Вадим Агарев

Совок 8

Глава 1

Все ранее задуманные планы на сегодняшний день рухнули и полетели коту под хвост. Приехавшие коллеги из Советского РОВД, незлобливо поручкавшись со мной, сходу включились в работу. Персонал скорой занялся недострелённым злодеем Уткиным. Чуть позже заявился дежурный следователь Советской районной прокуратуры Таланов. Пришлось отвечать на все его вопросы. Скрывать мне было почти что нечего и я обошелся без вульгарных измышлений и придумывания параллельной правды. Сергей Геннадьевич следователем был толковым и мы с ним уложились в рекордные полчаса.

— Сам понимаешь, Корнеев, потом мы с тобой еще побеседуем! Более обстоятельно, — порадовал он меня.

Нож и две гильзы нашли и приобщили сразу. А пули, в том числе ту, которая измочалила вздорному Николаю Васильевичу правую кисть, искали очень долго.

Когда прокурорский следак осматривал и описывал нож, я, пользуясь, как на «Поле чудес» веселым случаем, его, то есть, этот самый нож, тоже подробно рассмотрел. И с глубочайшим удовлетворением отметил, что рукоятка зэческой самопальной финки, как и рука злодея, так же пострадала. Причем, серьёзно пострадала. Тупая пээмовская пуля, имеющая солидную останавливающую способность, изрядно повредила наборный разноцветный плекс рукояти. Сложившаяся ситуация позволяла мне чувствовать себя вполне спокойно. Правомерности у меня было с запасом, хоть отбавляй. По большому счету, первый предупредительный выстрел при данных обстоятельствах был желателен, но необязателен. Наличие ножа в руке преступника позволял мне сразу стрелять на поражение. Однако и он, этот необязательный выстрел, был благоразумно мною произведён. А второй пулей я и вовсе намертво доказал и закрепил факт нахождение ножа в руке у криминального шпалопропитчика Уткина. Трассологическая, баллистическая и судебно-медицинская экспертизы будут самым лучшим доказательством моей правоты и на съедение прокуратуре меня не отдадут.

Теперь этот благоухающий креозотом дамский угодник с вызывающе нестандартными мудями, при всём своём желании и босяцком фарте не сможет отрицать главного для меня обстоятельства. Того самого обстоятельства, которое и сподвигло меня на применение табельного оружия. Уткин никак не опровергнет присутствия «холодняка» в своей правой руке на момент обострения наших с ним разногласий. Не удастся ему это, даже, если вдруг окажется, что он внебрачный племянник областного прокурора. От двух ненужных мне свидетелей я, будучи необычайно умным и предусмотрительным, также вовремя избавился. А нужный очевидец вооруженного нападения на работника милиции, у которого фамилия Гриненко, меня, думаю, не подведёт. И даст не только правдивые, но и нужные мне показания. Учитывая данные факторы, я даже не сомневался, что при любых, пусть даже самых неблагоприятных раскладах, применение мной оружия будет признано правомерным. Как прокуратурой, так и моим вышестоящим милицейским руководством.

— Корнеев, твою мать, будь любезен, скажи, какого хера тебе здесь было надо? — раздраженно раздалось сбоку, — Тебе, что, в своём районе тесно? Ну объясни, вот нахера ты здесь пальбу устроил?

Обернувшись, я увидел в двух шагах от себя Колю Яхина. Когда я нёс службу еще в Советском, он был там старшим участковым. Наверное, он и сейчас занимает эту почетную, но почти расстрельную должность. И таки да, Партизанская шестьдесят четыре, где прописан скандальный шпалоносец Уткин, это, кажется, его земля. Тогда получается, что влип Николай со своим поднадзорным тёзкой. Здорово влип. Переживает теперь Коля, как бы не попёрли его из внутренних органов в народное хозяйство выполнять пятилетку за три года. И попрут его, как в таких случаях водится, без выходного пособия.

— У тебя хоть рапорта о его проверках по месту жительства есть? — сочувственно, вопросом на вопрос ответил я бедолаге Яхину, — Ты имей в виду, Коля, на нём хулиганка висит, изнасилование и вдобавок еще несколько эпизодов квартирных краж!

Старший лейтенант Яхин побледнел и перекосился ликом, как от жуткой зубовной боли и сопутствующего ей не менее острого приступа геморроя.

— Нет рапортов, — окончательно скис Яхин, — Собирался на днях его навестить, он же только-только освободился, сука! А я за двоих уже месяц пашу! Еле успеваю почту и материалы исполнять! Ты скажи, Корнеев, когда мне еще надзорников проверять⁈ Думал, выйдет Горюнов из отпуска, тогда и отработаю всех своих подучетников сразу. Я всего три выходных за этот месяц отгулял, семьи не вижу! Эээ! Кому это интересно⁈ — старлей обреченно махнул рукой. — Сейчас проверялы понаедут из города и области, вцепятся зубами и начнут жилы тянуть!

Яхин уныло причитал сам для себя, не ожидая от меня какого-либо сочувствия или жалости. А мне его, между тем, было жалко. Я очень хорошо понимал, что мужик по роковому стечению обстоятельств попал в жернова бездушной людоедской системы. И она его методично, и без какого-либо сострадания в самое ближайшее время пережуёт. А жизнерадостно пережевав, равнодушно выплюнет. В самом лучшем случае и, если только крепко повезёт, то объявят Николаю приказом генерала неполное служебное соответствие занимаемой должности. Ни один начальник не возьмёт на себя ответственность и не примет его оправдания всерьёз. И похеру всем, что старлей в ущерб семье, и собственному здоровью пашет без выходных. Да, чего уж, его и слушать никто не будет. Тем более, что в его графике службы на этот месяц красные квадратики выходных на нужных местах, как пить дать, исправно присутствуют. Ведь, главное, это правильно составленная бумажка. Всё, как всегда. А это значит, что всё в норме с отдыхом у личного состава. И, стало быть, старший лейтенант Яхин, ни кто иной, как самый злостный разгильдяй. Своим преступным бездействием и халатностью создавший прямые предпосылки для случившегося безобразия. То есть, для совершения административно поднадзорным Уткиным тяжкого преступления. А еще вдобавок и до гармоничной кучи, серии квартирных краж.

— Пиши рапорта на каждую прошедшую неделю и беги, падай Щекаеву в ноги! — вполголоса, чтобы никто не слышал, начал я вразумлять старлея и склонять его к должностному подлогу, — Петрович мужик неплохой, думаю, он не упрётся и черканет на них свою закорючку с нужной датой. А потом добывай коробку конфет с шампанским и стремительно лети к Самохваловой в исправ-работы! Ей тоже косяк с поднадзорным не нужен. Если услышит и поймёт она тебя, друг мой Яхин, то считай, что половину своей проблемы ты уже решил! А, кстати, какого хера ты здесь? Сутки, что ли дежуришь?

— Ага! Дежурю! — старлей уже не выглядел безоглядно потерянным и в его глазах я увидел признаки надежды на спасение. Но через секунду он опять сник и грустно улыбнулся, — Ты бы уж лучше, Корнеев, в лоб ему стрелял! Он ведь, сука, сдаст меня. Ну, что не проверял я его. Со всем своим удовольствием вложит! Его же обязательно по этому поводу областники опрашивать будут! И он, сучья морда, за пару сигарет им любые показания на меня даст! Любые! И от того ещё счастлив будет! Нет, Корнеев, ей-богу, зря ты его не в лоб, а в руку стрелял!

— Знал бы, что ты такой расп#здяй, Яхин, и, что ты поднадзорников своих ни хера не проверяешь, может я и стрелял бы ему в лоб. Мне без разницы! — вздохнув от раздумий, согласился я, только сейчас подумав, что так и надо было сделать, — Но теперь-то чего об этом жевать, Николай? Не сдаст он тебя, не бойся. Ты его у врача с фельдшером прямо сейчас забери и сюда подведи. Я вон смотрю, руку они ему уже замотали. Приведи его, а я попробую убедить этого гамадрила, чтобы он тебя не сдал.

Яхин как-то странно на меня посмотрел, потом кивнул и, через каждые три шага оглядываясь, пошел в угол, где на лавке под присмотром сержанта, с Уткиным возились медики скорой помощи.

Не обращая внимания на индюшачий клёкот медработников, исходящих обильными выделениями гуманизма, старлей прихватил Уткина за здоровую руку и, не вступая в длительные переговоры, потащил его в мою сторону. Подстреленный шпалоносец попытался было взывать к милосердию Яхина и окружающих, но тот к его стенаниям, как и к претензиям лепил, был глух. Потрясая яйцами, слипшимися с волоснёй и опавшим сверх всякой меры стручком, кровавый мальчик Николай послушно семенил за своим суровым поводырём. Прокурорский Таланов, повернувшись на шум, какое-то время наблюдал непонятные ему внепроцессуальные всплески дарвинизма. Он сначала хотел даже что-то сказать, но потом передумал, и вернулся к протоколу осмотра.

— Ты бы ему штаны, что ли дал! — посоветовал я дежурному участковому, — Оно понятно, женщин здесь нет, но этот финский уродец своим нудизмом меня напрягает! — указал я старлею на приведенного им бандита в стиле «ню».

— Чё это финский? — моментально оскорбился Уткин, — Сперва покалечил ни за что, а теперь еще и оскорбляешь! Я жаловаться на тебя буду! — понимая, что при прокуратуре и медицине я в него стрелять не стану, начал качать права криминальный Аполлон.

— Рот закрой и слушай сюда, обмылок! — вполголоса начал я вразумляющий диалог с представителем креозотной преступности. — Ты знаешь, придурок, кого ты на днях изнасиловал?

Яхин, принёсший из кучи вещей штаны, молча протянул их новоиспеченному инвалиду и сосредоточившись, принялся внимательно слушать.

— Бабу, кого ж еще! — болезненно гримасничая от якобы непереносимых страданий, Уткин пытался натянуть штаны одной рукой, — Подумаешь, беда какая! Ну доставил бабе удовольствие, мужичонка-то у неё квёлый! По-хорошему, так она мне должна была поллитру поставить за проявленное к ней уважение!

Отходящий от испуга и получивший какой-то обезболивающий укол гадёныш, постепенно обретал привычные ему манеры. Он уже почти справился со своими штанами и потому стал намного уверенней в словах и осанке.

— Ты не волнуйся, тебе её брат бутылку поставит! Вернее сказать, вставит! — глумливо ухмыляясь, разглядывал я упыря. — Сегодня ты еще спокойно на шконке поспишь, а завтра тебе уже придётся лезть под неё! Или к «машке» ближе перебираться.

Гражданин Уткин насторожился. Он видел, что беспредельный мент с ним не шутит, но откуда веет бедой, всё еще не понимал. Блатная ухмылка, в который уже раз за сегодня, сползла с его морды.

— Начальник, я тебя прошу, следи за словами! — настоятельно обратился ко мне урка-многостаночник, — Не той я масти, чтобы под шконкой или у «машки» время проводить! Пусть, я не вор и не положенец, но я честный фраер и люди это за мной знают! — Уткин нахохлился, как мышь на крупу и даже пару раз недобро сверкнул глазами в мою сторону.

— Это ты пока честный фраер, а завтра-послезавтра с тебя обязательно спросят за эту бабу. И спросив, тут же опарафинят! — я с насмешливым и неискренним сочувствием смотрел на криминального калеку, — У этой бабы брат родной за строгим режимом смотрит, а тебя, я думаю, как раз к нему на «десятку» отправят! Вот и думай, как ты свой восьмерик под ним отбывать будешь! А что уже через пару дней к тебе на тюрьме подойдут, чтобы с тебя спросить, я даже не сомневаюсь. Знаешь почему?

— Почему? — напрягшийся, как струна злодей, смотрел на меня, с трудом скрывая быстро нарастающее беспокойство.

— Потому что я прямо отсюда сейчас поеду на «десятку» и попрошу тамошнего «кума» привести мне для беседы брата той самой бабы, которой ты «уважение» оказал. И в подробностях ему расскажу про то, как ты его сестрицу «уважил»! Она сама стесняется ему пожаловаться, стыдно ей почему-то. А мне не стыдно, я обязательно расскажу. Как думаешь, за сутки прогон с его просьбой насчет тебя до тюрьмы дойдёт?

— Ты гонишь, начальник! — стараясь скрывать страх, который рвался наружу, хрипло прошипел половой террорист, — Не верю я тебе!

— А разве я прошу тебя мне верить? — ухмыльнулся я, — Главное, чтобы мне её брательник поверил! И ты не сомневайся, он поверит! Я ему для этого не постесняюсь уголовное дело показать! Где показания его сестры насчет тебя и твоего «уважения» к ней. Как думаешь, официальным государственным бумагам он поверит? Вот и я думаю, что поверит! — удовлетворённо кивнул я Уткину, когда он, не выдержав моего взгляда, опустил глаза.

— А когда поверит, то сей же час маляву отпишет и на тюрьму зашлёт! Как думаешь, его авторитета хватит, чтобы бродяги тебя на тюрьме от всей души полюбили? Ты знаешь, Уткин, я думаю, что тебя там так часто любить будут, что тебе даже посрать некогда будет!

Любитель сонных женщин и предутренней яичницы смотрел на меня с переменчивыми чувствами во взгляде. С величайшим ужасом и не менее лютой ненавистью.

От дверей раздевалки в нашу сторону двигался Стас. Допросившись у Таланова, он ходил звонить в РОВД, чтобы предупредить своё и моё руководство о наших подвигах. И о том, что мы задерживаемся по уважительной причине.

— Ну что там? — не ожидая ничего хорошего, начал пытать я Гриненко, — Как обстановка в РОВД? Нормализуется?

— У вас в следствии, может она и нормализуется, а у нас Тютюнник икру мечет! Орёт, как резанный, обещал мне выговор влепить! И еще твоя Зуева велела тебе ей позвонить!

— Позвоню! — пообещал я Стасу, — Минут через десять. А лучше, сам приеду. Минут через тридцать.

Я снова завладел вниманием однорукого эротомана.

— Ну что, бывший честный фраер, привлекает тебя почетная должность главпетуха СИЗО номер сорок два дробь один? Ты только как следует подумай, прежде, чем за это высокое звание хвататься!

Уткин сжал губы в нитку и наплевав на элементарную вежливость, отвернулся. Тем самым давая понять, что обозначенная мной перспектива ему не по душе.

— Тогда слушай меня внимательно, блядина! — я изменил тональность разговора на более жесткую, — Через день-два-три, к тебе на тюрьму заявятся ребята из нашего внутреннего департамента. И они будут задавать тебе вопросы. Так вот, твоя задача им правдиво ответить, что участковый Яхин за#бал тебя своими проверками! Даты его проверок ты запамятовал, а что он приходил, помнишь так, чо аж зубы ломит! — я ткнул пальцем в рядом стоявшего старлея. — Ты меня понял, Уткин?

Уткин ничего не понял, но головой на всякий случай кивнул.

— Повторяю для тех, у кого мозги пропитаны креозотом! — глядя в глаза злодея, я опять уперся пальцем в грудь Яхина, — Скажешь, что он тебя раза три-четыре по месту жительства проверял после твоего освобождения, понял?

— Я всё понял, начальник! — лицо однорукого жулика просветлело и я убедился, что до него дошло то, чего я хочу, — Только уж и ты, начальник, жизнь мою не ломай! Лады?

— Договорились, Уткин! И не дай тебе бог! — погрозил я ему пальцем.

Глаза старшего лейтенанта Яхина светились, как у примерного пионера, заставшего старшую пионервожатую, раскорячившуюся на унитазе. Старший участковый дышал полной грудью и щеки его цвели юношеским задорным румянцем.

Получив от следователя Таланова разрешение удалиться восвояси, мы со Стасом двинулись на выход. Старлей уважительно проводил нас до проходной и прощаясь, поинтересовался, кто на «десятке» ходит в положенцах. Я честно ответил, что не обладаю такой информацией. Оставив Яхина в недоумении, мы со Стасом пошли к машине.

Загрузившись вместе с чувством выполненного долга в автомобиль, я и Гриненко поехали в РОВД. Обсуждая по пути, какой аргументацией мы будем отбиваться от нападок со стороны руководства.

Когда мы вошли в вестибюль райотдела, нас перехватил дежурный. Если быть точным, то перехватывал он только меня.

— Корнеев, сдай оружие и бегом к Дергачеву! — категоричным тоном распорядился он. — По сводке УВД прошло что ты стрелял в Советском районе! Это так? Пистолет при тебе или его изъяли?

— При мне! — успокоил я дежурного, — Таланов заедет после завершения следственных действий на месте и изымет.

Я прошел в оружейку и сдал пистолет, забрав из своей ячейки карточку-заместитель. Почему прокурорский следак сразу не забрал ствол, мне было лень думать. Скорее всего, не хотел таскаться с килограммом проблемного железа. Написав рапорт на предмет израсходованных боеприпасов в количестве двух патронов, я пошел сдаваться руководству.

Мне оставалось пройти каких-то пол-коридора, когда меня переняла идущая навстречу и. о. замполита Октябрьского РОВД Евдокия Леонтьевна Капитонова.

На ее лице сияла торжествующая улыбка. Своего счастья Дунька даже не пыталась скрывать.

— Ну что, Корнеев, доигрался? — Дульсинея КаПээСэСная радостно преградила мне дорогу, — Теперь тебя в любом случае выпишут из незаконно занимаемой жилплощади! По приговору суда выпишут! Ты, насколько мне известно, в человека сегодня стрелял? Мне даже рассказали, что это уже не первый случай и, что ты однажды уже убил советского гражданина! И, что тебе даже удалось, непонятно как, выкрутиться! Безобразие! На этот раз я тебе этого не позволю, Корнеев! Не надейся! Ты у меня обязательно сядешь!

Быстро оглянувшись, я убедился, что коридор пуст. И решил быть вежливым с парт-дамой на полную катушку.

— Я не только сегодня стрелял, товарищ капитан, но я еще и попал! — потрафил я чересчур недоброй и некрасивой женщине, не желая её расстраивать, — Запомни, курица, если я в кого-то стреляю, то обязательно попадаю! И вообще, ты бы, Дуся, не нервировала меня, а то неровён час…

Я скорчил рожу немецко-фашистского пулемётчика из расстрельной команды Освенцима, и сунул руку за полу пиджака.

Ойкнув, мадам Капитонова отшатнулась и попыталась вжаться в стену. Но штукатурка и капитальная кирпичная кладка её в себя не впустили. Не оставляя попыток пройти жопой через стену, Дуня начала тонко и продолжительно выпевать долгую букву «И-и-и-и-и». Я не не стал дожидаться, когда она для пущей значимости происходящего действа захочет испортить дружескую атмосферу. А потому приветливо ей улыбнулся и не спеша продолжил свой тернистый путь к приёмной Дергачева.

Глава 2

На «ликёрку» я вчера так и не попал. По причине неуспеваемости. После того, как высокие стороны общего языка так и не нашли, я, не обращая больше никакого внимания на предынфарктную комиссаршу, гордо и молчаливо удалился. А оплот коммунизма в Октябрьском РОВД, по собственной воле вставшая к стенке, там так и осталась стоять. Потея от волнующих её эмоций и хватая перекошенным ртом воздух.

А я, меньше, чем через минуту уже находился в кабинете начальника РОВД. Где помимо подполковника присутствовали еще два начальствующих субъекта. Доблестные майоры Данилин и Тютюнник.

— Разрешите? — заглянул я в приоткрытую дверь после дозволения секретарши.

— Заходи! — пасмурный Дергачев не был настроен на прелюдии. — Рассказывай, Корнеев, чего ты там, в Советском натворил? Кто он, этот Уткин и нахрена тебе понадобилось в него стрелять?

— Разрешите? — входная дверь за моей спиной снова приоткрылась и в кабинет, не дожидаясь ответа шефа, уверенно вошел его зам по опер Захарченко.

Дергачев даже не посчитал нужным ему кивнуть. Он, не отрываясь, сверлил меня взглядом, который ничего хорошего мне не сулил.

Его заму, по-видимому, разрешения и не было нужно. Он уверенно прошел к приставному столу, за которым уже сидели Данилин с Тютюнником. И, отодвинув стул, вольготно развалился на нём.

— Плохой он человек, этот Уткин, товарищ полковник! — осознанно решил я превратить несостоявшуюся на креозотном заводе трагедию в спасительный для себя фарс, — Очень плохой! Поэтому я в него и шмальнул!

Присутствующие отцы-командиры достопочтимого Октябрьского РОВД на какие-то мгновенья оцепенели. И начали растерянно переглядываться.

— Да он, похоже, на самом деле е#анулся! — выпучив глаза и дав петуха сорвавшимся голосом, взвизгнул Тютюнник. Не так давно, но очень сильно невзлюбивший меня.

— Василий Петрович, вы посмотрите на него, он же издевается над нами! Он же нас всех под увольнение не сегодня, так завтра подведёт! Этого Корнеева срочно отстранять нужно и на ВВК отправлять! Пусть уж лучше его дураком там признают, чем всех нас без права на пенсию выгонят! Мало того, что он сам на каждом шагу беспределит, так еще и моего Гриненко с толку сбивает!

