, которую не от большого ума кто-то пытается воплотить в реальной жизни.

– Но при этом он похож на Октавиана Августа?

– Смысл не в том, чтобы дать ему какие-то коннотации. Как-то поставить равно между этими двумя. Смысл в том, чтобы его показать, чтобы тот, кто читает, его увидел. Я думаю, что детектив должен быть похож на него. Но и на того «деревенского парня». Из этой внешней смеси получится характер.

– Но это странно тогда. Ты говоришь, что хочешь, чтобы героя увидели, хочешь, чтобы читатель представил его себе в голове, хочешь, чтобы внешнее передавало характер, но не хочешь дать читателю возможность увидеть героев глазами тех, кто их любит.

Понимаешь, чтобы увидеть кого-то, чтобы влюбиться, ты должен увидеть его чужими глазами. Всегда в начале тебе говорят – смотри, какая красота, и после ты идешь и видишь, что это действительно красота. Пока тебе не укажут, ты не видишь. В этом суть. Это эмпатия.

Я поэтому говорю о семье. Это – то, что нужно. Тебе нужно его описать. Саму историю завернуть вокруг описания и объяснения того, как функционирует его семья. Та семья, которую он выбрал, что это такое, как это работает, как с этим жить. Это важнее пропажи какой-то героини. Даже если с ней случилось… Что, кстати, с ней случилось? Ты уже знаешь?

Не важно.

Смотри. Твой герой не Андрей. Твой герой, от чьего имени рассказывается история – второй парень, детектив. У него простой и обыденный взгляд. Он смотрит глазами читателя. И он и есть читатель, который, последовав за белым кроликом, вдруг провалился и летит в неизвестное. У него как раз традиционная семья, которая основана на всех твоих посылках, которые тебе так не нравятся: привычка, традиция, косность и докса.

Пусть его семья будет идеальной картинкой и он страдает внутри нее. Ему не нравится. Опиши, расскажи, что именно с этой семьей не так. Почему он не может так жить, тем более что это ты не хочешь так жить.

И есть еще дочь пропавшей Ирины. Там же тоже семья, но семья, которая уже рассыпалась. Двое незнакомых людей живут вместе, просто потому, что у них большая жилплощадь и они могут друг с другом не встречаться месяцами.

Понимаешь?

А потом они пересекаются с Андреем. И он такой, что они открывают для себя что-то. Понимают возможность выбора, например. Понимают, что эта глянцевая картинка – это то, что делает их несчастными.

На самом деле ты упускаешь одну важную вещь, вот в этом анализе отношений как экономических. Другой, которого ты любишь, – это зеркало. И ты в нем отражаешься. Мы не видим других людей, на самом деле, мы видим себя, только себя. – Я вижу, как Дима улыбается, глядя на Олю на этих словах. – Все твои представления о прекрасном и нормальном, – продолжает она, – о любви и правильности, по которым, как ты думаешь, и заметь – только ты так думаешь – работает мир, вот эти представления ты проецируешь на другого. И, естественно, ты видишь не его, а свои представления. И ты не любишь, если отражение тебе не нравится. И с Лехой у тебя не получается потому, что тебе не нравится то, что ты видишь, а видишь себя в той ситуации, которую он тебе предлагает.

Понимаешь?

И поэтому возможность твоим героям самим принимать решение и называть своей семьей не тех, кого одобряет общество, а тех, кого он сам назовет.

И у твоих героев даже может случиться секс, и потом они могут стать любовниками, потому что увидят в другом то, что сами давно искали. А могут и не стать. Это будет не важно. Важно то, что выбор и принятие решения останется за человеком и героем, а не обществом.

Поэтому и нужна эта логическая семья. Уже готовая. Она покажет, как работает выбор, и покажет твоего Андрея другими глазами. Сначала – так, как его видят все, а потом так, как его видят те, кто любит.

И описание этой семьи, то, как она функционирует. Вот что нужно.

То есть еще какие-то люди, какие-то герои. И Ира не подходит – она живет в выдуманном мире. Ты читал, и я видела эту героиню, которая придумала себе что-то в голове и воплощает. Вот ровно как твой Леха и ровно как ты не хочешь. Но если твой герой больше всех этих картинок и представлений о нем, как ты говоришь, то ему нужен кто-то, кто будет смотреть на него честно, кто будет видеть его таким, какой он есть, без рамок и чужих представлений.

Твой герой, он же изначально в проигрышной ситуации, ты ставишь его низко в социальной иерархии: он эскорт, его используют, он подозреваемый. Другой парень должен будет осознать, что они не на разных ступенях социальной лестницы, а это лучше показывать жестом, а не словом. Не надо объяснять, если можно показать.

Понимаешь?

– Ну, например, кто? Понятно же, что ни родители, ни сестры и братья.

– Кто? Ну это же твой текст. Ты и думай.

Телефон вспыхивает сообщением от Наташи в телеграме «Ты где?». Следом приходит геометка, рекомендация «здесь все» и требование приехать.

Из геометки я перехожу в карты, из карт в такси: три нажатия, и вот за мной уже кто-то едет.

Я касаюсь губами щеки Оли и жму руку Диме.

На самом деле еще не так поздно и я вполне мог бы успеть на метро – обе точки в центре. Но я беру такси. Прямо сейчас пойти в метро, ехать, потом идти – потеря времени. В рабочее время метро в Москве экономит кучу времени, но сейчас, ночью – лучше такси.

Об этом мало кто думает, но, вообще-то, главный ресурс в Москве не деньги, а время. Москва так сделана, так сконструирована, так устроены ее внутренности, что, сколько бы денег у тебя ни было, времени все равно столько же, сколько и у других.

Когда ты живешь в маленьком городе или городе, в котором не так много точек, куда ты мог бы теоретически попасть, или в городе, который стесняется показного культурного потребления и где не такой большой выбор разных интересных точек на карте, когда ты живешь в таком, как ты сам, наверное, думаешь, скучном месте – если у тебя мало денег, ты все время тратишь на то, чтобы их заработать, а если у тебя много денег, ты можешь ничего не делать или тратить время на имитацию этого потребления. Тратить время впустую, лениться, быть частью праздного класса: роскошь, как ты себе ее представляешь. Тратить время впустую – это такой маркер того, что ты богат, это твоя такая демонстрация богатства.

Но в Москве из-за размера, и из-за того, как неудобно она организована, и того, как она поддерживает и дублирует эту свою неудобную организацию, наличие денег просто обеспечит тебе чуть более комфортное сидение в пробке, чем у другого.

Вы будете тратить время одинаково, но не на роскошь и лень или работу и труд, а потому что у вас нет выбора. Вам обоим нужно куда-то попасть, и ты – богатый – и он-другой – бедный – вы тратите время с одинаковой скоростью, как будто между вами нет разницы.

Время – ресурс, который не купишь ни за какие деньги. А Москва, как мачеха, заботится о том, чтобы время всегда было самым дорогим. Потому что она питается людьми, энергией их движения.

Ей, чтобы оставаться главным городом, важным городом, городом, в который имеет смысл переехать, нужно, чтобы ты двигался. Поэтому она показывает тебе успех, растворенный в воздухе розовый дым, сладкий запах сахарной ваты, который вдруг касается твоих ноздрей среди промозглого осеннего ветра, красную ленту для волос, которую колышет, запутавшуюся в ветвях. Ты смотришь вокруг и видишь спешащих людей, тебе кажется, что те, кто бежал быстрее всех, те, кто приложил больше всех усилий, те, кто потратил больше всех энергии, оказались благодаря своим усилиям выше, чем ты. Они лучше, успешнее, у них красивые лица и новая, немного поблескивающая на сгибе одежда. Они за то же время, что и ты, успевают больше, они даже ленятся энергично, отдыхают на пределе.

Ты пытаешься найти объяснение их успеха и думаешь, что причина – это их усилия. Это их бег дал им все, чего хочешь ты.

И ты тоже так хочешь. И что? Ты готов продать душу? Готов заключить с Москвой контракт? Ты говоришь – я буду таким же: я буду бежать быстрее всех, я буду энергичнее всех – Москва, ты дашь мне то же, что и им?

Москва молчит.

И ты думаешь, что это ответ.

Ты думаешь, что это секрет, который она не может произнести вслух, но все и так это знают. Ты думаешь, что раз Москва – она, то она, как девушка, которая знает себе цену, флиртует с тобой. Говорит тебе – за меня стоит бороться.

И ты начинаешь бежать. Чем быстрее ты движешься, сначала на метро, потом на автомобиле: на такси или даже на автомобиле с водителем (и тогда ты как бы делаешь два дела сразу: движешься и работаешь), чем меньше времени ты теряешь, тем ты успешнее, и моложе, и ярче. И тебе даже может показаться, что ты переходишь с уровня на уровень, как в игре, и уже совсем скоро откроется небо в алмазах.

Вот уже ты въезжаешь в Сити.

И именно в этот момент Москва высасывает твою жизнь. Это и есть ее цель – твой бег.

Ведь на самом деле она никогда и ни с кем не заключала этого контракта. Ей нужно, чтобы ты бежал, но она ничего не даст тебе. Москва – переплетение бетонных полос улиц. У нее нет разума, хитрости или корысти.

Огромная грибница, которая просто перемещает потоки питательного вещества от одного органа к другому. Питается твоим временем и твоей энергией. Разлагает тебя на полезные витамины.

Москва страшнее Хроноса: не он ее, а она его пожирает.

Она состоит не из зданий, функций, институтов, социума, горожан, жителей, федерального центра, государства, ярмарок, митингов, дорогих ресторанов, музеев, торговых центров и галерей, фудкортов, фитнес-клубов, просто клубов. Что еще я забыл? Работы в офисах.

Москва – ризома, которая состоит из расстояний. Улиц. Переходов от точки до точки.

Аристотель писал, что в политике человек реализует свою субъектность: занимаясь политикой, ты становишься членом общества. Москва реализует свою субъектность через расстояния. Она город, пока через нее движутся толпы людей.

Эти огромные расстояния, из которых состоит город, делают его величественным и пафосным – этот город не для обычных людей, а для гигантов. Люди движутся, пересекают эти гигантские расстояния, радостно отдают свое время городу, думая, что Москва оценит эту их жертву. Но нет.

На самом деле Москва их обманула. Они так много времени и сил отдали городу, так много вложили, так много инвестировали, что теперь ждут какого-то невероятного подарка с ее стороны. Они так много и так долго давали, что сейчас прольется дождь из успеха и славы. Ливень, неостановимый, как потоп, который затопит до самой вершины гору Арарат. Ведь они заслужили. Москва им должна.

Проклятая доля Батая. Твоя бесконечная уверенность, что трата – пустая, бессмысленная трата, окупится сторицей. Чем более пустой и бессмысленной она будет – тем больше вернется. Жертва тем приятнее богам, чем она обильнее. И ты разбрасываешь жизнь, как конфетти, полными горстями. Хохочешь на пределе, отдыхаешь на износ. Развлекаешься, как раб на галерах.

Но она ничего не дает. Она молчит.

Но им кажется, что они слышат, им чудится ее голос, они думают, что она говорит: и это все, что ты мне можешь дать?

И тогда они говорят: нет. Я не буду больше бежать. Я встану и буду стоять. Не сдвинусь с этого места. Не дам больше ни грамма своей энергии этому городу, пока он не вернет то, что уже взял.

Но в Москве нельзя остановиться и стоять. Город, состоящий из дорог и переходов: как только ты встанешь – тебя тут же затопчут. Заберут твою итальянскую обувь, костюм ручной работы, въедут в твою квартиру, поставят пять звездочек твоему таксисту.

Но есть и такие, кто научился обманывать Москву.

Они вкладывают не в нее. Тратят не на нее. Игнорируют ее. Терпят ее. Перемещаются с ее потоками, но не приносят ей пользы. Паразиты на теле столицы.

Они тратят на друзей. Других людей. Вкладывают и инвестируют в них. Лучшее проявление внимания, дружбы, эмоций и теплоты человеческого общения в Москве – когда ты тратишь свое время на другого: идешь на свидание, откликаешься на приглашение посидеть вечером в баре, сходить в выходные вместе куда-нибудь – на выставку, в кино, в кафе.

Совместно тратить время с друзьями – вот что есть самое лучшее в Москве.

И вот я сижу в машине, пересекаю расстояние из точки в точку, думаю о том, что еще сто лет назад, чтобы пересечь это расстояние, могло понадобиться… Сколько? День? Полдня?

Я двигаюсь на зов. Я знаю, как важна дружба.

Но в машине, сидя на заднем сиденье, я все еще не уверен, что хочу ехать в самое модное место в городе, в котором сейчас буквально все.

Мы замедляемся, и в полумрак салона, нюансированный светом приборной панели и навигатором, вторгаются чистые, немного зернистые оттенки малинового, белого и голубого. Я поднимаю голову от телефона и смотрю вперед – там авария. Полицейский машет палкой – проезжайте, проезжайте. На асфальте стоят конусы.

Все замедляются, поток из трех полос сливается в одну. Я смотрю в окно, в нутро развороченного автомобиля. Дверь снесена, как срезана бритвой, срезана часть сиденья, стекло похоже на яйцо всмятку после первого удара ложкой, за рулем тело, накрытое простыней. Мне кажется, это женщина. Какие-то детали: туфля в задумчивости, спавшая с ноги, рыжий локон на руле, острый розовый маникюр на почерневшей от крови руке. Или мне кажется? Мы движемся медленно, но проезжаем слишком быстро, я не успеваю впитать картинку полностью, она ускользает.

Только аромат – не запах, а предчувствие, как предчувствие грозы в воздухе, – смерти.

Я открываю телеграм и доску с объявлениями о сексе. Прямо сейчас тысячи людей трахаются или ищут с кем потрахаться. Я смотрю в окно на дома, которые плавно проплывают мимо меня: это именно те дома, где тысячи людей трахаются прямо сейчас.

Объявления о сексе сплошь зашифрованы. Те, кто хочет, оставляют свои шифры: возраст, рост, вес, размер, роль, приедет или пригласит к себе. Я листаю вверх, пролистывая тех, кто публикует объявления просто так, ради публикации. Есть такая категория парней, которые почему-то рассчитывают встретить настоящую любовь (как они ее себе представляют), выкликивая зов плоти в гаджетах.

Стоять посреди публичного дома и настойчиво утверждать, что он здесь, чтобы выпить кофе.

Эти не отвечают на твои знаки, но продолжают стабильно публиковать один и тот же текст, как тот одинокий кит, у которого что-то сломалось, и он поет на другой частоте, не слышимой для всех других китов.

А я нахожу знакомых парней. Они, как обычно в выходной, собирают группу.

И последний раз была хорошая компания.

Для группового секса, как примерно и для любого другого, важно, чтобы участники немного знали друг друга (хотя бы некоторые), нравились друг другу (хотя бы некоторые), знали вкусы и особенности друг друга. Если хотя бы часть участников будет знакома – это сделает обстановку расслабленной, обращение свободным, желание открытым.

А в расслабленности и свободе появляется удовольствие. Не гонка. Не стремление кончить другим человеком, а удовольствие от прикосновений, наблюдения, смены ритмов, партнеров и ролей.

Я проверяю карту и узнаю, что ехать всего минут пять. Пишу Наташе, что приехал. Потом пишу ребятам вопрос, не против ли они, если сейчас приеду к ним.

У входа стоит очередь к охране, за красными бархатными шнурами курят те, кто прошли внутрь. Самые модные.

Мимо меня красивая девушка в блестящем мини-платье на высоких каблуках тащит за локоть немного развязного парня, который смотрит на меня гнилым оценивающим взглядом. Она кричит на него: – Кокаин! Кокаин! Ты же обещал.

Потом замечает, куда направлен его взгляд, следит и осекается, упершись в меня. Они уходят дальше, за спину, а я подхожу к бархатным шнурам и тоже закуриваю. Наташа появляется откуда-то сбоку, совершенно резко и неожиданно, она хватает меня за руку и тянет, как тянет ребенка за ухо строгая учительница, к просвету между шнурами, у которого справа и слева стоят декоративные клумбы с деревьями и два охранника. За ними подросток, с мелированной челкой, в укороченных брюках, белых носках и массивных кроссовках, в футболке с надписью модным шрифтом и планшетом со списком, чувствует себя королем мира. Наташа тащит меня, и я расталкиваю людей, стоящих в очереди, как будто я шар для боулинга, который донесли до конца дорожки и теперь рушат стройный ряд кеглей прямо руками. Простите-извините-извините.

Она тянет меня, как из болота, сквозь охрану, которая пытается протестовать, но потом видит Наташу и отступает, мимо мальчика, который еще не знает, кто это, но умный, потому что видит реакцию охраны, поворачивается к возмущенной очереди и кричит – они в списках, у них пригласительные, – я успеваю подумать – что за колхоз – и мы входим внутрь.

У каждого должен быть такой друг.

– Когда ты будешь это описывать, – она берет меня под руку и ведет сначала вверх по лестнице, а потом через темный тоннель, в конце которого вспыхивает стробоскоп. По стенам, с лицами, подсвеченными холодным телефонным светом, стоят люди. Когда мы подходим ближе, они поднимают глаза и меньше чем за секунду оценивают тебя.

– Когда ты будешь описывать эту вечеринку, а я знаю, что ты будешь, постарайся не быть банальным.

– В начале мне нужно будет описать тебя. – Интенсивность музыки нарастает.

– Не обязательно. Ты дашь пару черт: высокая для девушки, но не для парня, огненно-рыжая, худая и спортивная. В вечернем платье на каблуках. Дальше я могу быть какой угодно. Люди сами нарисуют все. Даже зеленый оттенок платья сами представят. Так это работает.

Окончив филологический факультет, Наташа не пошла работать по специальности. Вначале она увлеклась социологией, потом политологией, потом защитила магистра в Манчестере, а потом занялась тем, что любила больше всего – модой.

– Хотя давай так. Скажешь, что у меня леопардовая обувь на высоком каблуке. – Мы вышли в высокое сводчатое пространство – в вестверк, перед нами бар, в нефе танцпол, потом еще один бар в трансепте и сцена с диджеем в апсиде. Огромная толпа очень красивых людей волнуется и сверкает, как океан ночью, над которым кружится клин света маяка, но не спокойный и размеренный, а нервный, как будто смотритель маяка уже под кислотой. На уровне второго этажа, там, где шествие святых жен и святых мужей, лента с экранами, лазерами и стробоскопами: на экранах белый шум пересекается красными полосами, а потом рассыпается черный мелкий порошок, как в принтере. Наташа проходит немного вперед, на пятачок свободного пространства, и оборачивается ко мне. Она выставляет одну ногу, чуть приподнимает подол, и я вижу очень густой, довольно темный леопардовый принт и пальцы ног с лаком такого темного красного оттенка, что он тут же напоминает запекшуюся кровь, а стробоскопы и софиты мигание полицейских сирен.

– Указание на леопардовый принт, – говорит она, – подскажет, какого именно зеленого оттенка мое платье. Так это работает.

Наташа протягивает руку куда-то за спины людей и вынимает из воздуха два бокала шампанского.

– Слушай, а зачем мы здесь? – Я делаю глоток и отмечаю, что это неплохой брют, охлажденный до очень правильного градуса.

– Здесь в клубе? – Она взяла меня под руку. В другой у нее бокал с шампанским, клатч, и еще она придерживает подол. Получается непосредственно и красиво. Теперь мы медленно движемся вдоль правого нефа, за первым рядом колонн, здесь что-то вроде вип-зоны. Сам неф – это галерея со стеклянной крышей, задрапированной парусиной и стенами. Отсюда можно выйти прямо в сад, разбитый на крыше здания, – там курят. Здесь глубокие шоколадного оттенка диваны и кресла с широкими деревянными полированными подлокотниками и низкие стеклянные столики, дорогие, как в фильмах Линча. Сидят красивые люди. Диваны мягкие и глубокие, поэтому видны только лица, подсвеченные телефонами, и колени.

– Ну ты же знаешь, сейчас никто не ходит в клуб без повода. Просто так в клубы сегодня ходят только страшно одинокие люди, которых никто не позвал на квартирник.

– Ну, во-первых, Ваня – она называет имя диждея – сделал ремикс на Эхнатона Гласса. Ты слышишь?

Я прислушиваюсь и понимаю, что музыка – это не саундтрек к фильму «Трон», не DaftPunk, как мне показалось вначале, а действительно очень похоже на оперу 1983 года, которой добавили битов. Тут ускорили, там закрутили в кольцо. Получилось немного забавно. Опера Гласса, очень красивая и структурная, перестала быть оперой в академическом смысле, но стала очень хорошей клубной музыкой.

– Эхнатон – фараон, который придумал монотеизм в религии и реализм в искусстве.

– А во-вторых, мы здесь, чтобы сделать селфи.

– Селфи? – Я приподнимаю одну бровь и делаю еще глоток.

– Помни – презрительное отношение к чему-нибудь не демонстрирует твою тонкость и вкус, а просто маркирует тебя глупостью.

Но я объясню.

Мы подходим к столику, за которым сидит смутно знакомая компания. Она подталкивает меня к креслу, сама садится немного боком на подлокотник. Ее тело изгибается в суперхиазме.

– Как ты знаешь, публичная личность или публичный интеллектуал, как принято называть это явление в западном обществе, производит себя. – Она говорит негромко, немного наклонившись к моему уху, но акустика устроена так, что ее слышат все за столом, кто хочет слушать. – Точнее, он производит контент, который маркирует его как публичного интеллектуала. Интеллект, как ты помнишь, – это не свойство, интеллект – это стратегия. Как и хороший вкус, кстати. Это тоже стратегия.

Это производство и распространение контента, который маркирует интеллектуала, должно принести ему символический капитал, который он позже конвертирует непосредственно в деньги – гонорары от книг, статей и выступлений или в престижную, хорошо оплачиваемую академическую должность.

Согласен?

Не перебивай.

Как ты знаешь, производство контента – это масштабируемая экономическая деятельность. Это поле, где можно выиграть крупную сумму денег, если знать, где и когда ставить.

Я где-то читала объяснение, почему Дюшан был сверхуспешным художником, поп-звездой своего времени. Его «Обнаженную, спускающуюся с лестницы» купили на хайпе даже не видя. Какой-то техасский нефтяной магнат прислал телеграмму, что покупает за любые деньги. И так было со всем, чем Дюшан занимался: живопись, редимейды, что там еще – манифесты и высказывания. В той книге было объяснение – он был вторым или третьим поколением в семье парижских художников и интеллектуалов. Он знал, как функционирует поле, как работает интеллектуальное пространство, как на нем создаются символические состояния и как их потом превратить в живые деньги с вот такого возраста, с детства. Он видел, как люди зарабатывали символические состояния, а потом спускали их в одну ночь.

Важно было не то, что он умел в кубизме или редимейд, а то, что он знал, когда и чем заниматься, что важно, что нужно и как правильно это показывать.

Так это работает. Понимаешь?

Я представляю себе сцену в тексте. Она должна случиться в клубе. Вот что-то такое же: красивые, модно и дорого одетые люди обсуждают что-то умное.

Я достаю телефон и делаю заметку: «После того как Ира пропала и парень-детектив начал ее искать, он, скорее всего, найдет еще пару человек, которые так же бесследно исчезли. Пару девушек, которых никто не хватился и от которых остались только фото в светской хронике.

Он придет к… братьям? (Ладно. Потом решу, будут они братья или нет) и покажет им фото этих девушек».

Я представляю эту сцену примерно так:

– Я пришел узнать, что вы знаете про Ингу Л. и Баиру Ц.? Вам знакомы эти имена? Вот фото, – я протягиваю две фотографии. На одной короткостриженая блондинка лет двадцати пяти, хотя в заявлении о пропаже указан возраст 32 года. На другой девушка с черными прямыми волосами, круглым лицом и раскосыми глазами. Очень красивая, такой экзотической красотой.

Они рассматривают фотографии.

Три часа ночи. Чилл-аут клуба. На диванах развалилась разношерстная компания. На девушках преимущественно черные платья в пайетках, на парнях костюмы без галстуков. Посреди комнаты стоит девушка. Это Баира. Она с бокалом Моёт в руках.

Все смотрят на нее.

– Любой дискурс власти, – говорит она, слегка икает и прикасается кончиками пальцев к центру груди, – действует по принципу отрицания. Как и философский дискурс, который в современном мире, после 1968 года, занял позиции власти. Лакан всех предупреждал тогда, что они сменили одного господина на другого, но кто его услышал?

Но не важно.

Из этого отрицания, или разделения, если угодно, – она немного преувеличенно жестикулирует, имитируя нетрезвую речь, немного размахивая бокалом, так чтобы создать напряжение: вдруг прольется через край морской волной. Хотя и видно, что она контролирует ситуацию и делает это для фана, – начинается производство реального. Реальность просто невозможно описать без отрицания. Она всегда прежде всего строится на отделении, очень агрессивном отделении, надо заметить, от прошлого.

Но суть в том, что это прошлое должно быть осязаемо. Мы же движемся вперед с такой скоростью, что прошлое приближается к нам с каждой секундой все ближе. Если где-нибудь в XVI веке во Флоренции были живы воспоминания, допустим, о Риме. И это были не какие-то мифические римляне, а живые люди, которые умерли всего-то в прошлом году. И на отрицании этого прошлого, на отталкивании от него реальность и выстраивалась (ведь что есть барокко, как не отрицание классицизма!), то в современном мире тот же Сталин или Гитлер – это прошлое одинаково мифическое, как инки или шумеры. По большому счету современный человек вообще не заботится о сохранении прошлого. Поэтому и желание стало таким не ярко выраженным. То есть желают много, но не глубоко и не сильно. Не интенсивно, а имплозивно.

С другой стороны, и сам механизм желания тоже… э-э… предан забвению. Когда все в финале сводится к обмену. Обмену одних знаков на другие – вещи, не имеющие меновой составляющей: соблазн, очарование, чувственность, наслаждение – становятся потерянными. Бессмысленными. Непонятными. Вместо горячей войны всех против всех что у нас есть? Прохладный символический обмен всех со всеми.

– Смерть! – выкрикивает кто-то.

– Смерть?

– Смерть не имеет меновой стоимости.

– О да. И, конечно же, смерть.

– То есть ты хочешь сказать, – говорит другой, – что мы недостаточно чувственны или что, например, Саша, недостаточно соблазнительна.

– Ну, если коротко, то да. Но только с одним дополнением, мы не говорим про тело, мы говорим про дискурс. Саша, которая прямо сейчас сидит изогнувшись на подлокотнике кресла в красиво обтягивающих ее ноги брюках и блузке, драпирующей грудь, прекрасно знает, как быть соблазнительной. Но когда ты переводишь сексуальное из реального в дискурс сексуального, из сферы телесной в сферу символическую, ты отделяешь чувственность. Ты называешь что-то чувственностью. А как только воображаемое становится символическим, как только желание проговаривается, оно перестает быть энергией, движением, экспансией. Становится чем-то, чего на самом деле нет.

Что-то, что не поддается описанию, исчезает, на его место приходит знак.

Какая у чувственности может быть меновая стоимость? А когда она появляется, это перестает быть чувственностью, это перестает быть соблазном.

То есть у соблазна может быть много смыслов. Но у соблазна как знака – знак только один, и это знак валюты.

– Да, я помню Баиру Хорошая девочка. Она училась в аспирантуре, на социальной философии. Работала моделью. Была такая якутская Наоми Кэмпбелл.

– Она пропала полгода назад.

Андрей смотрит на меня вопросительно.

– А Инга пропала год назад.

– Не слишком ли много пропавших без вести, хочешь ты сказать? – Андрей улыбается.

– Ну а мы-то тут при чем? Люди, случается, пропадают.

– Получается так, что вы вроде как последние, кто видел их всех троих живыми.

Теперь Наташа говорит достаточно громко, чтобы всем за столом было слышно.

– Интеллектуальное поле – это поле, где кроме тебя пасется еще очень много людей, но если ты выделишься, то можешь заработать очень много. Гораздо больше, чем в любом производстве. Марат Гельман одно время очень любил аргумент, что вся коллекция Пикассо стоит больше, чем весь Газпром. Это было его аргументом, почему нужно вкладываться в культуру. Это на долгой дистанции даст больше дивидендов.

Ты вот книгу для чего пишешь?

– Хочу, чтобы меня пригласили писать колонки в журнал по пятьсот долларов за штуку. – Я растерялся, не ожидал вопроса, рассматривал фигуру официанта, который принес нам выпить: худое тело, красиво проступающее мышцами сквозь ткань черного поло. Он склонился над столиком, расставляя стаканы, и брюки обтянули задницу идеальным полукругом прямо у меня перед глазами.

Я успеваю взглянуть в лицо официанта и вижу, что он смотрел на меня, пока я рассматривал его задницу, мне становится неловко, и я, не меняя выражения лица и положения головы, фокусирую взгляд на толпе дальше и диджее еще дальше и чуть выше, в алтаре.

– Видишь.

– Ты пишешь книгу? – спрашивает меня парень, сидящий напротив. Он плотный, невысокий, немного лысеющий, в сером костюме, каким-то странным образом похож на гангстера из фильмов о 1970-х. Не из семидесятых, а из современных фильмов о 1970-х. Очень стилизованный. Я все жду, когда он достанет большие очки в тонкой золотой оправе, у которых верхняя часть темно-фиолетовая, а нижняя розовая, почти прозрачная.

– Он пишет сценарии.

– Я что-то мог видеть?

– Нет. Наташа преувеличивает. Я написал пару фантастических рассказов, которые опубликовали в небольшом журнале. Их заметили ребята из маленькой мультстудии и предложили посотрудничать: я написал сценарий для одной из серий «Любовь, смерть и роботы» в третьем сезоне. По идее, должна скоро выйти.

– О. Серьезно! Что это за серия?

– Ну там такой сюжет – я несколько лет назад прочитал, что Microsoft придумали бесконечную флешку Там тот же принцип кодирования, что и в ДНК: белки, аминокислоты. И типа это штука, на которую можно записать вообще все, таким способом можно закодировать всю-всю-всю информацию.

И наш сюжет – это история про то, как человечество записывает на такую флешку все, оцифровывает всю культуру без разбора, от греческих трагедий и оперы до мемасиков про котят, и отправляет в космос.

В какой-то момент эта флешка падает на новой планете в океан, естественно рассыпается, ДНК это разбивается на части и с этого момента на этой новой планете начинается эволюция: бактерии, рыбы выходят на поверхность, папоротники, насекомые. Ну вот все как у нас. В какой-то момент появляется и разумная жизнь: мы придумали, что это будут разумные лошади с восемью ногами.

Они также развиваются, от примитивных до цивилизованных: войны, прогресс, порох, бумага. А так как ДНК перемешались, то у них тоже появляются какие-то артефакты: книги, фильмы, только немного другие. Ну, там, история, роман «Преступление и прощение», про нищую девушку-проститутку, которая полюбила нервного студента, а потом узнала, что он убил старуху-процентщицу.

Или, там, «Офелия» – пьеса про девушку, которая полюбила принца, но он постепенно сходит с ума из-за того, что его мать и отчим убили отца, призрак отца является этому парню, разговаривает с ним, его в финале запирают в больницу, а Офелия, не выдержав всего этого, кончает жизнь самоубийством. Ну, типа, как у нас, только немного с изменениями.

И, в общем, в финале они доходят до того, что изобретают бесконечную флешку, записывают на нее все, что есть в их культуре, и отправляют в космос. И там один молодой парень, ну, жеребенок наверное, спрашивает у профессора, они стоят наблюдают, как космический корабль взлетает, и он спрашивает, типа, и что теперь? А профессор смотрит на это и говорит что-то вроде: ну если предыдущая цивилизация сделала то же самое, то сейчас наша программа кончилась и дальше придется как-то самим справляться.

Такая серия.

– Бля, – говорит чувак.

– Скажи, – обращаюсь я к Наташе, – а мы уже достаточно взрослые, чтобы, не стесняясь, потанцевать? Тем более, если я все правильно помню, это часть оперы, где хор поет похоронный ритуал из египетской книги мертвых.

Наташа протягивает мне руку и помогает выбраться из кресла. Мы идем на танцпол, по дороге подхватываем еще пару бокалов шампанского.

«Ya inen makhent en Ra, // rud akit em mehit // em khentik er she nerserser // em netcher khert», – поет хор. Отчетливо, в паузе, в наступившей тишине. Хор наговаривает египетский текст. Потом возникает звук как подземный гул, сначала тихо, но все громче и внятнее, басы вибрируют, бит ускоряется, сначала это метроном, потом отбойный молоток, а потом совсем что-то невообразимое. Потоки звука сливаются в один. Хор продолжает все быстрее и становится равнозначной частью этого целого.

Мы в центре, вокруг нас человечески влажно. Я поднимаю лицо вверх и ощущаю нёбом эту клубную атмосферу: запах парфюма, алкоголя и дымомашины.

Я знаю текст потому, что однажды примерно полгода слушал эту оперу на повторе. Мне очень нравилась эта структура, и у меня был проект, который требовал сосредоточенности и мелкой моторики, много мелочи, которую нужно было сделать, учесть и не забыть. Ювелирная работа. Слушать такие жесткие структурированные вещи в таком состоянии оказалось очень полезным. И я слушал снова и снова и в конце концов выучил все наизусть.

Сейчас я слушаю, танцую и играю в игру: догадайся, что оставил диджей из оригинала.

– Ты все понимаешь. – Примерно через полчаса мы вышли покурить.

Наташа стрельнула пару сигарет, и мы, стоя на открытой площадке, ищем, у кого спросить огня.

Мы вышли на крышу, на которой разбит сад. Ноги немного вязнут в упругой траве. В широких кадках растут приличного размера деревья, под которыми можно, наверно, даже укрыться от дождя.

Отсюда открывается очень пафосный вид на Сити. Слева от нас высокое кирпичное здание фабрики, построенное еще в XIX веке. Справа – широкое пространство реки. Деревья в кадках организованы так, что вполне можно сделать фото себя на фоне Сити как будто ты в лесу. Чем многие и занимаются.

– Как и любой капиталист, а публичный интеллектуал, хоть левых он взглядов, хоть нет, такой же капиталист, как и любой, хочет максимизировать свою прибыль.

Меня всегда смешат люди, которые утверждают, что культура далека от экономики. Знаешь, есть такая категория. Они считают, что есть грязная экономическая жизнь, а есть высокая культура, в которой понятия обмена нет, а есть боговдохновенность или как-то так. И они готовы отстаивать право культуры быть не про экономику. Прямо по-настоящему. Готовы драться за то, что искусство и деньги – это плохая связь и кто их связывает, тот не настоящий художник.

Символический обмен или смерть.

Оценил шутку?

Мы оба раньше курили, и оба давно уже не курим.

– Просто это настолько нелепая вещь. У Пинкера, кажется, был пример о том, что гордыня, которая мать всех грехов, – это, вообще-то, эволюционная вещь. Те приматы-проконсулы, которые умели гордиться своими достижениями, были более успешными в размножении.

Ну или пример с тем же искусством. Есть теория о том, что стремление к творчеству – это успешная репродуктивная стратегия. Что художественное мастерство не всем дается, требует много энергии и его сложно имитировать и, следовательно, художник сексуально привлекателен.

Понимаешь? Тут фокус в том, что у приматов это работало именно так примитивно, а у людей это работает так же примитивно, но люди усложнили процесс объяснения и потребления. Как бы замедлили сами себе принятие решения. Но работает же. То есть производить вещи из головы – это все равно производить, а значит, их можно обменять.

Ну вот пример. Я произвожу контент.

Во-первых, я произвожу контент, который показывает меня как профессионала – это понятно. Ты пишешь колонки, статьи, посты в фейсбук, я стилизую фотосессии, участвую в видеоклипах, помогаю с раскруткой, читаю лекции. У меня много проектов. Есть проекты, которые приносят деньги, но их почти не видно в моем инстаграме: разбор гардероба, персональный шопинг, ну все вот эти стандартные вещи. Они нужны только тому, с кем ты работаешь. А есть другие проекты. Они приносят символический капитал – те, кто их увидит, позовут меня консультантом и заплатят живые деньги. Вот эта символическая работа, она почти всегда не оплачивается, зато ее можно бесконечно показывать. Я сама выбираю, хочу ли я участвовать, но ориентир только один – как это будет выглядеть в моем инстаграме. Сколько это принесет мне подписчиков. Сколько времени я смогу публиковать этот контент.

Понимаешь?

Этот бесплатный проект всегда воспринимается как искусство. Если ты что-то производишь бесплатно, то, скорее всего, ты не скован рамками, а значит – полет мысли и воображения, а значит – скорее всего, искусство. А если ты производишь искусство, вот сам берешь и производишь из своей головы, то ты художник, а значит – сексуально привлекательней, ну или как в моем случае: значит – ты стоишь дороже.

Рядом с нами девушка в красном платье. Очень молодая, ей должно быть восемнадцать, но выглядит она моложе. Она вышла с подругами, она немного в стороне курит, но громко, с давлением в голосе, говорит по телефону, агрессивно вдыхая и выдыхая сигаретный дым, она отказывает какой-то Ларисе. «Нет, Лариса. Нет, я сказала, нет! Проехали». Она гасит телефон и возвращается к подругам, объясняя, что «мать достала».

– То есть. Закрепим. Если ты производишь что-то бесплатно: тратишь какие-то свои ресурсы: время, силы, нервы и так далее, применяешь свои знания, – то вот этот потлач с твоей стороны увеличивает твою стоимость в глазах других. Ты как бы инвестируешь эти силы в других, но на самом деле в себя. Здорово, да?

Вот это мне очень нравится.

А есть второй тип контента – контент потребительский: музеи, кино, вечеринки, спортзал, рестораны и прочие другие места.

Это контент, который демонстрирует мой статус.

Он бывает двух типов – дорогое потребление: дорогой ресторан, закрытая вечеринка. И высокое потребление: выставки старых мастеров, артхаусное кино, классическая музыка.

И вот я иду в Оперу.