— Тихо! — прихлопнул ладонью по столу Дергачев, всё еще не отводя от меня вдруг заледеневших глаз, — Ты это чего, лейтенант? Решил шутки здесь шутить? Весело тебе⁈ — его, лежавшие на столе кулаки, непроизвольно, то сжимались, то разжимались. — А, может, майор прав и ты, Корнеев, на самом деле умом тронулся⁈ Ты, что ж это, ты теперь всех, кого плохим сочтёшь, из казённого ствола стрелять будешь? Ты, кстати, пистолет-то свой сдал? Или у тебя его опять, как вещдок изъяли?

Трое других руководящих товарищей смотрели на меня, как на пьяную обезьяну с гранатой. А мне, в свою очередь, жальчее всего было смотреть на Алексея Константиновича Данилина. Мой начальник, наверное, уже примерял терновый венок ведомственных репрессий на свою несчастливую голову. За недостаточный контроль над своим огнестрельно-разнузданным подчинённым. За мной, то есть.

Психологический этюд пора было переводить в эндшпиль. Своего я добился и валять ваньку больше не имело смысла. Традиционного предварительного и потому нудного разбора полётов удалось избежать. Вместе с неизбежной массой начальственных упрёков, и поучений. Заместив все эти сомнительные удовольствия для себя стрессовым экспромтом для любимого руководства. Будь я, на самом деле, сопливым лейтенантом двадцати с небольшим годов, то разумеется, я бы вёл себя совсем по-другому. И обязательно огрёб бы кучу эротических эмоций. Во все неприличные места. Причем, еще задолго до логичного завершения беседы с радикально настроенным начальством. Просто из-за желания этого начальства выпустить пар.

В эти застойно-диетические времена применение ментом табельного оружия было большой редкостью. Даже в отношении самого нехорошего гражданина. Стрельба мента по человекам считалось супер-чрезвычайным происшествием. С обязательным докладом в любое время суток начальнику областного УВД. И в течение тех же суток министру МВД СССР. Министру, пусть и в общей сводке утром, но, тем не менее.

А тут, недавно начавший службу летёха, взял себе за привычку, как рябчиков, одного за другим стрелять советских граждан. И то обстоятельство, что эти советские граждане ни разу не эталоны строителей коммунизма, а скорее даже наоборот, мало кого волнует. Вдобавок, этот не укладывающийся в общепринятые прокрустовы рамки вьюнош, сейчас стоит и смотрит в глаза районным милицейским богам, ничуть не смущаясь встречных их взглядов. Не стесняясь ни собой содеянного, ни их должностного величия. Разрыв шаблонов и сбой программы в умах милицейских начальников наблюдались в данный момент невооруженным глазом. Хоть правым, хоть левым.

Собственно, на то и был мой нехитрый расчет. Собаки, когда они в стае, неизменно рвут убегающего. Потому мне и не хотелось, чтобы сгоряча начальники наговорили мне лишнего, пока я оправдываюсь. И, чтобы взысканий сходу не наобъявляли. Задолго до результатов служебной проверки. Пусть все разбирательства ограничатся рамками уголовного дела, которое будет вести Советская прокуратура. А уж с ней я как-нибудь, да разрулю.

— Чего молчишь, лейтенант? Сказать нечего? — вступил в разговор самоуверенный Захарченко. — Ну да, прокатило у тебя один раз, когда ты Воронецкого кончил, так ты что, думаешь, что тебе это всегда с рук сходить будет? Думаешь, что Василий Петрович тебя опять отмазывать кинется?

Ах ты ж, жучара! Отмазывать! Хер вы меня тогда с Воронецким отмазывали! Ни ты, ни Василий Петрович пальцем о палец не ударили! Сидели тихо, прижав уши и ждали, когда прокуратура и ИЛС дадут свою правовую оценку моим пострелушкам. Это я тогда сам себя отмазал, разработав и реализовав безупречную оперативную комбинацию с использованием специально подготовленного реквизита. Да еще так цинично и профессионально, что никто даже помыслить не отважился, что я тогда целенаправленно ликвидировал Толика-упыря. Ну, что ж, ладно, сука, держись, напросился!

— Никак нет, товарищ капитан, мне есть, что сказать! Докладываю, в гражданина Уткина я стрелял в результате и во исполнение нашей с вами договорённости! Вы просто запамятовали, Виталий Николаевич!

Продолжать я не стал, а наоборот, приняв вид недалёкого придурка-служаки, застыл, глядя перед собой преданно-прозрачными глазами.

— Т-ты чего это несёшь, лейтенант⁈ — зам по оперработе начал изображать дефективного заику из вспомогательной школы, — Какая еще нахрен у нас с тобой договорённость⁈ За собой меня утащить хочешь?

— Не хочу я вас никуда тащить, товарищ капитан, я не по этой части! Вспомните, вы же сами меня просили побыстрее раскрыть дело Толкуновых. Разве не так? — я с еще большей телячьей преданностью уставился на Захарченко.

— Ну так… И чего теперь? Людей направо и налево стрелять нужно? — не сдавался уже готовый впасть в отчаяние зам по опер. — Ты, Корнеев, не мудри, тут дураков нет! — главный начальник районных сыщиков отказался от развязной позы и сел на стуле ровно, как примерный школьник. И, ища поддержки у начальственных коллег, огляделся.

— Подожди, капитан! — недовольно перебил своего протеже Дергачев, — Говори, Сергей, но только так говори, чтобы всем тут понятно было!

Мысленно улыбнувшись и погладив себя по шишковатой голове, я начал своё сиротское повествование.

Когда я закончил, лица у всех, кроме начальника уголовного розыска Тютюнника разгладились и напряженного скепсиса на них уже не наблюдалось.

— Следак прокурорский какую позицию занял? Что говорит? — деловито продолжил пытать меня начальник РОВД, — Ты же в Советском до нас работал, знаешь его?

— Знаю, но не так, чтобы близко, — неопределённо пожал я плечами, — Мужик он неплохой и как следователь очень толковый, — не стал я слишком обнадёживать шефа, опасаясь сглазить доброжелательное отношение ко мне Таланова.

— А насчет Гриненко вы тоже не совсем правы, товарищ майор! — укорил я сидящего напротив через стол Тютюнника, — Он в связке со мной на ваш отдел розыска сегодня раскрытие двух преступлений выдал! Изнасилование и злостную бакланку. А, если с жуликом как следует поработать, то я уверен, там и квартирные кражи по нашему району вылезут! Месяц еще не закончился и эти палки вам процент раскрываемости существенно поднимут!

Тютюнник, стараясь не замечать моего подчеркнутого добродушия и непонятной ухмылки Дергачева, молча краснел, внимательно глядя на свои неровно остриженные ногти.

— Ты вот что, Алексей Константинович, ты давай-ка, забирай своего архаровца и ступай к себе в подразделение! — повеселевший подполковник дал понять Данилину, что инцидент он считает исчерпанным, — А то я чувствую, что Корнеев сейчас совсем уже разойдётся и меня виноватить вместе с ними начнёт! — подпол кивнул в сторону Захарченко и Тютюнника.

Начальник следствия поспешно поднялся из-за стола и приглашающе кивнул мне на дверь. Я послушно встал и, не оглядываясь, поплёлся на выход.

— Ты когда остепенишься? — догнав меня уже в коридоре, зашипел мне в спину майор, — Ты, если у тебя душа так за уголовный розыск болит, то ты тогда, может, к ним переведёшься? — вестимо, от недавних нервных потрясений Алексей Константинович частично утратил логику и слегка запутался в своих рассуждениях.

— Я, товарищ майор, исключительно за наше следственное отделение переживаю и работаю только на него! — горячо заверил я Данилина, — Заметьте, эта хулиганка без личности в моём производстве была, вы же сами мне её отписали! А износ я уже попутно раскрыл. По вновь открывшимся обстоятельствам!

— Ты, хотя бы мне не п#зди, Корнеев, знаю я всё! — с усталым безразличием возразил мне мой прямой начальник, — Мне Захарченко еще тогда, в твои дежурные сутки всё рассказал, когда уговорил меня дело Толкуновых тебе отписать!

Эвон, как! Что ж, чтобы не нарываться и не злить праведно возмущенное руководство, я поначалу умолк. А потом всё же не стерпел и упомянул попутные плюсы.

— Зато дело по хулиганке у нас прокуратура заберёт! Одной обузой будет меньше на отделении!

Ничего не ответила старику Золотая следственная рыбка. Данилин лишь посмотрел на меня, как на причину своей пожизненной зубной боли и прибавил шагу, отрываясь от меня в сторону своего кабинета.

Всё это было вчера. А сегодня я сижу вместе со всеми офицерами Октябрьского РОВД в Ленинской комнате и, плесневея от учения Маркса в дунькиной интерпретации, борюсь с дремотой. Чтобы лишний раз не злить Капитониху, я сел в глубине зала, подальше от президиумного стола. Сидя за которым и постоянно сверяясь с конспектом, та несла в милицейские массы учение бородатого русофоба. По совести сказать, Карла я и раньше недолюбливал. Но когда ознакомился с его оценочными суждениями относительно славянской нации, то растерял симпатии к революционному классику окончательно. Ну никак не мог я с ним согласиться, что все без исключения русские, это тупые и никчемные животные!

Видимо, я всё же не совладал с природным инстинктом сохранения своей психики и в какой-то момент, утратив бдительность, задремал. Очнулся я от весьма чувствительных тычков соседского локтя в левый бок.

— Встань! Евдокия поговорить с тобой хочет! — стараясь не выдать себя и наклонив голову в пол за впереди сидящим, шипел мне Олег Дубровин.

Оглядевшись по секторам, я убедился, что коллега не шутит. Дунька, неведомо когда оторвав своё гузно от стула, грозно нависала на кумачовым столом с неизменным гранёным графином. И со всей своей коммунистической прямотой и принципиальностью смотрела в мою сторону. И взгляд её не предвещал мне ничего хорошего.

— Что, Корнеев, не интересно тебе слушать «Манифест коммунистической партии» великого философа современности Карла Маркса? — ядовито и в полный голос на всю ленкомнату возопила Дунька-комиссарша. — Оно и понятно товарищи! — уже к двум или почти двум сотням таких же разбуженных, как и я, принялась ехидно взывать замполитиха. — Всем нам, товарищи, Маркс интересен и нужен, а вот лейтенанту Корнееву он не нужен и не интересен! А можно ли, товарищи, считать такого человека, как Корнеев, настоящим советским человеком? И можно ли его считать комсомольцем, товарищи⁈ — уже в звенящей и совсем не сонной тишине прозвучал обличающий мою антисоветскую сущность вопрос Капитоновой.

— Это уже слишком, Евдокия Леонтьевна! — откуда-то справа и спереди раздался отчаянно-звонкий голос Лидии Андреевны Зуевой. — При чем тут комсомол? И с тем, что лейтенант Корнеев не советский человек, вы тоже погорячились!

Народ потихоньку начал роптать. Не то, чтобы за меня, а вообще. Потому что информ-повод и поспать уже не дадут. При этом основная масса присутствующих начали оборачиваться в мою сторону. Структурированное подразделение служивых людей быстро превращалось в неорганизованную массу активных созерцателей.

— Спокойно, товарищи! — взялась загонять личный состав в стойло Дунька, — Вы, очевидно, не очень хорошо знаете, что из себя представляет этот, с позволения сказать, лейтенант милиции Корнеев! Говоря, что он не может считаться по-настоящему советским человеком, я имела в виду его отношение к простым гражданам нашей родины! К советским гражданам, товарищи! — пафос последних слов, Капитонова эффектно подчеркнула, произнеся их с чувственным надрывом.

Народ чуток попритих и на меня смотрел уже с по-настоящему искренним интересом.

— Не так давно, товарищи, Корнеев задерживая оступившегося перед законом гражданина, просто взял и застрелил его! — громкий голос Дуньки был переполнен скорбью и трагизмом.

— Он не предпринял никаких мер, чтобы задержать этого правонарушителя живым! У которого, я думаю, остались мать, жена и дети! Он его просто убил, товарищи! Приёмы самбо, которые он обязан уметь применять в таких случаях, ему оказались не нужны! Корнеев посчитал, что он судья и прокурор в одном лице. И, как палач убил этого человека!

Милицейский народ, пополам глядя на меня и на Капитонову, тупо молчал. Мужики смотрели правильно. На Дуньку, как на дремучую дуру, а на меня с сочувственным пониманием. А вот многие из женщин смотрели с настороженным сомнением. Видимо, жалея милейшего парня Толика Воронецкого. А во мне, после дунькиной подсказки, усмотрев излишне агрессивную особь мужеского пола. Способную на любое изуверство. Большая часть милицейских женщин не понаслышке знала, что такое развод с недостойными их мерзавцами. И потому дунькины зёрна скорби и негодования упали на благодарную, старательно унавоженную мужиками, почву.

— Это еще не всё, товарищи! — и. о. замполита умела нагнать трагичной обреченности, — Вчера Корнеев снова стрелял в человека! — Капитонова ткнула в меня указующим перстом, и пришедшие за политической грамотностью менты опять повернулись ко мне, — К счастью, на этот раз он только ранил гражданина! — по ленкомнате прокатился ропот, но линчевать меня по-прежнему еще не хотели.

Мне надоело стоять немым истуканом. Кроме того, я почувствовал, что Дуся все весомые аргументы уже выбросила из своего рукава на стол. Пора было держать ответ перед ней и ждущим зрелищ коллективом.

— Друзья мои! — вспомнив свои начальственные годы, начал я речугу перед сослуживцами, — С глубочайшим прискорбием вынужден признать, что Евдокия Леонтьевна в своих претензиях права! Но права не во всём. Я действительно не так давно застрелил особо опасного преступника. Тут всё верно и вы об этом знаете! Она только забыла упомянуть, что тот преступник пришел ко мне домой ночью. Пришел с оружием, чтобы меня убить. Как раньше он убивал других советских граждан. Защищаясь, я его застрелил. Но вы все знаете, друзья мои, как в таких случаях ведет себя прокуратура с нашим братом. Так вот, прокуратура признала мои действия правомерными! И московская комиссия, если помните, тоже оставила меня без своих претензий! — сослуживцы вразнобой кивали головами и переговаривались между собой.

— А что касается вчерашнего применения оружия, то наша бестолковая Дуся опять смолола очередную чушь! — пользуясь отсутствием Дергачева, я решил смешать Капитониху с дерьмом по максимуму и на время забыл о существовании субординации.

Народ сначала синхронно умолк, а потом начал ржать, прячась друг за друга. Красная, как помидор мадам Капитонова смотрела на меня таким взглядом, что я радовался отсутствию у неё огнестрельного оружия. И надеясь, что графин до меня она просто не докинет.

— Не знаю, по своей ли природной глупости или по злому умыслу, но присутствующая здесь гражданка Капитонова не сказала вам главного! — не давая Дуське открыть рта, я резал её матку своей правдой, — Преступник, руку которого я вчера прострелил, пытался меня ударить ножом. Старший лейтенант Гриненко, которого вы все знаете, при том присутствовал и никто вам не мешает его расспросить. Злодей держал нож в той самой руке, которую я прострелил! Скажите, кто-то из вас поступил бы иначе, будучи на моём месте? Особенно, если учесть, что мы с опером Гриненко задерживали его за изнасилование, за злостное хулиганство и за несколько квартирных краж! Для большего понимания добавлю, что этот тип уже был дважды судим. За развратные действия в отношении несовершеннолетней и за грабёж. А еще раньше по малолетке за кражу. У всех здесь присутствующих есть жены, сёстры, дочери и я вас спрашиваю, правильно ли я сделал, прострелив ему руку? Или мне следовало прострелить ему яйца?

Люди загомонили, уже совсем не стесняясь ни самой Дуньки, ни священных портретов Маркса-Энгельса-Ленина. Сурово взирающих со стен ленкомнаты на возмущенных ментов, разум которых кипел от неоправданных притеснений лейтенанта Корнеева. Теперь даже в горящих глазах самых непримиримых с мужским шовинизмом женщин читалось понимание и душевное тепло.

— А теперь, друзья мои, я вам открою главную первопричину нападок на меня этой недостойной и не чистой на руку женщины!

Я, приосанился, как твердокаменная статуя командора и грозно насупившись, простёр к Дуське свою обличающую длань.

— А скажите нам, уважаемая Евдокия Леонтьевна, где семьдесят пар колготок? Женских! Высшего сорта, капроновых и зарубежного производства практически немецкой ГДР? Тех самых, что городским Управлением торговли были выделены для женщин нашего РОВД вместе с продуктовыми наборами? Где они, сука ты, Дуня?!!!

Глава 3

В просторном помещении ленкомнаты, набитом под завязку шумно переживающими происходящее правоохранителями, вдруг стало тихо. Как на еврейской улице Бобруйска после непрерывного недельного погрома, сотворённого петлюровскими активистами-антисемитами. Ментовской народ, до того шумно и заинтересованно смотревший в мою сторону, словно по команде, отставил свой бестолковый бубнёж. И онемев, как степной ковыль под дуновением южного ветра, единой волной начал оборачиваться на колбасную примадонну Октябрьского РОВД.

Идейная фундаменталистка Капитонова, еще минуту назад рвавшая душу, чтобы своей пламенной речью привлечь и удержать внимание офицерского собрания, в одночасье онемела. Съёжившись под испепеляющими её взглядами и от чрезмерной передозировки того самого внимания. Очень недоброго. Икнув, Дуся взбледнула и лишившись всех своих дамских сил, опустилась на жалобно скрипнувший стул.

Но, надо отдать должное её профессионализму, грела жопу она недолго. Отсутствие тяжких оков в виде морали, совести и каких-либо иных, ненужных нормальному политработнику принципов, помогли ей быстро восстановиться. Через каких-нибудь несколько секунд мадам Капитонова оправилась от растерянности и уже была готова к продолжению раунда с гнусным ревизионистом. Которым, безусловно, она меня считала.

Народишко не успел еще даже сформулировать самых примитивных проклятий в адрес толстозадой крысы. А Дуська, как птица Феникс восстав из пепла, уже вскочила со своего стула. Глаза её метали грозовые молнии, а речь её была истовой, но связной.

— Подонок! — громогласно определила мой новый общественно-политический статус среди присутствующих Евдокия. — Да, да, Корнеев, ты подонок и подлый клеветник! — для убедительности и, чтобы никто не засомневался, кого она имеет в виду, называя подонком, иошница указующим перстом ткнула в мою сторону. — И ты не надейся, Корнеев, тебе не удастся подорвать авторитет нашей партии, которую я здесь и сейчас представляю! Никто в нашем Октябрьском РОВД на твою провокацию не поддастся и никто тебя не поддержит в твоих антисоветских посягательствах! Я правильно говорю, товарищи?

Народ безмолвствовал. Хотя и было заметно, что он колеблется. Но, как обычно, сидевшему в ленкомнате советскому народу хотелось, если уж и колебаться, то вместе с линией партии. На всякий случай. Чтобы потом не случилось каких-то нехороших последствий. Это ведь только бражничают все вместе, а от похмелья потом, каждый страдает по отдельности и только своим собственным раком головы.

Однако и заграничных колготок на натруженные в борьбе с преступностью милицейские ноги, тоже хотелось каждой. Независимо от принадлежности этих ног к какой-либо из служб РОВД. И лишней палки колбасы с дополнительной курицей тоже хотелось. И чего-нибудь еще. Чтобы непременно дефицитного и по возможности, чтобы побольше.

Натренированная в загонной охоте на залётчиков и на отступников от извилистой линии партии замполитша, прямо на глазах наполнялась уверенностью. Как тюремный клоп арестантской кровью. Она уже ступила в накатанную колею навешивания антипартийных ярлыков и противопоставления гонимого отщепенца в лице выскочки Корнеева всему советскому коллективу РОВД. Расставляя для этого безумного Корнеева красные флажки и одновременно используя стадные инстинкты масс. Инстинкты самосохранения живого милицейского содержимого данной ленкомнаты.

Вокруг меня находились люди, по роду своей службы хорошо разбирающиеся в причинно-следственных связях происходящего. Наверное, поэтому большинство женщин устремили на меня взгляды, полные душевной боли и колготочной безнадёги. Не нужно было быть проницательным телепатом, чтобы узреть, что милицейские женщины ни фига не верили родной партии, представленной здесь в образе толстожопой и вороватой Дуньки. И, что на самом деле, они страстно хотели заграничных немецких колготок. Но при этом, прослыть бунтарками в системе МВД им наоборот, никак не желалось. Дамы были в жутком смятении, имея перед собой тот самый случай, когда рыбка была по цене их собственной жопы. Им очень хотелось гэдээровской рыбы и совсем не хотелось садиться на разгневанный фаллос КПСС. В образе замполитши Капитоновой, опять же. Фигурально выражаясь.

Ну да бог с ними! То есть, хрен с ними, с этими вожделеющими импортного капрона на свои, стройные и не очень, ноги сослуживиц. В конце концов, мои интересы так далеко не простираются. Чтобы каждой бабе по колготкам. Мне бы только устранить угрозу экспроприации у меня самого моей жилплощади. Которую я сам, в качестве компенсации и не так давно, отнял у прохиндея Гудошникова.

Я окинул взглядом наполненные грустью глаза милицейских дам и разрозненной группы настоящих мужчин из числа самцов-офицеров. Кои, не забывая жен и любовниц, так же были готовы претендовать на капроновую продукцию братской ГДР. Гомо советикусы ждали от меня чуда. Им хотелось насытиться пятью хлебами и одновременно не разругаться с КПСС. И, чтобы все это было совмещено. Как удобства в замызганной ленинградской коммуналке.

— Евдокия Леонтьевна, — неуверенно обратился я к Капитоновой, быстро пристроив на свою физиономию личину сдувшегося ссыкуна. Искателя правды, отчаянно борзанувшего, но попавшего впросак и испугавшегося своей выходки, — Выходит, у меня была неверная информация? И этих проклятых колготок из ТОРГа на наш РОВД не выделяли? Как же так, товарищи⁈ — я растерянно начал озираться по сторонам, ища поддержки у сослуживцев. — Действительно, ведь как-то нехорошо получилось!

Народ разочарованно отворачивался от меня, стараясь не встречаться со мной глазами. Никому не хотелось касаться проигравшего даже взглядом. Только майор Тютюнник не дал слабины и мужественно улыбался, не пряча своей радости за оказавшуюся честной партийной членкой Евдокию.

— Посмотрите, товарищи, на это жалкое ничтожество! — любимым жестом своего коммунистического идола указала на меня Дуся, — Кто-то еще сомневается, что этому лживому подлецу не место в нашем коллективе? Ну, разумеется, Корнеев, ты верно сказал, никаких колготок ТОРГ нам не выделял! И запомни, лейтенант, то, что нам было выдано, я всё, и до последней палки колбасы уже раздала сотрудникам райотдела! Сазонова, Гайсина, встаньте!

Во втором ряду послушно поднялись две инспекторши паспортного отделения.

— Подтвердите этому сплетнику, что все полученные продукты еще до вчерашнего вечера были распределены среди сотрудников райотдела! И что никаких колготок среди коробок и ящиков с продуктами не было!

Паспортистки, не очень громко, но по очереди и перебивая друг друга, принялись заверять присутствующих, что всё так и есть. Как и говорит Евдокия Леонтьевна. Что все сотрудники всё, им положенное, получили. И, что никаких колготок они среди полукопченой колбасы и охлаждённых кур не видели.

Дуня смотрела на меня, как на лобковую вошь, только что пойманную ею в самом потаённом месте своего междуножья. За десять минут перед долгожданным свиданием, пойманную. От этого её взгляда любой другой лейтенант сейчас вскочил бы и, заламывая руки, убежал вешаться в туалете первого этажа. Где под потолком тянется удобная для суицида труба.

Было понятно не только мне, что совсем скоро мне отольются кровавыми слезами все недружественные эпитеты, которые она от меня услышала. Да еще услышала их прилюдно! Она даже стала почти привлекательной в этой своей торжествующей ненависти. Амазонка от КПСС, твою бога мать! С жопой пятьдесят восьмого размера. Н-да, не хотел бы я попасться ей в глухом лесу и крепко связанным. При таком-то её настроении…

Моя богатая фантазия заставила меня зябко поёжиться. Но встряхнувшись и в очередной раз поощрительно погладив через молодой скальп свои ветеранские мозги, я полез в карман пиджака. Не обращая внимания на нарастающий со всех сторон гул и ропот разочарованных сотоварищей-ментов. Добром поминая свою привычку подстраховываться бумажками.

— А как быть вот с этими документами, уважаемая Евдокия Леонтьевна? — с особой страстью, как большевистскую прокламацию, поднял я над головой накладную с синей печатью. — Здесь, товарищи, вот эта самая сидящая перед нами Дунька-прощелыга, расписалась в получении семидесяти пар колготок! Тех самых гэдээровских, от которых она только что в вашем присутствии так бессовестно открестилась! — я охотно и не чинясь, показывал всем желающим, из рядом сидящих, роковой для политручки документ. Со всеми необходимыми реквизитами учета товарно-материальных ценностей.

— Итак, что вы на это выразите, товарищ? — это я уже обратился к самой главной виновнице сегодняшнего торжества. — Дуня, ты же лучше всех здесь понимаешь, паскуда, что эта накладная настоящая! И, что в ТОРГе все без исключения, официально и под протокол подтвердят, что колготки ты с их склада получила!

Трагикомедия с немецким капроном и дохлыми курями, поймав своё второе дыхание, начала свой пикирующий заход на новый виток. Народ, начисто позабыл, что уже десять минут, как настал священный обеденный час. И ленинский колизей покидать никто не спешил. Офицерский состав Октябрьского РОВД жаждал зрелищ и колготок. Ментовские леди, воодушевлённые повторной и более депрессивной растерянностью Дуськи, почти утратили страх, и чинопочитание к иошнице. Чтобы подогреть страсти, я даже пустил по рядам злосчастную накладную, которая свою главную роль уже отыграла. Дождавшись, когда бумажка, поджигая милицейские умы, прошла два ряда, я отправил вслед за ней и вторую накладную, где черным по белому было указано количество продуктов. Из расчета на триста наборов.

Ропот в рядах усилился. И усилился существенно. Если интимные детали дамского туалета будоражили только часть умов, то от лишней курицы или от дополнительной палки колбасы не отказался бы никто. Ни один из борцов с преступностью, пришедших в ленкомнату за политическими знаниями ни при каких обстоятельствах не отрёкся бы от дополнительных харчей.

Всё чаще и всё громче из разных углов начали раздаваться ругательные эпитеты. Большинство из них транслировались в непечатной форме и сопрягались они неизменно с именем и фамилией и. о. замполита Октябрьского РОВД.

Лицо Дуньки снова превратилось в морду, а карета в тыкву. В том смысле, что, судя по её визуально заметной трясучке, душевный покой она утратила всерьёз и надолго.

— А где остальные продукты? — неслось со всех рядов в сторону кумачового президиума и графина, за которым безуспешно пыталась скрыться красная физиономия колбасно-куриной воровки.

— Я не понял, а большая банка кофе, она должна была быть? — различил я в революционном гомоне голос старшего эксперта-криминалиста Сытникова, — И где импортная ветчина позвольте вас спросить, Евдокия Леонтьевна⁈

Дунька, оказывается, тоже расслышала вопрос про мифическую ветчину и, уцепившись за эту частность, как за соломинку, начала с пеной у рта доказывать законную очевидность её отсутствия. Ссылаясь, в том числе, на всё еще блуждающую по рядам накладную. Но распаленный народ, уподобившись голодным матросам «Очакова», уже не руководствовался разумом. Вырвавшись из липкой паутины преклонения и страха, служивый люд жаждал справедливости. То есть, дунькиной крови, сверхлимитных кур и колбасы. Особо эстетствующие мужики и все без исключения женщины, требовали еще и немецких колготок. Прямо здесь и прямо сейчас, как недавно выразилась мадам Капитонова. Никто уже не сомневался, что та, которую вопреки субординации и партийному этикету, я назвал сукой, а потом еще и паскудой, всем этим званиям полностью соответствует. И, что немецкие колготки она таки скомуниздила, бессовестно заменив их нудными речами о единственно верном на планете марксизме.

В происходящем хаосе я едва не проглядел, как бочком-бочком ленкомнату тихо покинул Захарченко. Интересно, он слинял, чтобы сообщить о курино-колготочных волнениях Дергачеву? Или же зам по опер заопасался, что в его присутствии рассерженные милиционерки примутся таскать Дуньку за вихры? Впрочем, совокупность этих предположений так же имела право на жизнь, как они же, но по отдельности.

Я начал опасаться, что недовольство недооколбашенных и неоколготочных может выйти за рамки дозволенного. И тогда зачинщиком беспорядков неизбежно буду назначен я. Со всеми вытекающими из меня последствиями.

— Товарищи, я предлагаю выбрать из присутствующих рабочую группу и пусть они вместе с Капитоновой пройдут к ней в кабинет и там займутся делом! Пусть разберутся, чего, кому и сколько! И куда делись эти чертовы колготки! — заорал я, пытаясь перекричать сотню глоток.

— Где колготки, сука?!! Говори здесь, тварь! — женский, неконтролируемый визг из-за спины оглушил моё левое ухо. — Говори, иначе мы прямо сейчас коллективное заявление на тебя напишем! Даже генерал не спасёт тебя, сволочь!

Мне стало очень неспокойно на душе. Да, я хотел чего-то подобного и всё сделал, чтобы ситуация дошла до перитонита. Но такого накала страстей я не ожидал. Таки да, прав этот фурункулёзный Маркс, сформулировавший постулат, что бытие определяет сознание. Тут не поспоришь, ибо тотальный дефицит уродует людей настолько, что ради обычных бытовых мелочей они готовы идти почти на всё. Что мерзавка Дуня, что обобранные ею тётки.

Между тем, к вопрошающей с задов тётке присоединились еще несколько женских голосов. Все они требовали ясности. Но не в вопросах марксизма, а в более приземленном аспекте.

Евдокия робела от происходящего не менее меня. Да, чего уж, Дунька тряслась, как осиновый лист. Она косилась в сторону выхода, который был рядом, но до которого она всё равно добежать не успеет. Женщины стали стягиваться к президиуму.

— Нет у меня уже этих колготок! — утратившая самообладание Капитониха, впала в истерику, — Бес меня попутал, отдала я их! — еле слышным шепотом развернулась она очередной малодушной глупостью.

Возникшая от этих слов тишина продержалась недолго. Количество возмущенно вопящих глоток увеличилось не меньше, чем вдвое. К женским контральто уже прибавились гудящие баритоны.

Затравленно озирающаяся Евдокия уже плохо что соображала. Надо было срочно уводить Дуньку из взбесившегося серпентария с белым бюстом Ильича, стоявшим в углу. Того, что уже здесь произошло, мне за глаза хватит. А то, что будет сверх этого, обойдётся мне слишком дорого.

Манкируя правилами поведения джентльмена в замкнутом пространстве и расталкивая всех, кто попадётся на пути, независимо от их пола, я, как ледокол попёр в президиум. Странно, но Капитониху моё приближение не напугало. Она смотрела на меня с надеждой. Видимо потому, что догадывалась, что колготок я не ношу. В отличие от впавших в бешенство милиционерок.

Добравшись до комиссарского тела, я поднял руку и, вспомнив своё старшинское армейское прошлое, заорал, надрывая связки.

Я клятвенно пообещал сослуживцам, что, если все немедленно заткнутся, то добуду еще двадцать, а, быть может, и все тридцать пар чертовых колготок.

— Сколько сможешь вернуть взад? — не убавляя голоса, повернулся я к Дуньке. Замерший народ впился в Капитониху жадными глазами. У каждого был свой интерес. От банки зеленого горошка и колбасы, до немецкого капрона.

— Не знаю! — пряча глаза замычала пунцовая Евдокия Леонтьевна, — У меня дома десять штук лежит. И на мне еще одни, — непривычно засмущавшись, тихо добавила она. — Сколько уже реализовано, я не знаю. Надо позвонить, а лучше съездить! Я только вчера их отдала.

— Кому отдала?!! — взорвалась ленкомната десятками возмущенных милицейских глоток, — А где лишняя колбаса, где куры?

Все мои усилия пошли прахом, перевозбудившиеся сослуживцы напирали с задних рядов. Причем, самыми возмущенными выглядели женщины. Дуська попыталась спрятать своё упитанное тело за моей стройной фигурой. И тогда я понял, что пострадаю в любом случае. Даже, если её не будут бить, а просто если страждущие, находящиеся сзади, сместятся вперёд. Можно было начинать паниковать.

— Что здесь происходит⁈ — от двери раздался громовой бас Дергачева. — Корнеев, ты здесь?

Я уже собрался сознаться в своём присутствии, но не успел.

— Здесь он, товарищ подполковник! Здесь! — провизжала мне в уже оглохшее левое ухо Дунька, а потом отпихнув меня в сторону, как ледокол, попёрла в сторону выхода.

Друзья, лайки и подписка приветствуются и являются стимулом для автора. Если, конечно, они не противоречат вашим религиозным и национальным убеждениям. Всем крепкого здоровья!

Глава 4

Растолкав неохотно уступающих ей дорогу подчинённых, Капитонова протиснувшись за спину начальника РОВД, злобно зыркала на личный состав.

— У вас, что сегодня, постный день? — строго окинул взглядом толпящихся райотдельцев Дергачев, — Почему в столовую не идёте?

Исходя из того, что к искрящему возбуждению двух сотен сотрудников подполковник отнёсся без должного удивления, равно, как и к оргазменно дышащей за своей спиной замше по политчасти, выходило так, что Захарченко его просветил. Значит, и мне прятаться уже не имеет смысла. И к второму выходу из ленкомнаты мне так же вряд ли удастся протиснуться незамеченным.

— Корнеев, ты чего там, как сирота мнёшься? Не стесняйся, сюда ближе подходи!

В моей голове само собой отметилось, что обращавшийся ко мне подпол смотрел через меня, как сквозь студенисто-прозрачную медузу. Будто не хотел меня видеть. Это было не очень хорошим признаком.

— Так я и есть сирота, товарищ полковник! — попытался я, закосив под горемычного безматка, разрядить напряженность ситуации. — Всеми гонимый и обездоленный!

— За мной иди, обездоленный! А вы все обедать, пока перерыв не закончился! — одним выдохом рыкнул Дергачев и, толкая перед собой, как баржу со щебнем грузную Дуньку, двинулся в сторону своего кабинета.

Делать было нечего и под сочувственными взглядами коллег-правоохранителей я шагнул следом. За отцом-командиром, и за замполит —, твою мать-перемать, -матерью.

Сзади, что-то горячо и сочувственно бормоча, ко мне пристроилась Лидия Андреевна.

— Ты Лида, к начальнику пока не заходи, я сам! — решительно отсёк я её намерения пойти со мной и открыть Дергачеву глаза на воровскую сущность его политической замши, — Поверь, иначе всё будет только хуже! Ты ведь не хочешь, чтобы мне было хуже?

Зуева отчаянно замотала головой и её распахнутые глаза предательски заблестели.

— Вот и хорошо! Ты не волнуйся, я как-нибудь отобьюсь. А ты пока иди к себе и ставь чайник, в столовую я уже не попаду! — я погладил начальницу по щеке и, развернувшись, поспешил, чтобы догнать удаляющихся по коридору командиров.

Приёмную шефа мы пересекли журавлиным клином и в трагичном молчании. Как возвращающийся с похорон знакомого орнитолога косяк полярных красно-лапчатых птиц. Под удивлённо-встревоженным взглядом дергачевской секретарши.

— Никого ко мне не пускать! — уже из проёма двери скомандовал ей суровый начальник.

— Закрой дверь, лейтенант! — распорядился он уже мне, усаживаясь за свой стол, — Обе закрой!

Я послушно и как можно плотнее притворил сначала тамбурную калитку, а потом и кабинетную.

— Рассказывайте, что за бардак вы в райотделе устроили? — подполковник решил не размениваться на раздельный опрос подчинённых, лишивших его царственного покоя в своих владениях, — Ваша версия, Евдокия Леонтьевна? — упёрся он в неё взглядом.

Сбиваясь с пятого на десятое и обходя неудобные острые углы, мадам Капитонова взялась излагать колбасно-зелено-гороховую историю. Из которой неуклонно вытекала руководящая и направляющая роль коммунистической партии. В заботливом обеспечении личного состава Октябрьского РОВД дефицитным по советским меркам кормом.

— Позвольте, Евдокия Леонтьевна, но с письмом на имя начальника городского Управления торговли ко мне подходила Зуева, а не вы! — непонимающе нахмурил и без того неприветливое лицо подполковник. — Зуеву ко мне из следствия! Быстро! — не раздумывая долго, бросил он в селектор, ткнув пальцем в нужную клавишу.

Н-да, не удалось таки обойтись без привлечения Лиды к колбасным разборкам. Плохо!

Присесть нам с Дуней строгий начальник так и не предложил. И потому мы с Капитоновой стояли, как два проштрафившихся холопа перед недовольным барином. Который, неприветливо глядя на нас, морщился, словно от приступа подагры.

— Разрешите, товарищ подполковник? — в приоткрывшейся двери показалась симпатичная и аккуратно причесанная голова Лидии Андреевны.

По тому, что в отличие от нас с Дусей, Зуевой сразу же было предложено присесть, я понял, насколько плохи наши с замполитшей дела. Копитонову такое поведение шефа тоже покоробило. Вслух своего недовольства она высказать не посмела, но лицом его, это самое недовольство, не пряча обиды, отыграла. Оставалось только догадываться, насколько для неё было это унизительно. Как школьнице, стоять вместе с рядовым следователем перед начальником РОВД. Да еще, будучи начальником политчасти того же РОВД. Когда какая-то заместительница всего лишь следственного начальника сидит вместе с шефом. Словно это она барыня, а не мадам Капитонова.

— Мы тут, Лидия Андреевна, пытаемся разобраться, из-за чего вся эта неразбериха с продуктовыми наборами приключилась. Вы не в курсе? Они же у нас в райотделе и раньше случались, заказы эти. Но всегда как-то без скандалов обходилось! В чем же дело? — теперь Дергачев уже пристально рассматривал не нас с Дусей, а Зуеву.

— Да вы сидите, сидите! — махнул он Лиде рукой, заметив, что та порывается вскочить. — Вы поведайте лучше, с чего всё началось и почему вы в этом процессе отошли в сторону? Ведь, если я не ошибаюсь, это же вы проявили инициативу и пришли ко мне с письмом в адрес ГОРТорга? И, насколько я помню, всё на ваших личных связях основано было? Или я ошибаюсь?

Тянуть дальше было нельзя. Не стоило подставлять Лиду с откровенным враньём начальнику РОВД. Она-то ради меня, поморщится, но соврёт. А вот Дергачев… Этот, похоже, закусился всерьёз и сейчас он крепко настроен размотать куриную эпопею до самого первородного яйца. Стало быть, он всё равно узнает, кто есть истинный зачинщик всей этой ливерной интриги. Не сейчас, так завтра. И тогда Зуевой будет плохо. Очень плохо!

— Разрешите, товарищ полковник, я всё вам объясню? — сдвинулся я на один шаг вперёд, — На самом деле всё обстоит несколько иначе. Лидия Андреевна в этой истории с продуктами принимала самое косвенное участие.

Дергачев не отрывая глаз, разглядывал меня, словно я был одет в форму немецко-фашистского захватчика, плотоядно обнимающего его дочь комсомолку. И будто видит он меня сейчас впервые в своей жизни. Именно такое у него было выражение лица.

— Ну надо же! — перекосившись, как от жутких печеночных колик, воскликнул он, — А кто тогда по-твоему в этой истории главный участник, лейтенант? Она? — не отводя от меня взгляда, подпол неуважительно ткнул пальцем в сторону своей политической заместительницы, — Или всё-таки это ты, Корнеев? Не томи, лейтенант! Рассказывай!

Лицо подполковника Дергачева приобрело малиновый оттенок и мне впервые за сегодняшний день стало по-настоящему стыдно. Не дай бог, если прямо сейчас этого не самого плохого мужика и начальника разобьёт инсульт! Или у него вдруг случится инфаркт.

— Мы, товарищ полковник! — в полный голос начал чистосердечно колоться я, чтобы максимально сократить время его пытки, — Мы с Евдокией Леонтьевной в этом деле основные фигуранты! Я виноват, что эти продукты доставал, а она, что их беззастенчиво п#здила! Сперла у личного состава вверенного вам РОВД, добытые мною в ТОРГе продукты. Килограммов тридцать полукопченой колбасы стырила и примерно столько же кур охлаждённых!

Договаривая последнюю фразу, я засомневался в правильности принятого решения. От моего чистосердечного признания относительно дунькиного крысятничества, ситуация только усугубилась. Лицо начальника стало набирать синюшного колора, который смешиваясь с прежней палитрой, встревожил меня еще больше.

— Лида, воды ему налей! — забыв начисто о приличиях, крикнул я Зуевой, сидящей почти рядом с подполковником.

И надо отдать ей должное, уже через какие-то секунды Дергачев, давясь, пил налитую из сифона жидкость. Постепенно цвет его лица приобретал сколь-нибудь нормальный человеческий оттенок. И блеск его глаз уже не был таким излишне кровожадным.

— Заткнись, недоносок! — злобное гадючье шипение проникло мне в уши сзади, со стороны затылка, — Уничтожу, сучонок! Замолчи, Корнеев, я прошу тебя!!

Не обращая внимания на мучения Дергачева, Дунька все еще надеялась и пыталась выправить ситуацию. И отбояриться от судьбы малой кровью. Курице уже отрубили голову, а она не сдаваясь, упрямо продолжала нарезать круги по двору.

— Иди, воруй, собака! — полуобернувшись, так же по-змеиному огрызнулся я на главного идеолога райотдела. И, не рискуя дождаться тычка авторучкой в ухо, на всякий случай, переместился на два шага вперёд.

— Чего вы там шепчетесь⁈ — напившийся воды и заметно оживший подполковник подозрительно смотрел в нашу с замполитихой сторону, — Под суд сволочей отдам! Обоих!

Спорить с руководством сейчас было не самое лучшее время, но и понапраслину терпеть тоже не хотелось.

— Меня не за что под суд, Василий Петрович, а вот гражданке Капитоновой на скамье подсудимых самое место!