Я трачу три часа на то, чтобы послушать, как люди поют сложную музыку.

Это такая же инвестиция или такой же потлач. Это сжигание ресурса. Его символическая трата.

Высокое потребление поднимает мой статус в глазах тех, кто считает, что «потратить деньги на оперу – это бессмысленная трата». Если ты готов купить билет в Большой – выбросить сумму, на которую в некоторых местах можно жить месяц – ты этим показываешь, что у тебя эти деньги есть и что ты можешь себе позволить потратить их не на хлеб и не положить в банк, чтобы летом съездить на Бали, а взять и вот так просто потратить их на нечто бессмысленное.

Причем это более бессмысленная трата, чем сумочка. Сумочкой можно пользоваться и всем показывать. А Оперу ты покажешь только раз.

Это тоже умножает твой социальный капитал кратно. Возможность инвестировать настоящие деньги в социальный капитал увеличивает этот социальный капитал.

Понимаешь, да?

Я думаю, что Андрей, мой герой, тоже должен демонстрировать высокое потребление.

Что это могло бы быть?

Я вспоминаю по ассоциации, как пригласил парня на свидание в Пушкинский (хуже этого свидания было только свидание в кино, когда мы пошли на вторую часть «Бегущего по лезвию бритвы». Какая же это безумная красота, и какой бессмысленный фильм).

Там висела работа Гвидо Рени «Иосиф и жена Потифара». Это довольно большая работа, очень красивая, но совершенно безжизненная. Жена Потифара сидит справа на чем-то вроде мраморной скамейки. У нее бархатное или тонкой шерсти платье горчичного цвета с высокой талией и зеленая короткая жилетка. Картина датируется примерно 1630 годом, то есть до Винкельмана и эпохи ампира еще минимум сто лет, так что эта одежда хоть и похожа больше на ампир, чем на греческую тогу или египетскую одежду, скорее всего, демонстрирует как бы древность. Тем, что она такая странная и старомодная. До открытия и внимательного изучения Античности, примерно до 1850 года, странная и неактуальная одежда автоматически воспринималась современниками «одеждой древних греков».

Поверх всего у нее огромная ярко-красная бархатная накидка, подбитая горностаем. Накидка эта ложится и ложится складками, художник не поскупился. Бархат – это традиционно ткань для домашней одежды, то есть современники художника видели здесь внутренние покои дома, в которых женщина ходит в одежде, в которой никогда не покажется перед незнакомцами или чужими людьми. Она в платье, но это как если бы сегодня девушка вышла встретить водителя мужа в сексуальном нижнем белье.

В принципе, этого намека на внутренние покои было достаточно, чтобы зарядить сцену сексуальной энергией: молодой парень в женской спальне!

Левой рукой жена Потифара держит Иосифа за плащ. Лицо у нее скучающее, аккуратная прическа не растрепалась, она, ссутулившись, почти лежит, укутанная в накидку в статичной позе. Жест, рука, которой она тянет к себе молодого раба, у нее вялый и постановочный. Как и поза Иосифа. Иосиф не убегает от настойчиво домогающейся его женщины, он тоже позирует: у него зеленая туника, горчичный плащ, которого тоже неоправданно много, и детское лицо.

Это не столько сцена из жизни, сколько приглашенные актеры разыгрывают сцену: покажи на кукле, где тебя трогали.

– Но интересно не это, – говорил я парню, с которым у меня было свидание, – в Библии история Иосифа и жены Потифара достаточно четко изложена. Иосиф вернулся по каким-то своим делам в дом, там никого не было, и жена Потифара, которая до этого много раз предлагала ему заняться сексом, начала, пользуясь уединением, откровенно его домогаться. Иосиф вырвался и убежал. Но в руках у женщины остался неназванный предмет его одежды. Она закричала и, когда прибежали слуги, показала этот предмет одежды и обвинила Иосифа в попытке изнасилования.

Иосифа отправили в тюрьму, но в финале все кончилось хорошо.

Наверно, если поискать, то можно найти первоисточник, но во все времена, всегда, когда изображали эту сцену, предмет одежды, который остался в руках у женщины, был плащ Иосифа.

Все картины на этот сюжет: разные художники и разные времена, все всегда рисовали жену Потифара, которая тянет Иосифа за плащ.

Томас Манн в романе «Иосиф и его братья» был первым, кто спросил – а почему раб Иосиф в древнем Египте ходит в плаще? И почему наличие плаща может быть доказательством попытки изнасилования?

Поэтому он немного переписал Библию. У Томаса Манна в руках у женщины оставалась набедренная повязка, а кричала она «Ме ени нах теф» (или что-то такое – давно читал), что по-египетски должно значить «Я видела его силу».

Парень скучал.

Я видел, как он отводит взгляд, замечал, как смотрит по сторонам, достает телефон и проверяет соцсети, пишет кому-то. На лице было написано, что он жалеет о том, что согласился, и даже не пытается, раз уж все равно оказался в такой ситуации, найти что-то хорошее.

Он не дает мне шанса.

Я смотрел на картину Рени, и мне было очень смешно. Так иногда бывает, художник что-то делает: пишет, рассказывает историю, но ты, отражаясь в его работе, видишь что-то другое. Я чувствовал эту скуку, которая была на картине, как она выливается к нам сюда, стоящим по эту сторону. Вот я – держу за плащ парня и предлагаю ему разделить со мной то, что мне кажется важным – тонкое интеллектуальное удовольствие, которое может дать поход в музей, внимательное всматривание в человеческую культуру, эту игру: как будто кто-то с той стороны кричит тебе, а ты отзываешься, подражая эху, и вы смеетесь и придумываете разные слова друг для друга, чтобы другой запутался и справился, но как-нибудь смешно-но-но-но.

И вот я. А вот он.

Скучающий. Мы ровесники, но он думает, что он еще молод для подобного стариковского развлечения. Ему хочется бегать, ехать за город жарить шашлыки, за моря, чтобы там гулять по клубам и встречаться с новыми людьми, перебрать как можно больше людей, думая, что это залог успеха. Архитектура, живопись, культура, книги и все, что имеет для меня значение, ему неинтересно и скучно.

Что мне нужно было делать?

Мы молчали все больше и расходились все дальше, я шел медленнее, он уходил вперед. Ему было скучно, а мне любопытно. Я понимал, что свидание провалилось, так что тут уже интерес исключительно научный: как он выкрутится из данной ситуации. В какой-то момент – я стоял напротив голландцев – он нашел меня и сказал, что у него появилось дело.

Какое это могло быть дело? Что-то более важное, чем «Весна» Брейгеля-младшего? Посидеть в чате? Поездка с друзьями на метро? Другое свидание? С кем-то проще, понятнее, кто не будет рассказывать ветхозаветные истории? С кем можно было бы обсудить Евровидение, одежду, путешествия, на худой конец?

Мы отправились в гардероб, забрали одежду и пожали руки на улице с ритуальным «спишемся».

Мы не спишемся, конечно же. Я закурил. Стояла поздняя осень, день стремительно угасал, желтые листья липли к мокрому асфальту, красные сигнальные огни автомобилей, замерших на светофоре, дробились под машиной, как будто автомобили отражались в старинном зеркале, изъеденном патиной.

Напротив было кафе с теплым желтым светом. Я всегда пью кофе там, когда бываю в этом районе.

Сидя на высоком стуле и глядя одним глазом в телевизор, я собирал ложкой шапку пены с капучино и думал о том, как в римском зале, недалеко от капитолийской волчицы, мимо нас прошли двое парней, похожие на пару из фильмов про Нью-Йорк. Один был в розовом свитере и с бородой, оба в джинсах и кроссовках, другой – в тонких очках.

Они посмотрели на нас заинтересованно и одобрительно, и мой парень, это было видно, хотел присоединиться к ним. Познакомиться, начать флиртовать, поговорить с ними о Евровидении, одежде, путешествиях. Рассказать им, где он был, куда ездил, похвастаться.

Как странно, думал я, отпивая кофе и прикасаясь салфеткой к верхней губе. В них было то, что показалось ему ценным. Вот этот символический капитал, прибавочная стоимость отношений, которую ему захотелось присвоить себе. Но ведь они точно так же, как и мы, пошли в музей. Они не скучали, с интересом рассматривали людей и выставку. Они были похожи на тех парней, которыми хочет быть каждый: стабильные долгие отношения, красивая квартира в центре с разными мелочами, купленными за границей, картины на белых стенах, вечером кино с красным вином и друзьями – такими же, как они сами.

Ну познакомишься ты с ними, и они пригласят тебя в гости: мы вечером собираемся посидеть, будем смотреть Антониони. И что?

Как странно, думал я. Ведь в этом и смысл. Чтобы добиться всего этого, чего ты так хочешь: квартиры, отношений, путешествий, чтобы производить такое же впечатление, ты должен это построить, а не прийти и взять. Нет ничего готового. Вот это – то, чего ты хочешь, не лежит на полке в магазине, красиво упакованное, чтобы только разогреть. Это работа, которую нужно проделать, инвестиции, которые нужно вложить.

И деньги – это последнее, что требуется для того, чтобы твое представление о правильном совпало с реальностью. Гораздо больше придется инвестировать времени, нервов, заботы.

Но, скорее всего, нет.

Мои герои если и отправятся, то на выставку современного искусства. Кого-то, кому не больше ста лет. И это должно быть что-то сильное. Типа Бэкона или Рихтера. Что-то, что подсветит их другим светом: холодным, жестким, нечеловеческим.

– Ну или во всяком случае примерно так это работало последние сто лет, – говорит Наташа. Мы завернули за угол и обнаружили в кустах скрытый от всех диван: такой датский модернизм середины XX века и пепельницу: широкое латунное блюдце на тонкой ножке с устойчивым основанием. Мы сидим теперь на диване и смотрим на панораму города перед нами. – То есть так это на самом деле работало примерно последние пять тысяч лет, но последние сто лет эта стратегия – как быть публичной личностью, как в позднекапиталистическом обществе поднять немного социальной валюты – кристаллизовалась именно в эту форму.

Но.

С появлением социальных сетей все изменилось.

Раньше, чтобы быть публичным интеллектуалом, тебе требовалось занять место среди других таких же: тебе нужно было писать тексты, производить контент, выносить его на общественное обозрение и отвоевывать место под солнцем. А это тоже довольно тяжело. Во-первых, потому, что площадки, где ты мог бы публиковаться, были заряжены определенным социальным смыслом и капитал могли тебе дать специфический. А во-вторых, потому, что социальный капитал был ресурсом ограниченным – внимание общественности, а именно это и создает твой социальный капитал, вещь не бесконечная, и общественность быстро отвлекается на что-то новое.

– Извини. Ты готовишь новую лекцию? На мне репетируешь аргументацию?

– Есть немного. Ты не против?

– У меня сегодня еще были планы. То есть мне интересно дослушать, но если там на десять минут, а если на пару часов, то давай лучше прервемся.

– Не. Я коротко. Мне просто эта мысль кажется интересной. Я хочу тебе ее изложить, чтобы ты покрутил ее и сказал, что она интересная и оригинальная и с ней можно выходить. Никто не упрекнет в повторе или копировании.

Ты же все знаешь об этом.

– Давишь на гнилуху?

Наташа пожимает плечами.

– Ну слушай. Мне важно. Я хочу сказать.

Раньше, когда не было социальных сетей, работала одна тактика. Сегодня, когда твой твит может вирусно распространиться среди миллионов за несколько секунд, социальный капитал зарабатывать легче.

Но и терять быстрее. Труб для накачки и слива внимания стало больше, и пропускная способность у них увеличилась.

Поэтому что?

Между мной живой и другим живым человеком стоит искусственный образ, размещенный в моем инстаграме. Это очень похоже на меня, иногда не отличишь, но это не я.

У этой другой девушки, которая похожа на меня, но не я, есть контент-план. Она читает книги с выгодными обложками и, кстати, не выбирает между плохой книгой с хорошей обложкой и хорошей книгой с плохой, сегодня достаточно хороших книг с хорошими обложками, а те издатели, которые не думают про инстаграм, теряют такую читательницу с кучей подписчиков.

Ты, кстати, придумал, как назовешь книгу?

– Думаю про MoneyFest. Как Манифест, только состоит из двух английских слов «Деньги» и «Фест», как фестиваль.

– О. Остроумно. Я бы прочитала.

Пришли мне экземпляр. Но да. Контент-план. Ходить регулярно в музей, регулярно смотреть кино, регулярно заниматься спортом, регулярно открывать для себя новые рестораны и другие места.

И знаешь что? Контент-план для инстаграма упорядочил мою жизнь.

Это сейчас прозвучит странно, а ты, как любитель разных антиутопий, нарисуешь апокалиптическую картинку, я знаю, но это, на самом деле, комфортная и прекрасная жизнь. Я в некотором хорошем смысле лишена неожиданностей, я точно знаю, что буду делать и зачем, у меня есть расписание и если я ему следую, то я получаю свои лайки, которые потом конвертирую в гонорары.

Так. Вслух звучит как пересказ серии «Черного зеркала». В голове звучало иначе.

Да?

– Да. Именно.

– Но ты же понимаешь, о чем я?

– С одной стороны, да. Хотя и не согласен.

– В чем?

– Мне кажется, что сама манера «подготовки» – она немного искусственная, и это видно.

Давай попробую объяснить. Как бы… Знаешь ли ты, почему сегодня никто не пишет как Хэмингуэй. Или Буковски. Или тот же Лимонов? Вот этот жесткий, экономный, сухой поток.

Я тут думал о том, как именно инструмент влияет на то, как мы пишем и как нас читают.

Вот ты, когда Лимонова или Буковски, старых, ну, молодых, в смысле – тогдашних читаешь, ты же понимаешь, что они писали это на печатной машинке. И это был определенный такой способ, который диктовал определенный стиль. Ты, когда сегодня что-то такое читаешь, ты понимаешь, откуда этот поток сознания. Чем он продиктован. Ты слышишь эту печатную машинку. Этот алкоголизм и отчаяние, и свобода, что написал и не будешь переписывать целую страницу потому, что это выглядит специально как будто ты стараешься, а этого старания быть не должно, должно быть живое, как припадок и многие другие вещи, они как бы рождаются из самого инструмента письма.

А я пишу на компьютере. Мне если не нравится слово или фраза, мне не нужно переписывать всю страницу, мне можно просто удалить или выделить и перенести на новое место. Могу целые абзацы между собой тасовать.

И ты, когда современных авторов читаешь, ты же видишь, что он современный. Не такой, как Воннегут или Миллер. И ты понимаешь, где именно эта современность. Она вот в этой возможности ctrl x / ctrl v. Ты видишь, как текст складывается как лего, и ты сам можешь спокойно его разбирать и переставлять абзацы. Вот этой монолитности больше нет. Все из кусочков.

И я стараюсь вот ту шершавость напротив восстановить. Мне кажется, если ее восстановить, то будет что-то такое – опознаваемое как цельность.

Почему сегодня нельзя писать как Лимонов? Потому, что никто тебе не поверит. Ты будешь писать про отчаяние, например, и одиночество – красиво писать будешь, ровно, а я тебе скажу, что у тебя есть компьютер и ты врешь. Именно потому, что это красиво и ровно не работой, трудом, перепечатыванием снова и снова одного листа и поиском слова достигается, а тем, что ты копипастом пользоваться умеешь.

Вот мне кажется, что контент не должен быть ровным. В нем всегда должен быть изъян, который показывает, что ты живой человек.

И искусство, как ты о нем говоришь, мы же про твой инстаграм говорим, тоже должно быть таким – с изъяном.

Там ведь то же самое. Красивых картинок миллион, а чтобы честных, которые бы показывали тебя-человека – таких мало.

А для меня это важно. Для меня это часть общения с тобой. Я не хочу общаться с той девушкой, которую ты выдумала и теперь показываешь, я с тобой хочу общаться.

То есть я хочу сказать, что создавать что-то надо не оглядываясь. Сегодня, когда у всех есть фотофильтры, фотошопы и разные искусственные интеллекты, которые поправят изъяны стиля, как раз и надо писать так, чтобы без помощи.

А чтобы вот так, не оглядываясь, для этого надо учиться – долго и много. И тренироваться. Не просто человек вошел с улицы, а человек, который знает на порядок больше.

Я вот об этом.

Наташа затягивается и смотрит молча на город.

– Нет. Ты не согласна?

– Напротив. Ты все верно говоришь. Только забываешь одно.

Я подкорректирую, если ты не против.

Ты думаешь, что – это просто по старой памяти, как Руссо завещал, – что есть настоящий человек, а есть маска, наслоение цивилизации. И ты думаешь, что есть теперь я, которая в инстаграме, а есть другая, настоящая, которая в жизни.

Нет, дорогой. Никакой настоящей меня в реальной жизни не существует. Та, которую ты видишь – и есть я настоящая.

Она потому тебе и не нравится, что она вся там, а не только тот образ, который тебе хочется любить, не та девушка, с которой тебе хочется дружить.

Принимай ее всю. Или не принимай. Или не всю. Главное, не навязывай мне своего представления обо мне. Я не такая, как ты обо мне думаешь.

Знаешь, когда говорят, что если вы найдете работу по душе, то никогда не придется работать, они не говорят, что сегодня работа по душе – это вести дневник. Вне зависимости от того, любишь ты вести дневник или нет. Ты просто ходишь и всему миру рассказываешь, какой ты. Понимаешь?

Главное, конечно, не перегнуть с любовью к миру. Люди, которые только и делают, что рассказывают, как они счастливы, вызывают тошноту. Ну. Адекватнее надо быть. Так сказать – совпадать с контекстом.

Вот.

И здесь мы с тобой точно так же – для этого. Нам нужно совпадение с контекстом, с моментом. Нам нужно ощутить себя в центре урагана, заглянуть в глаз торнадо, насладиться его тишиной и невесомостью.

Мы выпили дорогого шампанского, послушали хорошую музыку, – в каком еще клубе, когда еще ты услышишь оперу? Потанцевали. Посмотрели на красивых людей. А теперь сидим и перед нами прекрасный вид.

Ну вот как тут не сделать селфи, не выложить его в сети и не написать, что самое чистое удовольствие – это интеллектуальный собеседник.

Наташа наклоняется и целует меня в щеку. Я сжимаю ее руку. Вспышка на телефоне предсказуемо ослепляет.

Я выложу свое фото, на котором она целует меня, с указанием на ее профиль, она выложит свое – где я целую ее, со ссылкой на меня. Будет красивый жест.

Мы познакомились с ней несколько лет назад, когда меня случайно затащили на лекцию о моде. Мы с тогдашним моим парнем, с которым провстречались чуть больше недели, немного опоздали, прокрались в последний ряд, сели и стали слушать.

На небольшой сцене стояла она в красивых широких черных брюках и огромном розовом очень пушистом свитере, который был заколот массивной брошью, иначе просто свалился бы с ее плеч через широкую горловину.

– Чтобы объяснить, как это работает, я приведу такой пример, – говорила она. Потом она нажала на кнопку, и на экране позади нее появилась Вивьен Ли в роли Анны Карениной. Она сидела спиной вполоборота в красивом платье с черно-серым полосатым шлейфом, который разложили хаотично, и получился узор.

– В романе Льва Толстого «Анна Каренина» есть важная сцена – бал у Щербацких. Все помнят сюжет? Анна приезжает в Москву из Санкт-Петербурга, чтобы помирить своего брата Стиву Облонского и его жену Долли. Долли нашла любовную записку мужа гувернантке. Помните?

В чем проблема? Для Долли, как для дворянки, ситуация самая ужасная и унизительная: ею пренебрегает муж, причем он не просто изменяет с кем-то равным по положению, а делает это с гувернанткой, с прислугой. При этом сама Долли не знает, что делать. Она не может забрать детей и уехать в деревню или к родителям, потому что правила жизни в том обществе предполагают, что после того, как она вышла замуж, они с мужем, со Стивой – одна семья. Собственно, с этого начинается роман. Анна приезжает, чтобы найти нужные слова, и находит – заметим, чтобы примирить семью. Анна говорит, что как женщина она понимает Долли, но по-христиански та должна простить. Долли прощает Стиву, и все снова становится хорошо.

Есть такой ученый. Он профессор иудаики, германистики и славистики в Мичиганском, кажется, могу ошибаться, университете – Драган Куюнжич. У него есть статья «Прощение женщины в „Анне Карениной“». Он высказывает такую версию, она мне очень нравится, я вам ее сейчас коротко перескажу. Это важно и интересно для нашего разговора. Он говорит, что Толстой, среди прочего, хотел показать, как работает современное общество. Современное ему и Карениной, естественно. А общество, говорит Куюнжич, «цементируется», среди прочего, еще и тем, что существует механизм прощения. Именно поэтому эпиграфом к роману стоит строчка из Библии «Мне отмщение и аз воздам». Эти слова как раз и указывают на то, как именно должен работать механизм прощения, чтобы общество продолжило работать. Не разрушилось. Причем Куюнжич считает, что этот механизм прощения Толстой осуждает. Он показывает его лицемерие. В романе Стива просит прощения у Долли, Кити просит прощения у Левина. Единственный человек, который не вписывается в эту систему, – сама Каренина. В какой-то момент к ней приходят почти все второстепенные герои романа и говорят, что муж ее простит, если она попросит прощения. На что Анна им каждый раз отвечает, что она ни в чем не виновата, она не грешна, просить прощения не за что и так далее.

Как говорится, «запомните этот твит», мы к нему еще вернемся.

Итак, помирив Долли и Стиву, Анна отправляется на бал к Щербацким, где знакомится с Вронским. Вот как эта сцена выглядит у автора, я цитирую: «Анна стояла, окруженная дамами и мужчинами, разговаривая. Анна была не в лиловом, как того непременно хотела Кити, но в черном, низко срезанном бархатном платье, открывавшем ее точеные, как старой слоновой кости, полные плечи и грудь и округлые руки с тонкою крошечною кистью. Все платье было обшито венецианским гипюром. На голове у нее, в черных волосах, своих без примеси, была маленькая гирлянда анютиных глазок и такая же на черной ленте пояса между белыми кружевами. Прическа ее была незаметна. Заметны были только, украшая ее, эти своевольные короткие колечки курчавых волос, всегда выбивавшиеся на затылке и висках. На точеной крепкой шее была нитка жемчугу».

Вот иллюстрация, она из прижизненного издания Толстого, но примерно лет на двадцать позже времени, когда происходили события. То есть вот примерно так это выглядело глазами современников. Видите, да? Черное платье, кружева, прическа. Полные руки? Вернемся еще к этой картинке.

На балу происходит несколько вещей. Во-первых, Кити ожидает, что Вронский сделает ей предложение. Утром она отказывает Левину, потому что уверена, что Вронский в нее влюблен. Но, как мы знаем, она ошиблась. Вронский и Кити танцуют один круг вальса, а потом он весь вечер танцует с Карениной. Кити после этого впадает в депрессию и уезжает с семьей на воды, а у Карениной, собственно, начинается роман, который, как мы знаем, закончится трагически.

Есть такая версия трактовки романа «Анна Каренина»: Толстой убивает Анну, чтобы наказать за то, что она выбрала жизнь. Как будто Толстой не справился со своей героиней. Он хотел показать всю ее несчастность в измене мужу, а она с каждой страницей становилась все радостнее, и поэтому в финале он ее убил.

Ну то есть у Анны и Вронского в целом все довольно хорошо. Они любят друг друга, путешествуют по Италии, она рожает от него дочь. Они, конечно, живут отрезанными от общества: несмотря на попытки Анны наладить общение в свете, общество их отвергает. Но их это не очень-то и волнует: они некоторое время сидят без дела, к ним никто не приходит, и тогда Анна и Вронский уезжают в имение Вронского, он оставляет военную карьеру и занимается хозяйством.

В этом месте роман мог бы закончиться тем, что дальше «они жили долго и счастливо», но происходит удивительное: Анна ни с того ни с сего вдруг сходит с ума и буквально через две страницы кончает жизнь самоубийством. Объективных причин для этого, в рамках того контекста, который нам известен, нет. Это в высшей степени странный поступок.

Позже, уже ближе к нашему времени, в романе, чтобы хоть как-то объяснить эту истерику, нашли, что Анна была опиоманкой и морфинисткой. Но мы с вами знаем достаточно литературных персонажей: Шерлока Холмса или «Англичанина, курившего опиум», которые не бросились под поезд в истерическом состоянии сознания. Опиум и морфий в литературе, как правило, не действуют таким образом. Поэтому теория эта не выглядит правдоподобной.

И тогда уже выдвигается версия: Толстой сам убил Анну. Он наказывает ее за то, что она выбрала любить и быть любимой вместо того чтобы жить с законным мужем. Убивает за то, что она выбрала страсть и любовь, пусть и вне закона. Принято считать, что Анна Каренина – настоящая женщина, страстная и пылкая, и ни в чем не виновата. Так получилось, что она влюбилась во Вронского, ничего специально для этого она не делала.

Из этой версии, среди прочего, следует, что Толстой (который через несколько лет напишет роман «Воскресение», за который его предадут анафеме) – это автор, который считает, что любовь – это плохо, а закон – это хорошо. Если возвращаться к эпиграфу, то получается, что Толстой – это такой ветхозаветный старец, который говорит, что лучше – смерть, чем счастье. И готов даже убить героиню, руководствуясь своими принципами и идя против логики развития сюжета. То есть садист и плохой автор.

Но мы также с вами знаем, что, вообще-то, Толстой считает Каренину отрицательным персонажем. Положительными персонажами в романе, образцом семьи являются Левин и Кити. А Каренина – страстная, влюбленная и живая – персонаж отрицательный.

Одним из подтверждений того, что Каренина была страстная и живая женщина, обычно приводят собственно саму сцену бала у Щербацких, во время которого Каренина весь вечер танцует с одним кавалером.

Это довольно скандальное поведение по тем временам вызывает в обществе кривотолки. Когда она вернется в Санкт-Петербург, муж заметит ей, что до него дошли слухи о ее поведении, и он просит ее впредь быть осторожнее: он – чиновник и у него есть репутация. Обычно эту сцену трактуют именно так: Каренину и Вронского поразила любовь. Это было якобы большое чувство, которому они не могли сопротивляться.

Но позвольте!

Вообще-то, мы знаем, что Каренина – уже довольно взрослая женщина, она старше Вронского. Каренина – мать сына-подростка. Она замужем за столичным чиновником с репутацией. Она только что нашла такие верные, разумные и правильные слова и помирила брата с его женой. Как так получилось, что эта взрослая, разумная женщина, у которой размеренная жизнь и безупречная репутация (даже если предположить, что она мгновенно влюбилась), ведет себя настолько неосторожно? Неужели она где-то «между страниц» сошла с ума и теперь готова разрушить вообще все в своей жизни просто потому, что увидела молодого военного на балу? Эта серия вопросов к логичности происходящего в романе адресуется автору, которого признают одним из главных в жанре реалистического романа, а может быть, и самым главным.

Что здесь не так?

Чтобы ответить на этот вопрос, нам нужен контекст.

Почему на бал к Щербацким Анна выбрала черное платье? Я не убираю иллюстрацию. Почему Кити ждала ее непременно в лиловом?

Чтобы понять, что происходит, нужно понимать, в чем смысл черного платья в этот момент.

С начала XIX века у черного цвета в костюме появились очень определенные значения. Денди типа Джорджа «Красавчика» Браммела и герои эпохи романтизма типа лорда Байрона выбирали черный в качестве основного цвета для своего костюма. Тот образ, который сложился об этих людях в культуре, автоматически переносился и на костюм. Черный к середине XIX века в определенных ситуациях считывался как цвет сексуальности, распущенности и греховности.

Это был цвет роковых и опасных мужчин с несколько извращенной сексуальностью.

Примерно в это же время эти же коннотации позаимствовали и женщины, когда стали использовать черный в своем костюме. Есть несколько работ того времени, вот, например, «Портрет мадам Икс» Джона Сарджента или «Портрет мадам Муатесье» Жана-Огюста-Доминика Энгра и разные другие, которые демонстрируют тот тип роковой, властно-сексуальной женщины, о котором мы говорим.

Понимаете, да? Женщина в черном платье – сексуальная и хищная.

Другой эффект, которого можно было добиться при выборе черного цвета, – эффект театральный. На фоне других женщин – ярко одетых, как это принято в обществе того времени – женщина в черном платье контрастно выделялась, привлекала к себе внимание.

Итак, что мы имеем.

Анна приезжает в Москву одна, без мужа. Это раз. Выбирает в качестве платья на выход – черное. Это два. И весь вечер танцует с одним только Вронским. Это три.

Вообще-то, мы вполне можем заключить, что, скорее всего, Анна собиралась изменить мужу. Она, по сути, пришла на бал именно для того, чтобы познакомиться с кем-нибудь и провести с ним ночь. И совершенно не факт, что это обязательно должен был быть Вронский. Скорее всего, это мог быть кто угодно. Исходя из этого допущения, все произошедшее далее в романе, включая и самоубийство героини, можно очень логично объяснить просто тем, что Анна была порочным, плохим человеком. Толстой убивает ее не за то, что она выбрала жизнь, а просто доводит историю до логического завершения.

Я подошел к ней после лекции и сказал, что это прекрасная версия, но она вообще не имеет никакого отношения к реальности. Мы знаем, что секс у Карениной и Вронского случился почти через год после первого знакомства и в целом, при внимательном чтении, у Толстого все очень прозрачно. Он не убивает Анну. Она действительно сама это делает.

Наташа тогда посмеялась и сказала что-то вроде: ты первый, кто говорит мне об этом. И, скорее всего, ты прав, но меня так радует, что у меня есть своя личная теория об этом романе, которая вдруг переворачивает представление всех в зале с ног на голову, что я от нее не откажусь, даже если она трижды неверна. И даже если сейчас, как в фильме Вуди Аллена, из-за угла выйдет сам Лев Толстой, плюнет и скажет: «Я этого не писал!», я все равно останусь при своем.

– Да, я люблю эту историю. Она похожа на ту часть «Улисса», где Стивен излагал свою версию «Гамлета». Ну то есть можно было бы провести такую аналогию. Вроде как ты наследуешь образцам высокого модернизма. И все это не просто роман, а оммаж тому представлению о прекрасном, которое мы потеряли. А оно было неплохим.

Кстати. Хорошо, что напомнил про контекст. – Мы вернулись к нашему столику и теперь медленно пошли на выход, примерно тем же манером, что и пришли. – Еще одна вещь. – Она снова держит меня под руку, в другой руке снова клатч, бокал и подол, мы пробираемся через толпу людей, музыка гремит, вспыхивают стробоскопы, и видно по движениям, по влажности одежды, что вечеринка удалась. – Важно не то, что ты создаешь контент. Это все делают. Кто-то лучше, кто-то хуже, но в финале всем найдутся подписчики. Просто не все смогут на этом зарабатывать.

Важно другое – помнить нужно про контекст.

Выигрывает тот, кто на шаг впереди. Это теория фигуры и фона.

Как работает мода? Как что-то входит в моду, а что-то выходит? Хочешь секрет?

Все на самом деле просто. Всякие глупые люди придумывают правила. Ну знаешь, в журналах раньше, а теперь на сайтах любят писать: TopTen ошибок стиля. И начинают перечислять: скажи нет черному, зеленому, леопардовому, розовому, меху, коже. Скажи да желтому, зеленому, черному, синему, кружеву, яркому, неяркому, люрексу и винилу, леопарду, розовому, меху и коже. Бархат снова в стоп-листе. Оставьте эти цветочные узоры вашей бабушке. Возьмите вот эти цветочные узоры – видите, они совершенно другие.

Ну ты знаешь. Любой рандомный набор чего угодно.

И те, кто хочет быть модными, искренне думают, что где-то есть настоящий список того, что будет модным завтра, и если его найти, то ты станешь модным уже сегодня. Есть даже целые агентства, которые зарабатывают деньги тем, что составляют эти списки. И что? Правильно – ничего!

О чем нам говорит теория фигуры и фона? Важно точно осознавать, что происходит с фоном, и находить максимально контрастную версию для фигуры. Если самый модный цвет сезона розовый – носи черный. Если все вокруг в минимализме и новой скромности – больше леопарда и массивного золота.

Чем занимаюсь я как стилист, чтобы всегда быть впереди? Я не смотрю остромодные съемки. Пусть их смотрят те, кому некуда девать время. Я смотрю обычные съемки. Сиюминутные съемки. Я смотрю, что люди делают прямо сейчас, что они продают прямо сейчас, как они миксуют прямо сейчас. Когда чего-то становится очень много: цвета, принта, приема, формы – настолько, что я не могу отличить одну съемку от другой, то вот в этот момент происходит переход. То, что Башляр называл эпистемологическим разрывом. Вот в этот момент становится видно фон.

Что будет ему контрастом? Вот этого никто не знает, но, когда ты его увидишь, ты подумаешь: как же это свежо, как бриз с моря, как утро Миссис Делоуэй, будто специально созданное для детишек на пляже.

Твоя задача – увидеть момент, когда меняется фон, а твоя фигура более не выделяется – потому что все другие вокруг тебя точно такие же: говорят как ты, выглядят как ты, делают как ты. Именно в этот момент ты должен совершить разрыв и снова стать фигурой на фоне – снова выйти вперед, отказаться от всего, что было раньше, сжечь и начать все с начала.

Символический капитал складывается из серии публичных актов. В моем случае из серии фотографий в инстаграме. И на этих фотографиях я должна быть тем, кого еще нет.

Теперь ты понимаешь, почему сделать селфи на этой вечеринке – это важно, а твое презрение говорит, что ты глуп и никогда не прославишься?

Не вешай нос. Познакомлю тебя с Дудем. Когда у тебя выйдет книга, он пригласит тебя к себе на канал и ты наконец-то расскажешь ему, каково это – быть геем в России.

– Вы знакомы?

Она целует меня в щеку и уходит.

Я набираю парням сообщение в телеге. Они сбрасывают мне геолокацию. Гугл показывает примерно пятнадцать минут пешком, и я думаю пройтись.

Меня волнует девушка в красном. «Нет, Лариса, я сказала нет!»

Я думаю о ней. У Иры, которая пропадает, может быть дочь. Должна быть. От первого неудачного брака. Эта дочь – то, ради чего Ира живет: ходит на работу, добивается успеха. Она хочет ей что-то дать. В этом ее мотивация. Но, с другой стороны, эта же дочь – источник постоянной ревности и зависти. Зависти к ее молодости, зависти к ее возможностям. И сожаления, что дочь ведет себя точно так же, как она вела себя в ее возрасте, и что она не может ничего с этим сделать, не может уберечь ее от своих ошибок потому, что та точно так же не слушает мать, как Ира не слушала свою.

Ее могли бы звать Саша.

Детектив должен с ней встретиться. Я думаю о сцене, в которой он приходит к ней домой. Неожиданно, потому что она не отвечает на его звонки, а когда отвечает, всегда отказывает. Он долго не может с ней встретиться и поэтому решает действовать сам. Он приходит утром, чтобы расспросить про Иру, но смысл сцены в том, чтобы рассказать именно об этих тонких взаимоотношениях матери и дочери.

Это отношения, в которых все, что делает другой, – ранит. Потому что вот так они близки друг другу. Любая близость – это травма.

Мне хочется, чтобы Саша осознала потерю матери. Возможно, дальше нужно будет написать сцену, в которой она осознает, что это такое – потеря единственного близкого. Поэтому в начале надо показать ее фальшивое безразличие. На этом контрасте осознание потери будет трагичнее.

Он придет к ней утром, и она встретит его в халате на голое тело.

– Вы по поводу Ирины? – спрашивает она не оборачиваясь.

У нее худое, гибкое тело.

– Когда вы видели ее последний раз?

Здесь он идет следом за ней. Большая, как в американских фильмах, кухня. Она сварила кофе и стоит, опершись на подоконник. Она не следит за тем, как распахнулся халат и ему видно ее голое тело. Потом замечает и закрывается.

Надо ли описать, что его возбудил ее вид? Сонная, слегка опухшая со сна, босиком, поджав одну ногу.

Возможно, она будет есть яблоко.

Он видит ее лобок?

Бритый или нет?

– Когда виделись в последний раз? Дай подумать. Ну, может, год назад. Хотя нет. Мы как-то встретились утром. Недавно. Да, наверно, это был последний раз, когда мы виделись. Я вернулась из клуба, а она почему-то еще не ушла на работу. Кажется, у нее водитель опоздал. Или еще что-то.

– Хорошо, а разговаривали?

– Разговаривали мы чаще. Почти каждый день. Она звонила с каким-нибудь дурацким вопросом, но на самом деле, я думаю, хотела узнать, жива ли я еще. (Здесь она затянется сигаретой?) Как будто это не понятно. Могла спросить прислугу. Или проверить полотенце в моей ванной. Оно влажное – значит, я была дома. Это же логично? – Она осторожно отпивает горячий кофе и снимает сонную крошку с глаза.

– Вы ладили?

– Что это значит?

– Ну, вы… ладили с матерью?

– Что значит – ладили? Нет, мы не ладили. Я ее ненавидела, – здесь никаких эмоций, слово «ненавидела» она произносит будничным тоном, так можно сказать «люблю лето», «ненавижу слякоть». – Она вечно пыталась контролировать мою жизнь и постоянно устраивала мне истерики. Могла позвонить в два часа ночи, чтобы спросить, где я. Я однажды сказала, так она приехала и начала орать на меня в клубе. Мы не виделись потому, что каждый раз, когда встречались, она орала на меня. Обзывала шлюхой. Это значит, что мы ладили? Я думаю, нет.

– Вы желали ей смерти?

– Господи, что? Ты думаешь, что вот то, что она пропала, это я к этому имею отношение? Шутишь? Она была мне безразлична. Я только жила в этой квартире. Давно уже сама зарабатываю себе на жизнь, сама себя обеспечиваю, она никогда бы не дала мне столько денег, сколько мне требуется. Есть она, нет ее, мне наплевать. Я никак от нее не завишу, а то, что она моя мать, не дает ей никакого права на меня. Но и… убивать ее? – Она пробует слово на вкус. – Вредить? Зачем? Если бы она мне как-то мешала. Если бы донимала. А я бы была психопаткой. Мы раз в полгода случайно увидимся, раз в день меньше минуты поговорим. Это как желать смерти официанту в кафе, в котором ты обедаешь?

– Расскажите про ее личную жизнь? У нее были мужчины?

– Понятия не имею. – Она взмахивает чашкой. Жест преувеличенный, наигранный, неестественный – она не взмахивает чашкой так каждый день. Замечая недоверие, еще и пожимает плечами.

– А Андрей (надо придумать ему фамилию, чтобы звучало официальнее)? Она с ним встречалась?

– Ну да. Что у нас было общего – то, что нам нравились одинаковые мужчины. (Мне кажется, что это ужасно пошлая фраза, но для двадцатилетней девушки, которая хочет выглядеть в глазах незнакомца циничнее, чем она есть, она подходит.) С другой стороны – вы Андрея видели? Я плохо представляю себе женщину, которой он не нравится. – И это она говорит искренне, впервые она говорит что-то с настоящим чувством.

Что дальше?

Здесь будет такой ее монолог, что это все чистый бизнес и в этом нет ничего личного. Что ее мать платила деньги за то, чтобы ее трахали, но была умна и никогда не заходила слишком далеко. Саша учится? Где-то в престижном месте, на бизнес-факультете. Пусть объясняет эти отношения как инвестиции.

Тут должно так сложиться, из слов Саши, что мать ей была безразлична, и детектив ей верит, но читателю этого недостаточно – надо показать, что этот образ сильной и взрослой, который она старательно демонстрирует, эти слова, что мать ей не нужна – это все не на самом деле.

Там должно на контрасте высвечиваться, от противного – чем жестче, тем яснее, что она ее очень любит и скучает по ней. Что ей не хватает ее, не сейчас, когда Ира пропала, а в жизни.

По сути эта девушка еще ребенок, который хочет, чтобы мама снова укрыла ее своей заботой и сняла эту ответственность. Который, к сожалению, по-другому не умеет. Она может проявлять свою любовь только так.

Поэтому в финале она расскажет детективу, что она тоже спала с Андреем.

И соврет, что он спал с ней не за деньги.

А потом нужен будет рассказ про то, что Ира на самом деле чувствовала. Пусть ее партнер расскажет о том, как сильно она ревновала. Что, когда она узнала, что Сашка встречается с Андреем, первое, что она пыталась сделать, это придумать так, чтобы у Сашки не было денег. Устроила в офисе истерику. Кричала на всех. Он потом ее коньяком в кабинете поил. А она про старость рассказывала, что-то типа: дочери придуманы для того, чтобы мучить матерей воспоминаниями об их собственной ушедшей молодости и совершенных ошибках, и все, что она хочет – это, зная жизнь, зная все подвохи, уберечь ее от этого, продлить счастье неведения. И что, когда была в ее возрасте, не могла себе позволить так тратить деньги. Типа – чем занимается дочь, если позволяет себе такие дорогие вещи.

Что еще?

Что еще случится с этой девушкой?

А еще я думаю о том, нужны ли родители другим героям. Отношения Иры и Саши, хоть и отношения матери и дочери, но не только. Это отношения двух женщин, которые составляют семью. Это тема семьи, о которой я теперь думаю. А вот Андрей или детектив? Им нужны родители? Все эти вещи, которые потянут за собой даже упоминание? Но нужно ли это? Зачем моим героям прошлое?

Точнее вопрос выглядит так – как избежать темы прошлого моих героев?

Я не хочу писать о побеге из дома, намекать на насилие в семье, обмолвляться мимоходом о потерянном детстве, об алкоголизме и чем-то таком. Об этом написано слишком много, и это слишком простой способ объяснить, почему у моих героев нет прошлого. Почему я избегаю о нем говорить.

Это дешевый прием. Можно ли обойтись без насилия, чтобы показать человека? Можно ли не описывать его боль, чтобы он выглядел живым?

Это мелодраматическая поза с заломанными руками: трудное прошлое героев сделало их теми, кто они сейчас. Они ушли из этого прошлого не оглядываясь, там только пепелище. И это то, что толкает их в спину, заставляет идти вперед: не быть как родители, не упустить свой шанс.

Это слишком простой способ объяснить все что угодно. Нет. Не в детстве дело. Да, это важно, но важно только, если ты не вырос. Если ты все еще ребенок, который просто постарел.

И родители, конечно, важны, но стоит ли переоценивать их влияние?

Действительно ли они те, кто ответственен за нас, за то, кем мы стали?

Я думаю о себе. Что дали мои родители мне? Если бы героем был я, как именно раскрыл бы мой образ рассказ о моих родителях?

Я смотрю старые фотографии.

Вот фото девушки. Ей примерно восемнадцать. Она в узких брюках и рубашке из плотной ткани, забралась на яблоню. Фотограф стоит внизу, под деревом, а девушка смело идет по толстой ветке. Фон из густой листвы и больших яблок. Это граница лета и осени.

Примерно через десять лет эта девушка родит меня. Уже сейчас на этом фото, где она еще совсем молодая и думает, что ей-то в жизни повезет, ее лицо ровно такое, каким оно будет, когда она станет матерью, и через десять лет, и через двадцать.

Матери не стареют.

Они рожают детей и видят, как дети быстро растут, а дети не видят, как стареют их матери потому, что матери в глазах детей бессмертны.

А что я помню?

На самом деле родителей много.

О первых помнишь только нижнюю часть: юбку матери и штаны отца, например. Лето за городом: направо лес, налево река (это если приходить, а если уходить – то наоборот), что-то свиристит в кустах и траве. Купаться в ледяной даже летом воде. Только с годами, когда твоя кожа становилась все плотнее и жестче, вода в реке становилась теплее. Ночные разговоры на веранде под лампой, когда все в тени, и только руки бабушки – на плюшевой скатерти, которые только так и запоминаешь. И все говорят, что-то едят, пьют чай, а ты пытаешься размотать скрученный жгут бахромы, которой обшит край тяжеленной скатерти. Как они это сделали, блин.

Что там еще? А, да. Ночное загородное небо.

Сейчас, если оказываешься ночью в степи, поражаешься этому чудовищу, а тогда, в детстве, это небо казалось обычным, нормальным, таким, каким оно и должно быть.

А еще то теплое и вязкое чувство, когда ты уснул и отец несет тебя спать, раздевают, укладывают на холодное, но тебе так сонливо, что ты не сопротивляешься и ничего не говоришь, укрывают, и становится тепло.

А Маргарита Терехова сидит и курит глядя вдаль. Кутается в шаль. Курит папиросы. Из-за камеры строчит что-то про куст Смоктуновский – повернет налево, значит – это отец, пойдет направо, значит – не к нам.

Нет у вас никакого мужа.

Потом другие родители, когда ты старше.

Ну, конечно, мать.

Всегда брюнетка – закрашивает седину. Волна с пробором, стрелки на глазах по моде шестидесятых – она почему-то так решила. Всегда в строгих юбках ниже колена. В шелковых блузках или блестящих свитерах с люрексом. Туфли с невысокими, толстыми, удобными каблуками. Много тяжелого золота с крупными полудрагоценными и мелкими драгоценными камнями. Она любила украшения: кольца. Много колец. Броши. Темные очки. Курит. Очень много курит. Почти всегда в моей памяти.

Руки грубые от работы. Я помню это ощущение, когда она гладила меня по щеке своей рукой: очень тепло и нежно. Но какие грубые руки. Она сидит в кресле, я сижу рядом на полу. Держу ее руку в своей, чувствую ее ладонь, трусь щекой, как собака, которая подставляет ухо, чтобы ее чесали.

И запах пудры. Сладкий такой запах.

А что еще должно остаться в памяти?

А потом эти две, в парфюмерном отделе, которые смеялись: «Opium – это слишком семидесятые». Я услышал и нашел – и вдруг посреди всего этого дешевого пластика торгового центра и всех этих людей, которые ходят в торговые центры, посреди всего вот этого, вдруг, господи, вдруг.

Что здесь сказать?

Я вдохнул этот Opium, закрыл глаза, и все просто исчезло. Я оглох, ослеп. Я закрыл глаза, вдохнул этот запах, и мне десять лет. Вот мама. Все хорошо. Так будет всегда.

Первое, я помню – разглядываю свои ладони. Только что упал. Бежал куда-то. Нет. Не ври. Не куда-то – ты бежал за другими ребятами, которые опять, сговорившись, решили убежать от тебя, а ты самый маленький: бежишь за ними, и кричишь «Подождите», и плачешь, потому что не можешь догнать и это очень обидно. А я должен быть со всеми, мы же друзья, не бросайте меня, я не хочу быть один, один – это значит плохо, друзья – значит хорошо. Я видел это в мультфильмах и сказках. Друзья – это хорошо. Я спотыкаюсь и падаю ладонями вперед, сдираю кожу на ладонях, кожу на коленях. Острая, невыносимая боль ослепляет. Если сосредоточиться – ее можно вспомнить. Она, правда, теперь как под толстым музейным стеклом – я ее помню, вот смотрю на нее, но из-за стекла не могу почувствовать полностью.

Так, легкие покалывания.

И тогда меня подхватывает отец. Крепко, до боли в ребрах. Поднимает. Что-то говорит. А я плачу.

Он купит мне велосипед и будет учить ездить. Он будет учить меня смелости.

Я смотрю на свои ладони: белые лоскутки кожи повисли, мелкий прозрачный кварц впился в ранки и блестит на солнце, царапины, набухающие кровью, всегда удивляла эта способность крови просачиваться сквозь ладонь, как сквозь ткань, и выступать на поверхность.

И колени тоже ободраны. И старая зеленка еще не сошла, а уже новые царапины: свежие, блестящие. Так и будут – старая потемневшая, почти стершаяся, а поверх нее новая, изумрудная, и борозды запекшейся крови – короста, которую я буду обдирать сидя на теплом каменном бордюре, на солнце.

А отец возьмет мою руку и смахнет мелкий прозрачный кварц своей. И я буду плакать еще сильнее, потому что он сделает мне больно.

Вот что я помню.

А вот я с отцом на фото, на юге. Одна фотография после недели на море: мы стоим на фоне кустов, у меня на плече сидит обезьянка.

Я не помню, как был сделан этот снимок. И обезьянку не помню.

Первое в жизни Море и первый в моей жизни Пляж. Просто большое яркое пространство с синей тонкой линией посредине. Там не было больше ничего – просто один сплошной яркий свет. И мы с отцом. Кажется, кроме нас никого и нет. Огромный зонт над нами, и бесконечный сверкающий песчаный берег. И море. Ледяное, как я помню.

Это самое яркое и важное переживание об отце.

В детстве у нас дома была коробка, жестяная такая, как из-под печенья, куда мама складывала разбитые елочные игрушки, которые две-три обязательно разбивались за время, что стояла елка. Перед Новым годом мы садились вместе, мама размалывала осколки в мелкую крошку (брала полотенце, раскладывала осколки, накрывала второй половиной полотенца и раскатывала бутылкой из-под молока), мы клеили шары из плотной бумаги, обмазывали клеем и посыпали этой стеклянной мелкой крошкой. Получались такие домашние елочные украшения. Родители, когда разбирали елку, эти шары аккуратно, чтобы мы, дети, не видели, выбрасывали.

Это был один из таких ритуалов. Другим была лепка пельменей, когда вся семья, как только температура опускалась к минус десяти градусам, садилась на кухне в выходные и лепила пельмени: крутили фарш, заводили тесто, рюмкой нарезали кружки: надавить и провернуть, потом вилкой фарш, сложить, прищепнуть по краям и свести уголки, потом все на железный противень и за окно, чтобы они схватились в камень. Потом эти камушки ссыпали в большие пакеты и утрамбовывали в морозилку, на улице могло неожиданно потеплеть или подтаять.

Этими пельменями я обедал всю зиму, приходил из школы, варил себе десять пельменей, бросал кусочек сливочного масла и обдавал разводом уксуса.

Это был один из таких ритуалов, когда можно было сказать, что эти люди как-то связаны друг с другом.

Ну как? Даст это представление обо мне?

Все ритуальные действия текстуальны. Все, что мы повторяем изо дня в день, мы где-то видели или читали, это не наше, это чужое, уже изреченное.

Вот я просыпаюсь утром, включаю радио, ставлю на огонь кофе – посмотри, как я зажигаю спичку, как герой того фильма. Интересно, а у него чей жест? И кофе этот утром ставлю, как видел где-то, и радио – тоже из кино.

Все чужое, ничего своего.

Все, что дальше делаешь в течение дня, такое же – ничего своего, все заимствованное. Какое уж тут разнообразие – жестов на всех не хватает.

И память такая же – все не свое, все уже где-то в кино виденное и подсознанием отредактированное. Может, и было в моей жизни что-то уникальное, но пока в кино не увидишь – не вспомнишь.

Что даст моим героям этот пересказ.

Сверяясь с картой в телефоне, я понимаю, что пришел. Чуть в глубине от проезжей улицы, в пяти минутах от самых центральных станций, с хорошим видом из окон, стоит панельный параллелепипед. У меня есть номер подъезда, этаж и квартира. Я набираю квартиру на домофоне и захожу.

Замок в двери щелкает, когда я появляюсь в поле зрения глазка. Я открываю дверь и прохожу в темноту. Свет вспыхивает, и я вижу голого парня, бедра которого обернуты полотенцем. Но не основательно, не крепко. Он держит края полотенца рукой и готов в любой момент снять. Я запираю дверь и вижу, как он уходит голый от меня по коридору.

Разуваюсь и прохожу в комнату.

Всю картинку надо увидеть сразу. Тут нет места для долгой панорамы.

Слева – комната, в которой все раздеваются, там стоит диван, на котором лежат вещи и стопка полотенец на подоконнике. Прямо еще комната. Там горит ночник. Он стоит на полу, и мне не видно, но там примерно пять или шесть человек, именно туда ушел тот, кто открыл мне дверь. В большой проходной комнате, куда я пришел, стоит огромный диван. Освещение в комнате дает телевизор во всю стену, который показывает порно. На диване расположились еще трое. Двое отвлеклись от разговора и осматривают меня: я в костюме, рубашке, в розовых носках, как свидетель со свадьбы, третий сидит с широко раздвинутыми ногами, между его ног на коленях стоит парень и сосет член. Правее дивана ярко освещен вход на кухню – оттуда выходит Миша (мой приятель). Вдоль окна на широком подоконнике трахаются еще трое. Четвертый парень стоит рядом, смотрит и подрачивает себе и парню, которого трахают.

Миша жмет мне руку и ведет на кухню. Там еще голые люди, которые пьют чай и едят торт. Миша представляет меня высокому широкоплечему мужику – хозяину квартиры. Я хвалю уют и планировку. Он предлагает мне кофе.

– Я бы тебя выебал, – говорит он, протягивая мне кофе в тонкой фарфоровой расписанной бледными розами чашке.

– А ты, я смотрю, за словом в карман не лезешь.

Я смотрю вниз и вижу, как его член толчками тяжелеет.

– Приятно видеть, как чье-то сердце бьется быстрее при виде тебя.

– Пойдем, покажу тут все. – Он аккуратно отбирает у меня чашку, из которой я успел сделать только глоток, и ставит ее на плиту, берет меня за плечи и ведет по квартире.

В комнате с телевизором парень сосет уже два члена по очереди. Я внимательно разглядываю его красивое тело.

– Ну, тут ты знаешь. – Из соседней комнаты пахнет клубничной смазкой, едким потом и попперсом. Удивительная смесь.

– Здесь можно раздеться. Давай помогу. Ага. Клади сюда. Вот полотенце. Ванная там – свет сбоку.

Стоя под душем, я думаю о том, надо ли мне описывать секс.

«Как избежать банальности при описании ебли?» – вспоминаю я цитату. И действительно, как?

Есть важное правило: не рассказывай, а показывай. Каждый раз, когда ты пишешь, твоя задача не описать или рассказать, а показать читателю живые картинки. Он должен увидеть все своими глазами. Но в случае с сексом это правило не работает. Ты не можешь показывать секс. Просто потому, что показывать секс – это порнография.

Но и не говорить о нем ты тоже не можешь. И тогда ты смотришь, как с этим справляются другие. У Бергмана в «Персоне» есть сцена, в которой героиня фильма рассказывает, как она с подругой пошла на пляж и там случился секс с незнакомцем. В фильме, где любой флэшбэк можно экранизировать, именно эту сцену Бергман пересказывает. Он показывает лицо женщины, которая говорит.

Говорит, но не показывает саму сцену.

С другой стороны, есть Кубрик, у которого «С широко закрытыми глазами». Там Николь Кидман, когда они с Томом Крузом выкурили косяк в спальне, точно так же рассказывает о своем сексе с незнакомым моряком. Помнишь, прошлым летом в Кейп-код. Так, кажется? И Кубрик эту сцену экранизирует. Но он показывает не реальность, а как бы воображение героя Тома Круза. Кидман рассказывает Крузу довольно порнографическую историю, а он ее представляет у себя в голове. Мы видим не то, как это происходило в реальности, а то, как в воображении Тома Круза, мужа героини. И эта сцена наполнена разными именно дешевыми деталями. Там и моряк как карикатура, и Кидман выглядит как героиня Тинто Брасса. Сцена освещена фронтальным светом, как фонарем или прожектором, как будто свет идет из глаз смотрящего.

Так же освещена «Олимпия» Мане. Ярким фронтальным светом.

Фуко в лекциях о Мане говорил, что непристойность этой картины именно в том, что мы не подглядываем за «Венерой», спящей в комнате, а смотрим на голую женщину, которая с вызовом смотрит на нас. Она знает, что мы ее видим, и как бы спрашивает – ну? Тебе нравится?

Я точно знаю, что, скорее всего, опишу секс Андрея и Иры.

Ира любит секс, он приносит ей радость. Это должно быть большое, и яркое, и радостное событие. Андрей тоже получает удовольствие, но в этой сцене его чувства не имеют значения. Тут только то, насколько прекрасна может быть жизнь с ее точки зрения.

Но другие?

Я думаю о том, что у парня-детектива и его девушки тоже должен быть секс. Это должна быть зеркальная сцена, в которой будет все то же самое, но это будет наоборот про насилие и унижение. Про отсутствие радости. Про исполнение ритуала.

Но будет ли секс Андрея и парня-детектива?

Мне хочется всех немного обмануть. Я хочу, чтобы секс у них случился, но то, что он был, читатель узнает не в тот момент, а много позже. Чтобы этот факт перевернул представление о том, что происходило последние сто страниц. Ты думал, что это одно чувство, а это на самом деле уже другое.

Я выключаю воду и чувствую, как капли собираются в ручейки и стекают вдоль мышц по спине. Люблю горячий душ после тренировки и хорошего секса.

Обмотав бедра полотенцем, я вклиниваюсь в разговор на кухне. Большая часть парней уже разошлась, остались те, кто знаком лично. Все пьют чай или кофе и доедают торт.

Меня всегда смешило то, как московские секс-группы обычно заканчиваются школьным чаепитием.

– Просто, понимаешь, у нас у каждого есть такая история, – говорит тем временем высокий плечистый парень без штанов, но в футболке, к которой пришито грубыми стежками фото Мэпплторпа (цветы в вазе), прихлебывая чай из большой деревенской чашки. Я представляю его голого в темноте, лежащего на спине всего час назад: один из парней лежит рядом на боку, держит его за затылок и трахает в рот, другой сел на его член и ритмично двигается. – Мы все были в травматической ситуации, которую потом помним много лет, возвращаемся к ней, крутим ее в голове и думаем, что надо было в тот момент поступить иначе.

Ну типа: мне было лет двадцать, я влюбился в парня, как можно влюбиться только в двадцать. Ни о чем думать не мог, все мысли были только о нем. Но я тогда ничего не знал, подойти и познакомиться было страшно, и мы вроде общались, но это было такое общение – два обычных парня, встречаются в каком-то общем месте, где все тусуются. И однажды мы должны были куда-то вместе идти, и он предложил, чтобы я зашел за ним. У него было какое-то дело. Я должен был подождать, и мы бы пошли.

Ну, конечно, я согласился: ждать – это то, что делают все влюбленные. Влюбленный – тот, кто ждет.

Я пришел, а было лето, и он ходил дома в таких шортах и с голым верхом, и у него было сказочное тело, очень красивое, и сам он был очень классный. Он открыл дверь, сказал: «Проходи», и ушел куда-то, а я не знал, куда член деть, потому что ладно член просто встал, как камень, я еще и течь начал.

И короче, пиздец ситуация. Щас, думаю, протеку насквозь, и он подумает, что я обоссался, и как потом на улицу идти.

И, мне кажется, он все увидел и понял, и он посмотрел на меня, потом такая пауза, и он говорит: «Мне надо в душ. Пойдем». – «Пойдем?» – еще переспросил я. «Да, я в душ, и пойдем. Подождешь?»

Конечно, подожду. Какие проблемы. И он пошел в ванную и оставил открытой дверь. Я слышал душ и как он моется. Но голова вообще была пустой. Ни о чем не мог думать. Просто замер и все. Как парализовало. Он вышел, собрался, и мы пошли. И это была как точка в наших отношениях. Дружеских.

То есть мне казалось, что это начало. А это был финал, потому что потом мы как-то перестали общаться. И я потом очень долго ходил и думал. Несколько лет ходил и думал, возвращался к этому моменту, потому что – а вдруг это был шанс. Вдруг он ждал, что я, не знаю что – разденусь и зайду к нему.

И такая история есть у каждого. Любой может рассказать, как он влюбился в первый раз в жизни и не знал, что делать с этим всем.

И я, конечно же, вспоминаю свою.

Его звали Костя. Мне было двадцать. Он был высоким, красивым и любимцем всех девушек: умел болтать со всеми легко и весело, душа компании. Я завидовал этому таланту. В моих глазах – мне, которому это никогда не удавалось – это сто очков Гриффиндору! И таскался за ним, как собачий хвост. Ловил минуту, чтобы остаться наедине. Придумывал какие-то сложные планы.

Закончилось все так стыдно.

В какой-то момент наша общая подруга рассказала, что Костя жалуется в общей мужской компании, что я достал его своим вниманием. Ну это она сказала «вниманием». Мне же было понятно, как именно он сказал и что. Добавил себе еще сто очков в их глазах. И мне стало очевидно, откуда эти взгляды и комментарии.

Ох, какая это была невыносимая жестокость в двадцать.

Может, стоит назвать его Костей?

– Проблема в том, – продолжал парень, – что в реальности это история про неудачу. История про провал. А есть авторы, которые берут такую историю, но переписывают ее. Но не так, как в реальности, а так, как им хотелось бы, чтобы она кончилась.

Проблема большинства гей-текстов, книги это или фильмы, не важно, ровно в этом. Они не рассказывают правдивые истории. Не пишут – не парься, все вели себя как идиоты на твоем месте. Не крути это в голове, иди вперед, вернись назад, спроси его, в конце концов, было ли это на самом деле или тебе показалось.

Представь себе книгу, в которой я бы спросил этого парня, что это было, а он бы ответил, что у него в душе сломалась вытяжка и он никогда не закрывает дверь, потому что, я не знаю, потому что потолок сыпется. Такое что-то.

И я бы тогда, как герой этой книги, стал бы жить дальше, посмеялся бы и спокойный и уверенный пошел вперед.

То есть я бы прочитал такую книгу и знал бы, что делать. Знал бы, что это обычная история, хватит уже о ней думать. Все там были.

Но таких книг нет. Есть книги, в которых у героя случается такая ситуация и он не трусит, а смело идет вперед. Сердце, конечно, заходится галопом, но он преодолевает, и дальше они живут долго и счастливо.

А они же именно такие. Эти книги.

Что делать тем, кто так не умеет? Что делать тем, у кого ситуация – социальная, экономическая, психологическая – не такая комфортная? Герои тех книг почти всегда делают свой шаг, когда находятся в безопасности. Им ничего не грозит.

А такого не бывает. Тот, кто влюбляется первый раз, видит весь мир как угрозу. Все вокруг – это шанс потерять статус, уважение. Вдруг в компании, с которой ты тусишь, кто-то узнает. Вдруг родители. Вдруг школа-институт-работа.

То есть даже если это и не так и твои родители тебя поддержат, твои друзья, как в кино, скажут – круто, чувак, дай пять. Ну вот это вот все. Все равно – ты не чувствуешь себя в безопасности, чтобы так безрассудно рисковать.

А потом ты читаешь вот эту книгу и все понимаешь про автора. Он не рассказывает честную историю. Он просто заговаривает свою неудачу. Такую же, как у тебя. Пытается из своего взрослого состояния вернуться назад и переиграть. Сделать так, чтобы там, в прошлом, все сложилось как надо и дальше жизнь не была полна горечи и разочарования, а напротив сложилась бы легко и радостно.

Либо – другой вариант – книги типа «Назови меня своим именем». Там автор же все делает как другие – у его героя первая влюбленность оказывается удачной, прямо очень, прямо с процентами. Но автор как бы пытается быть честным, поэтому он, вот по совершенно непонятной причине, разлучает героев и потом еще показывает их через десять или двадцать что ли лет.

И они встречаются, и сидят грустные в баре, и сожалеют, что все прошло зря. Что надо было хватать тот шанс, а не трусить.

И, типа, вот тот факт, что они в этом промежуточном финале жизни оказываются в том же разочарованном состоянии, что и любой другой человек: и тот, кто взаимно влюбился в первый раз, и тот, у кого любовь была односторонней; вот это, типа, должно означать, что он не банальный автор порнографии, а серьезный художник, который пишет серьезные книги.

Но там порнография не в том, что он показывает сцены секса, и, кстати, довольно паршиво он описывает секс, хочу сказать. Там порнография в том, что это не реальность, а выдуманный мир, в котором у людей совершенно придуманные и нереальные реакции.

– А ты бы что предложил?

– Что бы я написал?

– Ну, да. Например.

Он облокачивается на стену плечом и вдруг удваивается. Я замечаю, что на стене висит большая фотография. Это серия «Пит Стоп» Андреаса Гурски: красный гоночный болид Ferrari облеплен со всех сторон командой техников. Они меняют колеса, проверяют болты крепления, проводят стандартную диагностику, которой подвергаются гоночные автомобили «Формулы-1».

Работа большая, занимает всю стену. Отражение говорящего удачно вписывается в фото, как будто еще один человек – идентичный первому, брат-близнец, только находится в пространстве кадра. Два голых ниже пояса парня, в одинаковых белых футболках: я ищу мелкие различия, как в играх, в которых нужно найти, чем отличаются вроде бы похожие на первый взгляд картинки.

– Нет. Мне трудно говорить, что бы написал я. Я скажу, что бы я прочитал и про что мог бы сказать, что это честно.

Мне кажется, это должны быть очень банальные герои. Как можно более банальные. Не сын профессора и подающий надежды аспирант. Или кто они там? Два самых обычных парня. Пусть один, не знаю, работает в офисе, а другой, ну не в полиции, но, например, в службе охраны.

Там не важно, где именно и кем он работает, я просто хочу, чтобы он был парнем из такой среды, в которой социальное давление очень сильное. Вот такое же, как в реальной жизни.

Мне кажется, это даже в англоязычной литературе возможно. Там обычно парня-гея признают, если он открыто о себе заявляет, так, что это трудно игнорировать, а шейминг выйдет боком тому, кто пытается шеймить, но не только заявляет, а еще и демонстрирует. То есть ты должен быть открытым и очевидным геем.

А я хочу, чтобы это был парень, который вообще никак с культурой себя не связывает. Я не говорю о том, что культура не важна или что отстаивать свои права – это плохо, я говорю о выборе – вот парень, который в этом смысле остался в нейтральной зоне.

И его решение работать в среде, где есть давление – это не необходимость и не странная форма самолечения, а сознательный выбор. Он так решил сам.

И эти двое, они живут обычной жизнью. Подробной обычной жизнью. Пьют пиво, смотрят футбол, ходят в спортзал вечером, утром бегают в парке, ездят на шашлыки за город с компанией или на корпоратив. Что-то совершенно банальное. Обычное и обыденное.

И вот они встречаются и не влюбляются. Сначала они начинают общаться, им нравится проводить время вместе, у них общие интересы, им комфортно вдвоем. У них общий спортзал, общий бег, общий футбол. Это совершенно броманс, в котором в какой-то момент случается секс. Но и секс случается не как финал долгого пути и награда. Нет. Он случается как естественное продолжение этого общения и этих взаимоотношений.

Сами эти взаимоотношения – это история про то, что люди могут испытывать друг к другу огромный спектр чувств и среди этого спектра есть секс, но он не главный. Он ничего не определяет. Тот факт, что ты занимаешься сексом с девушкой, не делает тебя гетеросексуальным, а секс с парнем не делает тебя геем.

Само определение никак не связано с сексуальной практикой. И вот такую книгу. Об этом. Чтобы мысль была такой – реальность многообразна и нет ничего, что можно было бы назвать универсальным правилом.

– Слушай, но секс – важная часть отношений. Ты же не будешь говорить, что парень, который тебя сексуально не привлекает, ты готов с ним начать встречаться. Ты сам себе противоречишь.

– Смотри. Это тонкий момент.

Отношения на сексе построить нельзя. Любой секс проходит и превращается в рутину. Если ты вменяемый и разумный и у тебя нет зависимости или травмы, то ты понимаешь, что в какой-то момент эта вся страсть – она кончится. Везет тем, у кого это не проходит, но как много таких?

Что остается тогда, когда секс проходит? Привычка?

Ты готов жить с парнем потому, что привык? Мои родители так живут. Не общаются друг с другом ни о чем, кроме каких-то бытовых вопросов: «хлеба купи» или «мусор вынеси», но не расходятся потому, что привычка.

То есть это не основа для отношений. Или основа для каких-то очень болезненных.

Тогда что?

У меня есть мой ответ. Мне он нравится, но я не уверен, что он универсальный. Для меня это – доверие.

Любой секс в какой-то момент заканчивается. Если ты умный, то ты не даешь огню угаснуть. Вы придумываете ролевые игры, вы приглашаете третьего, вы отдыхаете порознь, чтобы просто побыть друг без друга. Вы даже иногда ходите налево и занимаетесь сексом с другими людьми.

Но. У вас всегда есть одно правило, о котором вы договорились в самом начале. Что бы ни случилось и как бы трудно ни было, вы говорите обо всем и вы всегда возвращаетесь домой. Да, ты можешь пойти и потрахаться с другим парнем, но ты возвращаешься домой и спишь со мной.

И когда тебя спрашивают, есть ли у тебя парень, ты не юлишь, не пытаешься уйти от ответа, не стараешься набрать себе побольше очков в глазах другого, заявив, что ты холост и перспективный жених. Нет. Ты честно говоришь все, как есть. Если другой не станет с тобой трахаться, потому что у тебя есть парень – значит, тебе это и не нужно.

Это взрослая позиция. Это требует ответственного отношения к тому, с кем ты живешь: уважение, ответственность. Но так и поступают люди. Взрослые. Не подростки, которые что-то испортят и ждут, что родители разрулят, а взрослые люди.

Это тяжело. Но так и жизнь кончается не завтра.

Все это время я слушаю и смотрю в окно.

– Слушай, а что это за здания? Почему там так темно?

Я тихо спрашиваю хозяина квартиры, который стоит рядом.

– Это новостройки с квартирами по двадцать миллионов. Там живут узбеки.

– Богатые узбеки?

– Нет. Гастарбайтеры.

Он видит недоумение в моих глазах.

– Я сколько тут живу, там все время идет ремонт. И ремонтные бригады просто переходят с этажа на этаж, и, кажется, есть специальная квартира, в которой они ночуют. Один раз я, кажется, видел хозяев. Пришла девушка с мужиком. Они походили, посмотрели, подвигали гардины, посидели на диванах и ушли. И на следующий день узбеки начали выносить мебель и сдирать обои, потому что снова начали ремонт.

– То есть это жилые дома, в центре Москвы, которые стоят пустые, в которых никто не живет?

– Ну вроде того. Да.

Я представляю себе историю, роман, в котором герой проникает в такой дом, представляется хозяином, устраивается и живет. Устраивает приемы, принимает гостей. Заводит знакомства. Такая основа для «Талантливого мистера Рипли» по-русски.

– У Сенеки в «Нравственных письмах» есть мысль о том, что бедность – это не когда чего-то нет, а когда большой список того, что надо, – говорит другой. У него невероятно длинные, накачанные ноги, белые трусы Calvin Klein, в которых уложен неплохой член, и татуировка на широкой твердой груди – какой-то наивный рисунок, похожий на панно из Сьерра-де-Сан-Франсиско.

– К чему это?

– Я просто думаю, что отношения между людьми очень часто строятся на принципах экономики. Мы всегда рассматриваем их с точки зрения инвестиций и дохода. Но экономика всегда асимметрична. Или скажем так: она не работает так, что ты что-то дал и тут же получил что-то взамен. Это как семечка – сажаешь, поливаешь, ухаживаешь и потом, если ты был достаточно успешен, – получаешь урожай. В этой отложенности и есть смысл.

Эта асимметрия движет экономику. В капитализме всегда должны быть эти избыток и недостаток. Капитализм не может быть ровным.

То доверие, которое ты описываешь, – это уменьшение транзакционных издержек. Ты хочешь свести отношения к некоторому сферическому объекту, самодостаточному и гармоничному. В этом есть логика и это понятное желание – так проще и спокойнее, но это невозможно. На самом деле в дисгармоничности и диспропорциональности, в хаосе, если хочешь, – больше жизни и правильности.

И да – это трудная история и сложная вещь. Ты должен создать машину, которая, чтобы работать, должна быть дисгармоничной, асимметричной. Это то, на чем она работает, – дисгармония и асимметрия, но, когда она работает – она производит благо. Но с некоторым запозданием.

– Нет. Не так. – Все смотрят на парня, которого, кажется, трахнули все в этой комнате: тело без единого волоска, тонкая кожа, с минимально возможным количеством подкожного жира, плоская грудь и живот такой твердый, что на нем можно резать овощи на салат. – Ты забываешь об одной вещи: капитализму, чтобы работать, нужен рабский труд. То есть ты прав насчет асимметрии, но эта асимметрия в другом. Если мы посмотрим на историю капитализма, то мы всегда будем видеть тех, кто производит благо бесплатно: рабы ли это, например, или домохозяйки, участь которых работать, но не получать оплаты. Этот неоплаченный труд создает часть маржи. По сути – если бы мы рассчитывались со всеми, кто трудится не так, как мы считаем нужным, а по справедливости, капитализм тоже стал бы сферическим и гармоничным.

То, что капитализм поддерживает асимметрию и говорит, что так и должно быть – это просто уловка. Уловка тех, кто хочет стать еще богаче, но не за счет создания блага, а за счет того, что недоплатил другим.

– О, немного марксизма. Вечер становится еще интереснее.

– Но неужели тебе самому не будет скучно в этих отношениях?

– Тут другое. Смотри. Мы обычно, когда говорим о капитализме, всегда рассматриваем его как работу конкретных людей с конкретными вещами. Вот доска, вот сверло, вот человеко-часы – вот полка в IKEA.

Мало кто думает, потому что это довольно сложно представить, что абстрактные понятия, например такие, как «свобода» и «равенство», тоже часть капитализма, причем очень осязаемая. Ты можешь их потрогать.

В этих идеальных отношениях рассогласованность, если тебе так хочется это называть, и асимметрия уходят в абстрактное – с точки зрения материального ты вкладываешь ресурсы: деньги, время и силы, и логично ожидать с другой стороны равноценности, но ты также вкладываешь и немного абстрактного: например, «доверие» или «свобода». Твоя работа по определению, что для вас двоих является «доверием» и «свободой», это тот бесплатный труд, который ты совершаешь, не ожидая вознаграждения. И это твоя личная, осознанная позиция – создавать что-то бесплатно.

– То, что Лакан называл либидиальной экономикой?

– Лиотар. Лакан не использовал этого термина. Это термин Лиотара.

– Кстати, я Саня, – говорит парень в футболке.

Они пожимают друг другу руки.

– Игорь. Ты есть в инстаграме?

– Найди Пахарь и Пихарь, латиницей, одним словом.

– Пахота, – замечаю я, – в Средневековье – метафора текста. Пахарь – это писатель.

Я тоже открываю инстаграм и нахожу его аккаунт. Лайкаю пару фото с голым торсом. Потом открываю свою ленту и вижу, что Катя выложила фото из караоке буквально две минуты назад.

Лайкаю и почти тут же получаю сообщение «Тут круто! Приезжай!».

– Тебе не кажется забавным, что все разговоры в Москве всегда сводятся к двум темам: недвижимость – кто и где живет и почем снимает; и деньги – у кого какой проект и сколько он ему принесет?

Мы курим на балконе с Мишкой.

– Ты так это спрашиваешь, как будто осуждаешь. Я никогда не задумывался об этом так, как ты описал, но, наверно, могу согласиться, что да – все разговоры действительно об этом. Но я хочу добавить, что не осуждаю. Мне это в Москве и нравится. Слишком много энергии уходит на то, чтобы тут жить, чтобы еще и придумывать себе какое-то красивое лицо.

Пусть Андрей живет в таком доме. Никого нет, и всегда тихо. Соседи всегда в Лондоне, Париже, Риме. Он вышел из душа голый. Побрился, глядя в круглое зеркало. Осторожно нанес крем после бритья. Прошел в спальню, освещенную ночником. Лег на идеально заправленную постель. Проверил телефон: ничего важного нет.

Вышел из спальни и вдоль панорамных окон с распахнутыми гардинами, где, за горизонтом, еще теплится горячий закат, а здесь, внизу, уже все горит холодными ночными огнями, прошел на кухню: гладкие доски пола сменяются упругостью ковра и сменяются теплотой кухонной плитки. Слышно, как тонко звенит люстра над круглым столиком с круглой вазой с цветами.