В ответ, сзади в мой адрес зафонтанировал визгливый мат и обещания всего самого наихудшего.

Не менее получаса длилось бурное разбирательство в кабинете Дергачева. К нам троим, в процессе клеймения пережитков прошлого и родимых пятен царского режима в лице нечистой на руку Дуньки, чуть позже присоединился Захарченко. А затем и делегатки-парламентёрки от беспокойного сообщества милицейских женщин. В количестве трёх штук. Одной из которых была неугомонная Антонина. Увидев её, я успокоился. Так как однозначно понял, что теперь на политической карьере мадам Капитоновой можно ставить жирный иудейский крест. С косой нижней перекладиной и с её полновесным упитанным распятием на нём. И это, если учесть, что речь пока что шла только об исчезнувших излишках продуктовых наборов. До испарившихся в политических кущах немецких колготок, разборки пока еще не дошли. Но, что дойдут, я ничуть не сомневался. Так как имел все основания полагать, что именно за ними явились ниспосланные лучшей половиной РОВД дамы.

Убедившись, что теперь, после подключения главных калибров, Дуське со сковородки народного гнева уже ни при каких обстоятельствах не спрыгнуть, я попросился на выход. Сославшись на истекающие сроки по уголовным делам и на вызванных к этому часу людей. К моему удивлению, Дергачев не стал меня задерживать. Мне даже показалось, что мой уход он воспринял с некоторым облегчением. Поймав два разнополярно наэлектризованных взгляда от Лиды и Дуси, я в срочном порядке самоэвакуировался из дергачевского кабинета.

Выйдя в приёмную, я направился к столу секретаря, в дальнем углу которого виднелся точно такой же сифон с газировкой. Но был остановлен решительным жестом начальственного офис-менеджера. Второй рукой она сняла с пульта связи телефонную трубку.

Щелкнув какой-то клавишей, ставшая строгой женщина, торжественно произнесла в микрофон на селекторе несвойственную этим стенам фразу.

— Василий Петрович, возьмите пожалуйста трубочку, генерал-майор Данков на связи!

Утратив интерес к халявной газировке, я опрометью, стараясь при этом не выглядеть паникёром, устремился прочь из эпицентра административно-социльного взрыва.

Заскочив в кабинет и достав из сейфа спиртовое уголовное дело, я, закрыл всё, что положено, на замок. А потом, набирая скорость, поспешил вон из стен Октябрьского РОВД.

Сомнений в причине генеральского звонка в наш райотдел, у меня не было. Было лишь восхищение оперативным мастерством генерала или его помощников, обложивших своей агентурой райотдел. Двух часов с начала народных страданий по поводу колбасных обрезков еще не прошло, а специально подобранные люди уже отсемафорили в сторону пламенеющих лампас. Ничуть не сомневаюсь, что смежники так же в курсе происходящего. Но эти упыри-тихушники, я убеждён на все сто процентов, никак не проявятся. Наоборот, Дуся для них теперь ценный кадр, которого они попытаются вербануть на вылезшем компромате. Вербануть и тут же отмазать. Этим ребятам глубоко пофиг, чего она там спёрла и сколько младенцев она изжарила и съела. У них своё понимание прекрасного.

Значит, время упускать нельзя и надо реализовывать утечку. Как-то по-другому противостоять голубым ребятам в васильковых петлицах не получится. Единственный выход, это максимально приблизить точку невозврата. На пути к дунькиному штопору в её карьерной катастрофе. Чтобы для всех желающих завести на неё агентурное дело, она перестала представлять интерес.

— Сергей! Корнеев! — раздалось за спиной, когда я уже повернул ключ в дверце «шестёрки», — Погоди! — обернувшись, я увидел рысцой спешащего ко мне от РОВД Стаса.

— Ты в какую сторону? — отдышавшись уже на сиденье авто, спросил меня Гриненко, — До городского УВД подбросишь?

— Подброшу! Хоть куда подброшу, лишь бы отсюда свалить. Подальше и побыстрее! — я невольно посмотрел в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что никто за мной не гонится.

— Да, брат, устроил ты сегодня цирк! С лошадью! — не то восхищенно, не то неодобрительно протяжно ухмыльнулся друг, — Ты скажи, нахера ты эту кашу заварил? Ведь не просто же так? Может, скажешь мне, в чем подвох, Серёга? Или это секрет? — Стас с любопытством косился на меня, пытаясь что-то понять.

— От тебя у меня секретов нет! — польстил я оперу, — Всё старо, как мир. Эта тварь пошла по пути Тютюнника и разинула пасть на мою хату! Вот я и расстроился.

— Да ладно⁈ Быть такого не может! — от услышанного Станислав резко откинулся к двери и чувствительно приложился головой о стойку. — Сука блядь! — забыв про Кодекс молодого строителя коммунизма, совсем не по-комсомольски отреагировал на на болезненную неприятность опер.

— Они совсем, что ли охренели? — потирая ушибленное место, принялся возмущаться мой собрат по несчастью, — Такое впечатление, что все они из-под одной мамки! Крысы беспредельные!

— Да ладно тебе! — размышляя о своих насущных трудностях, без особого энтузиазма попытался успокоить я друга, — Станешь начальником и сам начнёшь щемить подчинённых! На колбасу, на квартиры и колготки.

— Да иди ты в жопу! — обиделся на такие мои предположения Гриненко, — Я, между прочим, узнал то, что ты просил! Вчера был на тюрьме по своим делам и заодно с «кумом» про твоего Вязовскина переговорил.

— И что Вязовскин? Его твой «кум» в тамошний актив вербанул?

Я перестроился в соседний ряд, подальше от «Москвича» с багажником над крышей. На котором была закреплена вязанка с граблями и прочим инвентарём лютого дачного агрария. Со времён прошлой жизни я совершенно точно знал, что это самая опасная категория участников дорожного движения. А, если там у рулевого еще присутствуют солнечные очки, усики и сигарета, то опасность такого соседства на дороге возрастает кратно.

— Ага! — ухмыльнулся Станислав, — Вербанули! Только не в актив, а в пассив. И не «кум», а блатные. Короче, твой Вязовскин Алексей на подписку прямо из петушиного угла вышел! Недели три его там пользовали. Несказанно ему повезло, что лишение свободы не дали. В лагере ему трудно пришлось бы!

Не то, чтобы я был до крайности ошеломлён, но моего неприятного удивления хватило на то, чтобы включив поворотник, остановиться у бордюра.

— За что же его так? В чем он накосячил? — начал я пытать Гриненко, хорошо зная, что, как у опера, у него достаточно ума и квалификации, чтобы вытащить из своего источника всю информацию по такому неординарному вопросу.

— Его родственники постарались, чтобы он был помещен в нормальную камеру. Вот его и пристроили в «котловую» «хату», — начал мне рассказывать Стас о полной тревог и невзгод, судьбе тюремного педераста Алёши Вязовскина.

— По-хорошему, надо было в «красную» его пристроить, но он упёрся. Не захотел этот придурок с ментами и прокурорами сидеть. Пренебрёг. Его и подняли тогда к авторитетным жуликам. Так-то они люди с понятием, солидные и к беспределу не склонные.

— И чего тогда? — нетерпеливо подстегнул я друга, — Нахера его опустили, если они солидные и к беспределу несклонные?

— Это не они его обидели! — продолжил рассказ опер, — Они его нагнали из своей «хаты». Говорят, что общаковскую жрачку без спроса точил и, что «шептунов» постоянно пускал. Вот общество и избавилось от интеллигентного сидельца. А уже в той «хате», куда его перекинули, там с него и спросили за неправильное поведение в приличном камерном обществе. Тормози, я здесь выйду!

Высадив товарища напротив городского Управления, я развернулся и покатил в обратную сторону. «Ликёрка» была не шибко далеко от городского УВД.

Надо же… Теперь понятно, почему книголюб Вязовскин таким впечатлённым мне показался. Эх, Алёша, Алёша!

Глава 5

На ликеро-водочное предприятие я прибыл, уже почти оправившись от колбасных передряг и волнений. Проходную я пересёк, предъявив служебное удостоверение. И, отказавшись от услуг местной вохры, без их сопровождающего направился к заводоуправлению.

Сегодня я планировал познакомиться с двумя ведущими специалистами этого славного хмельного предприятия. Пришло время встретиться с главным технологом и с главным инженером «ликёрки». Чтобы познакомиться и просто поговорить. Для начала без протокола. Хотелось оценить их реакцию на заинтересованность ими со стороны органов предварительного следствия.

Мне не повезло. У директора было совещание и оба технических и технологических гуру по производству алкогольного дурмана для совграждан, были там. Рассудив, что никуда эти товарищи от меня не денутся, я решил не расстраиваться и развернул свои стопы в сторону складских владений мадам Юдиной.

На этот раз я застал Аллу Юрьевну внутри склада, в её стеклянном «аквариуме». Она сидела за столом и, что-то чиркая в прошнурованном журнале, щелкала костяшками допотопных бухгалтерских счет. Эра электронной калькуляции была уже не за горами, но пока еще не наступила. На кончике носа у заведующей складом каким-то чудом удерживались строгие, но при этом достаточно изящные очки в темной оправе.

Какое-то время я наблюдал за сосредоточенной барышней через стекло, а потом потянул на себя дверь.

— Здравствуй, женщина моей мечты! — от всей широты своей светлой души приветливо улыбнулся я гражданке Юдиной, — Как долго я тебя искал и наконец-то до тебя добрался! Скажи мне, пожалуйста, а у тебя эти очки здесь остаются, когда ты домой после работы уходишь?

— Остаются. Дома у меня другие есть. А для чего спрашиваешь, какое тебе дело до моих очков? — она и не подумала стесняться своего зрительного изъяна, но мой вопрос её заметно озадачил.

Рыжая женщина вперилась в меня подозрительным взглядом, от растерянности забыв даже поздороваться.

— Да уж больно ты в этих своих очках на мою школьную учительницу химии похожа! — начал объяснять я Юдиной свой интерес к её окулярам, — Если б ты только знала, сколько она у меня крови попила из-за той долбанной валентности и прочих молекул с атомами!

— А я здесь причем? — настороженно, поверх очков, всё еще недоверчиво смотрела на меня рыжая Алла.

— Ну я это… Хотел попросить тебя очки надеть! Потом. Когда у нас с тобой до интимной близости дойдёт, — простодушно пояснил я Алле Юрьевне свой не совсем платонический интерес к её очкам. — И, чтоб непременно в коленно-локтевой позиции! Я надеюсь, ты согласна, душа моя, на эти невинные комсомольские изыски с очками и моим участием?

У рыжей хранительницы заводских запасов спирта, приоткрылся рот и слегка вылезли из орбит глаза. Они почти касались стёкол её, уже упомянутых, очков. Предмет моих чистых чувств и извращенных помыслов возмущенно запламенела лицом. И я тут же вспомнил недавнего буро-малинового подполковника Дергачева. А вспомнив, не преминул сам себя обматерить обидными словами. За небрежное и не бережное обращение с окружающими меня людьми. Какой-то день сегодня неудачный для моих собеседников нынче сложился. Как-то слишком уж болезненно они на мои слова и поступки реагируют.

— Ты дебил, Корнеев? Или, как там тебя? — не повышая голоса и, на удивление, очень спокойно спросила меня Юдина.

— Нет, любимая, не дебил! — не стал я на неё обижаться, — Это у вас здесь на пьяно-водочном заводе с таким диагнозом запросто работать можно, а в милиционеры отбор строгий! Настолько, что еще не всякого нормального пропустят! А про дебилов и олигофренов даже думать не моги! Строжайшая комиссия! Психиатры, психологи и тому подобное. Одних только тестов четыреста штук! Так что, товарищ Алла, тебе со мной повезло! Несказанно повезло!

— Ну да, ну да, — с едва заметной насмешливостью, задумчиво согласилась со мной спиртовая начальница, — Трудно спорить. Уж свезло, так свезло!

Заметив, что Юдина немного расслабилась и меня уже не шибко сторожится, я, стараясь её не спугнуть, постепенно начал переходить к интересующей меня сути.

Расспрашивать напрямую, кто, как и когда стырил несколько кубов спиртяги класса «люкс» я не стал. Так как очень хорошо понимал, что честных ответов от рыжей Аллы на данном этапе нашего знакомства я не получу. Потому что мы с ней покамест, находимся по разные стороны от линии демаркации. И по всему выходило, что в незримом бою за сохранность социалистической собственности мне всё же придется платить собственным комсомольским телом. Ну и в первую очередь, конечно, за разоблачение тех, кто кое-где у нас порой честно жить не хочет.

Можно размотать это дело и без адюльтера, но тогда продлится это намного дольше. Не за два месяца стандартного срока предварительного следствия. Придется в таком случае продляться и не один раз. Сначала у районного прокурора, а потом и в области. И совсем не факт, что даже в таком случае мне хватит времени. А Данилин изначально установил срок в два месяца. Которых уже далеко не два. Значит без вот этой проходной рыжей «дамки», мне в этих шашках никак не обойтись.

Я терпеливо расспрашивал под протокол Юдину о тонкостях учета, о температурных и объёмно-массовых коэффициентах. А она так же терпеливо отвечала мне на мои вопросы.

Отступление.

До областного УВД начальник Октябрьского РОВД, выполняя команду генерала, доехал быстро, в рекордные шестнадцать минут. В этом ему существенно помогли красно-синие мигалки. И еще, заполошно рвущаяся из расположенного на автомобильной крыше матюгальника энергичная музыка.

В приёмной его встретил помощник с погонами майора и зрелая миловидная дама в цивильном. Дергачева здесь ждали и в кабинет начальника регионального УВД препроводили без задержки.

Оставив на вешалке для посетителей фуражку и причесываясь на ходу, Дергачев шагнул в распахнутую генеральским помощником дверь. Ступив на красную ковровую дорожку, подполковник окинул быстрым взглядом пространство перед собой. С генерал-майором Данковым он встречался раньше, и не единожды. Но происходили эти встречи в основном на совещаниях и заслушиваниях. А в этом кабинете он и вовсе был только один раз. Когда представлялся его хозяину по случаю своего назначения на должность начальника РОВД. Но тогда милицейским гарнизоном области командовал не Данков, а генерал Малыгин.

— Разрешите, товарищ генерал? — приготовился по всей форме доложиться подпол о своём явлении.

— Проходите, Василий… — запнувшись, пригласил Дергачева одетый в гражданский костюм начальник УВД, — Василий Петрович!

Отчество своего подчинённого генерал, судя по его короткой заминке, запамятовал и только что подсмотрел его в лежащей перед ним шпаргалке. Оно и немудрено, когда таких дергачевых в хозяйстве Данкова целых двадцать восемь подчинённо-начальствующих голов.

Справа от главного милиционера области, за коротким приставным столом сидел его заместитель по политической части и он же начальник политотдела УВД полковник Балмасов. Этот, в отличие от генерала, на вошедшего подполковника смотрел без малейших признаков уравновешенности.

Дождавшись, когда райотделец, соблюдая ритуал субординации и отодвинувши стул, усядется на него, генерал Данков надел очки и придвинул к себе кожаную раскладушку с золоченым тиснением «На доклад».

— Знаешь, зачем тебя сюда пригласили? — перешел на «ты» генерал.

— Так точно! — вскочил на всякий случай подполковник, — Вернее, догадываюсь, товарищ генерал!

— Не мельтеши, подполковник, садись! — Данков махнул на всё еще напряженно тянувшегося Дергачева рукой и снова уперся взглядом в бумаги.

— Раз догадываешься, то тогда, будь добр, доложи нам с Михаилом Наумовичем, что у тебя в твоём райотделе творится? Двух месяцев еще не прошло, как одного твоего замполита присадили, а уже второй под стражу просится! Как это понимать, подполковник?

Давно уже не будучи новичком в принятии позы «раком» на начальственном ковре, Дергачев не торопился с ответом. Он добросовестно излучал виноватую преданность и терпеливо ждал, пока генерал выплеснет всю желчь. Начинать оправдываться раньше времени не только не имело никакого смысла, но и было чревато. Потому что высокое начальство может расценить это, как попытку перечить. Тем более, что рядом имелось отягчающее вину обстоятельство. В лице толстомордого и толстопузого полковника Балмасова. Одного из немногих заместителей нового начальника областного УВД, удержавшегося на своей прежней должности. Чудом оставшегося на плаву после недавнего террора комплексной московской комиссии.

— Чего молчишь, Дергачев? — не к месту влез в разговор начПО, — Ты там у себя в Октябрьском начальник или кто? Что за махновщину ты развёл в райотделе⁈ Почему ты своего замполита не защищаешь от горлопанов и провокаторов?

Подполковник Дергачев уже расставил для себя все приоритеты и рассудил, что безопаснее всего сейчас сидеть на одном стуле. И что внимать разумнее в первую очередь Данкову. Поэтому он проигнорировал риторический вопрос полит-бездельника, и продолжил поедать глазами генерала.

— Отвечай, подполковник, как так получилось, что сегодняшние политзанятия едва в побоище не превратились⁈ — поддержал своего политического зама хозяин кабинета, — Стыдно сказать, офицеры советской милиции за какие-то сосиски сцепились! Что там за история с распределением продуктов? И почему всё это вылилось в конфликт личного состава с замполитом РОВД? Ты не молчи, рассказывай, тебя сюда не из простого любопытства пригласили, Дергачев! Я знать хочу, как на самом деле всё было! В чем причина конфликта и как далеко он зашел. Если уж так случится и мне из министерства звонить станут, то я хотя бы идиотом не буду выглядеть. Ты понимаешь меня подполковник? Говори как на духу и врать мне не смей!

Получив от генерала карт-бланш на слив начальника политчасти РОВД, подпол с горемычным видом демонстративно бросил грустный взгляд на полковника Балмасова, тяжело вздохнул и начал сдавать глупую, и жадную Дуньку. Начальник УВД слушал его с нерадостным, но всё же интересом. А политотделец, напротив, никакого интереса к рассказу не испытывал. Слушал и кривился от слов сидящего напротив повествователя, как от зубной боли.

— Ты понимаешь, подполковник, что, как начальник, ты в первую голову будешь нести ответственность за это ЧП? — перебил Дергачева упитанный партийный предводитель, когда тот начал погружаться в детали, — Имей в виду, если весь этот позор вылезет за пределы вашего РОВД, я сам поставлю вопрос о твоём пребывании в партии!

Генерал досадливо поморщился, а вот начальник Октябрьского РОВД, наоборот, обретя вдруг уверенность, окреп голосом и ухмыльнувшись, направил тяжелый взгляд, с которым он когда-то колол отморозков, на рафинированного капээсэсника Балмасова.

— Это вряд ли, товарищ полковник! Один я ответственность нести не буду! — подполковник, сидевший до этой секунды с прямым позвоночником и на краешке стула, отбросив прежнее стеснение, уселся поудобнее, и откинулся на мягкую спинку генеральской мебели.

— Я дважды отказывался согласовывать Капитонову на должность замполита и вы это помните, Михаил Наумович! Официально и с наложением визы отказывался! Или вы уже забыли? — не замечая заинтересованного генеральского взгляда, Дергачев то ли насмешливо, то ли презрительно рассматривал вальяжного начальника политотдела.

— Вы же, Михаил Наумович, сами меня убеждали, что Капитонова ненадолго зайдёт в райотдел! На год, не больше. Улучшит свои жилищные условия и вы её назад к себе заберёте! Или я это, по-вашему, придумал? — лицо подполковника побелело, а нос и скулы его нервно заострились.

— Василий Петрович, а почему вы дважды не согласовывали Капитонову и были против замещения ею должности вашего зама? — снова перешел на «вы» генерал Данков, обратившись к Дергачеву.

— Потому что она подлая баба, товарищ генерал! Подлая и, извините, дура! — отвечал подполковник Данкову, но продолжая, тем не менее, глядеть в глаза комиссара УВД, — Имел, знаете ли, честь служить вместе с ней еще в Ленинском РОВД. Лет восемь назад или даже больше. Я тогда начальником розыска был, а она там в паспортном отделении сидела. Аттестованным инспектором. Так она уже тогда умудрялась мухлевать со всем, до чего её руки дотягивались. Потому и не хотел я Капитонову в свой райотдел пускать! Знал, что ничем хорошим это не закончится!

— Ты чего на человека наговариваешь, Дергачев⁈ — заколыхался пышнотелый Михаил Наумович, Евдокия Леонтьевна только при мне уже шесть лет в штате политуправления служит и ничего, кроме поощрений в личном деле у неё нет!

Балмасов уверенно светанул победным взглядом в сторону молчавшего Данкова.

— Товарищ полковник, может, потому и нет у неё взысканий, что она частью добытого с вами делилась⁈ Капитонова, товарищ генерал, решив, видимо, произвести на меня впечатление, призналась, что из семидесяти пар колготок, которые она от личного состава РОВД утаила, десять презентовала Михаилу Наумовичу. И продуктовых наборов в том же количестве, — подполковник тоже обратился суровым взглядом к Данкову.

Поняв по поведению Балмасова, что тот вознамерился убрать с плахи свою и Дунькину головы, поместив под топор его шею, Дергачев осознал, что терять ему уже нечего и пошел напролом. Зная областные расклады, он без особого труда просчитал, что с учетом недавних передряг, ресурсы политотдельца наверняка истощились. Вероятность того, что он переживет новый скандал и сохранит за собой должность, совсем невелика. Можно даже сказать, мизерна эта вероятность. Да и Данкову этот партийный бурдюк с протухшим салом, не брат и не сват. К бабке не ходи, а генералу на этом месте нужен свой человек. И никак не этот, весь в дерьме, товарищ Балмасов. Значит, этот афронт против полит-чиновника ему, Дергачеву, обязательно пойдет в зачет. Как оказанная услуга. Генералу, черт возьми, оказанная!

— Ты что такое говоришь⁈ — лязгая зубами, заблажил во весь голос начальник политотдела, — Да я тебя мерзавца в порошок сотру! Да я…

— Спокойно, полковник! — у генерала Данкова и голос тоже оказался генеральским, — Василий Петрович, вы отдаёте себе отчет, что сказанное вами сейчас может иметь самые серьёзные последствия? В том числе и для вас?

Строгий взгляд начальника областного УВД холодным шилом проник через зрачки в мозг Дергачева. Подполковник понял, что шутки, так и не начавшись, закончились. И, что, если он ошибся в своих считалках относительно взаимоотношений этих двух больших начальников, то на этом его служба в МВД тоже закончилась.

— Так точно, товарищ генерал, я полностью отдаю отчет и осознаю всю серьёзность мною сказанного! Я со всей ответственностью заявляю вам, что мой заместитель по политчасти Капитонова, злоупотребив должностью, незаконно распорядилась в свою пользу продуктовыми наборами в количестве около сорока штук. И в полном объёме утаила от коллектива семьдесят пар импортных женских колготок! Десять пар из которых, она, с её же слов, в качестве подарка передала присутствующему здесь полковнику Балмасову! И десять продуктовых наборов.

— Вы готовы изложить это письменно в виде рапорта на моё имя? — не обращая внимания на ужас в выпученных глазах, сидящего по правую руку полковника, твёрдо и, чеканя каждое слово, задал вопрос генерал Данков.

Подполковник неторопливо поднялся из-за стола и, одёрнув мундир, так же предельно внятно ответил.

— Товарищ генерал, я готов в течение десяти минут подтвердить письменно всё сказанное мной! Более того, если вы доверите мне опросить Капитонову, я уверен, что ничего, из ранее мне сказанного, она отрицать не посмеет. Если нужно, я прямо сейчас вернусь в РОВД и лично доставлю её к вам!

— Это лишнее, подполковник! Каждый должен заниматься своим делом. Я вас больше не задерживаю!

Поняв, что банк сорван, Дергачев поднялся и, не задвигая стул на прежнее место, четким шагом покинул кабинет. Попрощавшись с придворными в приёмной и забрав с вешалки фуражку, он с лёгким сердцем двинулся по широкой лестнице в сторону постового старшины.

Глава 6

Прервавшись с допросом Юдиной, я попросил у неё доступ к городскому телефону. Что ни говори, а генеральский звонок какие-то тектонические подвижки в Октябрьском РОВД наверняка уже спровоцировал. Не мог он их не спровоцировать. А поскольку я и есть изначальный катализатор в данном активном мероприятии, то сечь эту поляну просто обязан. Иначе запросто и непозволительно могу проморгать какой-нибудь из резских поворотов и оказаться на острых вилах.

Лидия Андреевна подняла трубку почти сразу, среагировав уже на втором звонке.

— Где тебя черти носят⁈ — взревела Зуева в трубку, как только поняла, что это

звоню я, — Почему ты не на рабочем месте⁈

Посредственную аналоговую телефонную связь данного времени победила молодость и темперамент моей начальницы. Все её слова, переданные мне через древний эбонит, услышала и Алла Юрьевна. И, покачав головой, недовольно поморщилась. Буд-то бы она сама недавно не ревела громче парохода на своего подчинённого Алёшу Вязовскина.

— Лидия Андреевна, когда я покидал кабинет начальника РОВД, то всех известил громко и внятно, что отбываю работать по делу! И вы этого не могли не слышать! В данный момент я нахожусь на ликёро-водочном заводе и допрашиваю ключевого свидетеля! — произнося последние слова, я со значением посмотрел на гражданку Юдину, давая тем самым ей понять, насколько серьёзно к ней отношусь.

— Прерывай допрос и срочно возвращайся в райотдел! — немного сбавила обороты начальница, — Тебя тут Дергачев обыскался! Он от генерала вернулся и очень хочет тебя видеть! Быстро в РОВД!

Аккуратно вернув трубку на место, я поднял глаза на завскладом. Юдина, не скрывая злорадства и маленькими глотками отпивая из кружки чай, ехидно посматривала на меня.

— Начальница твоя? — кивнула она на свой допотопный телефон с тряпочной обмоткой шнура.

— Начальница, — не стал отрицать я очевидности столь громогласного факта.

— Строгая? — всё никак не хотела униматься Алла Юрьевна.

— Как собака! Сама же слышала, как орёт, — опять попытался я потрафить своей свидетельнице, чтобы она отстала и дала мне спокойно допить вкусный чай.

— И правильно делает, между прочим! — похвалила спиртовая барышня мою начальницу, — С вами, разгильдяями, по-другому нельзя! Молодая?

— Если бы! — невесело изобразил я досаду, — За тридцатник ей уже! — делая вид, что не замечаю, как сползает ухмылка с лица Юдиной, вздохнул я. — Старушка!

— Ты давай, не рассиживайся, выполняй указание своего руководства, тебя там ждут! — моментально нахмурившись и, напрочь утратив интерес к чаепитию, начала выпроваживать меня спиртовая леди.

— Допью и поеду! — не приподнимая задницы, я с удовольствием потянул хорошо заваренного «индюка» из кружки, — Хороший чаёк у тебя, Алла Юрьевна! И сама ты вполне себе ничего! — перегнувшись через стол, я успел подхватить с тарелки треугольную печенюшку, прежде чем раздраженная хозяйка кабинета убрала её в сторону.

— Тебе, Корнеев, не говорили, что ты хам? — устремив на меня ледяной взгляд, поинтересовалась Юдина.

— Постоянно говорят! — легкомысленно отмахнулся я надкусанной выпечкой, — Если б ты только знала, душа моя, сколько вокруг злых и ничтожных личностей! Хорошо, что хоть с тобой мне повезло! Умная, красивая, да еще и чаем угощаешь! Может мне жениться на тебе? — я демонстративно, словно цыган на лошадиной ярмарке, начал осматривать женщину, — Хотя бы гражданским браком, а? Дня на три? Или даже дольше?

Мадам Юдина снова начала нехорошо краснеть и набирать в себя критический объём воздуха.

— И не вздумай грубить мне! — на корню пресёк поток зреющего возмущения, — Иначе вынесу постановление и закрою на десять суток! Для начала. Ишь, взяла моду на следователя гавкать!

Наверное, мне удалось достаточно достоверно состроить суровость на лице, потому что Алла Юрьевна поперхнулась и, еще больше покраснев лицом, закашлялась.

Хлопать её по спине я не стал. Собрав в папку все свои бумажки и, одним глотком допив чай, вышел из стеклянной комнатушки. Как бы там ни было, а тревога на душе висела камнем. Если приехав от генерала, Дергачев озаботился моими поисками, то это неспроста.

Прибыв в райотдел, я не стал тратить время на посещение Лиды, а сразу направился к подполковнику. Увидев меня, входящего в приёмную, секретарша указала рукой на дверь в кабинет.

— Заходи, чего замер? — в голосе начальника было всё, кроме откровенной злобы, — Почему тебя нет на месте?

— На «ликёрке» был товарищ полковник, — буднично ответил я, — Дело веду по хищению спирта. Наши опера из БХСС подсуропили.

— Понятно! — было видно, что ни хрена ему не интересно слушать про спирт. — Ты присаживайся!

Исполнив указание руководства, я расположился за приставным столом и, не дожидаясь дополнительных распоряжений, расстегнул папку.

— Да бог с ним, со спиртом! — заметив мои движения, отмахнулся Дергачев, — У меня к тебе другой разговор. Я тут отдельно поговорил с Зуевой и так получается, лейтенант, что всю эту возню с харчами замутила не Лида и уж, тем более, не эта тупая кобыла Капитонова. А ты! И никак иначе! Это, как так и почему? Ты только не ври мне, Корнеев, не надо! Мы тогда сильно с тобой поссоримся, если ты сейчас попытаешься дурочку здесь валять! Рассказывай, на хрена тебе было Капитонову так провоцировать и подставлять? Ведь не просто же так ты затеял эту комбинацию? Если честно, Корнеев, то не буду скрывать, удивил ты меня! Это я тебе, как опер тебе говорю. Удивил!

Я слушал Дергачева и продолжал возиться со своей папкой, искоса наблюдая за ним. Злости его в свой адрес я по-прежнему не ощущал. Это означало, что лыко попало в строку и, что скандал с Дуней не так уж и не в нос товарищу подполковнику.

— Тебя, чего, придавило, что ли? — нетерпеливо повысил голос шеф, — Чего ты умолк? Рассказывай по порядку и начинай со своих мотивов! По порядку и без пурги. Помни, что я сказал!

Я и раньше уже принял решение не скрывать причины своей неприязни к Евдокии Леонтьевне. Удовольствия от вранья начальнику РОВД я не получу никакого, а неприятностей огребу по первое число. В этом я и без предупреждений Дергачева ни разу не сомневался. Да и он пусть тоже знает, на что я готов пойти ради того, чтобы отстоять не по чину занимаемые мной квадратные метры. И да, я молод. Но зубаст!

— Товарищ полковник, а Капитонова с Тютюнником не родственники, случаем? Они не брат с сестрой? — договаривая фразу, я делал вид, что не замечаю, как брови подпола полезли на его лоб.

— Чего⁈ — на несколько секунд Дергачев растерялся, а потом начал разглядывать меня, словно я высморкался в его шторы, — Ты, Корнеев, вроде бы и не дурак, но я вижу, что ты меня не понял. Зря нарываешься, лейтенант, если я сейчас всерьёз начну злиться, то тогда и ты сразу шутить расхочешь!

— Да какие уж тут шутки, товарищ полковник! — решил я больше не дёргать нервного тигра за усы, — Сначала Тютюнник попытался у Гриненко хату отжать, а теперь Капитонова меня точно так же раскулачить решила. Вот я и думаю, что это есть такое? Либо в Октябрьском такая исторически сложившаяся традиция молодых грабить, либо эти двое из одного сучьего помёта. Может, вы мне подскажете, в чем я не прав и в чем тут дело?

К чести Дергачева надо сказать, что сходу орать он на меня не стал. Он стал задавать уточняющие вопросы. Много времени не потребовалось, чтобы он понял мои и дунькины мотивы в нашей с ней подковёрной борьбе.

— Ну, слава богу, у меня хоть в голове всё сложилось! — Дергачев, можно сказать, довольно откинулся на спинку стула, — А еще, скажи мне, лейтенант, как это ты так запросто жильё добываешь? Может, ты и меня научишь? И квартиры-то у вас с Гриненко не самые простые! Я начальник РОВД и у меня без малого двадцать лет выслуги, не считая армейских. Но живу я в обычной панельной трёхе. И, заметь, у меня она на четверых через райисполком получалась! А ты, как барин, в шикарной «сталинке» и один в трёх комнатах! Ты не подумай, я, как Капитонова не претендую, но как так получилось, Корнеев?

Расслабленный до самодовольства Дергачев смотрел на меня с живым и искренним любопытством. И, кажется, он на самом деле не собирался меня грабить по дунькиной схеме.

— С Гриненко, товарищ полковник, всё случайно получилось, честное слово! — решил я частично приоткрыться, — Это моя личная наработка еще с Советского. Я заводчанам помог, вот они и пошли навстречу нашему ходатайству. Повезло просто Стасу. А свою квартиру я тоже благодаря хорошим людям получил. Они практически родственники. Кровные, можно сказать! — я машинально потрогал то место на голове, куда мне по-родственному засветил младший Гудошников. — Они переезжали, вот и прописали меня в эту квартиру и она мне осталась. Скоро я женюсь, товарищ полковник. Наверное, — добавил я без особой уверенности. — Чтобы люди не завидовали насчет лишней площади.

— А вот это ты правильно! — одобрительно подался грудью на стол Дергачев, — Сам понимаешь, такие катаклизмы в райотделе нам больше не нужны! Вот это ты молодец, правильно думаешь! Зуева? Или Копылова?

Эвон как! А я-то думал, вернее, надеялся, что о моих похождениях знаю только я и их непосредственные участники. Ай да Дергачев! Ухо с ним следует держать востро!

— Ты, что же, Серёжа, и, правда, думаешь, что ты здесь самый умный? — как сытый котяра, разглядывающий под своей лапой мышь, хищно улыбнулся мне подполковник, — Ты, сынок, не забывай, что ты не в совхозе «Рассвет» денежное довольствие получаешь!

Пришлось развести руками, демонстрируя своё полнейшее согласие со старшим товарищем. С тем, что я далеко не самый умный в этом кабинете, как минимум.

— Ты вот что мне скажи, — приняв серьёзный вид, продолжил разговор Дергачев, — Ты по поводу Капитоновой что умыслил? Вслед за Мухортовым решил её отправить? Рукавицы шить?

— Нет, мне это без надобности, Василий Петрович! — счел нужным я разбавить официальщину человеческим общением, — Мне будет достаточно, если её просто по отрицательным мотивам из МВД уволят. Чтобы восстановиться не смогла и гадить мне не продолжила.

— И здесь мыслишь правильно, лейтенант! Одобряю! — подполковник посмотрел на меня с уважением, — Два замполита из одного РОВД на кичу, это слишком! За два месяца и из-за одного и того же лейтенанта. Чересчур, слишком! Никто не поймёт!

Мне сказать было нечего, а Дергачев о чем-то задумался. Минуты две мы сидели молча.

— Но доказуха на эту тварь должна быть железобетонная, Сергей! — очнулся от своих мыслей подпол, — Есть у тебя такая фактура на Капитонову? Чтобы, коснись что, она не вывернулась? Ты не торопись, лейтенант, ты подумай. Мне нужно это точно знать!

Я не торопился. Сначала подумал, а потом начал доставать нужные бумажки из своей папки.

— Не вывернется, товарищ полковник! — заверил я Дергачева, — А, если надо всё закрепить по-взрослому, то имеет смысл прямо сейчас с ней поработать. Пока она еще тёплая. А, значит, есть вероятность, что поплывёт. Вот и закрепим! Прикажите ей прийти!

Дергачев какое-то время изучал мою физиономию, а потом начал что-то хаотичное черкать карандашом на лежащем на столе листке.

— Я это генералу и предложил! — решившись посвятить меня в верховные игрища, вздохнул он, — Мне сказали, что каждый должен заниматься своим делом. Так-то, Корнеев! С одной стороны, совсем спускать на тормозах он это дело не собирается. Но Капитонову почему-то никто не трясёт. А она сама и её начальство из политотдела, уж ты мне поверь, времени сейчас зря не теряют! Ты прав, её по горячему трясти и колоть надо! Чтобы, пока она находится в панике и растерянности, признанку написала, и раскаялась. Тогда точно не спрыгнет!

Знамо дело, всех раскладов Дергачев мне сейчас не открывает. Однако и из того, что я вижу и знаю, выходит, что, скорее всего, надвигается грандиозный шухер. И мальчиком для битья начальник областного УВД, по всему, видит не Дергачева. А уж, тем более, не меня. Мелок я по их масштабам. Как вошь, мелок. Это хорошо. Но, то, что Дуньку всё еще не взяли в шенкеля, это плохо. Это означает, что генерал Данков всё еще взвешивает ситуацию и боится перегнуть палку. Иначе сейчас бы здесь уже роились старшие опера из областного ОБХСС и обмундированные в зелёную форму человечки из Инспекции по личному составу. Но этого ничего нет. Никто Дуньку не трясёт и нам с Дергачевым не даёт этого делать. Ну да оно не шибко большая беда. Беда была бы, не будь я старым, битым-перебитым ментом. Пришло время доставать из рукавов козырных валетов.

— Не переживайте, товарищ полковник! — мне по-настоящему стало жалко Дергачева и его почти двадцать лет выслуги, — Не спрыгнет Евдокия со сковородки! — я протянул ему два приходника из бухгалтерии городского Управления торговли.

— Что это, Корнеев? — оказывается, Дергачев без очков мелкий шрифт не читает.

Покосившись на меня, будто расстегивает на моих глазах ширинку, он достал из ящика стола футляр с очками и начал вооружать свои глаза.

— Это, что, получается, ты из своего кармана больше тысячи выложил⁈ — начальник РОВД, теперь уже смотрел на меня не как кот на мышь. Он смотрел, как полярная сова смотрит на лемминга. Тараща глаза и с одинаковой периодичностью моргая ими.

— Мне, Василий Петрович, для нашего коллектива полутора тысяч рублей не жалко! — не скупясь на пафос, ответил я руководству, — Во-первых, Капитонова теперь точно уже не вывернется, а во-вторых, мне моя квартира дороже этих денег, уж вы поверьте! Да и не пропадут эти деньги, отдаст мне их Дунька!

— Я же помню, что кроме бумаги на продукты, я гарантийное письмо подписывал! На хрена тебе было свои деньги платить? — Дергачев рассматривал меня с навечно впитанным ментовским подозрением и одновременно, с жалостью доброго санитара из психушки.

Оно так. Всё-таки, это пока еще страна непуганых идиотов. И относительно честных людей. Даже занимающих должности начальников РОВД. А, главное, не приходилось еще Василию Петровичу до крови бодаться с финансово-бандитскими ОПГ в присно памятные девяностые года этого столетия.

— Товарищ полковник, зато никто не сможет применить административный ресурс и спустить на тормозах эту делюгу! Если этого не захочу я! Ни Данков, ни ТОРГ, ни прокуратура. И вы тоже не сможете! Никто не сможет!

Теперь Дергачев на меня смотрел уже не, как на лемминга. И не, как на мышь. Не понял я этого его взгляда до конца.

Сняв очки и спрятав их сначала в футляр, а потом в стол, подполковник какое-то время крутил в руках карандаш. Потом воткнул его назад в стакан и всё своё внимание обратил на меня.

— И что дальше, лейтенант? — не будешь же ты предлагать мне ехать с этими корешками к Данкову⁈ Он мне четко дал понять, чтобы я не лез в это дело. Что Капитоновой будут заниматься другие люди. Запомни, Корнеев, на таком уровне лишнюю суету не любят и не прощают! Проявлю настырность и получу по зубам. И, скорее всего, без выходного пособия!

Дергачев снова взял со стола в руки приходники и с явным сожалением рассматривал их.

Надо было аккуратно и с максимальной деликатностью вложить ума и квалификации в голову шефа. Сейчас-то он особо не обратит на это внимание, а потом неизбежно будет прокручивать наш разговор. Да ну и хер с ним, вроде бы не дурак и должен понять всё правильно. И оценить.

— Вы, товарищ полковник, генералу Данкову сейчас всё-таки позвоните! — увидев наполняющиеся свинцом глаза начальства, я начал излагать свои мысли быстрее, — Только вы этим звонком не назойливость свою проявите, а окажете генералу неоценимую услугу! — успев разродиться с морковкой до того, как Дергачев начал орать, я умолк.

— Ну, чего ты опять заткнулся, Корнеев⁈ — наполовину жалостливо и наполовину раздраженно взвыл подполковник, — Что у тебя за манера, лейтенант, над начальством изгаляться и нервы ему мотать⁈ Говори, что ты там опять наиезуитствовал?

— Полагаю целесообразным предупредить начальника УВД области о грядущих неприятностях, товарищ полковник! — принялся я втолковывать Дергачеву преимущество хода конём, — Вы сообщите ему, что по появившейся у вас по приезду в РОВД информации, обделённые колготками райотдельские женщины готовят коллективную жалобу в инстанции. В том числе и в московские. Что вы провели необходимую работу, но стопроцентной уверенности по части, касающейся локализации этих жалоб, у вас нет. Поскольку возмущение женщин относительно действий Капитоновой вышло из-под контроля.

Дергачев пока еще до конца не догнал, но глаза его смотрели осмысленно.

— Он вам обязательно задаст вопрос, каким вы видите решение этой проблемы. Точно задаст! — нагло заверил я подпола, — Вот тогда вы упомяните про эти приходники и добавите, что некий лейтенант, готов пуститься во все тяжкие. Насчет жалоб в инстанции всё правда, бабы вслух грозились на политзанятиях. Они уже вразнос пошли, никто их не остановит, товарищ полковник! Ни бог, ни черт и не герой! Уж анонимок-то они точно не один десяток разошлют и вы это не хуже меня знаете! И Данков это тоже знает!

Глава 7

— Ты где шатаешься? Почему не на месте? — увидел я у двери в свой кабинет Зуеву.

— Я, Лидия Андреевна, шататься вообще не имею привычки! — для пущей убедительности заявленного, я даже поднял вверх указательный палец, словно уроженец Хасавюрта, — Не шатаюсь я, Лида, потому, что веду трезвый образ жизни!