Допил воду из пластиковой бутылки. Открыл приложение и нашел запись. В темноте зажглись огоньки аудиосистемы. Первые аккорды Addio, del passato. Отрезая небольшие кусочки, съел яблоко. Ел медленно, прямо с ножа.

Голос Анны Нетребко как лезвие: чистый, точный. Какие красивые паузы у ее интерпретации, как холодно, только чистый голос, она поет. Вздох и голос. Никакой игры. Все кончено. Все кончено. Or tutto, tutto fi nì.

– Sooooooooooooooooooooooooy un perdedor, – тянет Артур. Он высокий, плечистый, с фигурой пловца и блестящей улыбкой.

На сцене караоке-клуба Артур поет свою любимую песню Бека. Слова он знает наизусть, поэтому на экран с подсказкой не смотрит: танцует, двигается по сцене, вытягивает руку с микрофоном, как делают на концертах рок-музыканты, когда хотят, чтобы зал подпевал.

– I’m a loser, baby, so why don’t you kill me? – поет зал хором.

– I can’t believe you! – кричит Артур.

Они сидят своей компанией. В зале накурено, жарко, весело, красиво, шумно. Девушки в атласных платьях на каблуках все сплошь с клатчами в стразах, пайетках; парни в дорогих рубашках – сплошной глянец, все отражаются друг в друге. Повсюду просверкивают крупные циферблаты часов, изящные серьги с драгоценными камнями.

Андрей, отставив стакан, на секунду замирает над светящимся телефоном. Решает что-то внутри себя. Склоняет голову набок, как бы прислушиваясь. Потом, сказав одними губами «Да», набирает и отправляет сообщение в ватсапе: «Есть планы на выходные?»

Тихо, чтобы не разбудить Ленку, он открывает дверь.

На кухне горит свет. Она стоит перед окном на одной ноге, поджав вторую, как повешенный на карте Таро, и курит в форточку. Она немного опухшая ото сна. На ней белая майка на бретельках и его трусы. Хлопковые, в синюю полоску. Она оборачивается и смотрит на него.

– Костя? – Она спрашивает, как будто пробует его имя на вкус.

– Ты чего не спишь?

– Проснулась. Тебя нет.

Это типовая однокомнатная квартира. Слегка отставшие по краям обои. Заваленные хламом антресоли. В ванной и на кухне кое-где отлетевшая плитка. Давно не беленный потолок в туалете. Рамы, окрашенные то ли голубой, то ли грязно-белой краской. Ковер, прибитый к стене над диваном.

Он снимает обувь, вешает куртку на вешалку и проходит на кухню.

– Привет. – Он целует ее в шею.

Он подается ему навстречу. Она горячая.

Раздевается в темной комнате, где свет только тот, что в коридоре, и идет в ванную. Она идет за ним. Он бросает трусы на пол и встает под струю горячей воды. Она сидит на унитазе и рассказывает про свой день, подбирает трусы с пола и, сложив, кладет на батарею, чтобы нагрелись.

Вода стекает по телу.

Он намыливает руки, лицо и голову. Он не слушает ее и думает об этом парне.

Мысли скачут. Он смывает мыло. Намыливает волосы в паху, сдвигает кожу на головке члена, трет мыльными руками и чувствует возбуждение.

– Иди сюда, – говорит он, выглянув из-за занавески.

Протягивает руку, и с руки тонкой струйкой течет вода с пузырьками пены. Она секунду смотрит непонимающе. Потом протягивает ему руку, чтобы он помог ей подняться. Пытается раздеться, но он тянет ее, и она, с тихим вскриком, подчиняясь, оказывается рядом.

Он целует ее. Она упирается руками в его грудь.

Он целует ее. В шею, в губы. Вода попадает ей в рот. Она кашляет и смеется. Потом сама целует его долгим, медленным поцелуем.

Они стоят некоторое время в душе и просто целуются. Она чувствует, как его тяжелый член толчками упирается ей в ногу все крепче.

Они выключают воду. Она снимает с себя мокрую одежду. Он вытирается полотенцем и ждет ее, она тоже вытирается.

– Иди, я сейчас, – говорит она.

Он выходит. Она выжимает воду и развешивает все на веревочки, протянутые тут же над ванной.

Выключив свет, она на цыпочках, чувствуя, как по всему телу огромной волной пробегают мурашки от холода и возбуждения, пробирается в темную комнату и забирается к нему под одеяло. У него мокрые ноги и волосы. У нее холодные руки, она пытается их незаметно согреть.

Он снова целует ее. Гладит тело: грудь, бока, бедра. У него шершавые ладони, и она это чувствует. Как и его щетину.

У нее очень гладкая кожа. Ему хочется сделать ей больно. Оставить на ней следы.

Потом он входит в нее.

Грубо и быстро начинает двигаться. Диван скрипит. Он упирается ногами в подлокотник дивана. Он пытается войти еще глубже.

Неожиданно в его голове снова возникает этот парень. Костя пытается всеми силами избавиться от него, зажмуриться, сосредоточиться на сексе. Его движения становятся жесткими. Он знает, что делает ей больно, но ему нужно кончить во что бы то ни стало.

Она не двигается, а терпит. Возбуждение пропало, и она просто ждет.

Он кончает с хрипом. Сильная рука опасно сжимает подлокотник дивана у ее головы. Он, уткнувшись лицом ей в ключицу, жарко дышит. Она представляет себе, как однажды, кончая, он оторвет этот подлокотник, неловко взмахнет и мелкая пыль и мусор попадут ей в глаза.

Она думает, приняла ли она таблетки.

Он скатывается с нее и лежит неподвижно. Она встает, чтобы пойти в ванную, он не останавливает ее. Он протягивает руку за голову и берет со стола телефон. В ватс апе сообщение от Андрея «Какие планы на выходные?».

И тут же следом: «Мы едем на дачу. Хочешь с нами?»

Стаканы с выпивкой и льдом отпотели и текут, заливая столы холодной, сияющей голубым неоновым светом водой. И тоже блестят. Этот блеск как еще один ритм: перезвон блеска.

– Кажется, это называется «риторика золота», – говорит Артур.

Он глотнул вискаря, и лед обжег верхнюю губу. Поморщился.

Костя лежит в темноте и смотрит в потолок. Он слышит шум воды из ванной, в коридоре горит лампа и свет ложится грязно-белым треугольником на стену в комнате.

Он выкладывает в голове последовательность. Раскладывает события в том порядке, в котором они произошли.

Раз-два-три-четыре.

Он думает, было ли в этом предопределение. Ему кажется, что все, что случилось, случилось в соответствии с каким-то планом и ему не хватает какой-то части, чтобы увидеть его полностью. Как будто от него скрывают мотив, или свидетеля, или улику. И как только он найдет эту недостающую часть, все сложится так гладко и легко, как будто нет никаких швов и никогда и не было.

Нет.

Он не думает, что у всего этого был автор, нет. Никто не способен придумать такой подробный и хитрый план, но то, как события складываются, то, как они прилегают друг к другу, как следуют логично и неизбежно одно за другим, как будто свидетельствует о наличии улики, свидетеля или мотива.

Все складывается так гладко, и детали не хватает так отчетливо, что она просто должна быть.

Поэтому он снова и снова прокручивает в голове последовательность. Чего он не видит?

Что было первым?

Он вспоминает Савельева.

Иваныч, начальник, вызвал его в кабинет и познакомил. Кабинет – это узкая, как пенал, комната с большим офисным столом и двумя стульями, продавленным диваном, немного побитым кофейным столиком перед ним и шкафом с чуть криво висящими стеклянными дверцами, заваленным документами так, что лучше не открывать – вывалятся, у другой стены.

Над столом висит картина в золотой раме, какой-то пейзаж. Желтые квартирные обои с растительным узором. Ламинат на полу.

Забавно, что сейчас он это видит. Когда он стоял в кабинете, он не видел. Все было нормально: да, это квартирные обои. Такие обои в офисе говорят, что его хозяин не очень понимает, зачем ему вообще офис. Он не рассматривает его как средство, а как необходимость – у всех директоров должен быть кабинет.

Дизайном занималась его жена. Она же подбирала мебель. И стол, и диван, и кресло начальника – все должно производить впечатление успеха и неторопливости. Это кабинет уверенного в себе человека, немного консервативного, который не дает волю эмоциям и принимает взвешенные решения.

На самом деле все это выглядит нескладно. И стол, и шкаф, и диван – все какое-то разное, никак между собой не связанное. Стол слишком большой для этой комнаты, слишком громоздкий. Хозяину кабинета приходится протискиваться, чтобы сесть за свой стол. Диван наоборот выглядит детским. Шкаф максимально не похож на чешскую стенку и поэтому безошибочно вызывает ассоциации с евроремонтом, который делали в России в начале девяностых.

Обои. Желтые квартирные обои.

Весь кабинет выглядит как дачная кладовка, куда сносили все ненужное. Но это комната, которую обставляла женщина, узнавшая о дизайне из бесплатных каталогов мебели.

Он видел как-то жену Иваныча: много золота, меха и загара, который в определенном возрасте прибавляет сразу лет десять.

Он не видел этого тогда. Но видит это сейчас.

Савельев сидел на стуле и курил, стряхивая пепел в большую пепельницу на столе перед ним. Иваныч сидел за столом. Костя сел на край дивана. На столе стояли чашки с кофе и рюмки с допитым коньяком. Всю историю рассказывал Иваныч, Савельев только кивал головой.

Полиция не хочет работать. У Иваныча там кореш работает, он им сделал копию дела, там с гулькин хуй. Прошел уже месяц, и полиция уже скоро будет списывать дело. Мертвое дело, скажут они. Портит статистику, скажут они.

– А почему вы не вывезете его в лес? – спросил он, когда история забуксовала.

Иваныч посмотрел с одобрением.

– Я вывезу, – заговорил Савельев впервые за встречу, – мне не это нужно. Я хочу доказательства, чтобы он не мог отвертеться. Сученышу этому в глотку их запихаю. И я хочу знать зачем. Ты для этого нужен.

Потрись там. Посмотри, что за люди. Найди слабое место. Узнай, что сможешь.

Он поспрашивал, выслушал ответы и вышел от Иваныча.

Что сделать первым делом?

Собрать информацию.

Неделю он просидел за компьютером копируя, распечатывая, пришпиливая на стену распечатки и протягивая красную нитку: кто с кем как знаком и насколько близко. Он просмотрел весь его инстаграм, контакт и фейсбук.

Все хэштеги, геометки и отметки других людей.

Просмотрел их аккаунты в поисках совпадений.

Составил в экселе подробный календарь его перемещений. Потом стал в соседние ячейки заносить имена: кто был отмечен, кто в те же даты находился в тех же местах, кто ставил те же хэштеги, если это был, например, музыкальный фестиваль.

Постепенно, как мозаика, складывалась картина: вот круг – с кем он чаще всего встречается в клубах. Вот те, с кем он ездит отдыхать, или те, к кому он ездит. Круг по теме спортзала. Круг по теме автомобилей.

Важный круг, который он выделил для себя в приоритет, был круг, у которого не было общей темы. Они сидели в кафе или на траве. Выкладывали одинаковые фотографии с одних и тех же домашних вечеринок. Отмечали друг друга на обложках книг и виниловых дисков (он сделал отдельный список этих книг и дисков, отмечая про себя чуть позже разобраться и с этим: что он читает и слушает).

Этих фотографий было немного, и этих людей было меньше десятка, но что-то было в этих фотографиях и подписях под ними, что наводило его на мысли о какой-то общей близости. У всех этих фотографий было одно общее свойство (это он понял намного позже) – это были семейные фото: домашние, теплые фотографии, которые может сделать только тот, кто любит.

И хотя на первый взгляд Андрей на этих фотографиях не выглядел как-то иначе, он был все таким же, но общий контекст: фото плюс текст плюс автор – подсвечивал его золотистым светом.

Через неделю на стене было три слоя бумаги с записями, а график его жизни был составлен на год назад настолько подробно, насколько это вообще возможно.

Помогало то, что Андрей был последовательным. В шесть утра он сорок минут бегал в парке. В восемь выходил из дома, садился в машину и в восемь тридцать, если не было встречи, пил кофе в Starbucks на «Белорусской». Дальше относительно рандомно перемещался по городу. В час обедал и в четыре был в спортзале. Через полтора-два часа выходил и ехал домой.

Ужинал он в девять. Довольно часто это был ужин с клиенткой, с которой он потом отправлялся к ней, в гостиницу или к нему. Либо, что тоже случалось часто, после ужина он отправлялся куда-то на вечеринку, где обычно не задерживался дольше двух ночи.

Это были стандартные дни. В том или ином виде они все задокументированы. Либо в инстаграме, либо в светской хронике, либо еще каким-то образом – информацию можно было найти. Но были и черные дни. В эти дни он пропадал с радара: ни постов, ни статусов, ни отметок, ничего.

В один из таких дней пропала Ирина.

Еще через неделю слежки, которая внесла небольшие коррективы в график жизни Андрея, после совещания с Иванычем, он отправился на вечеринку.

Никакого специального плана не было. Он хотел посмотреть на Андрея в «естественной среде». Было очевидно, что пора переходить к активной стадии – нужно было с Андреем поговорить и задать ему вопросы, но перед этим, и Иваныч поддержал, стоило оценить его, его поведение, мимику, жесты.

Он хотел посмотреть на Андрея и понять, что для него нормально. Как он смеется, как он дышит, как молчит. Какие эмоции он показывает, когда думает, что за ним не следят, когда чувствует себя расслабленно.

Это должно было помочь при личной встрече. Любое отклонение от стандартной манеры поведения должно было стать сигналом – здесь что-то есть.

Иваныч одобрил идею.

Когда ты работаешь в охранном агентстве, ты как знаменитость – везде можешь пройти, попасть на любое закрытое мероприятие (у Иваныча среди своих была репутация и хорошие связи). Единственное отличие – никто не обращает на тебя внимания. А если нацепить наушник – становишься невидимым.

Это было открытие выставки в галерее современного искусства. Много тяжелого люкса с мужьями, много молодых инстаграмщиц с подругами, много молодых и перспективных директоров и топ-менеджеров. Владелица лавировала между гостями: разводила потоки, гасила конфликты и продавала работы с выставки. Девочки-инстаграмщицы делали фото и с надрывом флиртовали с мужьями, богатые жены налегали на шампанское и громко обсуждали яхты и шопары, перспективные директора шептались о последних перестановках в советах директоров, пересказывали сплетни и слухи о сделках, не столько для того чтобы поделиться информацией и узнать новую – обменяться активами, – сколько для того чтобы отрепетировать классную шутку, интересную историю, которую перескажут начальнику в лифте.

Костя стоял в углу и наблюдал за Андреем.

Тот сопровождал бывшую жену нефтяника. Красивая женщина с уместной пластикой, спокойная и уверенная в себе, в сером платье. Андрей приносил ей шампанское, легкими движениями касался обнаженных плеч.

Это было похоже на какой-то танец. Каждое движение было вовремя. Он не касался ее, чтобы поднять себе статус в ее глазах, не напоминал о себе – вот, я – здесь, я – сейчас. Он ухаживал за ней, приносил шампанское, проявлял внимание и делал знаки в тот момент, когда кто-то смотрел на нее. Она не просто была окружена его вниманием, он демонстрировал это другим, что она окружена вниманием. Внешне она принимала эти жесты спокойно, но пару раз за вечер Костя замечал искру в ее глазах: она смотрела на Андрея с теплотой и благодарностью как на партнера по очень веселой игре.

Незаметно Костя оказался за спиной их компании, делая вид, что рассматривает огромную работу – два белых полукруга на белом фоне один над другим, грубые и комковатые, похожие на беленую кору деревьев весной, и подслушал часть разговора.

– Все-таки покупка современных русских художников, – говорил Андрей, – это, как и любая покупка искусства, инвестиции. Но не в том смысле, в котором люди покупают современников на Западе. Там это программа, институт, смысл которого в сохранении и умножении капитала. В России это прежде всего символический жест. Если угодно – инвестиции в капитал социальный.

Но тем это труднее. Когда схема понятна и прозрачна, когда механизмы работают, ты можешь просчитать заранее, сколько и чего тебе принесет та или иная сделка. У русских художников есть одна особенность, дурная наследственность, если хотите. Они, в большинстве своем, не умеют делать современно.

Важно помнить, мне кажется, о том, что любая работа, после того как ее купили, будет висеть на стене, в интерьере.

Чем хороши западные художники: европейцы или американцы. Их работы всегда учитывают эту особенность. Они сделаны так, чтобы вписываться или контрастировать с некоторым усредненным современным интерьером. Опять-таки есть внятные механизмы, есть прозрачные институты. Есть журналы, которые фотографируют интерьеры, есть звездные архитекторы, которые делают проекты, есть эксперты, которые оценивают. Так или иначе, но все знают, что сегодня называется хорошим вкусом, point de perfection, и как он выглядит. За счет чего, каких практических решений тот или иной интерьер оказывается современным.

И если художник находится в этом потоке, следит за этими изменениями, то он автоматически делает работы, которые будут органично выглядеть в этих интерьерах. Не важно, в какой технике он работает, не важно, что он делает – он всегда чувствует, что будет востребовано и как это сделать. Он – маркетолог.

В России этих механизмов нет. В России художник живет ровно так же, как и все другие люди, – в типовой панельной многоэтажке. Не потому, что он мало зарабатывает, а потому, что других нет. Россия в этом смысле очень ограниченная страна – у нас неразнообразная архитектура. То, что художник не видит этих «других» интерьеров, как бы прокладывает водораздел между ним и покупателем. Он не может создать что-то уместное, что-то, что можно повесить на стену в гостиной. Тогда как покупатели в массе своей уже эти гостиные себе построили.

Поэтому ему приходится имитировать западные техники и решения. Он не общается с людьми, как делает его западный коллега, который, учитывая все технические особенности, еще и говорит о чем-то важном: о смерти, о жизни, о человеческих взаимоотношениях. Нет. Он производит имитацию.

Это со временем пройдет. Я знаю несколько молодых ребят, у которых есть этот – назовем его интерьерный – опыт, этот тип насмотренности. И они, обладая этой насмотренностью, впитав ее, сегодня делают актуальные вещи не только технически, но которые еще и говорят о чем-то. Но их немного.

С другой стороны – их больше, чем было раньше.

– Вы правда считаете, что смысл искусства – вписываться в интерьер гостиной? – спрашивает хозяйка галереи. Она смотрит на Андрея с презрением, но так, чтобы это увидели все, кроме той, с которой он пришел. Она понимает, что может ее оскорбить, но не может удержаться.

– А по-вашему, «Танец» Матисса изначально был заказан как шедевр модернизма, а не как часть интерьера?

Владелица галереи растягивает красный рот в вежливой, холодной улыбке. Она, с которой Андрей пришел, улыбается с усмешкой: «Я не ошибаюсь в выборе», – говорит ее взгляд. Перспективные директора улыбаются, но не понимают, что такое «Танец Матисса». Инстаграмщицы не понимают, о чем разговор.

Андрей наклоняется к уху с небольшой бриллиантовой сережкой и что-то шепчет. Она смотрит на него и кивает. Он трогает ее чуть выше локтя и делает шаг назад и вдруг моментально исчезает среди других одинаковых мужских пиджаков.

В туалете три писсуара. У среднего стоит мужик. Андрей занимает тот, что справа, и тогда Костя занимает тот, что слева. Мужик стряхивает последнюю каплю, застегивает молнию и уходит.

– Ты следишь за мной? – спрашивает Андрей, не отрывая взгляда от струи, когда автоматический слив, там, где стоял мужик, затихает.

– Что? – Костя оглядывается, чтобы убедиться, что обращаются именно к нему, и, убедившись, что никого нет, с сомнением смотрит в лицо Андрею.

Андрей застегивает ширинку и выдерживает паузу, пока перестанет литься вода.

– Я вижу тебя на пробежке, вижу на завтраке, вижу тебя здесь. У тебя костюм охранника, и ты на работе, но это не твоя работа. Ты следишь за мной?

«Черт», – думает Костя. Это прокол, и решать нужно быстро.

Он тоже стряхивает последнюю каплю, застегивает ширинку и отходит от писсуара. Это дает ему еще пару секунд.

– Да, – говорит Костя, когда шум затихает.

– Отлично, – кивает Андрей и идет к раковине. Он намыливает руки и тщательно их моет. Костя делает то же самое. Потом выдергивает три бумажных полотенца, ровно так же, как сделал это Андрей, и вытирает руки.

– Андрей, – протягивает он руку. – Но ты это знаешь.

– Константин.

– Давай поужинаем. Подожди меня у входа. Я буду через десять минут.

Через семь минут Андрей выходит. На нем черное пальто с каракулевым воротником, перчатки он держит в руках.

– Я вызвал такси, – смотрит он в телефон, – 348 номер машины.

Андрей оглядывается по сторонам, сверяясь с телефоном. – Вон он.

На улице стемнело, идет мелкий колкий снег. Воздух холодный, но все равно какой-то пыльный, пахнет дешевым московским бензином, вейпом и оттенком шиномонтажной в нотах сердца. Асфальт мокрый, дробит отражение реклам и вывески над головой. Машина припарковалась чуть поодаль, и им нужно пройти десяток метров.

Они молча едут на заднем сиденье. Играет радио. Андрей набирает сообщение в телефоне, Костя наблюдает за ним. Он видит телеграм в отражении стекла. Андрей набирает, ему тут же отвечают, он набирает снова. Фонари ритмично заглядывают в салон.

Машина въезжает в тоннель, и радио начинает пришептывать. Водитель пытается переключить радиостанцию, но из всего работает только «Эхо Москвы».

– Ну это такой вопрос, – говорит мужской голос, – на который ответа, наверное, нет. Я, знаете, убедился в одной вещи – когда ты публикуешь текст, ты ничего не можешь сделать с тем, как его прочтут люди. Я читал рецензии и отзывы на прошлую книгу, и это, конечно, довольно удивительное приключение. Выяснилось, что люди не только читают что-то свое. Они читают то, чего я не писал, и делают выводы, которых там не было. И ты ничего не можешь с этим сделать. Ты просто живешь параллельно с этим. Вот ты и твоя книга, а вот люди, которые прочли что-то совершенно другое.

С другой стороны, меня как читателя всегда удивляло, когда писатели начинали говорить о своих книгах. Ты читаешь текст, он тебе очень нравится, он глубокий, полисемичный, там много смыслов, слоев. А потом приходит писатель и рассказывает что-то такое, что ты думаешь – господи, это же так поверхностно.

Я поэтому в какой-то момент стал избегать вот этого жанра – интервью с писателем, потому что это всегда немного разочаровывает. И твое впечатление от книги или от корпуса текстов как-то смазывается.

И поэтому, если бы я взялся отвечать на ваш вопрос – о чем моя книга, то, конечно, вот с этими оговорками. Во-первых, это только мое мнение, это то, что мне хотелось сказать, а во-вторых, конечно…

Радио снова шипит.

– …Это попытка выразить принципиальную неспособность сегодня говорить художественным языком. Мы живем в мире, когда марксовский эпистемологический разрыв, как его определяет Альтюссер, лежит не в пространстве философии в частности или даже в пространстве науки в общем, а именно в пространстве художественного высказывания. Мы сегодня наблюдаем в реальности такое, что нам очень тяжело читать художественные тексты. Они слишком просты, глупы и поверхностны, по сравнению с реальностью.

– Ты не против, если к нам присоединится мой друг? – спрашивает Андрей, не отрываясь от телефона.

Костя молча смотрит на Андрея, но тот не поднимает головы.

Машина тормозит, открывается задняя дверь, и в салон заглядывает парень.

– Садись вперед, – говорит Андрей.

Дверь захлопывается. Водитель откатывает переднее кресло немного назад, и на него запрыгивает энергичный блондин. Его зовут Артур. Он из того круга, который никак не определен. Из того «семейного» круга.

Он пристегивается и оборачивается назад.

– Артур, – протягивает он руку. Сын богатых родителей. Окончил Лондонскую бизнес-школу, во всяком случае так написано на его странице в фэйсбуке, но нигде не работает. Судя по инстаграму, он много путешествует. У него сто двадцать тысяч подписчиков и большая часть постов о ресторанах и закусочных. Раз в неделю, помимо других фотографий, он выкладывает фото еды с адресом, каждый раз в другой точке мира, никогда не повторяет города подряд, и рекомендациями, что есть и сколько стоит.

– Константин.

– Как выставка? Стоит сходить?

– Костя, как думаешь? Хорошая выставка?

Артур смотрит на Костю. В его взгляде и жестах нет ни угрозы, ни подозрительности.

– Я не понимаю в современном искусстве. По-моему, это какая-то халтура.

– Я же тебе говорил.

– Ну я там был не за этим. Хотя, справедливости ради, замечу, что это действительно халтура. Судя по тому, как быстро ее раскупали. Саша зовет нас после ужина в «Бутик». Поедешь? Есть уже планы?

– Давай.

Машина сворачивает, петляет немного и в конце концов останавливается. Все трое выходят из такси, переходят улицу и заходят в арку. В темном колодце дома, напротив арки, под тусклым фонарем виднеется дверь, у двери табличка: на черном фоне два красных иероглифа, один под другим. Андрей нажимает кнопку звонка у двери, и они проходят внутрь.

За красным занавесом их встречают улыбающаяся китаянка и охранник-китаец. Костя думает, что видел таких больших китайцев только в кино.

Китаянка с листами меню проводит их через зал, в отдельный кабинет с красными бархатными занавесками. Там полукруглый диван и лаковый резной столик красного цвета. На стенах висят черно-белые фотографии из жизни Китая конца XIX века: женщины в традиционной одежде, подростки с бритыми головами, чтобы осталась только длинная черная косичка, какая-то сутолока из лошадей, людей, тюков с какими-то вещами, и везде изогнутые черепичные крыши.

Андрей снимает пальто и вешает его. Потом берет пальто Артура. Костя вешает свой пуховик на крючок на противоположной стене.

– Кстати, забыл сказать, Слава звонил, – говорит Артур. – Предлагает в эту субботу.

– Давай позже.

Они рассаживаются – Костя напротив Андрея, Артур в глубине. Костя берет меню – плотные листы желтой бумаги с помятыми краями, – но там все по-китайски. И хотя под каждой серией иероглифов есть текст на английском, это не очень помогает.

Артур звонит в колокольчик, и появляется официантка.

– Ты как обычно? – спрашивает он у Андрея.

– Да. Костя? Ты будешь мясо или рыбу?

Они смотрят на него.

Он чувствует слабость и из-за этого злится. Как будто его заманили в ловушку. Если он хочет добиться своего, ему нужно контролировать ситуацию и оставаться спокойным, но сейчас он не способен сделать заказ и зависит от того, что закажут парни.

Он мысленно выдыхает и откладывает меню: – Мясо.

Артур делает заказ по-китайски.

– Я заказал тебе мясо веревочками. Ты когда-нибудь ел китайскую кухню? Не лапшу, а традиционную?

– Нет, – качает он головой.

– Это простое блюдо, без излишеств. Для первого раза, я думаю, будет хорошо. Мясо, обжаренное в кисло-сладком сливовом соусе.

– Это «Мраморная лодка Императрицы Цыси», – говорит Андрей, когда китаянка, все записав, выходит, – очень хороший китайский ресторан. Я отойду помыть руки.

– Императрица Цыси?

– Да, – подхватывает Артур. – Она правила Китаем с шестидесятых годов девятнадцатого века до 1908-го, кажется. Они собирались после войны, которую они проиграли мэйдзинской Японии, это был такой период в Японии, когда она переходила от стадии феодализма к стадии развитого империализма, или как-то так. Там лет пятьдесят понадобилось, чтобы сделать Японию одним из сильнейших игроков современного мира. Корпорация «Митсубиси» тогда появилась, кстати.

Ну вот. Огромный Китай проиграл войну маленькой Японии, министр Ли Хунчжан подписал унизительный мир, и все заговорили, что, мол, неплохо бы и нам повторить путь Японии. Решили для начала организовать более-менее современную армию, чтобы не проигрывать так позорно в будущих, явно назревающих, войнах. Но на деньги, на которые собирались построить современный флот, императрица Цыси, она эти деньги присвоила, отреставрировала свой летний дворец Цин-и юань «Сад чистых, подернутых рябью вод». Там был большой парк с насыпными холмами, разделенный тремя искусственными озерами, которые назывались «Южное», «Северное» и «Среднее море». Тогдашний официальный император Гуансюй, племянник и приемный сын Цыси – там все сложно с их семейным древом – издал декрет о восстановлении этого дворца, «Подобный дар – самое меньшее, что Китай может преподнести великой императрице», а заодно и переименовал его в Ихэюань – «Парк процветания и гармонии». Одним из украшений была мраморная лодка, построенная императором Цаньлуном для своей матери, которая жутко боялась воды. В этой лодке вдовствующая императрица Цыси любила завтракать.

Запивать эту еду лучше пивом. Здесь варят отличное пиво. Ты пьешь? Попробуй, тебе понравится.

Костя мысленно перебирает список книг, который он составил из рекомендаций в инстаграме. Точно! Там была книга об императрице Цыси. «Наложница, изменившая судьбу Китая», кажется, так.

Когда Андрей возвращается, на столе уже стоит пара огромных тарелок с салатами.

– Бери, это общее.

Парни берут палочки и ловкими жестами накладывают себе салатов: огурцы, порубленные мелкой соломкой, с капустой, мясом и острым кунжутным соусом.

– Костя – детектив, – говорит Андрей, обращаясь к Артуру, – он расследует исчезновение Иры. Вы с ней знакомы? Мать Саши.

– Я не говорил, что расследую исчезновение Иры.

– Это не сложно. Ты не первый, кого Савельев отправляет. – Андрей смотрит внимательно. – Он не говорил? Зря.

– А был кто-то еще?

– Скажем так. Савельеву нужны доказательства моей причастности. Неопровержимые доказательства. Иначе у него связаны руки. У меня тоже, знаешь ли, есть знакомые и друзья.

– А ты причастен?

Китайский фонарик над головой дает тусклый свет, но Костя замечает, как парни переглядываются. Этот взгляд становится последней каплей. Картинка вдруг складывается: то, как они едят, передают друг другу приправы или соевый соус – передают без вопроса, даже без взгляда, как бы угадывая заранее, что другому понадобится в следующий момент. Как рассчитаны эти жесты. Как будто они едят так каждый день уже много лет.

«Они сообщники? – немного не веря своему открытию, думает Костя. – Любовники? Партнеры?» Он перебирает слова, пробует их на вкус, но ни одно не подходит. Ни каждое из них по отдельности, ни вместе, они не отражают вот этих взаимоотношений.

– Скажем так, – Андрей делает большой глоток пива и вытирает рот салфеткой, которую ему передал Артур, – это было бы слишком просто. В конце концов, это твоя работа – выяснить, что случилось, а мне, как главному подозреваемому, нет никакого доверия.

– Расскажи, как вы познакомились?

– Нет. Во-первых, тебя это не касается. Кто ты такой, чтобы я рассказывал тебе о других людях. Нет. Ты не представитель закона. И мы не в кино.

– Ну я попробовал.

– Ты парень, которого нанял Савельев, – говорит Андрей, ловко отправляя салат в рот.

Он жует и смотрит прямо, не отводя взгляда от Константина. Пауза должна подчеркнуть, какое именно место он занимает в иерархии.

– Во-вторых, это никак не поможет твоему расследованию. А в-третьих, это вообще неправильный вопрос.

– А какой вопрос правильный?

– Что есть эта вещь. Ты уже задавал этот вопрос вслух? А кому выгодна ее смерть?

– Кстати, – как бы между делом замечает Артур, – а ты уже знаком с Сашей?

Они снова едут в такси. Играет популярный джаз. Андрей сел на переднее сиденье и снова углубился в переписку в телефоне. Парни на заднем сиденье молчат. Это тягостное молчание. Костя крутит в руках телефон. Включает, открывает ВКонтакте, проверяет сообщения, вырубает. Снова включает, чтобы проверить телеграм. Замирает над ним, просто листая ленту, но думает о том, как прошел ужин.

Все происходит слишком быстро, и он не успевает. Расстановка сил изменилась. Он иначе планировал этот разговор. Он должен был контролировать ситуацию, он должен был задавать вопросы, должен был давить и манипулировать. Руки слегка подрагивают. Конечно, за неделю, что изучал Андрея, он понял, что Андрей не так прост, как кажется. Но он надеялся на другое. Он надеялся на испуг. Надеялся застать его врасплох.

Застать врасплох, надавить и если и не получить признание, то как минимум узнать что-то, за что можно зацепиться, найти ниточку, которую можно размотать. Так он себе это представлял.

Ладони вспотели. Он незаметно проводит рукой по колену. Потом осторожно поворачивает голову, чтобы посмотреть, не смотрит ли Артур. Не видит ли его волнения.

Он планировал все совершенно иначе. Но сейчас его вели, его контролировали, им манипулировали. В ресторане Артур забрал себе счет и настоял, что расплатится. Сумма была внушительная по меркам Кости, но Артур ее, кажется, даже не заметил.

Теперь они ехали в пафосный клуб и было очевидно, что эта манера – вести его за руку – продолжится. Ему это не нравилось, и он злился. Он выключил телефон, скрестил пальцы и очень сильно сжал, разжал и начал щелкать костяшками, не жалея суставы, наказывая себя за глупость.

Наверное, можно даже сказать, что он был в бешенстве. Он ощущал это бешенство как белый светящийся кусок раскаленного железа внутри себя. Ему стоило больших усилий не делать глупостей, не поддаваться этому гневу.

И возможно, если бы парни начали говорить, он бы сорвался, как срывает кран с резьбы. Но они молчали, занятые своими делами. Это молчание тоже злило, но и давало время. Ему вдруг пришло в голову, что он злится. Он как бы посмотрел на себя со стороны, мелькнула пауза темноты между фонарями, он на секунду отразился в стекле автомобиля и увидел свой гнев: сжатые губы, выдвинутый вперед подбородок, взгляд исподлобья. Лена как-то сказала, что боится его этого взгляда. Он очень гневный. Увидел себя в гневе и понял, что только чудесным стечением обстоятельств – никто не сказал ничего такого, что могло бы стать началом, дать выход бешенству – он не сдал себя. Это помогло. Раскаленный кусок железа никуда не делся, но голова стала холодной и взгляд трезвым. Ладони, плечи вдруг расслабились, сердце остановилось – машина как будто попала в воздушную яму – и забилось ровно, с каким-то механическим ощущением.

«Хорошо, – думал Костя, – я очень зол. Но если я сейчас покажу свою злость, это решит исход всего дела. Я не смогу больше ничего сделать. Они поймут, что мною можно манипулировать, что это так легко, и тогда я точно ничего от них не узнаю. Да, я зол. Но я могу эту злость вывернуть себе во благо. Меч убивает только с одной стороны. Пусть эта злость меня питает и движет».

Нет. Он не думал об этом именно такими словами. Он вообще не формулировал это так, но это было то интуитивное решение, которое он принял.

«Я буду злым, – сказал он себе, – но это будет на пользу».

В клубе полумрак, белый неоновый свет, который ничего не освещает, и зеленые линии лазеров, которые нарезают дым на геометрические правильные куски. Поверх равномерного гула разговоров вздымается музыка. Диджей – девушка в белом балахоне и с розовым венком на голове – ставит ремикс на Алену Апину Бум-Бум-Вспо-омни капитан…

Саша стоит в толпе у круглого бара со светящейся стойкой и хохочет с каким-то парнем. На ней белые обтягивающие джинсы с высокой талией, обрезанная под грудь плотная двусторонняя (снаружи белая, внутри красная) футболка Nike, которая открывает загорелую полоску кожи, красные шпильки, красные губы и красные ногти. Она замечает Андрея и, коснувшись руки парня, берет красную мягкую сумочку со стойки, спешит к нему. Обнимает его за шею и впивается губами в его губы. Потом, не разжимая объятий, перегибается к Артуру и целует его в щеку.

– Привет, хотите шампанского?

– Слишком много чего-либо – это скучно, но слишком много шампанского – это то, что нужно? – перевирает цитату Артур.

Между ним и Сашей сразу чувствуется напряжение. Такое сухое электрическое потрескивание, как будто они оба заряжены статическим электричеством. Вроде бы ничего не происходит, но если вдруг коснутся друг друга, то будет видно искру.

– Саша, – говорит Артур, – познакомься – это Константин. Он расследует убийство твоей матери.

Взгляд – заинтересованный, с намеком на улыбку, – который Саша бросала через плечо Андрея в сторону Кости, становится жестким и упирается прямо в лицо.

Она склоняется и говорит что-то Андрею на ухо, не отрывая взгляда от Кости. Это продолжается некоторое время. Андрей кивает, глядя в пустоту.

– Пойдешь танцевать? – неожиданно спрашивает Андрей.

Саша разворачивается и, покачивая бедрами, уходит в толпу. Андрей в черном пиджаке и белой рубашке идет следом и снова почти мгновенно исчезает.

– Выпьем? – Артур указывает на бар.

У бара просвет, кто-то отошел, и место освободилось, Артур, встав на цыпочки, уперевшись ладонями и чуть перегнувшись через стойку, чтобы дотянуться губами до уха наклонившегося к нему бармена, заказывает два пятилетних Macallana со льдом.

– Лед тает и смягчает вкус, – говорит он, передавая низкий, резной, с толстым дном, стакан Косте.

– Ты правда детектив? Как сказал Андрей. – Ему приходится почти кричать. Он взял Костю за затылок и придвинул ухо к губам.

– Да. Но я не работаю на Савельева. – Он наблюдает за Артуром: лицо и поза расслабленные, локоть на стойке, виски держит почти пальцами, но глаза выдают внимание.

Костя чувствует странное и спокойное унижение. Артур не спросил его, хочет ли он виски. Он просто его заказал и заплатил. Ему очень хочется – эта мысль вспыхивает в голове и несется к языку, разбивая все препятствия, и только какая-то глубокая сосредоточенность не дает ему сплюнуть ею – он в последний момент успевает выставить заградительные барьеры, одергивает себя, как одежду – спросить, сколько он должен за этот виски, и кинуть деньги. Но он понимает, как глупо и мелочно это будет выглядеть. Но это так унижает. Он не принимает решения, не высказывает мнения. С ним обращаются.

– Андрей ее не убивал, – говорит Артур, сделав глоток маслянистой, дубовой жидкости.

– Откуда ты знаешь?

– Этого не знаю. Но знаю Андрея – у него нет ни одного разумного повода.

Компания справа отходит от бара, и появляется больше места. Костя ставит виски на стойку, кладет локоть, принимает расслабленную позу.

– Знаешь, когда маньяков ловят, все друзья и знакомые потом говорят, какие они были добрые и вежливые.

– Резонно.

– А чем ты занимаешься?

– Я финансовый советник.

– Что это значит?

– Советую людям, куда вкладывать деньги.

– И за это платят? А в чем подвох?

– Это долго объяснять. Расскажу как-нибудь, если тебе интересно, при случае. Давай лучше ты.

– Я?

– Смотрел «Молчание ягнят»? Где Ганнибал Лектер говорил Клариссе, что поможет ей, но она взамен должна ему рассказать что-то о себе. Qui pro quo, Кларисс.

– Опасно сравнивать себя с Ганнибалом в данной ситуации.

– Без обид, но ты пока не представляешь опасности.

– Почему?

Сзади кто-то наваливается, и Костю прижимает к Артуру. Он оборачивается, отыгрывает пару сантиметров назад, но все равно они слишком близко: случайно касаются коленями.

– Андрей обнаружил слежку в первый день. Во второй уже был уверен. Ты действовал настолько непрофессионально, что это даже удивительно. Либо ты типа Леона или Грегори Хауса. Ну, типа, у тебя какая-то хитрая стратегия, которая включает в себя настолько топорную работу, чтобы мы расслабились и подумали, что ты не представляешь опасности, либо ты действительно не представляешь опасности. А как учит нас Оккам, если кто-то выглядит как утка, ходит как утка и крякает как утка, с большой долей вероятности можно предположить, что он – утка. Пока он не ошибется или застежки на костюме утки случайно не расстегнутся, мы, для экономии усилий, будем считать его уткой.

Артуру надоела эта игра в вежливое сохранение дистанции, в какой-то момент он берет Костю за локоть и практически прижимает к себе. Говорить стало проще, но теперь, чтобы выпить, нужно развернуться на девяносто градусов, иначе получается слишком интимно – в кино девушка при такой близости, сделав глоток алкоголя, следом целует парня, чтобы перелить алкоголь ему в рот.

Хорошо, что они пьют виски, а не текилу.

Но почему он говорит «Мы»? Что значит это «Мы»? Какое дело Артуру до того, что Костя расследует? Или он имеет к этому отношение? Он заинтересованное лицо? Он все-таки сообщник?

– И ты хочешь, чтобы я начал говорить, рассказал что-то о себе и ты убедился, что я утка?

– Ну как вариант.

– В смысле?

– Я не знаю, что ты ответишь. Дело на самом деле не в ответе.

– А в чем?

– Ну как бы объяснить. Вот если бы мы были на приеме у психоаналитика и ты бы стал рассказывать о детстве, то важно было бы не то, какой именно случай ты рассказываешь, сам сюжет, а то, что ты говоришь на тему детства. Понимаешь? Сюжет тоже важен, но это второстепенный слой, следующий.

– А ты понимаешь, что, чем больше ты говоришь, тем меньше у меня шансов, что костюм утки сработает?

– То есть?

– Если я после всех этих слов начну «давать утку», то мы оба будем знать, что это фуфло.

– Резонно.

– И тут интересно другое – а почему ты заговорил об этом? Ты говоришь, что Андрей не виновен, но тут же расспрашиваешь меня, представляю ли я опасность. Сам факт вопроса должен настораживать. Ты чувствуешь опасность? Тебе есть чего опасаться?

– Ух. Вот это хорошо.

– Но гораздо интереснее другое – я ведь расследую Андрея. Тебя эта история до этого момента никак не касалась, но ты все время говоришь «мы». Как будто предлагаешь мне копать еще и в этом месте. Нет?

– Очень хорошо. Я буду называть тебя «Черной уткой».

Из толчеи тел возникает Андрей.

– Мы пошли на второй этаж. Саша отключается.

Они некоторое время смотрят друг на друга так, как будто между ними происходит диалог, который уже происходил не раз, что-то вроде «Ну я же тебе говорил. – Да, ты мне говорил и что?» В конце концов Артур сдается, выдыхает, берет стакан и пробирается к лестнице.

На втором этаже у бархатного шнура в ВИП-зону Саша уже спорит с охраной. Охрана принимает решение отказать ей без объяснения причин. Парни пытаются выяснить, что случилось, но и им отказывают.

Костя знает этих парней на входе. Он кивает им и спрашивает.

Леха – главный в смене – смотрит с сомнением, но потом объясняет, что девушка неадекватна и в прошлый раз ее приходилось успокаивать. Странно, что ее вообще пустили в клуб.

– У Иваныча к ребятам есть дело. Поможешь, я в долгу не останусь.

– На твою ответственность.

– Конечно.

Леха оглядывает парней еще раз, кивает напарнику, и тот отстегивает шнур. Саша проходит с презрительным лицом, парни кивают Лехе. Андрей идет последним.

Здесь темно, прохладно, людей меньше, чем внизу у бара. Кто-то курит кальян, из угла раздается смех. Но за большинством столиков сидят молчаливые люди: их лица подсвечены светом телефонов.

Саша падает на диван и требует водки. Андрей садится и снова углубляется в телефон. Артур делает заказ и остается стоять рядом с Костей.

– Что случилось?

– Охранники, – громко заявляет Саша, – позор России!

Она лезет в мягкую красную сумочку, достает небольшой стеклянный кулон на цепочке, открывает и высыпает на тыльную сторону ладони немного белого порошка, громко вдыхает его в себя и недолго, будто у нее носом пошла кровь, сидит с задранной головой.

– Каждый переживает горе так, как умеет, – говорит тихо Артур.

Взгляд Саши как будто промывают стеклоочистителем. Глаза блестят, рот сам по себе растягивается в улыбку.

Официант приносит бутылку водки в ведре со льдом и четыре шота. Андрей не обращает внимания. Артур продолжает стоять.

Саша немного вертлявым жестом загребает бутылку, с хрустом проворачивает крышку и начинает лить густую медленную жидкость в шоты, составленные в ряд. Льет неровно, попутно разливая на стол.

– Иди сюда, иди, – она зовет Костю и похлопывает рукой по месту рядом с собой. Костя пробирается с другой стороны и садится.

– Я тебе все расскажу. Это Андрей, сто процентов. Давай как-нибудь попьем кофе.

Она подает шот с водкой Косте, чокается с ним и без паузы опрокидывает свой.

Морщится и без паузы опрокидывает второй.

– Тебе не предлагаю, – это Артуру.

– Ты сейчас так похожа на мать, – Андрей не отрывается от телефона.

– Сука.

Саша держит в руках третий шот. По ее лицу пробегает судорога, и кажется, она сейчас начнет рыдать.

Музыка захлебывается пулеметной очередью крещендо, свет мигает как в эпилептическом припадке, над столом висит ледяное молчание.

Саша ежится, оглядывается, берет бутылку и делает прямо из горла несколько хороших глотков.

– Теперь надо немного подождать, – говорит она Косте серьезным трезвым тоном. – Сейчас все кончится.

Она откидывается на спинку дивана и закрывает глаза.

Музыка на секунду глохнет и снова заводится. Молчание над столом длится очень долго и очень медленно: ровный техно-бит не меняется, поэтому невозможно понять, сколько прошло времени: минута или десять. Кажется, что десять, но наверняка не больше двадцати секунд.

Андрей смотрит в телефон, перечитывает последние сообщения, прикусывая нижнюю губу. Потом поднимает голову, оглядывает сцену, как будто видит все в первый раз.

– Поехали? – не столько спрашивает он Артура, сколько просит, чтобы тот подтвердил его оценку.

Артур смотрит на Костю, потом на Сашу, которая, судя по позе, расслабленности конечностей, начинает отключаться.

– Да, пожалуй.

– Я вызову такси и рассчитаюсь. Идите пока на улицу.

Артур обходит диван и жестами просит Костю помочь поднять Сашу. Закидывает руку на плечо, перехватывает ее в талии и ведет к выходу, шепча что-то ласковое на ухо.

Все действие: зайти, выпить и выйти длится не больше получаса.

Костя помогает Артуру, но оглядывается, чтобы не упускать из виду Андрея.

– Да не дергайся ты.

В гардеробе забирают пальто – номерок Андрея оказывается у Артура – пуховик и рыжую легкую шубу из лисы. Пока Артур одевается, Костя держит Сашу. Мех шубы ласкает ему лицо, он слышит запах девушки: молодой, чистый, немного пота и немного какого-то тяжелого зимнего парфюма. Она открывает глаза и смотрит на него снизу. Их лица близко. В ее взгляде проскальзывает что-то очень-очень страшное. Он хочет обнять ее как можно крепче и закрыть, защитить от всего, что может ей угрожать.

Дома у Андрея хорошее тепло. Холод, нервное напряжение и усталость делают свое дело: Костя чувствует себя сонным. Парни проходят в гостиную не разуваясь, старательно обходя ковры, и укладывают Сашу на диван. Андрей возвращается снять пальто и обувь, Артур в пальто и перчатках подкладывает ей под голову подушку и расправляет плед, который лежит тут же, как специально. Саша отворачивается лицом к спинке дивана и подтягивает колени к груди. Артур подтыкает плед ей под спину, подтягивает повыше, чтобы закрыть плечи и шею, укутывает ноги и нежным осторожным жестом разглаживает складку на плече.

Потом тоже возвращается снять пальто.

Андрей молча уходит куда-то, попутно включая свет в коридоре, а Артур идет на кухню, щелкает выключателем и начинает что-то делать.

Костя оглядывается, как будто о нем забыли.

Это большая светлая студия. Стены выкрашены в белый цвет, высокие потолки тонут в уютном полумраке. Справа стена, сплошное от пола до потолка окно. В гостиной, где спит Саша, стоит диван, кофейный столик, огромная плазма с подключенной приставкой. Перед плазмой ковер с подушками.

На стене огромная абстрактная картина – черные каллиграфические линии на белом фоне, только ощущение, что у каллиграфа была очень большая кисть.

Эта комната проходная. Слева коридор, в котором видна анфилада, в комнатах темно, только свет из коридора освещает полки с книгами. В последней комнате ярко – туда ушел Андрей. Костя видит Андрея в проеме двери, как в раме: он открывает шкаф и достает какие-то вещи. Смотрит на Костю, закрывает дверцу с большим зеркалом и уходит. Шкаф большой и старый, дверца шкафа закрывается не плотно, она очень медленно начинает двигаться. Как виды в окне пригородной электрички, появляются кровать, черно-белые фотографии на стене, стул с одеждой.

Зеркало замирает, когда в отражении снова появляется Андрей. Он стоит голый посреди большой темной комнаты, освещенный ночником, мнет рукой член и думает, уставившись в пустоту. Он снова в раме. У него белая кожа, прекрасно прокачаны косые мышцы пресса, плечи и руки, много мелких подробностей человеческой анатомии. У него довольно толстый член – успевает заметить Костя.

Андрей возвращается в себя, поворачивает голову и видит отражение Кости в зеркале. Он выходит из рамы, но через секунду появляется снова – в дверном проеме. Не глядя закрывает дверь в комнату, и становится темно.

– Кофе будешь? – спрашивает Артур, который, оказывается, все это время стоял за спиной.

Костя вздрагивает. Ему стыдно за свои мысли о члене Андрея.

– Пойдем, – говорит Артур и не дожидаясь уходит на кухню.

На кухне – часть пространства огорожена стойкой, как в баре, у другой стены плита, длинная пустая столешница и холодильник – Артур разливает кофе по чашкам. Чашек две. Он наливает молоко в кофе, отдает чашку, включает вытяжку и закуривает, облокотившись на плиту, отпивая небольшими глотками из дымящейся чашки.

– Уже поздно. Все немного устали, и играть неохота. Поэтому давай я дам тебе совет прежде, чем ты уйдешь, – он выделяет интонационно слово «прежде», но и так понятно, что смысл в словах «ты уйдешь». – Не перебивай, я знаю, что тебе не нужны советы.

Ты умный, это понятно, но, скорее всего, еще не думал о том, что все это может быть подставой. Попробуй все же узнать, кому было выгодно. И для начала посмотри на заказчика.

Блять, я какая-то зловещая гадалка.

Подумай вот о чем – что ты знаешь о ее последнем дне? У Иры, скорее всего, есть ежедневник в телефоне, и вся переписка дублировалась в облако. Раздобудь ее пароли. Даже давай так – найди ее компьютер. Рабочий, скорее всего, тебе не дадут. Если Савельев в этом замешан – он точно не подпустит тебя к ее переписке. Но у нее должен быть домашний компьютер. Саша пригласила тебя поговорить – вот и поговори.

Понимаешь, о чем я?

Нам тоже важно, чтобы эта история кончилась.

Вызвать тебе такси?

Но утром он едет не к Саше.

После обеда он возвращается в клуб, поговорить с Лехой.

Объясняет историю, спрашивает, что Леха знает.

– Девочка давно себя странно ведет. Всегда на взводе. А парни молодцы – держат ее. Следят, чтобы не косячила. Ты знаешь чего – поговори с Милой. Она твоего Андрея знает. Он через нее вопросы обычно решает.

Леха достает телефон, нажимает неловко – пальцы гнутся плохо, давно разбиты боксом – и говорит аккуратно, держа телефон у поломанного уха.

– Мила? Можно? Тут человечек пришел по делу. Не переговоришь?

Минуты три они говорят о Хабибе и Коноре.

Потом из-за портьеры появляется Мила. Девушка лет двадцати пяти. Невысокая, но ладная: талия, грудь. Блондинка в темной водолазке, строгой юбке и удобных туфлях.

– Вот. – Лехе она явно нравится.

– Чем могу? – спрашивает Мила.

– Здравствуйте, меня Константин зовут, я расследую пропажу одной девушки, по поручению частного лица. Собираю информацию. Вы ведь работали с Андреем, – он произносит фамилию.

– А можно какой-нибудь документ?

Костя немного роется в сумке и достает корочки. Эти корочки – первое, что сделали после того, как ушел Савельев. Иваныч сказал, что с ними будет проще.

Мила внимательно смотрит, хотя всем понятно, что она не знает, на что смотреть, и возвращает в сложенном виде.

– Давайте где-нибудь присядем.

Они идут в клуб. Проходят под аркой входа, проходят мимо пустого, в дневном свете как будто заброшенного (пыльного и видно, что не нового) бара. Обходят танцпол и занимают один из диванов с краю. Мила закуривает, и тут же появляется парень в джинсах и футболке с пепельницей.

– И кофе принеси, пожалуйста. Вы будете что-нибудь?

– Эспрессо, если можно.

Мила смотрит на парня, он кивает и уходит.

Костя осматривается. В будке диджея, которая наверняка не заметна, когда клуб работает в нормальном режиме, тускло горит свет, видно, что там кто-то в наушниках.

– Андрею что-то угрожает?

– В каком смысле?

– Вы сказали, что расследуете исчезновение девушки, а потом спросили, знаю ли я Андрея. Его подозревают в… как это назвать… в пропаже?

Костя думает секунду.

– Да. Но моя цель разобраться, что случилось.

– А чем я могу помочь? А вы можете сказать, кто пропал?

– Ирина К.

Он достал телефон и показал фото.

Мила смотрит, склонив голову вправо.

– А. Я ее знаю.

Она затягивается сигаретой и стряхивает пепел. Он видит, что она думает, и не торопит ее.

– Давайте так. Я объясню, что смогу, а вы сами решите.

Мы с Андреем знакомы уже, наверное, лет десять. Когда я еще начинала работать в «Красном тигре». Он тогда только приехал, сразу после армии, и искал работу. Устроился к нам сначала официантом, а потом стал танцевать стриптиз. Ну вы же знакомы с ним? Видели? Такая внешность – это редкость, конечно.

Клиенткам он нравился, они приглашали его. Ну вы понимаете, да? И довольно быстро он стал очень хорошо зарабатывать. Насколько я знаю, одна из этих женщин купила ему квартиру.

Другие парни говорили, что это была не женщина, а депутат Госдумы, но я думаю, они завидовали. Года через два он перестал танцевать, и, насколько я знаю, зарабатывает сейчас только эскортом. Это если вот коротко.

Мне кажется важным сказать вот что. Андрей один из самых честных и добрых парней, которых я знаю. Это так, для протокола. Если бы вы были из полиции и мне нужно было дать ему алиби – я бы это сделала без колебаний.

– Почему?

– За эти десять лет много чего было. У каждого, знаете, своя грустная история, но если я могу быть в чем-то уверенной, то это в нем.

Дача Артура похожа на Dom-ino ле Корбюзье, который почему-то проектировал Булле. Диаграмма дома осталась та же, что и в оригинале: на сваи как бы нанизаны три бетонные плиты, стены полностью стеклянные: если шторы убраны, то можно увидеть дом насквозь, все лестницы и хозяйственные коммуникации сведены в центр.

Издали это бетонно-стеклянная минималистичная коробка, вокруг которой растут деревья и дикая, неприбранная природа.

Если бы это был тот дом, как его задумал архитектор, то здесь было бы четыре просторных комнаты: гостиная с кухней, прихожей и туалетом на первом и спальня, кабинет и ванна на втором.

За окном бы близко выстроились сизо-зеленые стволы деревьев, как друзья, что толпятся у двери с подарками. На диване лежал клетчатый плед, стояла простая мебель из Икеи, в кружках дымился бы ягодный чай. Во влажном и прозрачном воздухе слышался бы острый звук дятла, и казалось бы, что он расходится кругами на много километров вокруг, хоть весь день прошагай в сапогах и дождевике с плетеной корзиной, все равно вернешься домой по этому звуку.

Но дача Артура не такая.

Модель дома увеличили в размерах. Но самое главное – это невидимый шар, который как бы вынули из центра дома. Здание не цельное, не параллелепипед, его невозможно пересечь из одного крыла в другое, оно как будто было построено вокруг огромного шара, а потом он исчез, и на его месте, как бы сквозь дом, растет тонкое дерево.

Потолки здесь больше трех метров в высоту. В доме две лестницы, пять спален и три ванных комнаты, расположенные между спальнями так, чтобы одна ванна приходилась на две комнаты. Гараж на три автомобиля в подвале. Винный шкаф, похожий на купе в поезде, в котором постоянно поддерживается нужная температура, оранжерея с орхидеями и внушительная библиотека, которую собирает отец.

Лицо дома – две большие закрытые пластины, поставленные с небольшим углом к самому зданию; посредине, в складке между двух пластин – вход.

Позади дома располагается искусственный пруд. Летом здесь очень красиво: дальний берег зарос камышом, и в бело-розовой пене цветов стоят кусты кизила в зеркалах воды. Передний край пруда, ближний к дому, оформлен в каменные ступени. По ним можно спуститься к воде. Если пройти направо по каменному парапету, то можно дойти до мраморной беседки.

Технически это китайская беседка: покатая крыша с загнутыми углами, тонкие опоры с перекладинами, однозначно маркирующие китайский классический стиль, невысокий каменный столик и скамейки. Но нет. Беседка сделана модернистом. Никаких украшений, резьбы и драконов. Она под стать дому ле Корбюзье: белая, лаконичная, квадратная.

Летом там раскладывают вышитые подушки и пьют чай.

Зимой она возвышается холодной клеткой над темным и гладким ледяным полем.

Костя и Лена приезжают на вокзал первыми. В пуховиках и теплых ботинках с рюкзаками за спиной они стоят в здании вокзала, слушая объявления и гул людей, рассматривая газеты, книги, сувениры и фастфуд.

Андрей приезжает с Настей. Андрей все в том же пальто с каракулевым воротником, крепких кожаных ботинках и с небольшой сумкой через плечо. Настя в шубке и сапогах.

Все знакомятся, Лена с интересом рассматривает шубу. Костя Настю.

Он знает ее по инстаграму Тоже мажорка, дочь богатых родителей. Учится в Лондоне на социолога – «наука XXI века», как она написала под одним из фото. У нее, когда она снимает перчатки, чтобы пожать руки, прозрачный маникюр и лыжный загар. Она только что вернулась из французских Альп.

Они покупают билеты в автомате и идут на платформу. Сухой снег ложится на асфальт и превращается в черную грязь. В электричке мало народу – утро и выходной, – поэтому они занимают две лавочки друг напротив друга и к ним никто не подсаживается.

Ехать им примерно минут тридцать.

Всю дорогу Настя молчит. Она с удовольствием разглядывает людей. Лена играет в шарики. Андрей читает.

Костя смотрит в окно. Грязные пригородные пейзажи, освещенные тусклым зимним солнцем, плетутся вдоль поезда. Почти везде, куда падает взгляд, лежит какой-нибудь мусор: пластиковые бутылки, пакеты.

Даже когда они медленно выезжают за город, ощущение мусорного пространства не исчезает. Где-то на горизонте все равно виднеются склады, ангары, какие-то панельные здания заброшенного вида.

Костя думает странную мысль: что было бы, если бы он родился не в России. Кем бы он стал, и как сложилась бы его жизнь? Он замечает, что все чаще думает эту мысль. За все время общения, изучения этой странной компании он ничего не узнал о них – они остаются странными и непрозрачными: что их связывает, что скрепляет эту дружбу, а он уверен, что это какая-то очень странная, но крепкая дружба, какие-то непонятные нити, что протянуты между ними. И он этого не понимает. Он больше узнал о себе.

Он думал всегда, что стал достаточно взрослым, стал цельным: у него были твердые взгляды на жизнь, убеждения, приоритеты. Он видел себя куском камня, от которого можно что-то отколоть, но невозможно изменить. Но все они каким-то странным, непонятным образом влияют на него, как будто это радиация, которая проходит сквозь него и меняет его кристаллическую решетку. Хотя, кажется, радиация так не действует.

Ему кажется, что он остается все таким же твердым, но при этом меняется. Как если бы он был куском льда, который топится в воду, смешивается с малыми частями другой воды: воды с примесями, морской воды с водорослями, воды с другим составом, чем-то еще, а потом снова замораживается. И вроде бы снова цельный и твердый, но не тот же самый.

Но когда он думает об этом, это его странным образом не беспокоит. Ему казалось, что обнаружить у себя мысли Андрея или рассказать на работе шутку Артура будет чем-то сродни предательству самого себя – эта солидаризация выдаст в нем непрофессионала, который не может отделить личное от работы. Но нет. Он спокойно смотрит на себя, видит эти изменения и не видит в них ничего плохого.

«Что если бы я родился не в России? – думает он. – Что бы я видел сейчас? Видел бы я эту природу? Деревья? Дома? Вот эти церкви – какие чувства они бы во мне вызывали?

Что если бы я вообще ничего не знал об этой стране и этих людях? Говорил на другом языке?

Был бы я более счастлив?»

Он следит за полетом птицы. Она скрывается из виду, наметив своим движением границу какого-то важного круга.

– Да, док? – возвращает его голос Андрея.

– Вы ходили в музей? – Лена, немного отстранившись, смотрит на него.

– Центр Братьев Люмьер, – продолжает Андрей. – Там была выставка Джока Стёджерса. Там еще какой-то полоумный врывался и кричал, что все это педофилия. Помнишь этот кейс?

«Был бы я счастлив так, как я был счастлив раньше?»

Посмотрели выставку, а потом перебирали альбомы в магазине. Я очень люблю магазины при музеях. Это главный признак, хороший музей или нет. И мы смотрели, и я наткнулся на книгу о «Прометее», фильме. Помнишь? Ридли Скотт же, да? Это был такой альбом с референсами: корабль летит к планете, космос, джунгли, внутренности корабля. Все, что в фильме было нарисовано на компьютере.

Целый альбом, короче, как кадры с экрана. И они такие, знаешь, очень странного качества. Они сверххорошие, сверхподробные, и из-за этой сверх-сверхподробности и качества ты прямо видишь, что все это нарисовано. Ты видишь его как коллажи из разных фотографий, как монтаж. Задний фон и, например, корабль – они как будто не совпадают, как будто из разных работ. Эффекта реальности и целостности – его нет.

А я же помню, что в кино это выглядело очень натуралистично. У меня к фильму было много претензий по логике и мотивации, но точно не было претензий к качеству картинки. И я стал вглядываться, и до меня дошло, в чем проблема. В фильме, на самом деле, этого качества нет. Там картинка слегка в пыли, в царапинах, в зернах. Она подрагивает. Она в пикселях, если на компьютере смотреть – короче, она как раз наоборот – не совершенна.

И это несовершенство – это плюс.

Мой глаз сам достраивает картинку, моя голова сама придает реальности тому, что таковым не выглядит.

Понимаешь?

И я тогда подумал, что если оставлять вот эти зазоры, давать шанс читателю или зрителю самому совершать эту работу, достраивать до совершенного, до реального, то он с удовольствием эту работу будет совершать.

– Нет, дорогой, – Настя, поеживаясь, плотнее запахивает шубку, – то, что ты описываешь, называется какономикой. Как какофония, только экономика.

Это вот как раз про зазоры. Ты нанимаешь рабочих, чтобы они поклеили тебе обои, но ты знаешь, что они выполнят работу плохо, и поэтому с самого начала начинаешь ныть и требовать скидки. А они знают, что ты им не заплатишь всю сумму, поэтому с самого начала начинают плохо класть плитку. Состояние экономики, когда все участники уверены, что другой не выполнит свою часть контракта, поэтому с самого начала не планируют выполнять свою.

Но то, о чем ты говоришь – это другое.

Ты говоришь о том, чтобы создать нечто, а потом усилием внести в это нечто что-то инородное. Некую примесь. Подсыпать песку. Совсем немного, но то, что ты создал, уже не идеально.

Это нужно, по сути, по одной причине. Если то, что ты сделал, потом этим будут пользоваться люди, то они, скорее всего, будут пользоваться этим так, как им удобно, а не так, как ты задумал. Примесь покажет, что твое нечто живое и способное воспринимать других. Оно способно контактировать и изменяться под воздействием этих контактов.

Это важный признак живого – способность реагировать на изменения. Принимать эти изменения, продолжать жить, включая их.

Артур встречает их на станции.

Он очень радостный, обнимает всех и шутит сразу несколько шуток одновременно. Все загружаются в большой внедорожник, в котором орет музыка, и в некоторой тесноте едут еще какое-то время.

Лена смотрит на Костю.

Когда он предложил ей поехать на дачу, она не знала, о чем думать.

– А что за дача?

– Не знаю.

– Ну там будет душ, туалет? Мы едем на ночь? Как мы будем спать? Я просто хочу понять, что мне понадобится.

– Пишет, что ничего не понадобится, что там большой жилой дом.

…

– Пишет, что у нас будет отдельная комната.

– У меня грандиозные планы на ужин, – перекрикивает музыку Артур. – Привезли устриц, и я купил хороший брют.

Лена молча смотрит в окно, крепко сцепив пальцы.

Пол был мраморный, потолок очень высокий, шаги и голоса раздавались тут как в церкви. Андрей ушел со своей сумкой куда-то вперед, Артур остановился, осматривая гостей.

– Давайте вас я размещу первыми, – говорит он Косте и Лене. – Насть, придумай пока что-нибудь.

Они поднимаются на второй этаж и идут по коридору вдоль стеклянной стены. На стенах, облитых деревянными панелями, висят абстрактные работы. Лена смотрит на хмурый лес, который начинается почти сразу за прудом. Одна из деревянных панелей неожиданно оказывается дверью. Артур открывает ее и жестом приглашает войти. Это комната с двуспальной кроватью, парой кресел и столом. Видно, что в ней не живут. Постель заправлена, как барабан, на покрывале лежит стопка полотенец.

– Здесь ванная, – Артур открывает дверь, – она проходная, там сплю я. Если будете пользоваться – закрывайтесь на щеколду, но потом не забудьте открыть. И точно так же – если у вас закрыто, значит, я в ванной. Хорошо?

Располагайтесь. Минут сорок у вас есть, потом спускайтесь вниз.

Он уходит, закрыв за собой дверь. Двое в комнате так и стоят не двигаясь, с рюкзаками в руках.

– Мне жарко, – говорит Лена и начинает стягивать с себя шарф. У нее не получается, хотя она дергает, потом бросает рюкзак на пол и расстегивает пуховик.

– Проходная ванная, значит.

Она проходит по комнате круг. Выглядывает в окно, трогает высокие бордовые гардины, заглядывает в ванную и садится на кровать. Немного подпрыгивает, чтобы проверить упругость, и смотрит на Костю.

– Интересно.

– Что думаешь?

– Думаю, что так, наверно, выглядят пятизвездочные отели. Чем, ты говоришь, они занимаются?

– Понятия не имею. Спроси вечером.

Костя ложится на кровать прямо в пуховике позади Лены и тянет к ней руки. Когда она наклоняется, он обнимает ее и начинает целовать.

Они целуются, он запускает руку ей под свитер, она расстегивает ширинку на джинсах и аккуратно достает твердый член, сдвигает нежную кожу вверх-вниз.

– А ты тоже думаешь о том, что тут могут быть камеры?

Через сорок минут они спускаются на первый этаж.

Артур включил музыку – Li Xianglan «Plum Blossom». Там потом и весь альбом «Shanghai lounge divas» будет играть, но эта песня первая. Она идеально ложится на настроение, погоду, свет – с этими звуками все сразу становится ясно.

Поэтому они идут на звук.

В гостиной горит камин, Артур и Настя, пританцовывая, готовят на кухне ужин. Они сходятся, расходятся, ныряют под руку друг другу, в таком немного странном вальсе. Настя моет салат, Артур делает лимонад: заливает Perrier в огромную бутыль, заполненную нарезанными огурцами и дольками апельсинов. На плите горячий сахарный сироп. Perrier соленая, сахарный сироп сделает лимонад вкуснее.

– Нужна помощь? – громко спрашивает Лена, чтобы перекричать музыку и показать, что они пришли.

Артур вытирает руки и убавляет музыку, Настя выключает воду, берет полотенце из рук Артура и выходит из-за кухонной стойки. На ней платье с юбкой ниже колена из блестящей светлой ткани и мягкие тапочки, поверх повязан фартук.

– Ага, – говорит Артур. – Ага.

Они молча смотрят на Костю и Лену. Переглядываются. Костя с Леной осматривают себя: джинсы, толстовки, кроссовки. У Лены еще немного влажные волосы, и ей это очень идет: влажная чернота.

– Андрей! – кричит Артур, подняв и повернув голову. Как будто он кричит сквозь этаж в комнату в другом конце здания.

– Вы ведь не взяли с собой сменку, да? – спрашивает Настя.

– Чего? – появляется Андрей. Он в костюме, белой рубашке и классической обуви.

Потом замечает, куда направлены все взгляды.

– Сейчас все будет, – говорит Артур. Смотрит на Настю и просит ее о чем-то на ухо. Потом кивает Андрею.

– Пошли, – говорит и уходит в сторону лестницы.

Костя с Андреем идут наверх, на третий этаж. Весь этаж состоит из двух больших комнат. Первая: гостиная с диваном и торшером; в одном углу гора глянцевых журналов, а стена до потолка увешана золотыми квадратными рамками с рекламой Fendi, которую делал Шейла Мецнер. Вторая – спальня с широкой кроватью с резной спинкой и тумбочкой, потемневшей от времени. В спальне два дверных проема – один ведет в большую светлую ванную со стеклянной крышей, крутобокой ванной на ножках, медными кранами и розовыми махровыми полотенцами, брошенными прямо на пол, в другую сторону гардеробная.

– Что это?

– Комната Артура.

– Это его комната?

Костя оглядывает ее еще раз. Она совсем другая, не такая, как весь дом. Потертый ковер, мебель начала двадцатого века, очень много книг, только одна огромная абстрактная работа над комодом. Стол с компьютером, но тоже заваленный книгами. Ничто в комнате не согласуется с общим стилем дома: архитектурно строгим и лаконичным. Здесь меньше места, больше цвета, гуще запахи книжной пыли и домашнего уюта. На прикроватной тумбочке ваза с засохшими цветами, кружка с остатками кофе, книги, кусочки сыра на блюдце в цветочек.

Андрей открывает дверь в гардероб и оглядывает Костю.

– Какой у тебя рост?

– 184.

– А. Ну тогда норм.

Он открывает гардеробную и недолго ищет строгий костюм и рубашку. Выходит и кладет их на кровать.

– А обувь?

– 42.

– Будет немного велика. Хотя, может, у него есть что-то новое, что он еще не носил.

Он перебирает черные ботинки: достает их, осматривает снаружи и переворачивает, чтобы осмотреть подошву.

– Вот эти попробуй.

– Так. Стоп. Что это? Зачем?

– У нас своеобразный дресс-код, извини, что не предупредил. Вы будете чувствовать себя неуютно.

Андрей уходит в гардеробную и возвращается с черным атласным галстуком-бабочкой.

– Одевайся.

Костя мешкает пару секунд. Он снова в ситуации, когда ему следует подчиниться движению, чтобы это движение продолжилось. Как будто, если сейчас он не переоденется, его ссадят с этого поезда.

Он стягивает с себя толстовку вместе с футболкой, расстегивает ремень, джинсы, стягивает, в последний момент подхватив, трусы, которые начали съезжать, обнажая бедра.

Он знает, что Андрей наблюдает за ним, и вдруг с удовлетворением думает, что не зря он побрил подмышки и грудь. Он распрямляется, уверенный, что Андрей оценит торс: грудь, плечи, руки. У него свежее белье, чистая кожа, мускулистые длинные ноги. Пусть смотрит.

И все равно, в комнате тепло, но он покрывается гусиной кожей. Он много раз в армии и в бане раздевался в присутствии других парней, но никогда не чувствовал ничего подобного. Здесь складывается много разных причин, каждая из которых сама по себе ничего не значит, но вместе, в такой последовательности, так расположенные в пространстве: расследование, эскорт, дача Артура, комната, наполненная тенями и запахами, Андрей в строгом костюме, который смотрит на него не отворачиваясь, ситуация, в которой его принуждают раздеться.

Он проводит ладонью по руке, чтобы сбить мурашки, берет рубашку и начинает одеваться. Потом брюки. Тонкая шерсть облегает ноги, шелковая подкладка цепляется за волосы на ногах. Пока он заправляет рубашку, Андрей подходит к нему с галстуком. Он поднимает воротник рубашки и точными движениями завязывает его, расправляет крылья и подтягивает узел. Костя справился с пуговицами на ширинке брюк и замер, не зная, что делать дальше. Андрей опускает воротник и разглаживает его, распределяя пальцами ткань. Проводит тыльной стороной ладони по груди, разглаживая складку и, просунув пальцы под ремень, поправляет рубашку.

Костя смотрит в зеркало за спиной Андрея. Сцена кадрируется деревянной рамой: полутемная спальня с уличным светом, от Андрея пахнет новым салоном дорогого автомобиля, снизу волнами приносит звуки вечеринки.

Когда они спускаются, Настя уже переодела Марину в винтажное платье-халат Дианы фон Фюрстенберг и туфли на шпильках.

В доме еще прибавилось людей: приехали Катя, Миша и еще пара человек, которых Костя видел в инстаграме, но имен их не знает. Все друзья Андрея, все из ближнего круга.

Катя много шутит и помогает накрывать на стол. Миша уходит к бару, чтобы смешать коктейли.

Звенит духовка. Артур, сняв пиджак, кухонными рукавицами достает из духовки противень с огромной телячьей ногой. Запах трав и жирного мяса забивает запах алкоголя и комнатного парфюма.

– Жиром не заляпайся, – говорит Настя.

– Обижаешь, – отвечает Артур и тут же прикладывает противень к животу. Теперь посреди белой рубашки пролегает коричневая полоса с травами.

– Да, Настя!

Артур подхватывает рубашку, чтобы не стекло на брюки, и видно его белый, чистый плоский живот с кубиками. Он уходит наверх и возвращается минут через десять в новой.

– Надо застирать. Ты положил в воду? Ты не отстираешь потом, – Лена с лимонадом в руке трогает Артура за локоть.

– Как это?

– Где рубашка?

Они уходят наверх. Артур сбегает буквально через пару минут, ищет мыло и снова убегает.

– Артур! – кричит Настя вслед. – А где жидкость для розжига?

– Если у камина нет, то посмотри под раковиной.

Костя наблюдает танец. На столе, укрытом скатертью с крестецкой строчкой, постепенно появляются фрукты в низких вазах толстого стекла, свечи в резных стаканах, вазы с цветами из оранжереи, тарелки с золотым рисунком, серебряные приборы и разные бокалы.

Все заняты, все знают свои движения. Никто никому не мешает. Кто-то расставляет тарелки, кто-то приносит стаканы, кто-то открывает бутылки, режут хлеб, поправляют цветы и салфетки. Как будто все это делается не первый и не второй раз.

Настя положила три объемных полена в камин, смяла несколько газетных листов, полила немного из квадратной жестяной банки и, чиркая длинной спичкой, разожгла огонь. Подождала и заставила камин латунным фартуком.

Когда Лена с Артуром возвращаются, Настя протягивает им мартини.

– Спасибо за платье, – так, чтобы их не услышали, говорит Лена. Видно, что она не очень хорошо себе представляет, что это за платье, и думает, что у Насти лучше.

На блестящих бокалах, ложках и серебряных подносах растягиваются огни свечей.

Артур хочет принести горячее. Но Настя оттесняет его.

На серебряный поднос на ножках выложили ногу с картофелем.

– Порежешь сам, – говорит она, подхватывает тяжелый поднос и несет к столу.

Все начинают рассаживаться. Лена рядом с Артуром, Костя с Андреем и Настей, она сняла наконец фартук и повесила аккуратно на крючок, Катя, Миша и другие напротив.