— Но тогда почему ты отсутствуешь на рабочем месте в рабочее время? — нипочем не хотела сдаваться моя начальница, — Где ты отсутствовал почти час? — она демонстративно посмотрела на свои наручные часики, — Опять у Ирки Алдаровой кофий распивал?

Я стоял и смотрел на суетливое мельтешение своего непосредственного руководства и расслабленно размышлял. Размышлял о том, какая же всё-таки интересная у людей жизнь! В отличие от меня. Вот стоит передо мной целый капитан милиции и голова её, помимо вменяемых мыслей и какого-никакого разума, наполнена целым ворохом очень ярких, но абсолютно бессмысленных эмоций. И она готова ради этой искрящейся мишуры расстраиваться сама и меня расстраивать тоже. Она готова с безоглядной настойчивостью мешать мне жить.

— Ты, Лида, девушка хоть и очень умная, но уж извини меня, слишком красивая! — с разоблачающим осуждением укорил я Зуеву.

Начальница, не сумев связать воедино обрывки моей логики, слегка зависла и теперь смотрела на меня без прежней уверенности.

— Где ты был? — не желая выпускать меня из пут виноватости, продолжала гнуть свою линию капитанша.

— Был я, Лида, у начальника РОВД, — вывалил я ей чистейшую правду, — Сидели мы с Василием Петровичем и размышляли, что же теперь с тобой делать? — я осмотрел её с ног до головы и остался доволен. Лидия Андреевна была хороша.

— При чем здесь я? — пытаясь казаться равнодушной, вскинула подбородок Зуева. — И кто ты такой, чтобы Дергачев с тобой меня обсуждал⁈ — окинула она мою фигуру высокомерным взглядом.

— Скандал великий назревает, Лида! И ты в этом скандале самое ключевое звено! — ласково ткнул я указательным пальцем в миниатюрную левую грудь Зуевой. — Провалили вы распределение продуктов, товарищ капитан! Не оправдали вы наше с Василием Петровичем доверие, товарищ Зуева!

— Ты… Ты! — Лидия Андреевна от возмущения начала задыхаться, — Ведь это ты убедил меня написать ходатайство на наборы и пойти с ним к Дергачеву!

— Да я! — не пряча глаз от возмущенного взгляда, кивнул я, — Доверился я тебе. А теперь сомневаюсь, что такое решение было верным!

— Сомневаешься? — опять растерялась ничего не понимающая Зуева, — В чем ты сомневаешься? Почему?

— Я, Лида, во всём сомневаюсь! — тем же указательным пальцем я опять ткнул начальницу в грудь. Но уже в правую. — Во всём и всегда. Такой уж я, Лидия Андреевна, человек!

Лида обескуражено хлопала глазами. А я не стал дожидаться, когда она осмыслит происходящее и, поняв, что ей бессовестно морочат голову, взъярится. Я сделал два шага к своей двери и, быстро провернув ключ в замке, скрылся в кабинете. Сразу же заперевшись на защелку.

В дверь ломиться за мной никто не стал и я уселся за стол. Как бы оно ни было, а следственную работу полагалось работать.

Через час в дверь всё же постучали. Людей я на это время не вызывал, но таиться всё равно не стал. Открыв запор, я распахнул дверь, ожидая увидеть за ней свою беспокойную руководительницу. Но я не угадал, в дверном проёме стоял опер Дьяков, а за ним какой-то мужик самого, что ни на есть, пролетарского вида.

— Дай пройти! — сдвинул меня вовнутрь моего офиса опер Слава, — Не фига мне человека зря светить!

Пролетарий, проворно зашмыгнул вслед за опером и без разрешения уселся на один из стульев.

— Ты по «ликёрке» просил знающего человека тебе подогнать, — пожимая мне руку, напомнил Дьяков, — Знакомься, это Лёня Шемякин. Погоняло Копыто. Работает там на транспортном участке грузчиком. Он готов поспособствовать твоему расследованию.

Я оглядел Лёню. Мужичок годов пятидесяти был совсем невелик для профессии грузчика. И одет он был не в такелажную спецовку. Но в это время мало кто имеет возможность получить казенную спецодежду. Если, конечно, он не сварщик или не машинист тепловоза. В основном все работают в собственной и уже изношенной подменке.

— Чё смотришь, начальник, не стесняйся, спрашивай! — лицо гражданина ничего, кроме лёгкой насмешки не транслировало.

Услышав хорошо знакомые интонации, я автоматически перевёл взгляд на запястья и кисти рук посетителя. Руки у Лёни Шемякина, как и положено, были расписными. Полный джентльменский набор. С перстнями и картинками на две судимости тянувший.

— Ты на его грабли не смотри! — правильно понял мой взгляд и паузу Дьяков, — Лёня правильный бродяга! И к работникам уголовного розыска относится с уважением. Ведь так, Лёня?

— Всё так, начальник, всё так! — не поворачивая головы на своего куратора из уголовки, продолжал тонко ухмыляться в мою сторону агент Шемякин, — Спрашивайте, что вас интересует, гражданин следователь! Не для посмотреть же вы меня сюда вытащили!

Отметив, что жулик в обращении ко мне перешел на «вы», я удовлетворённо усмехнулся. Зеки и гаишники, это самые лучшие в мире психологи. И уж, если Лёня решил, что находящийся перед ним лейтенант достоин уважительного «вы», то значит, в его глазах я стою выше по ранжиру, чем его патрон из розыска.

— Лёня, это, что означает? Леонид или Алексей? — не стал я торопиться в выведывании крамольныхспиртовых истин.

— Леонид. А что? — удивлённо хмыкнул уголовный барабанщик.

— А как отца звали? — продолжил я, раздражая опера Дьякова, тратить его драгоценное время.

— Семён. Семён Иванович, — откинувшись назад и склонив голову набок, разглядывал меня штатный ровэдэшный стукач.

— Слушай, Вячеслав, ты иди по своим делам, чего тебе тут время терять! — обернулся я к оперу, — А мы тут с Семёнычем чайку попьём и заодно поговорим насчет моих дел скорбных и интересов спиртовых. И как только наговоримся, я тебе позвоню в кабинет.

— Не надо звонить, Лёня мне пока без надобности, — подумав, решил Дьяков, — Аккуратно выведи его на улицу и пусть себе гуляет. — Бывай, Лёня! — весело попрощался Дьяков со своим осветителем, не снизойдя до рукопожатия.

А вот это не есть профессионально, отметилось в моём мозгу. Меня, когда я еще только начал оперить, мой старшой учил не выказывать пренебрежения к подсобному аппарату. Да, само собой, держать их надо в строгости, но, если это не совсем уж конченная мразь, то в человеческом отношении им отказывать нельзя.

Стажироваться мне в самом начале карьеры пришлось у старшего опера Аблаватского. Который еще в старые дремучие времена шестидесятых не только ловил карманников, но и дважды внедрялся в бандитские формирования. В результате первого внедрения он и получил удар ножом в печень. Никто не верил, что он выживет. Но он не только выжил, но и не испугался пойти в банду во второй раз. А это я вам скажу поступок. Это, как второй прыжок с парашютом. Ты уже всё понимаешь и от этого понимания страх тройной. Только вот спасительного парашюта у опера Аблаватского тогда не было. Ни в первый раз, ни во второй.

Легендарный Анатолий Ефремыч Аблаватский учил меня очень многому. И среди многого прочего, натаскивал, как правильно строить оперское общение с подсобным аппаратом.

— Ты запомни, Сергей, даже с проститутками нельзя разговаривать, как с проститутками! — его маслины-глаза блестели задумчивостью, — Во-первых, они гораздо меньшие бляди, чем те, что сидят через эту площадь! — кивнул он на окно, за которым возвышался мраморный обком. А во-вторых, у проституток при всей их натренированности на скотское к ним отношение, очень трепетная психика. Они за душевное отношение, да на контрасте, такого тебе поведают, что ты ахнешь!

С агентами, биография которых позволяла не брезговать ими, Ефремыч всегда разговаривал без какого-либо намёка на их двуличность. Обращался к ним всегда по отчеству, если те не были намного младше. И еще он частенько называл их разведчиками. При слове «разведчик», плечи у всех без исключения стукачей гордо распрямлялись и было видно, насколько им это приятно.

На свою крайнюю проруху майор Аблаватский нарвался уже при мне. Когда я отслужил под его началом уже месяца три-четыре. Как-то по пути на плановую встречу со своим «шуриком» он решил проверить по месту жительства одного стрёмного жулика. Недавно освободившегося и состоявшего у него на связи. Стукачок был мутный и вербовали его другие оперские люди в лагере. ИТУшные опера с него брали подписку о сотрудничестве. Но что-то в нем Аблаватскому не нравилось, что-то его настораживало. Потому и решил зайти нежданчиком. И зашел. Крепко зашел.

У агента в гостях находились четверо не единожды сиженных корешей. Злые и один синее другого. Синее, это от большого количества лагерных наколок.

Хозяин квартиры от растерянности или от страха, а скорее всего, от того и другого, повёл себя неправильно. Вместо того, чтобы ситуацию развернуть в сторону компромисса, он спровоцировал агрессию своих гостей на заявившегося опера.

Вместо обыденной проверки документов и профилактической беседы получилась безобразная потасовка. В ходе которой старшего опера кто-то из жуликов несильно ткнул в руку ножом-выкидухой.

Анатолий проявил решительность и не стал зачитывать ублюдкам билль о правах. Выдернув из оперативной кобуры пистолет, он всадил пулю в лоб тому, кто держал в руке нож, измазанный его кровью. Отряд скандалистов сразу же заметил потерю бойца. И моментально обрёл сдержанность в словах и поступках. Трудно было этого не сделать после грохота выстрела в семнадцатиметровке однушки. Да еще когда мозги их товарища серыми брызгами и ошмётками вместе с кровью залепили желтые обои пустой стены. На Аблаватского они уже не кидались. Однако через минуту обсосы пришли в себя и начали быковать. Обещая майору дорогу дальнюю и казённый дом. Подробно грозились дать показания прокурору о незаконных бесчинствах опера и об безосновательном убийстве ментом их невинного дружбана.

И ведь усадили бы лет на двенадцать мужика. Труп, вот он. Свидетелей аж четверо. На посадку троих ментов хватит. И хрен бы кто доказал на суде, как оно было на самом деле. Даже при наличии сочувствия у судьи и прокурора.

Ефремыча спасли его собственные крепкие нервы. Да, холодный разум и нервы. Он под стволом выстроил всех четверых у стены и хладнокровно расстрелял их. Делая по одному выстрелу в каждую беспутную голову. Потом пошел на кухню, собрал все ножи и вилки, и разложил их в руки убиенным. И только поле этого он выдвинулся из хаты, чтобы позвонить в дежурную часть РОВД.

Прокуратура и Инспекция по личному составу мытарили Аблаватского примерно месяц. Майор стоял на своём и опровергнуть его версию было некому. Все остальные участники конфликта молча лежали и,будучи невостребованными, покрывались инеем в морозилке морга. По расположению трупов, по трассологии и по баллистике у прокурорских сходилось далеко не всё. Но старший опер держался, как скала. Сначала от него отстали, а потом и вовсе наградили медалью «За отличную службу в охране общественного порядка».

Да, что-то отвлёкся я. Короче, именно этот чел прививал мне культуру общения с «шуриками».

— Ты как Семёныч относишься к «купчику» из «индюшки»? — доставая из тумбочки початую пачку чая со слоном на этикетке, спросил я. — Ты извини, но блатную кашу я не употребляю, не нравится мне она! Во рту от неё горечь и сердце колотится, как подорванное.

— И правильно делаешь, начальник! — одобрил моё неприятие чифиря Копыто, — Зачем тебе черные зубы? И сердце чифирь садит. Сильно садит! Долго чифиристы не живут.

Я так и не понял почему, но Шемякин снова обращался ко мне на «ты». Впрочем, меня это и раньше не шибко коробило.

Так, в бытовых заботах и приготовлении достойного «купца», мы и провели минут десять. Взаимно делясь при этом рецептами правильной и экономной заварки «индюшки».

Держа мухинский стакан с огненным «купцом» двумя пальцами за край и под донышко, Лёня шумно и с явным удовольствием сёрбал напиток. Оставив без внимания несколько шоколадных конфет, он, как правоверный сиделец, увлёкся «дунькиной радостью», то есть, карамелью «подушечка».

Чтобы не выделяться, я не стал доставать из тумбочки свой персональный бокал и тоже воспользовался гранёным стаканом. Вспомнив свои прежние рабочие отсидки в камерах различных СИЗО, я, зацепив мизинцем и большим пальцем гранёную стакалыгу, тоже принялся смаковать удачно заваренный чаёк.

— Ты будто у «хозяина» бывал, начальник! — щуря свои бесцветно-серые глаза, подначил меня Лёня Копыто, — С посудой обращаться умеешь, и «купчика» заварил знатно! Тут недавно Дьяков баял, что дело ты ведёшь по воровству спирта на нашем заводе? И, что помочь тебе надо. Так?

— Так, Семёныч, всё так! — шумно втянул я в себя горячую терпкость, — Веду я дело по стыренной спиртяжке. И от помощи твоей не откажусь, если помочь мне пожелаешь. Но ты чего печенье-то не берёшь? Угощайся!

— Не, начальник, с печеньем пусть фраера из первоходов чай пьют, а уж я с конфеткой, как положено! Так удовольствия больше и изжоги не будет. Язва у меня начальник! На втором сроке эту заразу подцепил. Все туберкулёз из мордовских лагерей привозят, а я язву, мать её ети!

Леня стесняться и скромничать не стал. На моё предложение повторить чайную церемонию он, степенно вытерев серым платком лицо и шею, с достоинством согласился.

Залив кипятком литровую банку наполовину, я, не щадя запаса, сыпанул туда заварки. Накрыв банку блюдцем, сверху я еще нахлобучил свою форменную шапку. Под ней «купец» настаивался лучше всего. Вывалив на столовскую тарелку из кулька «подушечек», я взялся пытать Шемякина.

— Скажи мне Семёныч, как можно за месяц украсть со склада почти три тонны спирта? — бросив в рот карамельный голыш, осыпанный сахаром, я начал его гонять языком. — Как столько спирта можно вывести с завода? Охрана в доле?

Лёня приподнял за тесёмки шапку и с любопытством глянул на дегтярного цвета содержимое банки.

— А с чего ты взял, начальник, что с завода вывозят спирт? — решив, что чай настоялся достаточно, Шемякин начал его разливать по стаканам, — Я вот думаю, что с завода он выезжает уже в виде водки. Сам подумай, на хрена в городе кому-то спирт нужен, если водку продать проще?

Я в задумчивости придвинул к себе стакан.

— Если хочешь поймать тех, кто именно спирт с «ликерки» тянет в город, то обрати своё внимание на Васю Юртайкина. Он у нас в транспортном работает. Но три тонны, это не про него. Он в смену не больше десяти-двенадцати литров тырит.

— Как это? — отхлебнув из стакана, уставился я на ценный источник. — Этот Вася спирт вёдрами выносит?

— Не, начальник, спирт ему кобыла вывозит. У нас четыре единицы гужевого транспорта на участке числятся. И две из них «вывозные». — Лёня опять с превеликим удовольствием отхлёбывал из стакана. — Чего не спрашиваешь, как вывозят спиртягу?

— Как вывозят спиртягу? — послушно повторил я вопрос на миллион.

— Ты, начальник, оглобли проверь на телегах! — словно конь заржал Шемякин, — На двух телегах оглобли из труб сварены. Им из дерева положено быть, чтобы дешевле было, а они из труб! Вроде бы как для крепости и надёжности. Сверху дырка болтом глушится и снизу тоже дырка с болтом для слива. Так-то, начальник! Но всё равно, это никак не три тонны в месяц! — выдав сакральную истину, Лёня утратил интерес к беседе и сосредоточился на употреблении напитка.

— Семёныч! — негромко, но настойчиво подергал я Шемякина за руку, — Семёныч, а мне всё-таки про три тонны узнать надо! Ты напряги свой ум, Семёныч!

— Ну так и узнай! — не стал отговаривать меня сексот от любопытства, — Возьми за яйца пидараса со спиртового склада и узнай!

— Какого еще пидараса? — не поняв, сказанного Копытом, я затупил. Но потом почти сразу догнал.

— Того самого пидараса, который Алёша Вязовскин! Он на спиртовом складе кладовщик, — подтвердил правильность моих мыслей Лёня. — Он с прежним завскладом в самых доверительных отношениях был! Ты его поспрашай, начальник! Как следует, поспрашай!

Глава 8

— Ничего страшного с тобой не случится! — оборвал мои возражения Данилин, когда я попытался отбиться от выезда на какое-то не совсем понятное происшествие. — Все поддежуривают, и ты не барин, не развалишься!

Коллеги, как шмели загудели, одобряя выбор начальника. И сильно не одобряя моё желание спихнуть этот венценосный выбор на кого-то из них.

Надо признать, что попытку отбрехаться и спрыгнуть с дополнительной работы я предпринял просто по инерции. Исходя из нормального человеческого нежелания работать сверх меры. Сверх установленной самим себе на сегодня нормы процессуальных действий. Однако Данилин был по-своему прав. Более того, он был еще и в своём праве начальника.

Утренняя оперативка заканчивалась, майор от души и в охотку проорался. Все следователи от него свои пряники уже получили и теперь только ждали команды на выход. Но на селекторе заморгала красная лампочка, под которой было подписано «ОДЧ». Вновь заступивший оперативный дежурный решительно потребовал от начальника следствия процессуального подкрепления в свою дежурную смену.

— Иди, Корнеев! — недовольно поморщился Данилин, — Слышал же, занята дежурная группа. И часа два еще будет занята. На выезде они. Кому-то от нас всё равно ехать придется, а ты уже почти месяц не поддежуривал. Так что не зли меня, Корнеев! Иди в дежурку!

Коллеги опять, как по команде, забубнили, без конкретных имён упоминая молодых и наглых следователей. Не желающих добросовестно переносить все тяготы и лишения почетной милицейской службы.

Тяжело вздохнув, я медленно обвёл пристальным взглядом неблагодарных сослуживцев. Потом встал, достаточно громко бормоча себе под нос, что на алтарь Октябрьского РОВД мною больше не будет положено ни одной палки колбасы. И на этой ноте гордо покинул кабинет начальника СО.

В дежурке, куда я, не заходя к себе, спустился от шефа, меня встретил Гена Радченко. На левом рукаве его кителя была пристроена красная повязка дежурного по РОВД. Состоящий в должности оперативного дежурного Серёга Аскер-заде отбыл в свой очередной отпуск. Отдыхать он уехал на горные хребты своей малой, но исторической родины. Ровно поэтому старший участковый инспектор Октябрьского РОВД капитан Радченко по официальному приказу Дергачева замещал его сегодня в дежурке. Сегодня и весь следующий календарный месяц.

— Здорово! — радостно пожал он мне руку, видимо не ожидая, что вопрос с дополнительным следаком решится так быстро. — Сейчас из уголовки Гусаров спустится и можете ехать! Это хорошо, что Данилин тебя прислал, а то с транспортом жопа полная! Все экипажи ОВО и ППС по своим углам разъехались, смены сдают, — простодушный Гена чуть не светился от счастья.

Настроение в данный момент у меня и так было не самым лучшим. И по этой причине я не стал сдерживать своих юношеских капризов.

— У вас в милиции с транспортом жопа, а я-то каким боком при этих прискорбных обстоятельствах? Скажи мне, Гена, чему ты так рад?

Судя по возникшей растерянности на лице капитана Радченко, своё жлобское удивление у меня получилось изобразить достоверно. Он стоял и, хлопая глазами, удивлённо рассматривал моё неприветливое лицо.

— Ну ты же на машине, Корнеев! — отморозился наконец-то оперативно дежурящий капитан, — Я же видел в окно, как ты на своей машине на службу подъехал! Вон она стоит, твоя машина! — ткнул он в сторону забранного решеткой окна, за которым действительно стояла моя «шестёрка».

— Ну так это моя личная машина, Гена! Она стоит и стоять будет! — заверил я дежурного халявщика, но не партнёра, — Ты, Геннадий, с какого это перепугу вдруг решил, что я буду тратить технический ресурс своего личного автомобиля на борьбу с преступностью района? Не говоря уже о бензине, Гена! — уже жалея в глубине души, что пустился в гнилую демагогию, продолжил манерничать я.

— Правильно он говорит! — раздался из-за моей спины голос Бори Гусарова, — Ты, Радченко, не наглей, ты вызывай ОВОшный экипаж! Нипочем не обязан следователь Корнеев свою машину по колдобинам бить! — Боря заговорщицки подмигнул и после этого мне окончательно стало стыдно.

— Ладно, Радченко, давай адрес и вводи в курс, что там случилось? — обратился я к оперативному дежурному, убеждая себя, что лично он не имеет никакого отношения к моим проблемам.

— Гагарина сто пятьдесят девять, — мигом оживился капитан Гена, — Машину там разбомбило!

— Какую машину⁈ — переглянулись мы с Гусаровым, — Как разбомбило? Ты чем обкурился, Геннадий? Миру-мир на дворе! Война уже тридцать три года, как закончилась!