Нежно, как из соседней комнаты, играют «Метаморфозы» Филиппа Гласса.

– Что это? – тихо спрашивает Костя, чуть наклонившись к Андрею, пока Катя рассказывает свой сон.

– Ну, раз уж у нас тут «Скромное обаяние», я, пожалуй, расскажу, – говорит Катя.

– Бехеровка с тоником. «Бетон».

– Мне снится, что Серега мой очень богат, просто нереально разбогател, у него белый родстер мерседес, белые костюмы, какие-то рестораны. Очень богат. Как в сериале. И какие-то совершенно нереальные цифры. Извините, что за столом, но это важно. И мне как раз это снится – родстер, костюмы, рестораны. И сон как раз про то, как он разбогател.

– Я не про это, я про все. Кто эти люди, что за вечеринка? Я думал, будут жарить шашлыки и пить водку под гитару, ну что-то такое, – продолжает Костя.

– Он открыл курсы мотивации персонала. Или как там это называется – когда всем офисом идут на курсы. «Повышение мотивации». Не знаю.

– Видишь Свету? – Андрей указывает подбородком на девушку на другом конце стола. – Она пару лет назад вышла замуж. Очень удачно. Они любили друг друга там с самого детства. Он молодой специалист, она тоже умница, они поженились и переехали жить в Нью-Йорк.

– И там, значит, на этих курсах, они всем офисом к нему приходят, а он их учит, как клеить из картона домики, чтобы в них можно было спать под мостом, чтобы они не промокали – как пакеты стелить, как скотчем обматывать, штаны газетами набивать, чтобы не мерзнуть – причем они всем офисом в этих домиках, которые поклеили, лежат, в штанах, набитых газетами. Учит, как искать еду в мусорных баках и как отличать еще съедобное от уже несъедобного.

– И что? – спрашивает Костя чуть громче, чтобы Андрей услышал сквозь смех над столом.

– Ну, они перебрались в Нью-Йорк, сняли квартиру, стали жить, а потом он вышел купить к завтраку свежих булочек в булочной через дорогу – перебегал, и его сбила машина. Она прожила полгода в этой квартире. Все перебирала вещи, что-то пыталась делать. А потом кто-то ей прислал ссылку на блог Сарториалиста – там фотографируют людей на улице – где была ее фотография – она шла куда-то в кофте, шарфе по глаза и его пиджаке – носила его вещи, не могла расстаться. И этот фотограф, он ее сфотографировал и выложил на сайте своем в контексте – модно одетая девушка. После этого она все продала, купила билет и вернулась в Россию. Ну, вот примерно такие люди за этим столом.

Над столом повисает равномерный гул из разговоров, постукиваний металла о фарфор, негромкого смеха.

– И что это значит? Ну, то есть – это не совсем тот ответ, который я хотел услышать.

– Тогда задавай правильные вопросы.

– Мажоры? Дети богатых родителей, которым все достается просто так? Которые тратят свое время и деньги родителей на вечеринки, наркотики, телочек и шмотки? Так?

– Это сейчас классовая ненависть? Но ни разу не попал, хотя спасибо за откровенность. Это ценно в наше время – такая честность.

– Ну а кто тогда?

– Ну, во-первых, не все здесь родились в равных условиях. Люди вообще рождаются неравными. Настя, например. Да, она дочь очень богатых родителей – ты даже себе представить не можешь, насколько богатых. Но она не тратит свое время и деньги на вечеринки и наркотики. Я не говорю, что она так никогда не делала – мы все через это прошли, но это как взросление: попробовал – пошел дальше. Те, кто остался в этом, вот в той ситуации, которую ты описал – такие тоже есть, но они скучные. Причем чаще всего то, что они пытаются сказать, гораздо громче того, чем они являются на самом деле. Они все пытаются произвести впечатление на кого-то, но это всегда такие же, как они сами, – в общем, там все скучно, а в финале грустно.

Но мы. Все работают, зарабатывают на жизнь сами, живут по средствам. Мы стараемся быть честными с собой. Простыми друг с другом. И главное – не пытаться что-то кому-то доказать. Убедить кого-то в чем-то. Это вообще главное – не пытаться занимать места больше, чем ты есть. Вот твое физическое тело – это ты, все остальное, когда ты пытаешься быть важнее, солиднее, успешнее, чем ты есть на самом деле, – это глупо и пошло. Ну, я так думаю, и мои друзья, они потому и мои друзья, что тоже думают точно так же.

– Ты совсем какую-то ерунду говоришь, – перебивает его Артур. Оказывается, он стоит за спиной и слушает их разговор.

– Пойдем покурим, – хлопает он Костю по плечу.

Накинув на плечи пальто, Артур выходит в сад, разбитый в открытом центре дома. В руках у него тяжелая пепельница. Они останавливаются и смотрят на закат.

– Ты знаешь, что такое экономика дара? – Он прикуривает черную тонкую сигарету с золотым, как гильза, фильтром. Втягивает дым в легкие и закрывает глаза. Он стоит всего пару секунд, но Костя успевает услышать, как свистит зимний ветер, почувствовать тепло вечеринки за тонким стеклом: смех и громкие голоса обдают жаром камина; услышать, как шумит в голове кровь и приливает кипятком к лицу, на таком морозе это заметнее, хотя он выпил всего бокал вина.

Артур выдыхает и смотрит на него.

– Давай даже так: ты знаешь, что такое капитализм?

Нет? Хорошо. Я расскажу.

Капитализм – это великая система перевода. Не в смысле перевода денег из одной точки земли в другую: ты кладешь деньги в банк, а банк ссужает их на развитие бизнеса кому-то еще. Так принято считать, но нет.

Капитализм – это система перевода, как гугл. Это система, которая может перевести все что угодно в деньги: культуру, чувства, отношения, общественные и личные интересы. Все. Все можно перевести в деньги.

Ошибочно считается, что деньги – это универсальный эквивалент. Нет. Капитализм – это универсальный переводчик, а деньги ничего не значат. Деньги могут быть любыми: марки, йены, фунты, евро, золото, сумка Prada, не важно. Сам перевод гораздо важнее.

– Но, – Артур снова затягивается и поднимает указательный палец вверх, – считается, что капитализм – система честная. Ты много работаешь, а значит, много получаешь. Знаешь такое, да?

Типа, капитализм здорового человека – это честная конкуренция, в котором самый способный добегает до финиша первым. И это не так. На самом деле на определенном уровне все примерно так и выглядит, если смотреть издалека и слегка прищурившись, но чем выше ты забираешься, тем больше ты понимаешь, что капитализм – система асимметричная.

Он не может существовать без бесплатного труда. Не важно, что это будет: рабы, потогонные фабрики, домохозяйки – знаешь же, что женский труд по дому не оплачивается? А это такой же труд, как и любой другой. Важно, что всегда будет кто-то, кто будет работать бесплатно.

Есть те, кто не может вырваться из круга нищеты: им мало платят, они не могут получить образование и найти другую работу, поэтому идут на низкооплачиваемые места, там много работают, у них нет времени учиться и так далее. Ты понимаешь, да?

А есть такие, кто согласен работать бесплатно, но взамен он надеется получить что-то другое. Он рассчитывает не на деньги: на взаимность, на признание, на опыт. Какие-то иррациональные, хотя для него они могут быть очень ценными, штуки.

Но капитализму не важно, из-за чего ты работаешь бесплатно. Ему важен сам факт бесплатного труда. Ну или настолько низкооплачиваемого, что его можно вполне приравнять к бесплатному.

Сверхбогатыми становятся те, кто находит этих людей. Именно за их счет и увеличивается их богатство. В этом асимметрия капитализма.

Но есть другая форма – это экономика дара.

Обычно считается, что так работают только очень примитивные экономики у мелких народов. Антропологи любят ездить в Африку и изучать, как работает общество, где нет универсального эквивалента, а напротив есть дар.

Но на самом деле дар всегда рядом с нами. Дар наполняет предмет, который я дарю тебе, или услугу, которую я оказываю, дополнительной ценностью.

Почему, думаешь, старые вещи гораздо ценнее новых? Потому, что у них есть что-то еще кроме непосредственной ценности. Считается, что это время добавляет стоимости – вот, мол, этому стулу сто лет, эта картина восемнадцатого века. Но на самом деле люди – главная ценность. Человек есть мера всех вещей, правда, Протагор?

Тот факт, что этой вещью кто-то пользовался, кто-то такой же, как ты, только сто лет назад: переживал, влюблялся, пел песни и пил кофе, сам этот факт наполняет вещь дополнительной ценностью.

Так дар работает. Дар – это то, что я могу дать тебе, не ожидая от тебя ничего взамен. Я отдаю тебе что-то ценное, но не обмениваюсь, не обязываю тебя, не жду ответной услуги. Я совершаю действие, которое не требует никакого обмена, ты ничего мне не должен. Само это действие становится из-за этого ценнее. А я этим поступком создаю ценность из воздуха. Из самого акта создания ценности.

Те люди, которых ты видишь, – это люди, которые понимают, в чем ошибка капитализма и ценность дара. И мы создаем эту ценность постоянным производством общественного блага. Никто ничего не ждет от другого, и каждый придет другому на помощь, потому что мы знаем точно, что нас любят и ценят не за то, что у нас есть деньги, или связи, или какие-то особенные знания, а потому, что мы этого достойны.

Дар обменивается на социальное взаимодействие. Мы укрепляем связи между собой.

Поедешь с нами?

– Политика – это пространство символического, – говорит парень в сером костюме. Все переместились к камину. Парень сидит со стаканом с широким дном, на кресле Rio Оскара Нимейера.

– О чем спор? – спрашивает Артур, снимая пальто и бросая на диван, на свободное место.

– Я говорю, что политиком называется тот, кто делает символические жесты, совершает символическое действие, которое имеет последствие в реальной жизни для реальных людей.

– Ага. – Артур возвращается к столу и берет свой стакан. Ставит его на каминную полку и, отодвинув фартук, осторожно шевелит кочергой в камине. Потом греет руки и, положив локоть на полку, чуть в стороне, чтобы огонь не обжигал, замирает со стаканом в руке.

– А символическое, по Лакану, устроено крайне специальным образом. Чтобы твое действие было воспринято как символическое, все, кто его видит, должны с ним солидаризироваться, оно должно быть по-человечески понятным. Чтобы я видел в тебе своего, понятного, такого же, как я, человека.

Есть три истории: буддийский монах, который сжигает себя в знак протеста на перекрестке в Сайгоне, студент-философ Ян Палах в январе 1969-го и Мохаммед Буазизи, торговец фруктами из Туниса.

Из трех случаев только один имел последствия. Они, конечно, все имели последствия, фотограф, сделавший снимки горящего монаха, получил Пулитцеровскую премию, Ян Палах – национальный герой, но с политической точки зрения только торговец фруктами чего-то добился.

Когда мы пытаемся понять, почему в одном случае это имело значение, а в другом – нет, мы наталкиваемся на простой ответ: если общество восприимчиво к символам, а сами символы просты и черно-белы, то и происходит реакция. Сложное буддийское высказывание – это одно. А бедняк, который не стерпел унижения: ему женщина, представительница администрации, дала пощечину при всех, на арабском рынке – это понятная и простая вещь для всех вокруг.

– Есть еще четвертый случай, – говорит Настя. Она сняла туфли, поджала ноги и, сидя на диване, тянет через трубочку сок, – Павленский.

– О да! Это отличный пример. Дверь как символ закрытости и темных страшных тайн, за которой пытают и убивают людей. Я простой и яростный и не боюсь последствий, я поджигаю эту дверь. Я заливаю глаза керосином. Пусть все горит, пусть все горит.

Да.

– Я не хочу прерывать, но нам пора выдвигаться, – прерывает Артур.

– Да. Сейчас. Я закончу, – говорит парень, – я просто хочу сказать, что политическое заканчивается в тот момент, когда актор перестает ассоциироваться с большинством обычных людей, а значит, его действия перестают отражаться по принципу подобия в этом человеческом зеркале. Он, может, никогда и не был таким же, как все, это не важно, важно, что люди, которые дают ему легитимность, воспринимают его как своего, отражаются в нем и видят себя ровно такими, как, им кажется, они и есть – то есть они, может, и не такие, но он отражает их такими, какими им хочется быть, и если они это видят, то оказывают ему поддержку.

Это все к тому, что это некоторый первый признак того, что перед тобой политик. Он говорит, а ты слышишь себя. Когда человек перестает так говорить, в этот момент, именно в этот, все кончается. Люди могут еще сами не понимать, что все кончилось, они могут по инерции двигаться, но то, что это финал – уже очевидно.

Дальше удержаться у власти можно только специальным способом, что-то предпринимая для этого: насилие, подкуп. Суть в том, что производить символы на порядок проще. Они вообще ничего не стоят, а их ценность в глазах другого огромна.

Из неглубокого снега торчат черные палки засохшего борщевика. Автомобильные фары освещают их резким прямым светом: они – угольные штрихи на сером фоне, их много, и кажется, что это какая-то бесконечная римская цифра, написанная китайским каллиграфом внизу большого свитка с изображением ландшафта.

Машину припарковали в углу небольшого асфальтированного прямоугольника. Позади два самолетных ангара. Ярко освещенные мощными фонарями, с неразличимыми силуэтами людей рядом. Один из ангаров открыт, внутри покачивается на ветру жестяной конус. Свет выхватывает из полутьмы двухместные самолеты. Они все как будто слегка ч/б, и редкие цветные детали выглядят как случайно сохранившееся яркое пятно на старой выцветшей рекламе.

Выглядит все немного крипово. Фонари качаются медленно и как-то механически, как метроном, и кажется, что вот еще одно движение и из темноты проявится медленно бредущая фигура зомби в разодранной одежде: пронизывающий ледяной ветер треплет лохмотья, остатки волос на голове, кожа кое-где уже отошла и видны серые сухие кости.

На среднем плане лежат несколько ковров, окруженных по периметру тепловыми пушками и каминами. Стоят пластиковые стулья модели Cristal, есть походный бар, где наливают ледяную водку и горячий чай. Играет жестковатая безэмоциональная музыка.

На переднем плане что-то вроде ринга: четыре столба с закрепленными на них софитами по углам. «Ринг» расположен прямо на взлетной полосе, площадка со стульями, баром и музыкой как раз напротив.

«Это места для зрителей», – думает Костя.

На ковре тусуются красивые люди. Девушки в шубах, но с голыми ногами в туфлях на шпильках, парни в пальто поверх ярких спортивных костюмов.

Стаффаж – бармен, техники, уборщики и какой-то еще персонал – заняты своими делами: сметают снег с «Ринга», крепят и настраивают свет, возятся вокруг автомобилей.

Один из парней на ковре ведет дрон над полем, другой настраивает видео.

– Скорей-скорей-скорей-скорей! – Настя открывает дверь, выпрыгивает на взлетную полосу, хватает Лену за руку и тащит в сторону ковра. На них такие же легкие лодочки на шпильке и шубы, как и на других девушках. Катя приехала в кроссовках, поэтому выбивается основательно. Кто-то закуривает, но остается у машин. Компания, бывшая одним общим телом, пока ехали, быстро рассыпается на отдельных персонажей. Артур идет вперед жать руки и хлопать по плечам всех равных, командовать техниками и проверять готовность. Лена украдкой следит за ним: как его голова появляется то там, то тут, как бы выныривая из-за других голов.

– Что это?

Андрей закуривает, прикрывая рукой в перчатке огонек.

– Это аэропорт. Наши друзья выкупили его у военных давно еще и устроили небольшой бизнес: учат летать, прыгают с парашютом, катают за деньги.

– Хорошо, а что это? – Костя показывает жестом на «Ринг».

– Ну ты же все хотел знать. Это развлечение, которому предаются мажоры, которым нечего больше хотеть.

Костя молча смотрит.

– Не парься. Это трудно объяснить, сейчас все увидишь. Пойдем, там есть водка.

С той стороны, откуда они подходили, близко к ковру стоял небесно-голубой, похожий на гончую Dodge Hemi. Вокруг него возились механики, внутри горел свет.

– Ну как? – Артур в пальто из грубого английского твида в елочку положил руку в перчатке на крышу, как бы приобнимая машину за плечо. Глаза его лихорадочно блестели.

– Красавец. Дашь прокатиться?

– Идите в бар. Не мешайте. – Смеясь, скинул пальто и кинул его Андрею, а сам остался в толстом свитере с высоким горлом и дутом жилете и, не дожидаясь, пока они уйдут, полез в салон.

Зайдя в периметр, Костя почувствовал, как греют тепловые пушки – ногам сразу стало жарко, а в лицо полыхнул жар камина. Он немного повертелся, но так и не нашел места, чтобы было просто тепло: было либо нестерпимо горячо, либо – потому что без перехода – очень холодно.

Приемлемо тепло было у бара. Там стояли почти все. Андрей посмотрел на Костю, его пиджак и тонкую рубашку с галстуком-бабочкой и накинул пальто Артура ему на плечи, затем отвернулся и как будто забыл про Костю: все жали ему руку, похлопывали, что-то говорили, смеялись, он говорил что-то смешное в ответ.

Костя остался немного в стороне. Он нашел глазами Лену, она стояла около бара с Настей и пила шампанское. Ему показалось, что она избегает его взгляда, немного старательно отворачиваясь именно от того места, где он стоял.

Настя тоже рассказывала что-то смешное, а Лена отпивала шампанское – бокал был холодный, и ее пальцы побелели, она прикрыла их другой рукой – и улыбалась. Ее глаза тоже блестели. Не так, как у Артура, но похоже.

Он обернулся и посмотрел в темноту. Сморгнул пару раз, глаза привыкли, и он стал различать: сжатое поле, укрытое твердым слоем снега, как пасхальный кулич глазурью, дальше лес, потом, сразу над деревьями, полоса белого света – Москва.

«Вот, значит, о чем это, – думает он. – Огромный город, в котором не имеет значения, сколько у тебя денег, а только то, сколько у тебя друзей, социальных связей. Его впустили в ближний круг, показали этих людей в безопасном месте, где они не выглядят, не строят из себя что-то. И это ценность. Артур говорит, что это дар, который не нужно возвращать. Но вернуть что-то назад все равно придется.

Это такая попытка подкупа? Те, другие, которых отправлял Савельев, они это видели? Им этот дар предлагали? Что с ними случилось? Может быть, кто-то из них сейчас здесь?»

Ему было холодно – под пальто пробрался ветер и достал до лопаток. Он засунул руки в карманы, чтобы стянуть пальто вперед на пояснице и не дать ветру шанса.

– Держи, – сказал Андрей и, когда Костя обернулся, протянул ему шот с чем-то красным, – водка с кампари. Противно, но хорошо.

Не дожидаясь Кости, Андрей выдохнул и залпом выпил.

Одну руку пришлось вынуть из кармана, чтобы взять шот, и ветер тут же снова достал до лопаток. Подошла девушка, поцеловала Андрея в щеку и, кивнув с улыбкой Косте, что-то сказала ему на ухо.

– Ага, – кивнул он.

– Ну что? Все собрались? – Высокий, большой парень с бородой приглушил музыку и громко, немного вверх, не то спросил, не то утвердил: – Артур? Ты готов?

Артур отошел от машины и зашел в периметр.

– Артур, Миша. Правила вы знаете. Хотите что-нибудь сказать?

Артур пожал руку другому парню – Михаилу – и немного нервно высунул язык и показал всем козу. Михаил, смеясь, похлопал его по плечу. Все загалдели.

– Тихо! – повысил голос бородач. – Сверим часы.

Парни оголили запястья и протянули руки вперед. Бородач с некоторым трудом отодвинул рукав своей дубленки, но тоже справился. У всех были недорогие пластиковые часы с электронным циферблатом. Все одновременно запустили таймер.

– Пятнадцать минут начинаются прямо сейчас, – сказал бородач и, взяв руки парней, поднял их вверх, как судья на боксерском ринге. Все начали кричать и свистеть.

– Хорошо. Тогда начинаем. Пятый раунд гонок на выживание «Десять миллионов в секунду» объявляется открытым. По машинам.

Артур почти побежал к своему голубому доджу, Михаил пошел в противоположную сторону, где стоял изумрудный ягуар.

– Красивое сочетание получится, – сказал бородач, чуть обернувшись в толпу.

Машины взревели моторами. Артур рванул с визгом шин, развернулся и помчался в конец взлетной полосы, где горел одинокий фонарь. Михаил развернулся спокойно, но тут же вдавил газ, и машина с ревом понеслась в противоположную сторону.

– Паш! Я скомандую, – бородач не отрывал взгляда от часов и высоко поднял руку. Все немного расступились, и стало очевидно, что Паша – это диджей.

– Пятнадцать… десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один!

Паша ткнул в компьютер, и из больших динамиков заработал Scrillex «Bangarang». Дробный ритм, текст и спецэффекты разносились над совершенно пустым оледенелым полем и казались как-то удивительно неуместными. Но, кажется, никто не обращал на это внимания, все взгляды были прикованы к автомобилям.

Взлетели еще два дрона. Преодолевая ветер, они унеслись каждый к своему автомобилю. Синхронно погасли и включились софиты ринга. Автомобили моргнули фарами почти в унисон. Прошло еще несколько долгих секунд, и вдруг, это подсказала и музыка, автомобили бесшумно – с такого расстояния было не слышно – ринулись друг к другу, раздвигая тьму фарами и снег, кружащийся в потоках ветра, всем своим телом.

Костя стоял немного позади, и его угла хватало, чтобы держать в поле зрения оба автомобиля. Почти сразу стало понятно, что встретятся они ровно в центре, в ринге. Свет, камеры и дроны – все было направлено в этот центр.

Это мексиканская дуэль? – подумал он. – Проиграет тот, кто отвернет?

Но куда же он отвернет? Там же столбы с фонарями. И на такой скорости его вполне может всей тушей занести прямо в нас.

Что это? Что они делают? А если ни один не отвернет?

Понимая, что должно произойти, он пытался мысленно найти ответ и спасение для тех, кто сидел в тех машинах. В этом нет смертельной опасности. Ее не может там быть.

За те несколько секунд, что машины добирались до центра, они набрали огромную скорость и двигались все быстрее и быстрее.

Он стоял чуть сзади и, когда машины влетели в свет ринга, он не увидел, толпа все заслонила, но услышал, что произошло. Они столкнулись. На полной скорости. Лоб в лоб. Послышался звон стекла, скрежет и звон металла. А потом над головами людей взлетел зад с вращающимися колесами и раскрытым багажником голубого доджа.

И тут же он услышал, как кричит Лена. Он посмотрел на нее и увидел, как она зажимает рот ладонью, а по ее лицу текут слезы.

Он пробежал немного вперед, чтобы рассмотреть, что случилось: света в машинах не было, никакого движения, и он подумал, что, возможно, и людей в машинах нет.

Секунду все стояли зачарованные зрелищем: машины сотрясаются последним движением, стекло раскатывается, как жемчуг, по асфальту, пар облаком поднимается над смятым в гармошку капотом. А потом кто-то из техников кинулся с огнетушителями вперед и начал засыпать все плотным порошком. Это движение стало сигналом, и все начали что-то делать.

– Они живы? – спрашивал он себя в панике, единственный не знающий, что делать, актер, вдруг обнаруживший себя на сцене неизвестной ему пьесы. Он тоже хотел кинуться к машинам, но не знал, должен ли он это делать, но ощущал внутри себя адреналин, который требовал действия.

Потом послышался удар, дверь доджа распахнулась и повисла на одной петле. Кто-то из техников бросил огнетушитель и начал помогать Артуру выбраться.

Он держался за грудь одной рукой. Половина лица была залита кровью. Высокий ворот белого свитера уже начал впитывать эту кровь. Просачиваться ниже.

В этот момент наконец-то Костя почувствовал, как во внутреннем кармане давно и настойчиво вибрирует телефон. Он вынул – это был телефон Артура – и посмотрел на экран: Саша, чуть мельче номер телефона и подпрыгивающая зеленая трубка.

Не думая, он нажал «Принять» и поднес трубку к уху.

– Артур? – он узнал голос Саши. Она была в гневе и, даже не дожидаясь ответа, что это не Артур, а кто-то другой, начала кричать: – Мне опять звонит эта сука – жена Савельева. Требует, чтобы я перестала разрушать ее семью, угрожает мне. Ты можешь уже разобраться с этим? Сказать, чтобы он унял эту суку. Заебала, блять.

Трубка замолчала. Костя посмотрел на экран, думая, что это, наверно, какой-то сбой, но это Саша нажала отбой.

Он опустил руку с телефоном и посмотрел прямо – все были заняты, поэтому никто не видел его. Он сунул телефон во внутренний карман и пошел вперед.

Утром Костя просыпается один.

Какое-то время он не может сообразить, где он. Он смотрит в потолок, осматривает комнату, смотрит на себя лежащего под одеялом, потом, приподнявшись на локтях, с непониманием смотрит на деревья за окном, пытается определить, где он, по узору на шторах. Хоть что-то, какой-то ключ, который наведет его на правильный ответ. Он перебирает в голове варианты, но ни один не подходит.

Потом разом все возвращается: Артур, вечеринка, загородный дом, машины, авария.

Он откидывается обратно на подушку и переживает похмелье: слабую головную боль, тошноту, слабость в теле и пластилиновый запах изо рта. Ему кажется, что у него есть температура.

Довольно долго он не думает о Лене. Ее нет рядом, но он этого не замечает, а даже наоборот – ему нравится эта прохлада на другой стороне широкой кровати, куда он перекатывается, но когда краем мысли замечает, что что-то не так, то ничего не происходит.

Мысли медленно ворочаются в голове: может быть, уже встала. Может быть, в ванной, хотя звука воды он не слышит. И, кстати, ее подушка нетронута, как будто она не спала на ней. То есть, возможно, она и не ночевала тут.

Мысль: встать и пойти узнать, что и как вообще происходит, долго формулируется в голове. Потом он встает, натягивает спортивные штаны, футболку и идет в ванную. На самом деле он не решил, что ему надо встать и пойти искать Лену, его просто тянет встать и что-то делать. Какое-то странное стремление двигаться. Небольшое, как черный червячок в яблоке из деревенского сада – значит, натуральное! – чувство вины где-то внизу, на дне легких, гонит его из постели. Он полощет рот водой из-под крана, умывается и смотрит на себя в зеркало – немного помятое, но красивое лицо с заострившимися скулами и дикой щетиной. Еле натянув кроссовки, идет вниз.

В гостиной уже чисто, как будто не было вчерашнего бедлама. Настя и Андрей пьют кофе, сидя на высоких барных стульях. Выглядят они отлично, как будто не пили, не гуляли, легли рано и спали всю ночь без происшествий. Глядя на них, свежих и бодрых, Костя чувствует себя кислым и липким от пота.

– Привет. Хочешь кофе? – улыбаясь, Настя тянется за кофейником, а Андрей собирает набор: чашка, блюдце, ложка.

– Сахар? Молоко?

– Нет. Спасибо.

Костя делает глоток и понимает, что хочет воды.

– Возьми в холодильнике. Там есть вода, сок, минералка, – Андрей указывает на большой двустворчатый холодильник. Костя достает минералку и, хрустнув крышкой против часовой, жадно пьет.

– У тебя есть сигарета?

– Да. – Андрей вытирает рот салфеткой и отодвигает от себя чашку, Настя забирает ее и споласкивает под краном. – Пойдем покурим.

Накинув чужие пальто, парни через раздвижную стеклянную дверь выходят во внутренний двор.

– Ты как? Похмелье? – протягивая открытую пачку, спрашивает Андрей.

– Да. Что-то вроде.

– То есть?

– Ну и похмелье тоже, и вот это все. Какой-то странный сон.

– А. Это.

– Слушай, а какой смысл у всего этого?

Затянувшись первый раз и немного задержав дым, Костя смотрит на Андрея, щелкающего зажигалкой.

– Пойдем. Покажу кое-что.

За ночь нападало немного снега. Он неглубокий, но достаточный, чтобы покрыть все ровным пушистым слоем. Солнце светит ярко и холодно.

Они прокладывают путь по тропинке, которую не видно из-за снега, но Андрей точно знает, куда идти. За ними тянутся два ряда неглубоких следов на искристом, отливающем голубым снегу. Через пару минут, углубившись в лес за домом, они выходят на открытое пространство. На деревянных брусьях стоят огромные стеклянные кубы. Штук пять. Внутри разбитые автомобили. Кажется, что они застыли в момент аварии.

– Это эпоксидная смола. Артур чистит их, приводит к такому глянцевому виду, а потом аккуратно, послойно заливает их смолой.

Костя внимательно обходит повисший в воздухе открытый серебристый родстер с красным кожаным салоном. Весь перед смят в гармошку, осколки стекла застыли как будто в воздухе, в правильной траектории, колеса повисли в пространстве, угол наклона автомобиля ровно такой, как был в первую секунду столкновения, руль искорежен. Кажется, что можно прочитать форму человеческой груди в этой вмятине.

Сам куб – прозрачный, как бы светится изнутри. Снег почему-то его не засыпал. Солнце блестит на хромированных деталях. Стволы деревьев вокруг стоят холодной и черной стеной. Неподвижные, они, кажется, втянули в себя все время, все движение, все звуки.

– Весь этот свет и фотоаппараты, дроны вот для этого. Сначала авария, а потом восстановление картинки. То, что ты видишь сейчас, через пару месяцев будет в галерее Тейт, в Лондоне.

Тишина, скрип снега под ногами Кости, который обходит автомобиль, не отрывая взгляда от деталей.

Андрей докуривает и, смахнув рукой в перчатке шапку снега с серебристого столбика, который оказывается урной, бросает туда бычок.

– Это очень красиво, – говорит Костя, слегка ошеломленный.

– Да. Ты прав. Очень. Но будь осторожен.

Костя смотрит вопросительно.

– Знаешь, обычно считается, что человека отличает от животного способность видеть в происходящем смысл. Мол, природа жестока и бессмысленна в своей жестокости, а человек способен видеть высшее, иное. Жизнь каждого в отдельности имеет смысл. И когда человек перебарывает в себе природное – бессмысленную жестокость, – тогда он поднимается над своим животным началом и становится чем-то большим.

Знаешь, да?

На самом деле, природа не бессмысленна и не жестока. Она очень разумна, у нее есть смысл, просто ее смысл, ее разумность немного другого порядка. Ее мало интересует выживание отдельного организма, отдельной милой антилопы, ее интересует выживание популяции. Львы охотятся на антилоп. Природа дает антилопам быстрые ноги, острый слух и реакцию, а львам острые когти, сильные мышцы и охотничий инстинкт. Не антилопы сами по себе и не львы, а баланс и жизнь имеют значение.

Нам кажется, что высшее проявление человеческого, лучшее воплощение смысла жизни заключается в возможности отринуть инстинкт самосохранения, который, конечно же, руководит животным, и, например, пожертвовать собой ради высшей цели. Погибнуть, но дать возможность выжить другим.

При этом мы знаем довольно много примеров, когда антилопа, или дельфин, или пчела действуют точно так же: гибнут сами, жертвуют собой, ради других. Обычно нас ставит это в тупик, и мы придумываем какое-то сложное объяснение, почему пчела вдруг ведет себя как человек. Есть, думаем мы, какие-то еще инстинкты, более могучие, которые заставляют пчелу не думать о своей конкретной пчелиной жизни, а вот взять и закрыть собой амбразуру.

Но проблема в том, что, вообще-то, в этом нет ничего особенного.

Нам, людям, только кажется, что мы – вершина эволюционной цепочки, цари природы, а то, что делает нас людьми, – способность наделять действие каким-то глубоким смыслом. Отринуть драгоценную жизнь ради выживания популяции – звучит грубо, да? А если сказать так – жизнь имеет значение, если ты закрыл своим телом детей. Так лучше?

Мы думаем, что это и есть человеческое в нас: гуманизм, альтруизм, эмоции и социальное взаимодействие, этими эмоциями обоснованное. Способность принять такое решение.

Но на самом деле это не так. Это просто реакция. Наше осознание себя – это случайность. Природа или эволюция не собиралась давать нам веру в Бога и посмертное воздаяние, например. Ей нужно, чтобы популяция выжила, а как она это сделает – у волков густая шерсть, они могут спать на снегу, у антилоп быстрые ноги. У обезьян – примитивные инструменты и способность к обучению.

То, что в процессе этого выживания мы осознали себя, научились говорить, готовить на огне и одомашнивать животных и культуры – это случайность. Волку помогают выжить его клыки, антилопе ноги, нам ощущение, что у происходящего есть смысл.

Мы придаем этому значение, мы любим, плачем, переживаем несправедливость, но, по сути, это просто эволюционная уловка. Чтобы выжила эта конкретная популяция – ей нужны эти эмоции и такие реакции. Но эмоции не делают нас вершиной эволюции. Это глупость. Сопереживание, альтруизм, эмпатия – такая же часть вот той разумности другого порядка, которая нам просто не доступна для осмысления.

Нам кажется, что это что-то специфически человеческое, но, по сути, жестокость по отношению к чужим или милосердие по отношению к своим – это все одно и то же и это все есть у животных.

У Ханны Арендт есть книга «Банальность зла». Там много всего, это хорошая книга, много объясняющая про то, как на самом деле устроен человек, но там есть одна мысль, которая кажется мне важной. Она говорит, что мышление – это, вообще-то, крайне антиприродная, антиживотная способность. Мыслить – значит уничтожать в себе животное, а значит, уничтожать и эмоциональное и переходить в другое состояние. В состояние, в котором ты способен понять этот план, этот другой порядок. И принимать его.

Вот это, сам этот процесс мышления, он делает нас способными понять, что у жизни нет высшего смысла. Нет сверхзадачи. Нам хочется думать, что мы уникальные и ценные, но для природы мы ценны только как совокупность, как популяция. Каждый по отдельности не имеет значения. И смысл-то, по большому счету, передать гены следующему поколению.

Это кажется немного унизительным, если ты думаешь, что что-то из себя представляешь. Да ведь?

По сути, единственная вещь, которая отличает нас от животного – это искусство. Но тоже не всякое. Есть разное искусство, по большому счету почти все, что человечество создало, – это ерунда, которая должна вызывать у нас реакцию. Это может быть очень цивилизованная реакция, но это все равно реакция. Но есть искусство, которое не обращается к животному внутри тебя. Оно обращается к разуму. Перестань реагировать, говорит художник, и пойми меня.

И это и есть самое важное. Если для тебя важно быть больше, чем животное, у которого реакции чуть сложнее, чем у лягушки, то ты должен развивать в себе эту способность думать. Твой разум – это инструмент, который нужно тренировать.

Проблема тут в том, что, чем больше ты тренируешь, чем дальше уходишь от животного состояния, чем более ты разумен, тем меньше в тебе всего того, что называется гуманизмом, альтруизмом, сопереживанием и эмпатией и всем тем, что обычно считается человеческим.

Грубо говоря, чем больше ты разбираешься в искусстве, тем меньше тебе нравятся люди. Понимаешь?

И после паузы:

– Я иногда думаю, что если бы хотел избавиться от трупа, то багажник такого автомобиля был бы идеальным местом.

К моменту их возвращения в доме все переменилось. Они выходили из тихого, сонного пансионата, а возвращаются в «придорожный макдоналдс»: все уже проснулись и занимаются разными делами. Главное – собирают стол для большого завтрака. Настя на огромной сковороде жарит яичницу из пары десятков яиц. Катя режет хлеб, кто-то моет овощи для салата.

Костя поднимается в комнату, чтобы переодеться, и встречает там Лену.

Постель заправлена, как будто на нее и не ложились. В комнате чисто, как будто тут и не было никого. Взгляд испуганный, как будто он застал ее за воровством из чужой сумочки. Она складывает свой рюкзак и выглядит так, будто и не собиралась его дожидаться, а планировала сбежать.

Настя задремала на переднем сиденье, убаюканная тихим самолетным рокотом автомобиля.

– Вот тебе история, чтобы скоротать время, пока едем.

Андрей молчал, глядя в окно, потом снял темные очки, повертел и положил в нагрудный карман пиджака.

– У Саши с Ирой всегда отношения были специфические. Одно время, когда они с Савельевым занимались, ну у них там были свои дела с мэрией, тендер, госзаказ, вот это все, Саша решила подпортить матери жизнь.

Связалась с парнем каким-то радикальным и ходила активно на митинги: плакаты, выступления, полиция. Такое. Активно привлекала к себе внимание, сообщала всем, кто ее мать.

Ира первое время по первому звонку как штык мчалась в отделение. Ну и понятно, что в какой-то момент она подустала от этого. Много нервов.

И там был случай. Ира меня позвала. Оказалось, что как раз пошли на митинг, где Саша опять выступала.

Это было забавно. Ира никогда так не одевалась, а тут прямо специально надела такой чиновничий строгий костюм черный, Chanel, рассыпчатый твид, юбка ниже колена. Жемчуг блестит. Темные очки. Сумка такая строгая, консервативная, из крокодила. Ну вот прямо реально – я работаю в мэрии, в администрации президента.

У меня – шерстяной костюм в неяркую клетку, толстый шарф, очки в жирной оправе, журнал, два стаканчика с кофе и бумажный пакет с выпечкой. Ира приехала на машине, я пришел пешком. Я рву журнал, раскладываю его на бордюре. Мы устраиваемся недалеко от машины, далеко от митингующих – так чтобы не быть частью митинга, но при этом слышать и видеть все, что происходит – хорошее место, как в партере, но ближе к бельэтажу.

– Кофе и пекан, – я протягиваю пакет Ире.

Это осень. Последние теплые дни. Это уже в воздухе: вот-вот станет холодно, легкий запах гниющей листвы в воздухе, как дорогой селективный парфюм. Ночью уже холодно и лужи покрываются тонкой целлофановой слюдой, похрустывающей при ходьбе, хотя днем еще жарко. Но это жарко – это пока ты на солнце, если уйти в тень – впору надевать перчатки.