— Так и разбомбило! — огрызнулся Радченко теряя терпение, — Гирю на машину сверху сбросили! Кто и с какого этажа, неизвестно. Но так-то там шестнадцатиэтажка. Звонок через ноль два прошел, так что побыстрее езжайте и разбирайтесь! Хорошо хоть внутри никого не было, когда прилетело!

— Эксперта давай! — теперь уже я был в своём праве требовать полного комплекта.

— Нет у меня эксперта для тебя, Корнеев, — начал затравленно озираться дежурный, будто высматривая затаившегося где-то тут криминалиста. — Сытников на выезде, а остальные двое еще неделю будут в Волгограде квалификацию повышать. Кирюшкин после суток. Чего ты тут придуриваешься, ты же и сам всё это знаешь!

— Знаю! — покладисто кивнул я, — Но для порядка спросить был обязан! В любом случае, Гена, ты шумни по рации, чтобы эксперта нам сразу же подвезли, как только он освободится!

— Даже не сомневайся, сразу подвезут! Участковый там уже! — зреющим пивным пузцом Радченко ненавязчиво начал вытеснять нас с Гусаровым из дежурки на оперативный простор. — Вы только побыстрее езжайте на место, а то, не дай бог, раньше вас туда ответственный из УВД заявится! Тогда все вместе наплачемся!

Над последней фразой дежурного, мы с Гусаровым не сговариваясь, усмехнулись. Обязанность организовать своевременный выезд группы на место, всецело лежала на Геннадии. А, значит и плакать, если что, предстоит ему в одиночестве. Без нас с Борей.

— Не ссы, Гена, считай, что мы уже в пути! — похлопал я по плечу Радченко, — Пойду, только папку с бланками заберу из кабинета, и сразу выдвинемся. А ты Боре пока талонов на топливо отсыпь!

Талонов на бензин я так и не получил. На месте происшествия мы были уже минут через десять-двенадцать. Сто пятьдесят девятый дом стоял между двумя себе подобными шестнадцатиэтажными одноподъездными «свечками».

«Разбомбленная» ярко-красная «шестёрка» была припаркована почти ровно перед подъездом. Через сохранившиеся стекла было видно, что в её салоне царит бардак. Подъехав к ней со стороны заднего бампера, мы с Борей вылезли наружу. Только тогда, когда встал в полный рост, я заметил в крыше аккуратную, размером с футбольный мяч, дыру.

На лавочке детской площадки сидел одетый по форме участковый Ярыгин и какой-то крупный мужик. Годов, этак под сорок и с, не по возрасту, нахальным чубчиком. Свисающим на выразительные надбровные дуги и на низкий, в два пальца, лоб.

Увидев нас с Борей, Ярыгин поднялся с лавки и, взяв под локоть мужика, направился вместе с ним к изуродованной машине. Мужик был безучастен. Как к происходящему с ним, так и ко всему, в целом, окружающему его миру. Он, как сомнамбула, послушно двигался синхронно с участковым в нашу сторону. В глазах его была пустота и беспросветный депрессняк.

— Хозяин? — кивнув на потерянного бедолагу, спросил Ярыгина Гусаров.

— Хозяин, — ответил тот, с жалостью оглядывая почему-то «шестёрку», а не её тормозного владельца. — Это ж надо, такую машину угандошили! Новая, муха еще не е#лась! Двадцать семь километров пробега, — словно об одушевлённом предмете рассуждая, с жалостью оглядывал участковый тачку цвета свежей крови.

— На! — Ярыгин достал из кармана маленький пузырёк темного стекла и клочок ваты. — Скорая приезжала, я у них нашатырь отобрал. По-другому ты его не допросишь.

Молодец Ярыгин! Надо же, какой умница! Участковый, действительно поступил в высшей степени профессионально. Отвинтив крышку с пузырька, я смочил ватку вонючей аммиачной жидкостью.

Поднеся нашатырь к ноздрям потерпевшего, я заметил, что он всего лишь поморщился, но дергаться, как это обычно в таких случаях бывает, не стал.

— Шкатула Алексей Евсеевич, — Начал представлять мне терпилу участковый Ярыгин, — Вот его паспорт и справка-счет на машину! — протянул он мне документы.

Я взял паспорт Шкатулы и начал его просматривать. Через две страницы я наткнулся в документе на авиабилет, из которого следовало, что вчера в десять тридцать утра он прилетел к нам в среднюю полосу из Сургута. Еще из этого паспорта следовало, что гражданин Шкатула состоит в браке с такой же Шкатулой, но только Татьяной Ивановной. Прописан Алексей Евсеевич был не здесь и не поблизости, а в далёких отсюда ебенях. Где-то в частном секторе пригорода на улице Тополиной.

— Мужик, ты как здесь оказался? — ткнув еще раз под нос Шкатуле ватку, задал я свой первый вопрос.

— Оказался… — слабо кивнув головой и глядя невидящими глазами сквозь меня, ответил Алексей Евсеевич.

Придвинувшись вплотную и перекрыв собой видимость со стороны подъезда, Гусаров влепил гражданину Шкатуле крепкую пощечину. Осмысленности в глазах потрясённого мужика сразу прибавилось. И прибавилось намного. Вот спрашивается, на хера медики столько дефицитного нашатыря зря переводят?

— Ты чего здесь делаешь, мужик? — повторил я свой вопрос расстроенному человеку, — Что случилось с твоей машиной, Алексей Евсеевич? Ведь это твоя машина? — указав пальцем на изуродованную «шестёрку», начал я сыпать интересующими меня вопросами, пока Шкатула вновь не ушел в себя безвозвратно.

Постепенно оживая и опасливо косясь на Борю, Алексей Евсеевич начал давать свои первичные показания.

Со слов Шкатулы выходило, что работает он на севере нашей родины вахтовым методом. Помощником бурильщика в НГДУ. В нефте-газодобывающем управлении, то есть. Вчера он неурочно прилетел с вахты. С большим трудом отпросившись у добывающего нефть руководства. Причиной тому послужила открытка из автомагазина, где он по льготной очереди ожидал мечту всей своей жизни. Открытку с оказией ему оперативно передала жена Татьяна. На получение «ласточки». Вон этой самой, которая с пробитой крышей стоит в двух шагах.

— Постой! — прервал я северного бурильщика, — А что, разве нельзя было доработать вахту, вернуться в город вовремя и без лишней суеты выкупить машину?

На меня непонимающе уставился не только Шкатула, но и Ярыгин с Гусаровым.

— Можно, наверное… — вздохнув, пожал плечами нефте-газодобывающий вахтовик, — Только не факт, что мне очередь еще на полгода не передвинули бы.

— Или модель с «шестёрки» на «копейку» не поменяли бы! — добавил Коля Ярыгин. — Им только дай повод!

— Ты, Серёга, как с Луны свалился! — поддержал терпилу и участкового реаниматор бурильщиков Боря, — Это же из автомагазина открытка! Автомагазин, это тебе не какой-то там райисполком! Тут тебе никто шутить не будет! И ждать тоже никто не будет!

— Ну да, чего-то я туплю! — на всякий случай не стал я углубляться в давно забытые детали и в ненужную полемику, — Ладно, а ты Алексей Евсеевич продолжай, рассказывай! Как ты говоришь, здесь, в этом дворе оказался?

Достаточно продолжительное время гражданин Шкатула занудливо дурил нам головы. Он петлял, как заяц, пытаясь играть в хитрого партизана. Ему никак не хотелось рассказывать, у кого он был в гостях в этой шестнадцатиэтажке. Ну был и был! Какая нам разница?

— В общем так, Шкатула! Ты меня уже задрал! — я достал из папки чистый лист бумаги и вместе с авторучкой сунул его в руки северянина-маятника, — Пиши, я диктовать тебе буду!

— Что писать, товарищ следователь? — изготовился мутный потерпевший.

— Пиши, что претензий ни к кому не имеешь и, что мер к розыску лиц, нанёсших повреждения принадлежащему тебе имуществу, ты просишь не предпринимать. Дальше число и подпись.

— Как это, претензий не имею и не предпринимать⁈ — визгом, переходящим в поросячий, заблажил вдруг оживший Шкатула, сверкая угольками глаз из-под своего гопнического чубчика.

Гусаров снова подшагнул к неудобному потерпевшему и прежде, чем я успел его тормознуть, влепил ему вторую оплеуху. Шкатуле это снова помогло и он опять на какое-то время успокоился.

— Слушай сюда, мужик! — Гусаров вплотную придвинулся к съёжившемуся вахтовику, — Либо ты сейчас отвечаешь ему на все вопросы, — опер ткнул указательным пальцем в мою сторону, — Либо вали на х#й со своей колымагой! Мы тут с тобой время теряем, а там родина под гнётом преступности загибается! Отвечай, будешь по делу говорить, сука?

Сука-мужик, пару раз похлопав глазами, заявил, что поскольку машину он еще на учет не поставил и потому не застраховал, то отвечать на мои вопросы он будет. Даже не смотря на то, что он член партии. Но при этом он надеется, что мы тоже мужики и по этой причине проявим в отношении него мущщинскую солидарность.

Всё оказалось просто и печально. Как в испанской песне про любовь.

Прилетев нештатно в город, бурильщик Шкатула из аэропорта ринулся сначала объезжать сберкассы, в которых он хранил раздробленную наличность. Потом, со снятым ассигнационным активом Алексей Евсеевич прибыл в специализированный магазин «Жигули». Где и выкупил вожделенный ВАЗ 2106. Приплатив за цвет «коррида» сто двадцать сверхбюджетных рублей.

А потом, не заезжая к себе на улицу Тополиную, где ждёт его с вахты супружница Татьяна Шкатула, он прибыл сюда. К дому сто пятьдесят девять, на улицу Гагарина. Где тоже проживает такая же жена вахтовика, работающего вместе с ним в одной бригаде бурильщиков. Помбур Шкатула решил преумножить радость покупки новой «Лады» посредством акта прелюбодеяния с женой своего коллеги. И пока Валера Силантьев сверлит земной шар где-то в Тюменской области, чтобы добраться до «черного золота», он решил немного подолбить его неверную благоверную в родном городе. Чтобы тоже до чего-нибудь там добраться.

— Мужики, вы только не пишите об этом в своих бумагах, а? — канючил бурильщик Шкатула, бросая полные тоски взгляды в сторону своей новой машины, — Я же коммунист, мужики! — непонятно, то ли гордился, то ли каялся, поминая всуе это обстоятельство, блудливый вахтовик. — Меня же за аморалку из партии попрут, мужики!

Мы с Борей переглянулись. Никому из нас, включая и участкового Ярыгина этого Шкатулу жалко не было. Поделом ему. Он паскуда, пойдя на поводу у своей похоти, одарил Октябрьский РОВД стопроцентной «баранкой». Искать злоумышленника-бомбардира тоже никому не хотелось. Не убийца, не вор и не насильник. Да и где искать, кого искать? Придется перелопатить все связи двух семей. И не менее, чем этажей двенадцать из шестнадцати этого дома. По траектории полёта злосчастной гири.

— Пошли, жених, машину осмотрим! — подтолкнул я к красному автомобилю его похотливого владельца, — Ключи дашь? Или сам откроешь?

— У меня ключи, — протянул мне два сиротливых ключика на мелком заводском колечке Ярыгин, — Я не лазил туда, там всё как было.

— А ты скажи мне, Шкатула, когда ты это безобразие обнаружил? — не сумев сдвинуть с места вахтовика, задал я ему вопрос.

— В восьмом часу утра где-то я вышел. Точно не помню, — неохотно ответила мне кобелирующая вахтовым методом личность, — Проснулся, поел и вышел. Домой надо было ехать, Танька у меня очень ревнивая! — зачем-то сообщил в дополнение к сведениям о своей партийности Шкатула. — Вышел, а тут такое! — губы нефтяника задрожали.

— Это ж, какой тут грохот был, неужели ты не слышал его, Шкатула? — вступил в разговор Боря, сняв этот вопрос у меня с языка.

— Не слышал, — замотал головой, как жеребец, низколобый бурильщик-аморал, — У Лариски все окна на другую сторону. Да и не до того было, не прислушивались мы, — хмуро добавил он, отвернувшись от трупа своей мечты.

Перед тем, как начать затаптывать эту «баранку» и стращать шалуна Шкатулу репрессиями со стороны партийной общественности и ревнивой Таньки, я всё же решил осмотреть пробитое авто.

Ключ в личинке провернулся легко. Как и положено для недавно сошедшего с конвейера автомобиля. Открыв водительскую дверцу, я уткнулся в покорёженную обшивку потолка и в перекошенные сиденья.

Верхняя дыра была почти идеальной и не особо вогнутой. А вот с нижней всё было иначе. Дыра тоже наличествовала, но аккуратной она не выглядела. Ручка гири виднелась далеко внизу. Судя по тому, как далеко, то почти всё её ядро погрузилось в асфальт. Очень хотелось взяться за неё и потянуть на себя. Но я сдержал свои естественно-познавательские рефлексы и решил дождаться эксперта. Если терпила упрётся и будет настаивать на регистрации своего заявления, то пальцы с ручки гири нам пригодятся.

— Ну, что, гражданин Шкатула, если ты настаиваешь на розыске злодея, то тогда нам придется опрашивать всех! Твоего друга Силантьева Валеру, его жену Лариску, твою жену Татьяну. Всех придётся опрашивать! И даже жильцов, проживающих в этом доме. И заодно нам придется известить твою партийную организацию по месту работы о произошедшем. Ничего не поделаешь, таков порядок, Шкатула!

Произнеся грустный вариант последующих процессуальных последствий, я умолк. Теперь, в русле негласных правил работы с потерпевшим, наступала очередь Бориса.

— Ну он же не дурак! — бодро обратился ко мне опер, косясь на терпилу, — На хрена Алексею Евсеевичу весь этот геморрой⁈ Весь этот испанский стыд и позор?!! Он же не идиот! Оттащит в гараж машину, там починит её не торопясь, и всё шито-крыто! Тогда и Валера ему по-прежнему друг, а Танька по-прежнему жена! Да еще и партбилет останется в кармане! А гирю я, пожалуй, себе заберу!

Мы оба уставились на гражданина Шкатулу, почти не сомневаясь в его реакции на жизнерадостное предложение Гусарова.

— Крыша, кардан, днище… — на растерянно-озлобленном лице партийца-бурильщика заблестели капельки пота, — А, если еще и кузов повело⁈ Геометрия? Да ну его в жопу, этот партбилет! Я заявление писать буду! Ищите эту сволочь!

Глава 9

Дальше всё было прозаично и буднично. Работа, она и есть работа. Гусарова я послал звонить в дежурную часть и жестко требовать доставки на место происшествия эксперта-криминалиста. Коля Ярыгин по моему указанию пошел проводить поквартирный обход дома. От которого, к слову, я не ожидал многого, поскольку большая часть жильцов уже отбыла на работу.

Ну, а мы с похотливым нефте-газодобытчиком направились в шестьдесят седьмую квартиру. В которой, с его же слов, он провёл эту, полную любовной страсти, ночь.

Дверь после трёх коротких звонков открыла с виду привлекательная и одновременно с этим, откровенно неприветливая женщина. Судя по тому, что никакого удивления по поводу моего появления на ее пороге она не проявила, о случившемся катаклизме она была уже в курсе.

— Лара, тут товарищ следователь поговорить с тобой хочет! — глядя себе под ноги, извиняющимся тоном сообщил своей подруге партиец-любовник Шкатула.

— Пройти разрешите, гражданочка? — бесстрастно задал я риторический милицейский вопрос, уже шагнув через порог в притон разврата вахтовым методом. — Куда лучше? На кухню или в зал? — вопросительно обернулся я к неверной Земфире эпохи развитого социализма.

Квартира была трёхкомнатной, но компактной. Длинный и прямой коридор позволял уже от входной двери распознать всю планировку жилища. И даже частично рассмотреть через раскрытые двери две комнаты из трёх.

— В зал проходите! — захлопнув дверь в одну из спален, повелела мне знойная распутница Лариса.

— Вы, гражданочка, документы мне свои покажите! — двинулся я направо, туда, где через дверной проём виднелась полированная «стенка» с богато блестевшим в ней хрусталём. — Паспорт у вас есть?

Тётка злобно хмыкнула и, задев упитанным бедром, опережая, шустро прошмыгнула мимо меня в зал.

Из ящика соседствующего со «стенкой», но не в цвет с ней полированного серванта, она достала стопку документов, выбрав из которой паспорт, протянула его мне. Всё правильно, Силантьева Лариса Константиновна. Тридцать шесть лет от роду и прописана по данному адресу. Просмотрев все нужные страницы, я задумался. Интересно!

— С е мью рушить будете? — сделав ударение на первую гласную, упрекающе поинтересовалась жена вахтовика, с кривой улыбкой задумчиво рассматривая остальные фамильные аусвайсы.

Затем она окинула презрительным взглядом сначала меня, а потом и Шкатулу.

— Господи, ну, что за мужики пошли, удовольствия от вас никакого, одни только огорчения! Ну чего ты вылупился, импотент⁈ — прошипела рассерженная женщина своему нелегальному бойфренду, ничуть не стесняясь моего присутствия.

Мне стало не по себе. Чувство незаслуженной обиды мгновенно добавилось к недавнему и, как оказалось, не утихшему до конца, утреннему раздражению. Надо же! Мужики! Пошли! Вот ведь сука!

Нет, не те нынче времена. И, что самое главное, совсем иные нравы. Всё через жопу. Колготки из-под полы, колбаса по блату, еще и эти открытки в автомагазин. Из-за которых такие пылают страсти. Калеча судьбы людей. Бррр. Да ну её на хер такую жизнь!

Н-да… Но, с другой стороны! Зато я снова молод, а женская логика по-прежнему работает, как часы! Она, как всегда, безупречна. Потому и выходит, что некачественно #бёт гражданку Силантьеву персонал нефте-газодобычи, а виноватым в этом оказывается почему-то милицейский лейтенант. И ведь не поспоришь! Потому, что шалавистая Лариса так решила.

Впрочем, чего это я⁈ Точно, дурной сегодня день, опять туплю, как и полчаса назад. Ведь знаю же, что всегда и во всём в этой стране виноваты менты. Давно уже это понял и давно с этим свыкся. А сейчас чего-то вдруг перемкнуло. Нет, не мой сегодня день. Не мой… Непростительно туплю каждые полчаса.

— Зря вы, гражданка Силантьева, работника МВД сейчас импотентом обозвали! Вынужден расценивать ваши слова, как оскорбление, нанесённое в моём лице всему Октябрьскому РОВД! Сами понятых пригласите или нам этим заняться? Уж лучше вы сами, чтобы потом позора вам среди соседей меньше было!

Я цинично решил извлекать оперативно-следственную выгоду из всего, что сегодня ниспосылает мне судьба-злодейка. Из всех мелочей. Для того и состроил юношескую обиду на капризном лице. Которое я с удовлетворением в режиме он-лайн наблюдал сейчас в настенном зеркале. Все мои помощники были заняты и находились в отдалении, а самому стучаться в соседские квартиры мне не хотелось по причине пошлейшей лени. Кроме того, оснований для проведения полноценного обыска у меня пока еще не было. Как не было и санкционированного прокурором постановления на это рутинное следственное действие. Но провести осмотр мне никто сейчас не запретит. Ни моя покладистая следовательская совесть, ни сухой и скучный уголовно-процессуальный кодекс РСФСР.

После озвученной мною обиды, спесь владычицы морской моментально слетела с физиономии Ларисы. Так бессовестно и злостно неудовлетворённой Шкатулой. Она подалась ко мне всем своим, стиснутым малоразмерностью халата, телом. Её полные губы расплылись в неискренней улыбке.

— Так это же я не про вас, товарищ милиционер! — суетливо замельтешила изменщица, — Вы-то, сразу видно, мужчина, хоть куда! — коварная Лариска сально ухмыльнулась, проведя ладонями по своим, перетянутым, как докторская колбаса, бокам, — Это я вот про этого мерина пузатого выразилась! На один раз его только и хватило! И то еле-еле помуслякал! Сама не понимаю, зачем вчера его пустила! — она пренебрежительно кивнула в сторону обиженно зыркающего от входной двери мил дружка. — Толку никакого, всю ночь прохрапел!

— Чего ты несёшь⁈ Чего ж ты тогда стонала? — не выдержал обидного поношения нефтедобытчик, — Заткнись, кобыла! Завидуешь, что не твоему Валерке, а мне машину распределили? Всю жизнь вы нам с Танькой завидуете! Твари! Да, если бы не ты, блядина, то моя «ласточка» сейчас бы целая была!

В сей же секунд перестав улыбаться мне, морально неустойчивая гражданка Силантьева оборотилась к так несексуально храпящему во сне Шкатуле.

— Чего-о-о⁈ Это я-то блядина? Уж, если кто и блядина, так это твоя жена! — хищно сузив глаза, дикой кошкой начала подступать к чубатому бурильщику безвинно оскорблённая и оболганная женщина, — У меня-то, хотя бы дети от законного мужа рождены! А ну, пошел вон из моего дома, боров!

Жертва романтизма и закона всемирного тяготения по фамилии Шкатула, начавший было отступать от дикой фурии, вдруг схватился за левую сторону груди и принялся сползать по стене на подставку для обуви. Конструкция оной была выполнена из металлических, по своему виду, прутьев. Но на массу, превышающую центнер, рассчитана она не была. Оттого эта ажурная железяка и хрустнула под объёмным седалищем тяжеловесного героя-любовника.