Но сейчас полдень, площадка ярко освещена этим жарким осенним солнцем. Там толпятся люди, и довольно много. Видны флаги и самодельные плакаты, иногда с забавными надписями.

– Если я когда-нибудь пойду на митинг, то у меня на плакате будет написано: «Заткнитесь все!» Но, видимо, это будет очень короткий и одинокий митинг, – веселится Ира.

Много полиции: серой, толстой, анемичной, безразличной.

Вот это безразличие – оно самое интересное. С таким же успехом вокруг могли бы стоять картонки с вырезанными по контуру фотографиями. Они не производят вокруг себя никакого поля. Обычно это видно, это поле, люди реагируют на тебя.

Судя по тому, как движутся люди, как смотрят, как реагируют – они не замечают полицейских.

– В какой момент это безразличие перерастает в насилие? Или мы чего-то не видим?

– Хоть позавтракаю. – Ира хрустит пеканом, запивая его большим глотком уже не такого горячего кофе.

– Так, а напомни, пожалуйста, что я здесь делаю, при том условии, что мне есть чем заняться.

– Как что? Участвуешь в политической жизни страны. Помни: если ты не занимаешься политикой – то политика займется тобой.

– Серьезно?

– Ты не согласен?

– Нет. И не потому, что я все равно ничего не решаю, и прочее. И да, я знаю, что политика – это все. Все в мире – это проявление власти. Я просто не думаю, что подобные вещи могут что-то решить. Здесь высказывание того же уровня, что и у этой политики, против которой ты протестуешь.

Это симметричная мера в рамках какой-то очень примитивной экономики – ты мне, я тебе. А нормальная, современная экономика не может быть симметричной. Суть современной экономики в асимметрии.

Понимаешь?

– Расскажи.

– Ну, вот смотри.

– Постой. Вон Саша со своим новым парнем. – Ира поднимает руку и машет так долго, пока нас не замечает парень, и он уже обращает внимание Саши.

– Саша?

– Мы тут за этим собрались, – голос ее, нежный и ласковый, как будто покрывается окалиной, и сквозь трещины виднеется кипящая ярость.

Саша колеблется. Это видно по мимике и жестам. Она опускает плакат, потом снова поднимает, машет нам неопределенно. Это что-то среднее между «Привет!» и «Какого черта вы приперлись?».

Очень противоречивый жест. Она не знает, как реагировать на то, что мы пришли.

Конечно же, Ира встает и идет знакомиться с ее друзьями. Она входит в роль серьезной матери, которая понимает и принимает свою дочь, которая просто еще маленькая, поэтому и не понимает, что делает. Привет, солнышко, поцелуй жирной помады взрослого цвета в щеку, не хочешь представить меня своим новым друзьям. Первому протянуть руку со словами: «Здравствуйте, я мама Саши». Подойти в таком костюме с юбкой, с тщательно закрашенной сединой, с ниткой жемчуга на шее, с биркин на локте. В удобных и практичных туфлях на невысоком каблуке.

Я представляю себе жар унижения и стыда, силу ненависти, которая накрывает Сашу в этот момент.

– Помнишь, мы вечером идем на ужин? Я там тебя подожду, – она указывает на место, где мы сидели. Там же припаркован большой черный автомобиль с шофером, на котором приехала Ира.

Мы сидим и не двигаемся. Ира иногда демонстративно машет рукой Саше. Очевидно, что все ее новые друзья видят эту строгую женщину рядом с большим черным автомобилем с красивым симметричным номером. Солнышко пригревает, с трибуны раздаются крики, выкрикиваются лозунги, полощутся полотна, я сходил еще за кофе. Курим.

– Ты говорил.

– Ну там простое. Обычно считается, что политика – как экономика: кто-то что-то обменивает. В экономике обменивают товар на эквивалент, а в политике возможность действовать на привилегии.

– Ну да.

– Да. Но нет. Это работает, когда мы говорим о двух акторах: продавец versus покупатель. А когда у тебя вот такая толпа, то кто и что обменивает?

– Тот, кто способен собрать эту толпу и продемонстрировать, что она ему покорна, тот и бенефициар.

– Да. А как продемонстрировать, что она покорна?

– Ну это тоже не сложно. Самого факта сбора уже достаточно. Тут, как ты говорил, товар обменивается на эквивалент – вот то же самое – сам факт толпы, способность ее собрать – это есть и товар, и эквивалент.

– Вот. Это если мы говорим о стандартной схеме. Но что если на той стороне не считают это достаточным поводом для обмена? Ну собрал ты толпу, а мы мобилизовали полицию: всех побили, сотню арестовали. Что ты сделаешь?

– Окей. Это просто значит, что повышается плата за вход на рынок. Тогда тебе надо собрать эту толпу еще раз. При условии, что и тебе, и покупателю твоих способностей очевидно, что плата повысилась, и, если при этой цене толпа собралась, значит, ты можешь.

– Вот тут появляется интересная штука. А что если продавец не хочет покупать твои способности? Что если он считает, что пирог маленький и если он с тобой поделится, то ему достанется меньше? Он держит его двумя руками, действует иррационально и никому не дает. Что тогда?

– Революция?

– Ира, ты бизнесмен. Только что все правильно понимала. Откуда это примитивное решение?

– А что?

– Асимметричные меры.

– То есть?

– Если каждый выход толпы встречает симметричный ответ системы, то это означает две вещи: у системы нет сил на асимметричную меру – она не может, например, начать расстреливать, а во-вторых, инфляция в рамках символического обмена работает в тысячу раз быстрее, чем в экономике. Понимаешь?

– Нет.

– Если эта толпа прямо сейчас встанет и пойдет громить машины или бить витрины, то система либо должна будет дать симметричный ответ, либо сломаться.

– То есть – революция.

– Да нет же. Она просто начнет покупать услуги того, кто на это способен.

– Оу То есть ты хочешь сказать, что происходящее сейчас – топтание на месте?

– Примерно.

– Хочешь, пообедаем?

– Тебе надоело сидеть?

– Нет. Я просто все сделала.

Мы поехали обедать и между сливочным супом из цветной капусты и каре ягненка по-римски Ира рассказала свой план.

Да. Действия Саши имели свои последствия. Те дела с мэрией, что можно было сделать быстро и без особых хлопот, стали приносить некоторое количество транзакционных издержек. Откаты на каждом пункте согласования обрастали процентом на Сашину активность. Все всё знали.

И Ира решила вывести Сашу из игры.

Первым пунктом было выйти с ней в люди: пойти на очередной митинг и сделать так, чтобы все ее новые друзья увидели их вместе.

Вторым пунктом было сдать Сашу в полицию. Это вообще не представляло никаких проблем. Но в этот раз вместе с Сашей забрали и всех ее друзей. Сначала их немного покатали по Москве, а потом привезли и заперли в обезьяннике.

Потом стали вызывать на допрос. Все было довольно жестко и грубо. Когда на допрос увели Сашу, вместо следователя ее ждала Ира. Она переоделась, успела к косметологу и другие дела и приехала в полицию. Время было уже позднее. Она коротко объяснила Саше, что именно она сделала и зачем. Пообещала повторять это так часто, как понадобится. Это все равно дешевле, чем те убытки, которые несет компания из-за нее.

И ушла. Саша просидела одна еще сорок минут, после чего за ней пришли. А дальше был хитрый план: Сашу довели до камеры, где сидели друзья. Полицейский открыл дверь и громко сказал, что она должна забрать свои вещи. Никаких вещей в камере у Саши не было. После чего полицейский пожал Саше руку, сказал «спасибо за сотрудничество» и «вы свободны».

Друзья же просидели трое суток.

– Ты продолжаешь намекать, что это Саша убила свою мать?

– Нет. Сама она не могла бы. Но, с другой стороны, она была очень зла.

– Смысл этой истории в другом, – говорит Настя, которая сняла обувь, забралась с ногами на сиденье и переписывается в телефоне. – Есть семья, которая тебе досталась по воле случая, а есть те, кого ты выбрал сам.

О чем думала Лена?

Она не собиралась изменять ему. И в мыслях такого не было. Не потому, что она как-то верила в семейные ценности, и верность, и любовь. Она знала, что он ходит иногда налево: когда они с парнями едут в сауну после работы или на дачу на шашлыки. Видела эти мелкие интриги на работе. Ему казалось, что он делал все правильно, но для нее это было настолько очевидно. Физиологически очевидно. Она знала каждую клетку его кожи, каждую реакцию, она умела смотреть и слушать. А он только думал, что он умный.

Она же не лезла вперед и давала ему самому все сказать и сделать. Иногда ей было немного обидно, что он считает, что может ее обмануть такими примитивными уловками, что, значит – он считает ее глупой, но вообще ей нравилось быть выше ситуации, не скандалить и не выводить его на чистую воду. Она чувствовала себя хорошо. В ее представлении она как бы разрешала ему, но была уверена, что контролирует ситуацию и всегда может повлиять на ее исход.

Ее это правда не волновало. Ну правда. Подруги удивлялись, почему она не скандалит и не устраивает ему разнос, но внутри нее было правило – она не очень-то и хотела знать об этих изменах. Она была рада, когда он ходил налево: пусть сходит один раз и вернется к ней. Пусть поест в столовой и поймет, как вкусна домашняя еда.

Она знала парней и знала, что это все физиология. Вымыть руки после туалета, сходить налево раз в полгода. Это все не имеет значения. Это все не важно.

Важно – то, что для нее действительно было важно, – что после всего этого он возвращался к ней. Спал с ней в одной кровати. Когда говорил «мы», имел в виду ее и себя. Пока это правило оставалось нерушимым – все остальное не имело значения.

Но тут что-то случилось.

Когда они приехали и она огляделась, она подумала: а если бы у меня была такая жизнь? Что если бы я жила вот так? Оглядывая ванную, пока принимала душ после секса, она думала – какой бы была ее жизнь, будь это ее жизнью.

Она представила себе эту жизнь как игру. Примерила ее, как платье в дорогом магазине. Она стала ходить в этой жизни и репетировать реплики и жесты: как бы она сидела, как бы она смотрела. Стоя напротив зеркала, она напрягала живот и поднимала подбородок повыше, чтобы получился надменный взгляд свысока.

А потом нипочему, просто так, но ей вдруг стало страшно обидно. Вдруг разом она вспомнила все моменты, когда он игнорировал ее, забывал, не обращал внимания. Каким он был, когда ухаживал, и как постепенно, по капле – вроде еще много, а на самом деле уже меньше – тот парень ушел, а пришел этот. Этот – который воспринимает ее как данность, как обыденность, как рутину.

Я вполне могу носить эту жизнь, – думала она, – мне это платье по размеру.

Но чем, – думала она, – в его глазах я отличаюсь от этих редких романов? Ведь то, что он возвращается вечером ко мне, на самом деле это что-то значит? Не значит ли это привычку? Не значит ли это, что ему так удобно, а я не больше чем «сосед по комнате», которого можно еще и трахнуть, когда нет более интересных вариантов.

Это сомнение, которое она иногда видела в зеркале, когда замечала морщинку, которая стала глубже, или седой волос, который неожиданно, всего за ночь, вдруг появился, это сомнение разрушало ее. Очень-очень медленно. Может, и не такая красивая. И не такая сексуальная. И не такая желанная. И вот это тело. И это лицо.

Она не хотела секса с Артуром. Нет. Ничего в Артуре особенного не было. Он, скорее всего, будет думать, что Она захотела красивой жизни, хотела подцепить богатого парня, когда обломилась возможность, но это не так. Речь вообще не об этом.

Речь была о том, чтобы почувствовать себя. Увидеть этот взгляд: заинтересованный, оценивающий, прикидывающий шансы. Ей просто хотелось, чтобы ее кто-то хотел. Чтобы снова почувствовать это, что ее можно хотеть, что она красивая и сексуальная. Вот чего она хотела.

И вдруг заметила этот взгляд у Артура. Удивилась – действительно я? А потом неловко, как после сна в неудобной позе, когда все затекло и двигаться трудно, начала вспоминать, как это вообще: как флиртовать, нравиться, вдруг оказавшись рядом, взглянуть и не отвести взгляд, сделать паузу ровно столько, чтобы он увидел, а все другие – нет, но потом моргнуть и уже как будто смотришь в другую сторону и губы расходятся в самой привлекательной улыбке, как будто шутка действительно смешная, и подбородок выше, и кончиками пальцев нежно коснуться ключицы.

Ей так это понравилось.

И она не хотела секса с Артуром. Но когда его машина врезалась в другую, она вскрикнула.

Нет. За те несколько часов, что они провели вместе, она не узнала его с какой-то другой стороны: он оставался все тем же парнем, на которого ей было любопытно смотреть, с которым было весело играть в эту игру – переглядываться, бросать незаметную полуулыбку, случайно прикоснуться коленом под столом и не убрать. Но она вскрикнула.

Что-то внутри нее сдвинулось так сильно и так основательно, что обратно уже было не отвернуть. Она испугалась именно этого движения внутри себя. А потом этот испуг в себе по силе и интенсивности напомнил то ощущение, которое было у нее в семнадцать, когда она первый раз влюбилась: сердце начинает колотиться, когда он входит в комнату, утренние планы, в которых она обязательно его встретит, ночные мечты об идеальном разговоре. Не сами эти вещи, а то ощущение внутри тебя, которое ты не чувствуешь, которое постепенно проходит, но сейчас, когда ты его вспоминаешь, то понимаешь, как потрясающе это было. Как будто весь озон Земли спрессовали в легкую жидкость и наполнили тебя ею до краев, и ты, легкая и прохладная, паришь, слегка касаясь носками туфель пыльного асфальта.

Она вспомнила это, и ей на секунду показалось, что она влюблена в Артура. Что она по-настоящему, как тогда, влюблена в него. И вдруг он пропал. Разбился в дурацкой аварии на ее глазах.

И она вскрикнула. Запаниковала. Вдруг отпустила себя и дала волю эмоциям. Всего на одну секунду она представила себе все и чуть не разрыдалась. Уже через секунду она была спокойна, но слезы лились сами, и руки дрожали, и сердце колотилось.

Как, наверно, глупо я выглядела, – думала она.

А потом он выбил ногой дверь и стал выбираться. И она не знала, что делать.

То, что он жив, вдруг показалось ей самым главным и самым важным событием в ее жизни. Все снова перевернулось полностью.

Я все-таки люблю его, – удивилась она. – Вот по-настоящему люблю его.

Это осознание свалило невидимый груз с плеч, и она поняла, как он был на самом деле тяжел. А еще она поняла, как давно она не чувствовала ничего подобного.

Это ощущение жизни внутри нее накрыло вдруг волной, с головой, захлебываясь. Зачем мне все это? Эти правила, эти измены? Что я сделала с собой, что отказалась вот от этого? От того, чтобы каждый день чувствовать себя так? С чем я смирилась?

Что я получила взамен?

Нет. Дело не в Артуре. Нет. Дело в Нем.

Сидя там, на пластиковом стуле, ощущая ногами жар от тепловых пушек и кутая плечи в шубу, она поднимает глаза. Слезы высохли. Она смотрит своими серыми глазами в абсолютно черное небо.

Дома они ругаются.

Как все случилось? Ну она что-то ему сказала.

Что она могла ему сказать? Ну что-то простое.

Нет. Она не сказала ему то, что должна была сказать.

– Знаешь, я подумала – мне кажется, у нас не получается. Мне кажется, нам нужно взять паузу. Какое-то время побыть врозь.

Нет.

Скорее всего, она попросила его о чем-то. Чтобы сделал что-то: купил молока, например. Или отправила ему эсэмэску, а он промолчал. Или спросила о чем-то. Или сказала о нем что-нибудь вроде «опять сидишь в телефоне», имея в виду, что он не обращает на нее внимания.

В любом случае она сказала что-то такое, от чего сама же и завелась. Она сказала что-то такое, что как бы вывело ее из себя.

Он не ожидал такого поворота. Вот она стоит посреди комнаты и отчитывает его. Говорит вот это все.

Она? Отчитывает его? Серьезно? С хуя ли?

Вначале он не понимает, почему она так агрессивна. Почему так несправедлива. Он не понимает, почему она так делает. Ведь она причина проблемы. Не он. Но вот она стоит перед ним и говорит, что это он проблема, что это он, это он, он, а не она. Она зажала его в угол своими неожиданными вопросами, неожиданными упреками, неожиданными обвинениями. Он оправдывался, отнекивался, отшучивался.

Вот отшучивался он, кстати, зря.

В конце концов, то ли от неожиданности, может, от усталости, может, от глупости и горячности он входит в эту сцену. Она вовлекла его в эту ссору. Раньше она стояла одна с пустыми руками, с потекшими глазами, вся в горе. Он вошел в эту сцену, и их стало двое.

– Ты? Ты упрекаешь меня? Ты обвиняешь меня? Хватит. Все это у тебя не по-настоящему.

Он не говорит этого прямо, но показывает всем видом, что именно это он бы ей сказал. Он не верит в то, что она злится, что она на взводе, он говорит ей, что она все это устраивает, чтобы снять с себя вину. Сама-себя-накручивает. Она виновата, но пытается выставить его виноватым, чтобы не чувствовать себя виноватой. Вот что она делает.

Ну понятно, он же чувствовал, что это все притворство. Что она это делает не для того, чтобы что-то изменить. Ее не интересует изменение, решение проблемы, движение вперед. Все только для того, чтобы быть жертвой, и несчастной, и слабой.

Сколько раз уже это было. Просто так. Чтобы выпустить пар. Отыграться на нем.

Она стоит посреди комнаты. Она вроде как жертва и при этом первая нападает и бьет в самое больное. Но все равно жертва. Вот это его страшно взбесило.

Что же она врет-то – чувствует он. Не слабая. Не жертва. Не покинутая. Она же притворяется. Только делает вид, а сама первая начала, первая ударила.

Он не слушает, что она говорит. Он думает, что знает, что она говорит.

– Ты бессмысленный. Ты ничего не добьешься. Мне нужен другой парень, который сможет обеспечивать меня. Я достойна лучшего.

Она знает про Андрея, – вдруг пугается он, – вот о чем она говорит.

Нет. Не говорит, но хочет сказать. Видно же, что слова так и рвутся из нее. Именно этот упрек.

Вот что он думает, что она говорит.

Но она говорит другое. И видит, что он не слушает. Не слышит ее. Как всегда. Как обычно. Весь сосредоточен на себе. Все вокруг него.

Он даже не пытается – доходит вдруг до нее. Просто вот так. Одним большим куском. Лицом в темноте о гранитную плиту. Щелчок пальцами. Смыли жир с глаз. Все то же самое, только четче, резче. Я могу сколько угодно, но он даже не слушает.

Как все это бессмысленно, – думает она.

Со стороны это странное зрелище. Они как два певца в странном дуэте, где каждый поет что-то свое. В этом даже есть какой-то общий джазовый ритм и общий мотив. Они как будто подстраиваются друг под друга, поддерживают общую тональность, но поют совершенно разное.

Со стороны это странное зрелище. Как будто ругаются другие люди. Как будто они надели костюмы других людей, тех, которые ругаются, устраивают вот такие ссоры, вот так стоят, вот так кричат друг на друга и, достав из кармана шпаргалки, зачитывают друг другу в лицо оскорбления.

Это все спектакль. А если это спектакль, то должны быть зрители.

И они есть. Внутри каждого сидит придирчивый Станиславский, который выкрикивает свое «не верю», когда вдруг интонация не попадает в цель или слово не бьет наотмашь.

«Не верю», если ты не причинишь настоящей боли. «Не верю!», если не ударишь со всей силы.

Надо быть цельным, надо быть убедительным. Поэтому они искренне несколько минут верят в то, что говорят и думают.

Они достают из самых глубин все свои мечты, самые тайные желания, образы других себя и верят, искренне верят, что это могло бы быть реальностью, если бы не… что?

Если бы не ты!

Они сплетают себе, придумывают себе другую биографию, полностью, совершенно другую, и уже эти другие и выдуманные люди выкрикивают оскорбления: солнце садится где-то за спиной, гордый профиль, тонко обрисованный светом и тенью, широкая спина, расправленные плечи – вот они.

А ведь он не упрекнул ее. Это стоило ему усилий, но он не сказал ей ничего. Все это время, все эти усилия, это чего-то стоило? Вот на какую жертву он пошел ради нее. Она могла бы и оценить. Он парень. Она могла бы быть благодарной. Он парень, которому сейчас говорят, что он ничтожество. И это после того, что Она сделала? Она, конечно, поступила неправильно, сделала ему больно, но он же простил ее. Вот он. Он протягивает ей руку. Все забыто и прощено.

Она, конечно же, не видит того, что видит он. Она видит что-то другое.

Она видит себя покинутой и использованной. Она ощущает унижение. Каждую секунду, каждой клеткой. Но она милосердна, она все понимает, все прощает. Но зачем? Он же этого не ценит. Она была готова так много сделать ради него. Но ей хочется, чтобы он ценил это, видел это, говорил ей это. Она что – так много просит?

Я пожертвовала собой.

Говорит она.

Видишь? Меня! Забывшую себя ради тебя. Отдавшую себя ради тебя. Отказавшуюся от всего, что принадлежит мне по праву, ради того, чтобы отдать тебе. Но разве ты ценишь? Нет. Разве понимаешь? Нет. Разве ты стараешься? Нет. Ты правда решил, что теперь так будет всегда?

Нет.

Кто эти двое, и как вообще они раньше друг с другом общались?

Как они раньше о чем-то договаривались? Как они вместе смеялись шуткам? Как смотрели кино и выбирали в кафе из меню? И занимались сексом как?

Как получилось, что они столько времени считали себя вместе? Говорили – мы. Нас. Наше и нам. Как?

И вот они расстаются.

Все сказано.

Все нюансы выяснены, все пробелы заполнены, все точки расставлены, все затемнения просвечены. Глаза открыты.

Полная ясность. Резкость наведена такая, что аж вибрирует. Пространство вокруг такой резкости не выдерживает – начинает расслаиваться, как слюда. Отделяется зеленый слой, черный слой, голубой слой. Картинка разламывается.

Он уходит.

Как только в квартире становится тихо – он собрался, оделся, шурша синтетической курткой, сухо щелкнул замком – стало слышно, как все звенит, как электричество, преодолевая сопротивление в проводах, несется с бешеной скоростью.

Как только в квартире становится тихо, она оглядывается. Она идет на кухню и наливает воды в стакан. Потом закрепляет углы на своих местах, закуривает, настраивает резкость, сводит все эти слегка разъехавшиеся слои по точкам и приводит картинку в порядок.

Чистота и свет, как в операционной: кровати туго заправлены, скатерти туго натянуты. Нигде ни залома, ни складочки. Все хрустит.

Она наливает в скрипящий стакан жесткой воды, такой, которая не цепляется за стенку и не смачивает поверхности.

Тогда он едет в клуб. Он в баре пьет Macallan. Листает сториз в инстаграме. Его нет ни на одной фотографии. С вечеринки на даче Артура. Ни в одном аккаунте. На его плечо ложится легкая рука.

Это Саша.

Самое странное, что, когда они ругаются – эта песня, этот дуэт, это то же самое, что было, когда они познакомились. Они точно так же на первом свидании пели что-то, каждый свое, но тогда казалось, что их голоса так подходят друг другу, что они находят правильные слова и говорят такие похожие вещи. Как будто они думают одинаково.

На самом деле они и тогда пели каждый свое, но им хотелось слышать эту песню.

Теперь то же самое, только со знаком минус, то же самое, только в негативе. Ничего не поменялось. Они прошли мимо друг друга, даже не задев, не сделав друг друга хоть чуточку другими, как будто не было ни этого времени, ни этих отношений. Каждый остался ровно таким, каким был.

После секса Саша выдыхает и потягивается. Тонкое худое тело, которое он только что мял, оставляя, как ему казалось, синяки, светится в темноте молочной чистотой. Играет тихая музыка.

Она встает, ищет сумку, находит сигареты и возвращается с пепельницей в кровать.

– Так что же с ними не так?

– С ними? Нет. С ними все хорошо. Это с тобой не так.

Костя думает о ее словах. Вспоминает ночь на аэродроме, машины, застывшие в лесу. Долгий монолог Артура о даре, который, как цемент, скрепляет их отношения.

– Есть такой психоаналитик, ну был точнее, французский – Жак Лакан, – Саша пускает дым в потолок, – он сформулировал такую мысль. Ты, такой, какой ты есть, твое реальное Я, настоящее Я – это такое ядро. В центре тебя: не разбиваемое, не прозрачное. Твердое ядро тебя. И это у всех людей. У каждого есть в центре такая штука, которая делает его тем, кто он есть. Главное с большой буквы Г.

Но быть собой трудно и не всегда удобно. Поэтому люди поверх этого ядра наслаивают всякую воображаемую шелуху. Всё, чем им хотелось бы быть, всё, чего общество от них ожидает.

Если ожидает на самом деле. Потому что довольно часто мы придумываем, что от нас чего-то ждут, и заранее притворяемся тем, кем мы не являемся.

Для родителей ты примерный пай-мальчик, для друзей ты свой парень, для девушки ты такой, для начальника другой. Это все на самом деле не ты, это варианты приемлемого, нормального поведения. В одной ситуации быть нормальным – значит хорошо себя вести. А в другой ситуации быть нормальным – наоборот гонять на полной скорости и нарушать правила. Понимаешь?

В этом нет ничего плохого или хорошего. Просто все так делают.

Это как бы такие шаблоны, которые все используют. Тут веди себя так, а тут веди себя так. Тебе предлагают уже готовые решения, чтобы ты не думал критически – а почему. Так удобнее. И люди используют их, вживаются в них, действуют как будто это они сами так действуют, только вот все это внутри уже изложенных правил. Ну им кажется, что они самостоятельные, сами решают, но это не так.

И когда ты начинаешь об этом думать, раскладывать эти приемлемые и нормальные манеры поведения, то вначале кажется, что это какая-то шизофрения. Как один человек может быть одновременно и хорошим человеком, который делает успешную карьеру, и психопатом, который гоняет на полной скорости?

Но человеческая психика так устроена, что внутри человека это все кажется тоже нормальным. Даже когда это все с внешней стороны кажется двумя-тремя-четырьмя противоречивыми вещами.

Но ты же не об этом спросил. Ты спросил, что с ними не так.

Понимаешь, им не нужна шелуха.

Когда ты приходишь к ним, все, что они видят – это ядро, твое реальное я. Тебя настоящего. Вот того тебя, с которого, поскреби его, все это придуманное, выученное, загруженное, все это облетает, и там настоящий ты.

Понимаешь?

– Зачем ты это рассказываешь?

– Меня это немного возбуждает. Говорить после секса об абстрактном. Я сама себе кажусь еще сексуальнее. Нет?

– А после секса с Савельевым тоже говоришь?

– Откуда ты знаешь?

– Артур рассказал.

– А. Как говорила жена Марселаса Уоллеса: «Когда парни собираются и болтают, они хуже баб». Ты знаешь о «Теории отказа от информации»?

Саша забирается на него сверху, и он чувствует, как ее лобок упирается ему в низ живота.

– Нет.

– Это из экономики. Традиционно, долгое время, считалось, что все люди рациональны. Что значит рациональны? Значит, они принимают решение, исходя из всей доступной информации. Это «теория эффективных рынков» Марковица. Рынок разумен, говорит он. Рынок обладает всей информацией, которая ему нужна, чтобы принять решение. Если все участники рынка знают всю информацию, то цена не должна расти, спроса ровно столько, сколько надо, предложения ровно столько, чтобы полностью удовлетворить спрос. Эффективный, прозрачный рынок – это рынок мертвый, в котором ничего не происходит, а любое изменение тут же, мгновенно, учитывается в цене. Все должно остановиться. Никто ничего не должен покупать, никто ничего не должен продавать.

Правда, рынки продолжают двигаться, котировки меняются, цены идут вверх, потом идут вниз. Чувствуешь?

– Угух…

– А значит, с этой теорией что-то не то. Но другой нет, поэтому пользуемся тем, что есть. Так продолжалось некоторое время, пока ей на смену не пришла «теория отказа от информации». На самом деле рынок обладает всей информацией, но люди не хотят ею обладать. Они фильтруют то, что хотят услышать, берут то, что им кажется правильным, а то, что как-то не укладывается в их картину, игнорируют или называют временными трудностями.

Эти люди упорствуют в своей слепоте, и именно они двигают рынки. И приводят их в разбалансированное состояние. Они, потому что они глупы, своим хаотическим движением заставляют мир двигаться.

– Ох, да…

– Ты такой же. Берешь только то, что хочешь взять, и не видишь всю картинку в целом.

– И… что… ты… предлагаешь! Ох…

– Действие.

Она встает с него и идет в ванную.

– Действие лучше, чем бездействие.

Костя смотрит на свой член и некоторое время думает о том, чтобы додрочить. Но в конце концов решает оставить как есть, чтобы заняться сексом еще раз позже. Он прислушивается и, когда становится очевидно, что Саша точно под душем – она что-то напевает, отплевываясь от воды – встает с кровати, ищет в сумке флешку и, ткнув в клавиатуру ноута, зажигает экран.

У Саши открыт браузер, она тихо запустила музыку, пока они занимались сексом. Музыка все еще играет, это какой-то поп-джаз. Костя втыкает флешку в компьютер и нажимает «Ок» на всплывшем окне. Через ужасно долго тянущиеся десять секунд, которые нужны, чтобы программа-шпион установилась, он выдергивает флешку, возвращает ее в сумку и ложится обратно в кровать, включает телефон.

Еще минут пять шумит вода, потом еще фен.

Когда она выходит из ванной, экран снова погас. Она включает компьютер и, изящно облокотившись на локти, прогнув спину, так, чтобы светотень подчеркивала талию и бедра, меняет музыку на более энергичную.

– Так, – она зажигает телефон и, глядя в экран, набирает сообщение, – а ты почему не собираешься?

– То есть?

– Мы едем в караоке.

Она гасит телефон, открывает комод и достает спортивное белье, спортивные штаны Fendi и белую футболку.

Докурив с Мишкой на балконе, обменявшись телефонами с хозяином (в инстаграме пользователь Пихарь и пахарь подписался на вас, я нажал «подписаться в ответ»), я вызываю такси и приезжаю так быстро, как будто слиплись две страницы книги.

У входа в караоке стоят Наташа, Саня и Маша в спортивном костюме.

– Почему я в спортивном костюме?

У входа стоят Наташа все в том же зеленом платье и леопардовых каблуках, Саня в черном блестящем костюме с тонкими лацканами и лампасами на штанах и Маша в штанах Vetemens спортивного кроя за 54 000 рублей, футболке, запринтованной логотипом Fendi, за 32 000 рублей, с поясной сумкой Louis Vuitton за 75 000 рублей. На ногах у нее кроссовки Nike за 30 000 рублей.

– Да, так лучше. Я буду думать, что это указание цены – это парафраз из Барта, когда он говорит, что мода существует только в описании.

– Что делаете? Почему не внутри? – спрашиваю я.

– Проваливаем тест Бекдель.

Я смотрю с недоумением.

– Обсуждаем парней.

– Тест Бекдель, – поясняет Саня, – тест на феминизм в тексте. Если в книге или, например, фильме есть две героини, которые, оставшись одни, не обсуждают мужиков, то этот текст можно назвать феминистским.

– А вообще, знаешь, – говорит Маша, – я давно хотела тебе сказать.

– Что?

– Моя жизнь – это пуля, застывшая в телефонном справочнике.

Повисает пауза, после чего Наташа прыскает, Саня закрывает рот рукой.

– Что?!

– Ну ты же будешь это все описывать, так? Вот я решила тебе добавить в текст разных красивых максим. Можешь вынести эту фразу на обложку.

– А с чего ты решила, что я буду использовать твои красивые максимы в своих обложках?

– Потому что писатель – это ваза, в которую поставили цветы.

– А-а, – грохочет Саня и начинает хохотать в голос.

– Вот ты тролль же ж.

Маша поднимает руку над головой, откидывает ладонь (как если бы несла поднос) и закатывает глаза. Очень кокетливый и жеманный жест.

– Ну ладно, а ты тут чего? – спрашиваю я Наташу.

– Простой ответ или сложный?

– Давай сложный.

– Музыка – это индекс.

– Что это значит?

– Пирс? Кажется, это был Пирс, – она водит глазами слева направо, иллюстрируя воспоминание. – Не важно. Пирс говорил, что все можно представить в виде иконы, символа или индекса.

Икона – это рисунок. Даже трехмерная модель – это икона. Она достаточно четко и правдиво демонстрирует тебе предмет.

А книга Жака Деррида «О грамматологии» – это Икона деконструкции.

Символ – это значок. Сейчас чаще говорят «иконка», но мы запутаемся. Символ по Пирсу – это что-то, что указывает на предмет. Если видишь значок «стул» – там сидят. Если видишь, не знаю, череп с костями – смерть. Понимаешь, да?

А есть индекс.

Бурдье где-то сказал, что музыка – это индекс.

Представь себе, что всю музыку можно пронумеровать от одного до десяти. Где десять – это опера и филармония и прочее высокое потребление. А единица – это, хм-м, не знаю, ну что-то очень просто. Дембельские песни какие-нибудь. Самодельные, дворовые. Понимаешь, да?

И значит, от того, какую музыку ты потребляешь, ты как бы становишься обладателем этого индекса.

Ну а дальше просто – девушки-семерки не встречаются с парнями-четверками.

– Ну допустим. Но это не опера и даже не модный клуб. Это караоке. Что ты тут делаешь?

– Отличный вопрос. Спасибо. Сейчас я на него отвечу.

Во-первых, как бы и чего там люди ни говорили, но постмодернистские коды работают. Помнишь, в чем главное правило постмодернизма? Ускользай от определения. Не давай себя очертить и каталогизировать.

Каждый раз, когда ты совершаешь действие, например идешь в оперу, следующим шагом совершай действие максимально от него противоположное. Например – иди в караоке. Ровно для того, чтобы никто не мог сказать про тебя: она – это то-то и то-то.

Понимаешь?

– Допустим, а во-вторых?

– А во-вторых, индексы складываются. Я не хочу десятку, а хочу двадцатку: оперу + караоке + альтернативный гранж + Бритни Спирс и Оксимирон. Все хочу.

– Ну допустим. А ты говорила еще про простую версию.

– Я выучила новую песню.

Саня докуривает, тушит окурок о край высокой урны и, открыв дверь, пропускает Наташу вперед. Маша немного задерживается, и я решаю подождать ее. Дверь плавно закрывается, и музыка – ритмичный шумный гул, который не опознает даже шазам, – истощается, как выдох.

– Вообще-то, знаешь, – говорит она, – мне нужна твоя помощь в одном деле.

– Что за дело?

– Так. Ничего сложного. Пойдем.

Она уходит в темноту двора, и я иду следом за ней. За двумя поворотами, в глубине, самом темном углу, стоит ее машина. Маша пикает сигнализацией и открывает переднюю дверь, немного сторонится, чтобы я мог рассмотреть, что на пассажирском месте сидит какой-то мужик.

Глаза его закрыты, он, кажется, без сознания, рот залеплен скотчем, руки примотаны к телу скотчем, ноги тоже смотаны. Скотч местами смялся, мужик довольно большой, и видно, что Маше было неудобно его заматывать, но она старалась.

Я некоторое время смотрю на него без всякого выражения, после чего закрываю дверь и свет в машине гаснет. Мы стоим в темноте. Я беру из рук Маши пачку, достаю сигарету и щелкаю зажигалкой.

– Маша, во что ты меня втягиваешь?

– Мне нужно переложить его в багажник.

– Ну это понятно. А ты с ним так по Москве ездила?

– Нет. Это я его тут смотала. Он проспит еще пару часов. Но чтобы не ездить с ним таким по Москве, его нужно переложить в багажник.

Я молча курю. Делаю пару затяжек, прежде чем снова сказать хоть что-то.

– То есть, я правильно понимаю, что, если я сейчас помогу тебе переложить его в багажник, уйти я уже не смогу? Это как бы обяжет меня, ввяжет в эту ситуацию. Так?

– Ну в каком-то смысле да. Именно так.

– Ты же понимаешь, что это одолжение с моей стороны?

– Да. Но, по сути, я ничего тебе должна не буду. Это будет твой дар мне. Причем в чистом виде. Я никогда не смогу вернуть тебе ничего равноценного. Я буду знать об этом, и это все.

– Это сложно.

– Я понимаю. Но я потому тебя и попросила. Я знаю, что если ты сейчас согласишься, то дальше не будешь сомневаться. Мне прямо сейчас нужен кто-то, кто способен принять решение и двигаться к цели без сомнений. Ты один из немногих, кто так умеет.

– Это манипуляция.

– Только отчасти.

– Ох. – Я снова затягиваюсь, пытаясь оттянуть момент, когда придется действовать. Я уже знаю, что помогу, и она знает, что я согласился, но мы оба выдерживаем правильную паузу.

Я докуриваю и бросаю окурок под ноги.

– Исключительное доверие?

– Да.

– И ты знаешь, что делаешь?

– Да.

– Мне нужны перчатки?

– Нет.

Я чешу костяшкой указательного пальца бровь. Киваю, слегка выпятив нижнюю челюсть. Мы достаточно давно стоим в темноте, чтобы глаза привыкли, и Маша видит эти мои жесты. Она снова открывает дверь машины. Тот же звук, и загорается мягкий салонный свет.

– Так. Ладно. А как это сделать?

– Давай вытащим ноги наружу, потом ты подхватишь его под мышки, а я возьму за ноги.

Я вытаскиваю его ноги, потом наклоняюсь в салон и, обняв, вытаскиваю его. Он тяжелый и не держится на ногах. Это, оказывается, трудно – вытаскивать настолько расслабленного, безвольного человека.

Маша пытается мне помочь, но места мало, и мы не можем нормально развернуться. Я отпускаю его, и он падает обратно в салон.

– Нет. Я лучше возьму его, а ты пока иди открывай багажник.

Маша отходит, и теперь, уже зная, чего ждать, я справляюсь намного лучше. От него приятно пахнет, а щетина трется о мою щеку, как будто мы нежные любовники.

Наподобие киношного танго, широко расставив ноги, я понемногу двигаюсь в сторону багажника. Его ноги волочатся по асфальту, и я думаю, как носки его кроссовок стираются и на асфальте остаются следы, годные для судмедэкспертизы или чего там.

– Только погаси свет.

Маша открывает багажник, но гасит лампочку на двери.

Я дохожу до багажника, сажаю его на край, и Маша помогает аккуратно, придерживая голову, уложить внутрь. Отхожу отдышаться, а она поднимает его ноги, укладывает и тоже спиной отходит ко мне. Мы стоим и смотрим.

Темный матовый асфальт, поблескивающий на сгибах корпус большого автомобиля с черной дырой багажника и неярким теплым светом в салоне. Откуда-то сзади доносится шум дороги, музыка и неразборчивый гул голосов.

– Я покурю, – говорю я, доставая сигарету.

– Давай.

Ночной воздух вдыхается как новый, только что распакованный.

Маша секунду стоит рядом со мной, потом делает шаг вперед, закрывает багажник.

– Я выведу машину, – говорит мне и садится за руль.

Ярко, в стену, вспыхивают фары. Я медленно отхожу в сторону, чтобы машина могла сдать назад и развернуться. К моменту, как я докуриваю, Маша уже смотрит на меня сквозь пассажирское окно, готовая ехать.

Мы едем некоторое время молча, петляем по маленьким улочкам, пока не выезжаем на Тверскую. Здесь, нам почему-то кажется, можно начать разговаривать.

– Ты скажешь, кто это?

– Да. Вот. – Маша разблокировывает свой телефон и отдает мне.

– Куда?

– Галерея, видео, первый ролик.

Я запускаю видео. Улица Москвы, митинг, какого-то парня, глубоко заломив руки, ведут двое полицейских. Съемка дрожащая, вертикальная, снимают на телефон. Откуда-то сбоку в кадр вбегает омоновец в броне и с замахом бьет парня дубинкой вдоль позвоночника. Парень оседает, прогибается, колени подгибаются, лицо кривится от боли, и слышен крик, руки заламываются еще сильнее, полицейские держат крепко, дубинка вибрирует в руках. Омоновец оборачивается, и я вижу лицо мужика из багажника.

Видео еще некоторое время продолжается, только парень уже не идет, а его тащат. Ноги волочатся по асфальту, носки кроссовок стираются.

Я отдаю телефон Маше.

– И как ты его нашла?

– Поискала в соцсетях по картинкам.

– А потом?

– Потом создала аккаунт в ВК, подписалась на те же паблики, что и он, попала к нему в рекомендации. Посмотрела фотографии и нашла его на Авито, он продавал машину пару лет назад. Узнала адрес и телефон. Таргетировала рекламу на него в инстаграме. А в тиндере установила геометку, как будто я живу в том же доме.

Пару недель переписывались, обменивались голыми фотками, а теперь решили встретиться.

– Его телефон у тебя?

– Да. В сумке.

– Что потом?

– Договорились встретиться у метро.

– Покажи переписку.

Маша снова включает телефон и передает мне. Я открываю тиндер. Там переписка только с одним человеком. Листаю немного вверх и смотрю, как Маша выстраивает образ милой и забавной девушки, которая любит недорогие клубы и кино, не прочь сходить на свидание в обычное кафе, но при этом одинокая, потому что все парни ее возраста ведут себя как подростки. Читая эту переписку, я вижу, как она манипулирует его представлениями о себе и одновременно дает уверенность, что если он будет настойчив, то все может получиться.

– Он женат, кстати, – говорит она.

– У нас тут «Давай поженимся» внезапно?

– В смысле?

– Это не любовный роман, Маша. Тот факт, что он женат, не добавит тебе положительных черт, а ему отрицательных. Ты похитила человека. Полицейского. На суде в свою защиту скажешь «он собирался изменить жене»?

Маша косо смотрит на меня.

– Глупость какая. Я не про это хотела сказать. А про то, что таких женатых, как он, легче развести.

– Ну ладно. А что потом?

– Потом встретились, вколола ему снотворное и поехала в караоке.

– Звучит немного патологично. Но я не про это. Представь себе, что этот текст пишет Стивен Кинг, поэтому и читатели уже обо всем догадались, и герои уже все знают, а автор все пишет и пишет, рассказывает и рассказывает.

– В смысле?

– В смысле – давай подробности.

– Мы встретились у метро «Бауманская». Я посмотрела все его возможные передвижения и посмотрела всех доступных в соцсетях знакомых. Это станция метро, на которой он был от силы пару раз за всю жизнь и то случайно, и шансы встретить кого-то знакомого – минимальные. Немного прогулялись, купили кофе навынос. Потом начал моросить дождь, и я предложила посидеть в машине.

Там болтали о всякой ерунде. Я сидела боком, подобрав ноги под себя. Перегиб между грудью, талией и бедрами был максимальный. Он рассказывал смешную историю, а я просто говорила что-то вроде «ага» или «прикольно» и смотрела на его губы иногда, не часто, облизывая свои. Когда дождь усилился, небо потемнело и в машине стало сумрачно. Свет давали только датчики на приборной доске. Я немного прогнулась к нему, он пару раз запнулся, и наступила пауза. Дождь барабанил в крышу, в машине было тепло и пахло сдобой, я поставила специально ароматизатор, мы оба замолчали, я коснулась его руки, и мы начали целоваться.

Минут через пять зазвонил будильник, я специально завела. Я сказала: «Извини» и стала рыться в сумочке. Открыла шприц со снотворным, достала телефон, посмотрела, сказала «папа», поднесла к уху и сказала веселое «алло» и подмигнула ему.

Выдержала паузу, чтобы услышать «Маша, ты где?».

Убрала улыбку с лица и серьезным голосом спросила: «Папа, что-то случилось?»

В этот же момент вторую руку вынула из сумки и вколола ему в ляжку, которую сама же предварительно всю ощупала, пока мы целовались.

Мне кажется, он так и не понял, что я сделала. На него я не смотрела. Взгляд и лицо были сосредоточены в телефоне. Он обмяк, закатил глаза и ударился головой о стекло. Я пристегнула его, и мы поехали.

Когда приехали сюда, я припарковалась в темном углу, я давно его осмотрела, обмотала его скотчем – эта часть плана прошла хуже всего, не думала, что будет так неудобно – и пошла искать тебя.

– А что камеры?

– Камеры?

– Ну камеры на улицах? Распознавание лиц, слежение. Вот это все.

– А, камеры. Не волнуйся об этом.

– Почему?

– Как бы это объяснить. Эм… Ты же знаешь, что мой отец выиграл тендер на установку, монтаж вот этой системы слежения в Москве?

– Нет, но теперь да.

– Да. Так вот, я видела проектную документацию. Ты же знаешь, что не все камеры, которые ты видишь – настоящие? Что существует некоторый процент фальшивых камер, которые нужны просто чтобы люди думали, что их видят и записывают. Знаешь, да?

– Нет, но это выглядит логичным и оправданным.

– Как ты думаешь, какой процент фальшивых камер установлен на улицах Москвы в рамках программы «Мой безопасный город»?

– Ты сейчас скажешь, что видела карту и на «Бауманской» ничего такого нет?

– Нет, скажи. Ну угадай.

– Шестьдесят на сорок?

– Нет.

– Что нет. Скажи хотя бы, тепло или холодно.

– Очень холодно.

– Сорок на шестьдесят?

– Это какие из них какие?

– Ну шестьдесят фальшивых.

– Ну немного теплее.

– Семьдесят процентов? Восемьдесят?

– Никогда не угадаешь. Все сто.

– То есть?

– Все сто процентов камер, которые установлены в Москве, которые якобы обеспечивают безопасность жителей города – все сто процентов муляжи и пустышки.

– Серьезно?

– А как ты думаешь, почему каждый раз, когда происходит какое-то громкое преступление – убийство или еще что-то, – камеры именно в этом месте именно в это время не работают?

– Ну потому, что это кровавое КейДжиБи. Нет?

– Принято считать, что таким образом спецслужбы покрывают своих исполнителей, но на самом деле, даже если ты поставишь одну камеру, тебе придется организовывать всю инфраструктуру, которая за собой это потянет: сети, офис, компьютерщики, люди, которые смотрят… все.

А если ты не поставишь ни одной камеры, то, во-первых, можно забрать все деньги себе. Вообще все. Ты тратишься только на муляжи, а они стоят копейки на алиэкспресс, и на их установку.

Но! Самое крутое, что по бумагам-то ты всю эту канитель с офисом, сетями, обслуживающим персоналом и непредвиденными расходами собираешь и поэтому потом еще и каждый месяц тебе приходят деньги на зарплату и все такое.

Круто же, да?

– Стой. Но камеры на дорогах?

– Это другое ведомство. Эти настоящие. Они штрафы выписывают. От такого никто не откажется. Поставил камеру, и копеечка капает. Но тут штрафы, а тут распознавание лиц гастарбайтеров. Видишь же разницу.

– Так. Ладно. Куда мы теперь едем?

– Мне надо домой. Принять душ и переодеться.

– Переодеться?

– Да, я целый день в этом. Надо привести себя в порядок.

Мы паркуемся на подземной стоянке в Машином доме.

Я вдруг замечаю на приборной панели собаку с головой на пружинке, которая при движении двигается из стороны в сторону. Но это не просто собака – это Анубис.

– Когда в будущем тебя спросят, ты укажешь на эту собаку и скажешь: это слишком придуманная деталь. – Маша уже вышла из машины и заглянула в салон на мой немой вопрос.

В гулком бетонном бункере звук захлопывающихся автомобильных дверей звучит успокоительно.

– А… – пытаюсь я спросить.

– Не-не. Я все рассчитала. У нас есть пара часов.

– Я в душ, а ты свари пока кофе, что ли.

Маша уходит в глубь квартиры и включает музыку. Какую-то классику. Что-то большое. У меня стойкое ощущение дежавю. Как будто я все это уже делал и видел раньше.

Если у всего этого и есть автор, то у него явно очень скудная фантазия или он снова и снова пытается повторить одну и ту же ситуацию, как-то переиграть ее, что-то в ней изменить.

Я варю кофе.

Через пятнадцать минут играет знакомая мелодия, и я узнаю, что это. Бетховен. Седьмая симфония.

– Джордж! – кричит Маша из ванной.

Я выглядываю в коридор и вижу ее в клубах пара. Она в халате, с полотенцем на голове стоит в проеме ванной, мажет лицо ватным диском.

– Марта?

– Да, Джордж. Ты сварил кофе?

Я наливаю кофе в небольшую фарфоровую чашку, добавляю сливок и несу Маше.

– О, спасибо, любимый.

Она берет чашку, отпивает глоток и ставит чашку обратно на блюдце, которое я все еще держу в руке, после чего перехватывает мою вторую руку с сигаретой и делает затяжку, не вынимая сигареты у меня из пальцев.

– Прическа будет как у Элизабет Тейлор?

– Да, но платье как у Бетт Дэвис из «Все о Еве».

– Ты никогда не задумывалась, почему в поп-культуре маньяки-социопаты так любят классическую музыку?

– Кто, например?

– Ганнибал Лектер.

– Это понятно. А еще?

– Ну не знаю. Доктор Мориарти у Гая Ричи в «Шерлоке Холмсе». Он там Холмса пытал под Шуберта.

– А. Да. Помню. – Маша нанесла тональный крем, обозначила скулы и теперь рисует стрелки на глазах.

– Возможно, это не проблема классики. Это проблема поп-культуры.

– Джеймс Бонд еще однажды накрыл встречу какой-то преступной организации на «Тоске».

– Поп-культуре надо показать свое отличие от высокой культуры. Она делает это таким способом. Мы простые люди, у нас простые понятные развлечения. А они люди извращенные – поэтому их развлечения такие.

Маша выводит вторую стрелку и смотрит, насколько симметрично получилось: вертит головой из стороны в сторону, не отрывая глаз от отражения в зеркале.

– Пойду оденусь. – Она каким-то всеохватным, единым жестом складывает всю разложенную в ванной косметику в сумочку и уходит в спальню.

Я ухожу на кухню, чтобы потушить сигарету и поставить чашку.

– Какое? – спрашивает Маша.

Она стоит в коридоре с двумя платьями на плечиках.

Одно черное, из блестящего шелка. Второе винтажное, в цветочек, с воротничком и пышной юбкой ниже колена.

– А куда мы идем?

– Да. Ты прав.

Она уходит обратно в спальню, я иду следом за ней.

На идеально ровной кровати лежит черное платье. Второе висит на дверце шкафа. Маша сидит на кровати. В руке у нее черная лакированная туфля на шпильке. Она пытается надеть ее и параллельно ищет под кроватью вторую.

– Где вторая-то…

Она перегибается через край, заглядывает под кровать и в конце концов падает куда-то назад. Мне видна только рука с туфлей, которую она так и не смогла надеть. Она держит ее высоко, как будто переходит реку.

– Блять.

Выныривает и, сидя на полу, поправляет прическу, потом выбирается из-за кровати и встает во весь рост перед зеркалом.

Худое, гладкое белое тело, упругая грудь, кружевное белье телесного цвета: как будто грудь и бедра в затейливом загаре. Она упирается руками в бока и вертится в разные стороны.

После чего снова садится на кровать и надевает туфли. Черные лаковые, на высоком каблуке.

Она стала выше, ноги удлинились, грудь еще больше выдалась вперед, ягодицы округлились, взгляд слегка надменный, подбородок выше. Она через плечо смотрит на меня.

И даже речь меняется. Она теперь говорит тише, спокойней, не так сильно интонируя, немного лениво. Жесты, сопровождающие то или иное слово, становятся мягче. Руки как бы набирают силу, но привычную силу. Она всегда управляла, это очень естественно для нее.

Минут пять она сушит волосы феном и что-то мне кричит.

Потом немного расчесывает их и пылит лаком для волос. Она стоит согнувшись, опустив голову вниз и пылит лаком. Потом выпрямляется, закидывая волосы назад, и поправляет все руками.

– Помоги. – Она берет платье, бросает плечики на кровать, расстегивает невидимую молнию и, переступив ногами через край, подтягивает лямки к плечам. Вначале ткань как будто не знает, что и делать, но в последний момент все вспоминает и ложится на тело идеальной ровной нефтяной пленкой, слегка поблескивающей и переливающейся при движении.

Я застегиваю молнию. Маша оправляет подол и снова смотрит на себя в зеркало.

– Нет. Не так.

Она тянет руки за спину, щипает себя между лопаток и через секунду уже стоит без бюстгальтера.

Стало еще лучше.

Ладони ложатся на бедра, пальцы красиво охватывают талию, она слегка выгибается назад и позирует зеркалу.

– Да. Так определенно лучше.

Выглядит она потрясающе.

– Очень хорошо.

– Ну и отлично. Пошли.

Перед выходом из дома она красит губы яркой красной помадой.

Мы снова в машине.

– Куда теперь?

– В супермаркет.

– Серьезно? Ты не шутишь? Сигареты и шампанское?

Маша смотрит на меня искоса. – Ну почти.

В супермаркет Маша уходит одна и возвращается минут через пять с пакетом. Ставит его на заднее сиденье, и мы снова едем.

– Ты скажешь мне, что ты хочешь сделать?

– Как однажды сказал Ницше, и, я думаю, правильно сказал, «падающего подтолкни».

– Что это значит?

– Ты помнишь, как началась «арабская весна»?

– Протестующие вышли на площадь Тахрир?

– Да. Но помнишь, почему они вышли?

– А там разве было какое-то особое начало?

– Да. Считается, что началом послужило одно событие. Торговец фруктами, к которому в очередной раз пришли полицейские, набрали фруктов и ушли, не заплатив, вышел на площадь Тахрир, облил себя бензином и поджег.

– Сам себя?

– Да.

– И?

– И это, как считается, так возмутило жителей, что они вышли на площадь, и начались массовые беспорядки, столкновения с полицией, которые в конце концов привели к тому, что сегодня мы знаем как «арабскую весну».

– Хорошо. Допустим. Но я все равно не вижу связи с тем, что мы делаем сейчас.

– Как думаешь, политические акторы в России осознают, что они делают?

– Эм… это очень общий вопрос.

– Мы не торопимся.

– Ну я думаю, что осознают. То есть принято считать, что машина власти – это такой очень связный механизм, в котором все более-менее работает вместе, у которого есть цель, и все части эту цель осознают и понимают, но на самом деле это отдельные акторы, которые добиваются своих корыстных целей в рамке того, как им кажется, как устроена система.

То есть они сами понимают, что они делают и зачем. Другой вопрос, что они ведут себя как акторы частные с краткосрочным планированием. Поэтому и кажется, что они не понимают, что система рушится. Если «хаос – это лестница», то любой готов по этой лестнице взбежать ради того, чтобы получить свою часть пирога, возможно поубивав по дороге тех, кто ему мешает.

– То есть?

– То есть они не политические акторы, потому что не ведут себя так, но они акторы, которые используют политические инструменты для достижения своих частных целей. Поэтому и кажется, что в России есть политика. Вот же люди, которые пользуются этими инструментами, значит, что-то есть. Должно быть.

– Именно. А как ты думаешь, если этим политическим акторам, которые, скорее всего, верят, что они настоящие политики, сказать что-то, что они воспримут как политическое высказывание – они его услышат?

– Меняем ли мы систему, или система меняет нас? Так. Хватит. Это не ответ на мой вопрос. Что ты намерена сделать?

– Я намерена его сжечь.

Я замираю в паузе. Не чтобы осмыслить услышанное. Я прекрасно услышал и понял, что она сказала. Я просто не понимаю, что я могу сейчас сказать.

– Маша. Ты собираешься убить человека?

– Представим себе, что ты стоишь у железнодорожных путей и видишь, как по ним несется неуправляемый поезд. Ты оглядываешься и вдруг замечаешь, что к этим железнодорожным путям привязано пять человек. У тебя нет времени их отвязать, ты не успеешь позвать на помощь. Все, что ты можешь сделать, – это перевести стрелку, и тогда вагон поедет по другому пути.

Но вдруг ты замечаешь, что и на другом пути лежит привязанный человек. Но всего один.

Что ты будешь делать? Переведешь ли ты стрелку?

– Маша. Мы не в задаче про вагонетку. Тем более, что у тебя какая-то извращенная версия, в которой ты решила сжечь людей еще до того, как к ним приедет этот вагон.

– Нет. Не людей. Я собираюсь сжечь сам вагон. Это тоже решение.

Но не просто сжечь. Я хочу, чтобы это стало иконой.

– Маша. Ты хочешь убить живого человека. У которого, я напомню, кстати, есть жена.

– Ну ты же видел видео.

– Ну так это видео будет доказательством на суде.

– Никакого суда не будет, пока вагон не остановишь.

Понимаешь, в задаче про вагонетку все всегда говорят, что это выдуманная история, которая невозможна в реальности, но это не так. Это реальная история. У тебя толпы народа привязаны к рельсам, а по ним туда-сюда катаются безумные, неуправляемые вагоны, в которых сидят люди и решают свои вопросики.

Дело не в моей кровожадности. Ты не должен думать обо мне как о чудовище, которое получает удовольствие от страданий другого. Нет. Я отдаю себе отчет в том, что я делаю. Я знаю, что нет ничего ценнее человеческой жизни, и поэтому, принимая такое решение, я понимаю, как именно я поступаю.

Здесь дело в другом.

Не все такие, как ты. Не все такие, как я. Пусть все остальные ходят и уговаривают. И это правильно. Добрым словом можно добиться многого. Но я выбрала доброе слово и револьвер. Вот прямо сейчас и сегодня. И если я сделаю это сегодня, то завтра доброе слово будет звучать громче и слышать его будет больше народу.

– Это, блять, какое-то безумие.

– Ну не без этого.

Ну хорошо. Давай так. Знаешь, почему ты никак не можешь дописать свой бесконечный роман, а снова и снова его переписываешь? И почему тебя тошнит от любой художественной литературы и тебе кажется, что это все сплошное надувательство, клише, слишком просто и банально?

Не знаешь, нет?

Потому что мы живем в ситуации эпистемологического разрыва. Твоего любимого. Того самого перехода от теоретического описания к революционной практике, как заповедовал нам Маркс. У нас есть план действий, но нет языка описания. Поэтому любое описание кажется таким убогим и заранее устаревшим. И ты это понимаешь. Сейчас время действия, а не обсуждения.

Так понятно?

В конце концов мы приезжаем. Мы едем некоторое время с выключенными фарами по дорожкам парка и останавливаемся в тени деревьев. Это памятник погибшим во Второй мировой: кривая гранитная плитка, клумбы. Полукругом расположена массивная бетонная конструкция, на которой изображены солдаты, ордена, танки и самолеты, карта СССР. По краям выбиты имена погибших.

Мы выходим из машины.

Стоит глубокая ночь.

– Здесь, – говорит Маша. – Давай оттащим его в центр, – говорит она.

Она открывает багажник. Свет все так же не горит. Мужик, похоже, приходит в себя, но очень медленно. Он ведет себя как очень пьяный человек.

– Что ты ему вколола?

Я вынимаю сначала ноги, потом, взяв за одежду, вытаскиваю его самого и тащу в центр площадки. Маша берет пакет. В пакете действительно сигареты и много жидкости для розжига.

– Маша. Подумай, мы можем его оставить сейчас здесь. Оставить и уехать. Он никогда тебя не найдет. Мы можем имитировать ограбление.

– Ты хочешь отступить?

– Я хочу, чтобы ты еще раз все взвесила.

– Я понимаю. Но я правда уверена, что так нужно поступить. Не правильно. Не то, что «мы делаем доброе дело», но так нужно.

Зря Ницше тебе цитировала. Вот об этом жалею.

Мы молчим некоторое время.

– Давай пакет.

Маша отдает мне пакет, и я достаю жестяные банки с жидкостью для розжига.

– Нам нужно облить его полностью. Времени дождаться и посмотреть, как все прошло, не будет, поэтому сейчас нужно максимально убедиться, что сгорит сразу и весь. В живых не останется.

Мы открываем крышки и тщательно поливаем лежащее перед нами тело, особенно много времени уделяя одежде, чтобы она полностью пропиталась. В общей сложности мы выливаем на него восемь литровых канистр.

– А ты проверяла, как она горит?

– Да. По моим расчетам этого должно более чем хватить.

– Ты? Я?

– Давай ты. Я на самом деле это у тебя хотела попросить.

Я снова молчу.

Сердце колотится, мне жарко, по спине, чувствую, течет пот. Тошнит и кислый привкус во рту. Я представляю себе, как прямо сейчас ухожу. Я говорю: «Нет. Извини, но нет» и ухожу. Говорю твердо. Специальным твердым голосом. Поворачиваюсь и иду в темноту, прохожу мимо деревьев, в сторону дороги, там светятся фонари. Еду в машине. Дома долго сижу под душем, стараясь выгнать из себя все чувства и все мысли. Чтобы голова была совершенно пустой. Потом живу, возвращаюсь к этому моменту и думаю, что я поступил правильно. Что это была развилка, одна из тех, что обычно всегда незаметные, но кардинально переворачивающие твою жизнь, и мне повезло заметить ее вовремя. Думаю о том, что грекам нужен был не только Кайрос – бог счастливого момента, но и какой-то другой бог – бог правильного решения в такой момент. Хотя, может, и Кайрос подойдет.

С Машей мы, конечно же, не общаемся. Я не удаляю ее из друзей, но между нами пролегает холодное отчуждение. Мы больше не вместе, нет никаких Нас больше. Потом, может через полгода, выдержав приличествующую паузу и встретив ее пост в инстаграме, я наконец-то отписываюсь. Но теперь это не выглядит как реакция, а как закономерное развитие событий. Ну а зачем мне видеть посты человека, которого я не знаю. Но, встречаясь в каких-нибудь общих местах, мы подчеркнуто вежливы, и никто не замечает того, что мы избегаем друг друга. А если кто-то и замечает: «Вы с Машей избегаете друг друга?», то я вру: «Нет, что ты. Мы нормально общаемся. Все хорошо. У меня сегодня просто настроение не очень».

Рутина движется, день сменяет другой, и постепенно я забываю об этом моменте. Возможно даже, что добрая память его стирает. Я просыпаюсь однажды, и ничего нет. Не было этой летней ночи, этого человека, жидкости для розжига, памятника погибшим во Второй мировой.

Потом я достаю сигарету и закуриваю. Сердце стучит ровнее. Паника проходит. Внутри как будто образовывается такая чистая холодная яма, в которой можно хранить продукты. Маша перехватывает руку и делает затяжку. Я еще пару раз затягиваюсь, мне жалко выбрасывать целую сигарету, а еще я думаю о ДНК, которую можно обнаружить в слюне, что останется на фильтре, а значит, бросить окурок нужно в центр, там, где он сгорит полностью. Я еще раз затягиваюсь и неловко, краем сознания отмечая, что получился какой-то нелепый жест, бросаю.

Пламя не вспыхивает.

Точнее, оно вспыхивает и даже ярче, чем я ожидал. На секунду сердце проваливается от страха, что ничего не случилось, что это так не работает, что только в кино брошенный окурок приводит к взрыву на бензоколонке. Одну короткую секунду сердце проваливается, но этого достаточно – мне кажется, ноги сейчас подкосятся.

Плотное, быстрое пламя, оно охватывает тело омоновца сразу и полностью. Маша хватает меня за руку и тянет, мы немного отходим. Огонь отражается в платье Маши.

Он приходит в себя от боли, мычит и начинает дергаться. Звук скотобойни из фильмов. Смотреть на это мучительно. Почему он не перевернется и не попытается сбить огонь? Смогу ли я его потушить, если прямо сейчас накину пиджак? Нестерпимо пахнет жареным мясом, палеными тряпками, горелыми волосами, плавящейся синтетикой. Я весь становлюсь как будто жирный, меня покрывает толстый слой жира, и он пахнет всем этим сразу. Его мычание и то, как он дергается, – все это длится бесконечно долго, хотя, наверное, нет, но мне кажется, что долго, очень долго, когда же ты умрешь.

Или кажется, что всего пару секунд.

И он замирает и твердеет.

Огонь хрустит, как будто это не человек, а полено. Запах приобретает ноты прожаренности, какой-то готовности и становится совершенно невыносимым.

– Поехали, – говорит Маша, тянет меня за руку, и это как сигнал. Мы срываемся с места и убегаем в темноту. Чем дальше мы отходим от пламени, тем ярче оно кажется. Столб с каждым нашим шагом как будто становится все выше. От того места, где стоит машина, этот огонь достигает неба. Я думаю о том, что сквозь деревья этот пожар виден, как маяк.

Мы захлопываем двери одновременно, и я смотрю сквозь лобовое, как свет, похожий на пламя на могиле Неизвестного солдата, освещает бетонную конструкцию: по именам павших мечутся тени, яркие всполохи ложатся на летящие самолеты, георгиевские ленты и огромные мозаичные гвоздики.

Маша тихо, с выключенными фарами трогается с места. Мы выезжаем из парка другой дорогой.

Некоторое время мы едем молча.

– Если когда-нибудь твой текст будут экранизировать, в этом месте мы будем молча ехать, смотреть в окно и думать о своем. Если позволишь, я бы предложила саундтрек.

Маша что-то нажимает в телефоне, и звучат знакомые гитарные переборы.

– This is the end. Beautiful friend, – поет Джим Моррисон. – This is the end. My only friend, the end.

– Выключи, пожалуйста, а то меня сейчас вывернет, – говорю я, но вижу, как на лобовом стекле разгорается пламя над джунглями Вьетнама, на которые сбросили напалм.

– Тебе нужно будет завтра, точнее, уже сегодня, сменить все колеса.

– Да. Я знаю.

– И сделать максимально тщательную чистку салона и багажника.

– Да. Я уже записалась.

– Хорошо.

Мы снова молчим.

– Ты чудовище. В таком… греческом смысле.

– Как и ты, дорогой, как и ты, – говорит Маша и, протянув руку, пожимает мою.

– Конечно, – отвечаю я, не скрывая иронии в голосе, – для этого же и нужна семья.

Но возвращаю ей жест.

И до конца песни мы снова молча.

– Куда теперь?

– Хочу вернуться в караоке.

– Высади меня у «Набокова». У меня завтрак с Викой.

– У меня была очень тяжелая ночь, – говорит Вика, раскладывая салфетку на коленях, оправляя скатерть, трогая тяжелые приборы: пузатые ручки ножей и вилок, тонкий край тарелки.

Невысокого роста, с округлыми плечами, маленькими мягкими руками, с длинными темными волосами и синими кругами под глазами. Она похожа на Вику, которая применила фильтр старения в инстаграме, только поставила его не на тридцать лет, а всего на десять.

Мы заказали кофе, кашу, сок и разное еще.

Кофе принесли сразу.

– У моей подруги случился приступ паники. – Вика трет лицо ладонями, пытаясь проснуться. – Она мне написала в два ночи, я приехала, там ужас какой-то. Как я ее уговорила выйти – сама не понимаю. Мы поехали в больницу, ей там вкололи снотворное. Потом полночи я заполняла документы. Спала часа три в приемной, сидя. Она, несмотря на снотворное, пришла в себя. Хорошо, я была рядом, а то опять бы началось. Сидела ее успокаивала.

Она причем понимала, что это все не реальность, и эта ее паника – она… как сказать… не ненастоящая, а… не имеет под собой оснований, причины. Да. Для нее нет причины. Но это же трудно. Она сидела плакала. Я ее обнимала, говорила, что это скоро кончится, надо потерпеть.

Кошмар в общем.

Сейчас вроде стало получше. Утром она сама заснула, и врачи, видишь, отпустили, сказали, что проспит не меньше суток, что пик прошел. Так что я сейчас с тобой позавтракаю и домой. Мне тоже поспать хоть немного, в душ и обратно в больницу: вещи ей там привезти… что-то. Я не знаю еще. Не думала.

Но давай к делу.

Я прочитала главу, что ты мне отправил. Хочу сказать, что мне нравится. Я бы немного сократила твою философию, добавила бы больше феминизма, это сейчас актуально, и продала бы как интеллектуальный любовный гей-роман.

Не кривись. Это хорошая мысль. Подумай.

Ты уже решил, что будет в финале?

– Пока нет. Я точно знаю, что там будет еще сцена, где детектив приходит к жене Савельева и там такой образ распавшейся семьи, где все друг друга не выносят, но и разрешать ситуацию не хотят. Такие – травматические взаимоотношения, которыми люди научились наслаждаться, получать удовольствие, и они настолько сломаны, что боятся, что если что-то изменится, то, возможно, они перестанут чувствовать. Ну это мысль такая.

И потом думаю, что будет еще одна сцена гонок, ну вот эти «10 миллионов в секунду», в которых Андрей предложит Косте поучаствовать. Но я еще не решил, убью его или нет.

– Кого?

– Костю. Детектива.

– В смысле?

– Ну я думаю пока. Я еще не решил, кто убийца: Савельев, Саша или сам Андрей, но я думаю, что если это окажется Андрей, то он должен будет убить этого чувака.

Кстати, я же придумал название.

– Ну-ка?

– Noir.

– О.

– Ну такая, знаешь, русская версия, в которой жестокость иногда просто ради самой жестокости, а не какой-то презренной выгоды.

– Ага.

А помнишь, был такой анекдот про двух солдат, которые чинили проводку в детском саду и дети начали материться? Вот я процитирую одного из солдат и скажу тебе: Послушай, пожалуйста, меня: не убивай детектива.

Во-первых, нельзя убивать симпатичного персонажа. Он славный.

Во-вторых, у тебя на руках прекрасные карты, и ты вместо того, чтобы их разыграть, пытаешься спустить в унитаз. В чем смысл этой сцены? Почему твой детектив, зная, что это может быть смертельным, все-таки садится в машину?

– Ну потому, что смысл этой истории в том, чтобы Андрей показал ему, в чем на самом деле смысл жизни. И он в Участии в этой жизни, в ее деятельном преобразовании.

Поэтому Андрей произносит монолог, я его пишу, после чего в голове у детектива вспыхивает лампочка и он все понимает. И про доверие, и про семью, и про вот это участие.

– Вот. Ты же все правильно понимаешь. Только теперь добавь к этому ровно то, что ты должен добавить – броманс. Ведь ровно после того, как он все это понял, он понял еще одну вещь – то, что он влюблен в Андрея. Не в сексуальном смысле. А именно в человеческом. Это влюбленность и благодарность, за вот этот урок. Понимаешь?

Пусть закончится так, как ты хочешь. Вот этими сталкивающимися автомобилями, а последняя глава начнется в каком-нибудь провинциальном итальянском отеле.

Они уехали из России, взяли напрокат автомобиль и едут по побережью Италии, останавливаются в провинциальных гостиницах, едят простую еду, купаются голыми на диких пляжах и занимаются или не занимаются сексом.

Понимаешь?

– Вик, да в том-то и дело. Это невозможное развитие событий, в принципе. Пойми – такой истории в России быть не может. Ты мне предлагаешь фэнтези писать. Даже если где-то и есть два таких парня, которые вот так или в похожих обстоятельствах познакомились и все пошло так, как ты предлагаешь, это уникальный случай.

А мне нужно типическое. То, что происходит обычно. Там вокруг много фантастики, путь хоть это будет похожим на реальность. В реальности, даже если вот они поговорили и один из них что-то такое вдруг про себя узнал, они никогда не будут жить вот этой открыточной парой из журналов для девочек.

Я вот ровно поэтому и протестую против того, что ты так активно мне предлагаешь. Я все понимаю, про продажи и модную волну, я все знаю про «Назови меня своим именем» по-русски. У тебя, вот признайся, еще обложка не готова, но эту фразу ты уже написала и разместила внизу страницы.

А я не могу этого написать. Это фантастическая история. Если я это напишу – то есть я правда могу – если я напишу, то всем будет очевидно, что это неправда. Причем не просто неправда, как будто есть просто неправда, а именно что автор пытается выдать свои личные влажные фантазии за что-то бывшее.

Просто таких книг уже гора. Мне их читать не интересно. Зачем мне в эту гору подкидывать еще томик-другой.

Мы увлекаемся спором и не замечаем, что за окном ресторана что-то происходит.

Сонный, медвяно-медленный московско-летний пейзаж рассекают резкие тени. Сначала мимо нас пробегает один, потом другой парень, потом их становится больше – они бегут мимо, не останавливаясь, оглядывают нас, задевают взглядом.

В джинсах и футболках, красивых цветных кроссовках.

Они бегут, что-то кричат – слышны только края окриков, видны только рты криков. Молодые. Стучат по плитке тротуара подошвами. Ты не слышишь, но видишь вибрацию, кажется, что бокалы на столе слегка подпрыгивают, когда нога, что так упирается – ставится, опускается на плитку. Кажется, что эта нога – она тяжелая.

Среди них попадаются девушки.

Весь бег длится не больше минуты. Просто темные тени мгновенно проскакивают вдоль окна. Но это наши реакции. Из-за того, что не спали всю ночь, из-за воспаленных глаз – наши реакции ускорились, мы видим их, медленно переставляющих ноги, повисающих в окне в slow-mo, с резкими жестами, гипертрофированной мимикой, как витраж. А проходит не больше секунды.

Один из них останавливается. Как раз против нашего окна. Я запинаюсь и смотрю на него. Он опирается руками на полусогнутые колени и глубоко дышит. В футболке. Спина ходит ходуном. Футболка мокрая, полосами липнет к телу, выдавая ребра, позвоночник и прочую анатомию. Ноги тонкие, обтянуты джинсами. Телефон в кармане. Сам он весь худой, жилистый – гончая порода. Кто-то тормозит рядом с ним, кладет руку ему на спину, и я чувствую на своей ладони теплую влажность, тело горячее, чувствую его загнанное дыхание, чувствую ладонью, как его сердце бьется из середины тела наружу. Кто-то останавливается рядом с ним, заглядывает в поднятое потное лицо, но потом бежит дальше. Парень поворачивает голову и смотрит на нас, мы встречается взглядом – ему около двадцати, у него светлые короткие волосы, чуть оттопыренные уши, голубые глаза, большие красивые руки. Он красивый, уши его совсем чуть-чуть уродуют, поэтому он не смазливо-красивый, а обаятельный. Он улыбается нам, подмигивает, потом встает ровно, у него в руке булыжник, которого я не видел раньше. Он улыбается нам, встает во весь рост, подмигивает и бросает булыжник в наше окно.

Мы отворачиваемся. Одновременно отворачиваемся от окна и закрываем головы руками. Булыжник влетает в окно, по дуге проносится над нашими головами и разбивает тарелку на соседнем столе, бокал, еще тарелку, падает и укатывается с глухим звуком. Последнее, что я вижу сквозь осыпающееся стекло – уперевшись в асфальт носком кроссовка, худой парень с чуть оттопыренными ушами срывается с места и, не останавливаясь, отпихивает охранника, выворачиваясь из его рук, как рыба – убегает.

Сразу становится душно и громко.

Пахнет жженой резиной, пылью, городом. Слышны крики, вой сирен. Краем глаза мне видна площадь, и я вижу, как она заполняется и заполняется волнующейся массой, состоящей из росгвардейцев, полицейских и множества очень разных, самых разных, людей, которые поглощают форменные мундиры, как тесто облепляет изюм.

Мы сидим неподвижно, Вика осторожно трясет головой, и из волос сыпятся осколки стекла.

Я достаю пачку, которую забрал у Маши, сигарету и закуриваю.

– У нас не курят, – говорит слегка ошеломленный официант, который принес часть заказа.

– Серьезно? – спрашивает Вика, склонив голову набок и аккуратно разделяя волосы и потрясывая ими.

Официант пожимает плечами, как бы говоря – кажется, даже в случае чрезвычайного положения, наверное, есть правила.

Я выдыхаю, делаю затяжку и тушу сигарету о кофейное блюдце, усыпанное мелким стеклом.

– Принесите другой кофе, пожалуйста.

Content

Денис Епифанцев
Участники