Не пропорол бы он себе каким-нибудь обломанным штырём жопу, начал уже всерьёз беспокоиться я за эталон тотальной несчастливости Шкатулу. Инфаркт и проникающая рана у такого кабана, это верная смерть! Никакая скорая не поспеет. Не нужно мне этого! В моём присутствии и при моём, можно сказать, участии. Помри сейчас бедняга Шкатула и тогда объяснительные прокурорским мне придётся писать вплоть до самой моей пенсии.

Ситуацию и нас, вместе со Шкатулой, в очередной раз спас профессионализм Коли Ярыгина. А, если быть предельно точным, то отнятый им у скорой помощи пузырёк с нашатырём. Слава богу, что склянку с аммиаком я не выбросил, а сунул в карман. Приводить в чувство нефтяника по методу доктора Гусарова я не решился и сунул под нос автовладельцу не зуботычину, а пузырёк. Оказалось, что не только оплеухи приводят людей в чувство. Секунды через две-три симулянт открыл глаза и начал удивлённо озираться по сторонам.

— Надо его на диван положить! — с облегчением обернулся я к жестокосердной Ларисе, — Если он здесь у тебя дуба даст, тебе от этого только хуже будет! Соседям на год этой темы хватит, а то и на два! — припугнул я шельму, заметив её недовольство касаемо моей заботы о её хахале.

Входная дверь открылась и на пороге появился Боря Гусаров. Быстро оглядевшись, опер не стал задавать лишних вопросов. Очевидно, резкий запах нашатыря ему всё объяснил без лишних слов.

— Сытникова минут через десять к повреждённой машине доставят! — успокоил он меня еще до того, как я задал ему вопрос, — А тебе велено в райотдел возвращаться! Распоряжение Дергачева! Сюда, тебе на замену Олега Дубровина пришлют.

— Помоги потерпевшего до дивана дотащить! — перебил я опера, — ты только по морде его больше не бей, у него сейчас сердечный приступ был! Куда его? — это уже к Ларисе обратился я.

— В зал несите! — подумав, решилась она, не проявляя никакого сочувствия к своему любовнику. — Пойду к соседям, скорую ему вызову, а то, на самом деле, еще помрёт здесь!

Дождавшись, когда Силантьева прикроет за собой дверь, я, оставив потерпевшего на Гусарова, быстро прошелся по квартире. Мне нужно было осмотреть оставшиеся две комнаты и я их осмотрел. Всё, что мне нужно было, я увидел. Затем мы вместе с Борей аккуратно перетащили гражданина Шкатулу в зал, где и пристроили его вместе с ботинками на диван.

— Пошли на кухню, мне тебе пару слов сказать надо! — потянул я Бориса из комнаты от ожившего любопытного терпилы.

В пару слов я не уложился, а вот пары минут мне хватило. Оставив повеселевшего опера в квартире, я пошел выполнять распоряжение начальника РОВД.

В РОВД я рулил не слишком торопясь. Вряд ли меня там ожидало что-то хорошее.

— Тебя где черти носят, Корнеев? — выскочил из дежурки Радченко, стоило мне только зайти в райотдел. — Тебя начальник ждёт! Начальник РОВД! — счел необходимым уточнить дежурный капитан, чтобы я не подумал на Данилина. — Бегом к нему!

Посмотрев на беснующегося от переизбытка верноподданнических эмоций Радченко, я пожал плечами и направился в сторону лестницы.

Секретарша вежливо ответила на моё приветствие и не запрашивая позволения Дергачева, указала мне взглядом на руководящую дверь.

— Заходи! — скомандовал подполковник, не дожидаясь, когда я попрошусь войти. — Где тебя черти носят? — слово в слово повторил он вопрос Гены Радченко.

Пришлось объяснять, что я не бездельник и последние два часа работал на месте преступления. Говорить, что постановления о возбуждении уголовного дела я так и не вынес, я не счел нужным.

— Хрен с ним, с этим делом! — отмахнулся от моего доклада чем-то озабоченный Василий Петрович, — Подставил ты меня, Корнеев! Сильно подставил!

Я повнимательнее пригляделся к шефу. Но соответствующих его словам эмоций, на его лице не увидел. Да, он был заметно взволнован, но возмущенным, да еще по отношению к моей персоне, он не выглядел.

— Поясните, товарищ полковник, в чем дело? — не стал я затягивать угадайку со своими косяками.

— Я, Корнеев, как ты и посоветовал, генералу вчера позвонил! — подпол встал из-за своего стола и сел напротив меня, — Вечером позвонил, а потом почти всю ночь не спал. Всё думал и сомневался, что зря тебя послушал.

— И, что? Зря? — постарался я создать заинтересованный вид, хотя по большому счету, мне уже было пофиг на игры высшей лиги.

То, что Капитонову на должность замполита с исполняющей обязанности не утвердят, я был уверен. Оно, даже в МВД РФ при всей её коррупционности, было бы маловероятно. А уж в эти замшелые времена, Евдокию и вовсе, хрен пропустят. Даже за бабки. Которых у неё, я уверен, нет.

— Не знаю, лейтенант! Может, и зря. А, может, и не зря! — одетый в новую отутюженную форму Дергачев откинулся на спинку стула и посмотрел на наручные часы, — Сорок… Нет, уже сорок три минуты назад из приёмной Данкова позвонили. В четырнадцать десять нас с тобой ждут, лейтенант!

— Где ждут? Кто? — на всякий случай переспросил я потеющего Дергачева, прекрасно понимая, где и кто.

— Ты, что, дурак, что ли, Корнеев⁈ — вытаращил на меня глаза подполковник, — Или ты, сидишь тут и дуру гонишь? Ты поостерегись, пацан, со мной шутить, я ведь тебе не Капитонова! Повторяю, в четырнадцать десять мы с тобой должны быть в приёмной начальника областного УВД! У генерал-майора Данкова! Понял?

— Так точно, товарищ полковник, теперь понял! — для демонстрации кроме понятливости еще и абсолютной лояльности, я даже привстал со стула.

— Не дуркуй, Корнеев! — неодобрительно покосился на меня Дергачев, — Это ты в вашем следствии, Зуевой и Данилину очки втирай, а я тебя, наглеца хитрожопого, насквозь вижу!

Похоже, начальник райотдела и в самом деле неплохо начал распознавать мои кренделя. Надо с ним быть как-то пособранней. Всё-таки, неплохой он опер, этот подполковник.

— Что думаешь по этому поводу, лейтенант? — Василий Петрович смотрел на меня уже без желания дать мне подзатыльник, — Как полагаешь, зачем нас генерал зовёт?

Хорошо, что я когда-то был в этой системе большим начальником. Я сейчас прекрасно, до миллиметра понимал эмоциональное состояние Дергачева. А еще лучше, что теперь я простой лейтенант. Потому что я свободен от тех фобий, которые в данный момент затмевают его холодный разум опера. Как всё-таки высокие должности уродуют людей и их способность здраво мыслить!

— Он, товарищ полковник, после вчерашнего вашего звонка, тоже, как и вы, плохо ночью спал, — сказав это, я увидел, что Дергачев еще больше расстроился, — Всё отлично, Василий Петрович, если генерал вас пригласил, значит, он принял решение сносить Балмасова! В противном случае, он бы про вас не вспомнил. Про вас Балмасов бы вспомнил! Чуть позже. Так что, всё отлично, товарищ полковник! А можно чаю, Василий Петрович? — я постарался не выглядеть, а быть очень искренним. И при этом всем своим видом изобразил преданность, и уважение.

— Ты наглец, Корнеев! — подполковник поморщился так, будто у него случился приступ радикулита, — Наивысшей марки наглец! Я давно уже хочу с Макаровым встретиться и насчет тебя расспросить его. Ты скажи мне лучше сам, чего ты в Советском не прижился? Зачем к нам перевёлся?

В ответ я только пожал плечами. На всё произнесённое Дергачевым у меня не было ответа.

— Ерунда всё это! Вакансия следака у вас была, вот и перешел я в Октябрьский! Вы, товарищ подполковник, проверили бы, на месте ли ваш заместитель по политчасти! — осторожно перевёл я стрелки с себя на Капитониху, — Если она сейчас у себя в кабинете службу правит или где-то здесь, в райотделе, то хорошего в этом мало!

— Это еще почему? — насторожился подпол, — Ты же понимаешь, что недолго ей здесь осталось⁈ В любом случае, её уберут. Вопрос, только, как уберут.

Умный мужик, а всё же мыслит районными категориями. Ну да и ладно, зато на своём месте.

— Слушай, лейтенант, а чего ты сироту из себя разыгрываешь? — криво ухмыльнулся шеф, — Про соседей промолчим, но у тебя же связи в горкоме! Почему ими воспользоваться не хочешь? Говорят, что ты без пяти минут зять самого Копылова. Или врут?

— Так точно, товарищ полковник, болтают злые языки! — сделал я морду кирпичом, давая тем самым понять, что на эту тему я разговаривать не намерен.

— Ну, как знаешь, лейтенант! — не стал настаивать на скользкой теме Дергачев, — Чаю, так чаю!

Воспользовавшись селектором, подполковник исполнил моё желание, заодно и сам составил мне компанию.

— А Дуньку, Корнеев, еще утром, сразу после того, как она из этого кабинета после совещания вышла, «зелёные» из ИЛС приветили и к себе увезли!

Дергачев смотрел на меня без проявления каких-либо чувств на своём мужественном лице. Разве не сволочь этот подполковник? С другой стороны, потел-то он натурально и испуг у него по сей момент имеет место быть. Такое не сыграешь. Да и незачем ему это.

Но вот на хрена было в шпионов играть? Трудно было сразу сказать про то, что Капитонову заластали⁈ И на фига он тут передо мной испуганного простака разыгрывал? Или не разыгрывал?

— А с Воронецким, Корнеев, ты переборщил! Не надо было тебе его казнить! Ты не суд и не палач, лейтенант! — подняв глаза на Дергачева, я встретился с его жестким насмешливым взглядом. — Московский полкан тоже твоя работа?

Глава 10

К генералу Данкову мы поехали на «Волге» Дергачева. Аж за сорок минут до назначенного времени. Почти с двукратным запасом пунктуальности. Для начальника Октябрьского РОВД этот визит, наверняка, казался судьбоносным. Я же предполагал, что всё уже решено. И, что начальнику областного милицейского гарнизона наше с Дергачевым присутствие было необходимо только лишь для завершающего акта уже сыгранной партии. Мы с подполковником для него были театральным реквизитом и не более того. Подвижными и говорящими аксессуарами в его постановке против толстяка Балмасова. Вернее, против обеих его крыш. Здешней обкомовской и той, которая в Политуправлении МВД СССР.

В противном случае никуда бы мы сейчас не ехали, а занимались бы в своём райотделе служебной рутиной. Согласно своих штатных должностных обязанностям. Или, в самом пиковом случае, Евдокия Леонтьевна Капитонова сидела бы сейчас на заднем сиденье персональной «Волги» рядом со мной.

Но Дуню «зелёные» товарищи вывезли из РОВД еще утром. И грош цена моим аналитическим способностям и опыту, если все эти полдня в ИЛС они, эти товарищи, не терзали дунькину трепетную душу. До комиссарской плоти, само собой, дело не дошло. Но тиранили безжалостно и без каких-либо скидок на её высокую партийность и на её половые привелегии. Всячески расшатывая её психику и запугивая жуткими перспективами. Вплоть до помещения её в казённый дом на долгие года. На года, полные локальных тягот и казематных лишений. Пока еще не торгуясь с ней ни в чем. Но интенсивно подготавливая к нужным эволюциям её ранимую дамскую сущность. Чтобы потом она ни секунды не колебалась, когда ей вполне откровенно предложат сдать с потрохами её упитанного шефа Балмасова.

Да, времена имеют свойство меняться, но система ломки и пожирания человеков остаётся незыблемой. Недалёкая баба, считая себя самостоятельной фигурой и потакая своим шкурным интересам, влезла в клановые игрища циничных мужиков. И теперь брызжет в разные стороны слезами, и соплями, проходя через безжалостные жернова. В том, что жернова крутятся, а Дунька брызжет, я ни секунды не сомневался. Не на поедание же трюфелей и омаров её увезли гестаповцы из «зелёной» инспекции!

— Инициативы не проявляй и сам вперёд не лезь! — терпеливо вразумлял меня Дергачев, сидя на переднем командирском сиденье «Волги», — И, главное, лейтенант, ты только не умничай! Как ты это любишь делать, когда тебя о чем-то спросят! На все вопросы отвечай, как на плацу. Так точно, товарищ генерал! Никак нет, товарищ генерал! Ты понял меня, Корнеев? Отвечай, как на духу, не подведёшь ты меня?

— Так точно, товарищ полковник! Никак нет, товарищ полковник! — преданно разглядывая коротко стриженый затылок начальника Октябрьского РОВД, отчеканил я в рекомендованном им же формате.

— Ну не сука, а? — напрочь отчаявшись и разуверившись в человечестве, лопатообразными ладонями хлопнул себя по ляжкам Василий Петрович. — Ну вот за что мне это наказание⁈ — сам с собой вступил в рассуждения крепко отдающий «Шипром» возбудившийся подпол. — Может, мне тебя сейчас тут высадить и сказать, что ты заболел? — на повернувшемся ко мне лице я разглядел несвойственную шефу неуверенность.

— Никак нельзя этого делать, товарищ полковник! — грустно возразил я, сбавляя свой неуместный дерзостный порыв, — Не поймёт нас тогда генерал Данков. На меня-то он свой гнев тратить не будет, кто я такой для него. А на вас запросто может его выплеснуть! Не беспокойтесь вы так, Василий Петрович и не сердитесь! Это у меня нервное! Не подведу я вас, даю честное офицерское слово!

— Не верю я тебе, Корнеев! — не то, чтобы плаксиво, но как-то очень несолидно почти простонал Дергачев, — Вот разговариваю с тобой и каждую секунду жду от тебя подвоха! Если б ты только знал, лейтенант, как мне иногда тебя удавить хочется!

В очередной раз, полуобернувшись ко мне, мой чуткий руководитель продемонстрировал моему носу до побелевших костяшек, сжатую пятерню.

Стараясь не показать, что впечатлился, я откинулся на спинку сиденья и смежил веки, чтобы не видеть карающую длань руководства.

— Зря вы так, Василий Петрович! — контролируя сквозь ресницы перевозбужденного командира, максимально спокойным голосом упрекнул я его, — Потом вы мне еще спасибо скажете за оказанную услугу. Генерал, может, и не скажет, а вам совесть промолчать не позволит и вы скажете!

Судя по тому, как безвольно Дергачев отвернулся и громко выдохнул, наставлять меня он передумал. Скорее всего, у него просто закончились силы. Далее до центрального входа в областное УВД мы следовали в режиме молчания. И в холле перед генеральской приёмной мы так же ждали назначенного времени молча и порознь.

В четырнадцать ноль пять подполковник встал с диванчика, придирчиво осмотрел себя в двухметровом роскошном зеркале и одернул китель. Потом он указал мне подбородком на полированную дверь и только после этого сам направился к ней.

Ступив в преддверие чертогов, я с любопытством огляделся. Моложавый майор, видимо, узнав Дергачева, кивнул ему и предложил присесть. Меня он смерил взглядом, но увидев, предпочел не заметить. Бликующая остатками еще совсем недавней красоты женщина, сосредоточенно стучала на «Ятрани». Она так и продолжила тыкать в клавиши, даже не подняв на нас своих умеренно подведённых глаз.

Не опускаясь на стоящие вдоль стены стулья, Василий Петрович приглушенным баритоном всё-таки доложился майору, что он, подполковник Дергачев и его подчинённый лейтенант Корнеев прибыли в соответствии с указанием генерал-майора Данкова.

— Всё верно, ждите! — бесстрастно прошелестел в ответ придворный халдей и продолжил озабоченно перебирать бумажки на своём столе.

Ждать нам пришлось минут пятнадцать. Пока богато обитая кожей дверь не раскрылась и из неё не повалили товарищи старшие офицеры. Преимущественно подполковники и майоры. В количестве пяти голов. Не глядя по сторонам, они удалились из приёмной, а генеральский помощник наоборот, зашел в тамбур кабинета. Отсутствовал майор буквально полминуты.

— Проходите, вас ждут! — придерживая приоткрытую дверь, поочерёдно оглядел он нас с Дергачевым.

Первым, как и положено, в генеральский кабинет шагнул подполковник.

Бодро доложившись за себя и за меня, он застыл, вытянувшись по стойке «смирно». А я, частично оставаясь за гренадёрской фигурой шефа, меж тем, не суетясь, огляделся.

Начальника УВД области, хоть я его раньше и не видел, с кем-то спутать было невозможно. Во-первых, он был в генеральской форме, а во-вторых, сидел он за главным столом кабинета. И полковник Балмасов тоже был мною уверенно опознан как начальник политотдела всё того же УВД. Кроме этих двух, присутствовал незнакомый майор в общевойсковой зелёной форме. Краповые петлицы и такого же цвета кант на его брюках, говорили о его причастности к внутренней службе МВД.

Вероятнее всего, это был начальник Инспекции по личному составу. Мысли, что этот майор проходит по тюремному ведомству или относится к пожарникам, я не допускал.

По той простой причине, что бенефис случился нынче у напрочь проштрафившейся Дуньки. Двуспальная жопа которой только-только начинает всерьёз дымиться. Однако далеко пока еще до вселенского пожара.

Присесть нам с Дергачевым не предложили. Но эту генеральскую бестактность мне с лихвой компенсировал полковник Балмасов. Своим понуро-отрешенным видом. Он у него сейчас был почти такой же, как и у морально неустойчивого члена КПСС Шкатулы. В тот самый момент, когда газодобычливый аморальный кабан с чубчиком уже успел усомниться в собственном авторстве относительно взрощенных им отпрысков. Но за своё любвеобильное сердце пока еще не схватился.

Впрочем, когда я поймал на себе недобрый взгляд комиссара всея УВД, то понял, что действительность отстаёт от моих желаний. Начальник политотдела не был сломлен. Кроме ненависти в его глазах читалась готовность к сопротивлению. С учетом того, что он далеко не идиот, напрашивалось предположение, что какие-то козыри он в своём рукаве приберёг. Оставалось только догадываться, что до нас совсем недавно происходило в этом кабинете.

— Расскажите нам, подполковник, что вам известно о должностном проступке вашего заместителя! — обтекаемо сформулировал свой вопрос-требование генерал Данков, великодушно назвав предусмотренные УК РСФСР деяния мадам Капитоновой проступком. — Правильно ли я вас понял, что в данном неприятном инциденте появились вновь открывшиеся обстоятельства?

— Так точно, товарищ генерал! — еще сильнее вытянулся, стоящий передо мной подполковник, — В ходе дознания были обнаружены документы бухгалтерской отчетности! — раскрыв папку, он достал полученные от меня приходники, — Из которых следует, что следователем Октябрьского РОВД Корнеевым из собственных средств были оплачены те самые продуктовые наборы и еще дополнительно семьдесят пар импортных женских колготок!

— И это, я так понимаю, тот самый следователь Корнеев? — с любопытством уставился на меня начальник УВД, будто минуту назад Дергачев меня ему не представил.

— Так точно, товарищ генерал! — снова, как новобранец пролаял Дергачев.

— Это правда, лейтенант, что вы намерены обратиться в прокуратуру с просьбой привлечь капитана Капитонову к уголовной ответственности? — искоса поглядывая на полковника Балмасова, обратился ко мне главный милицейский начальник области.

— Точно так, товарищ генерал! Намерен. Категорически! — вступил я в игру самодеятельного спектакля, режисируемого мужиком в лампасах. — Товарищ генерал, всё равно этот процесс уже перестал быть управляемым! — оживлённую мимику своего райотдельского руководителя я старательно не замечал, — По имеющейся у меня достоверной информации, женщины Октябрьского РОВД собираются обращаться с жалобами в различные инстанции. На злоупотребления исполняющей обязанности замполита Капитоновой.

— Не ты ли спровоцировал тех женщин на эти подмётные жалобы? — ожил вдруг смирно сидевший до того начПО Балмасов, — Ты понимаешь, Корнеев, что то, чем ты в данный момент занимаешься, является не только антисоветским саботажем, но и подрывом авторитета партийных органов⁈

Я внимательно посмотрел сначала на генерала, а затем и на зелёного майора. Оба ответственных товарища равнодушно изучали мою физиономию и с подсказками не спешили.

Что ж они, твари, отморозились? Неужели Евдокия так и не поплыла? Нет, не могла Дунька не поплыть. Против зелёного «гестапо» она жалкая микроба, если сказать цензурно!

Или же ресурс Балмасова оказался круче, чем я просчитал? При назначении на должность начальника областного УВД, без согласования его кандидатуры с обкомом, МВД положительного решения принять не могло. Неужели обком, забыв про последствия, ради своего протухшего Балмасова переломил об колено Данкова? Не верю я в такие примитивные глупости. Сволочей в обкоме предостаточно, но дураков там немного. Особенно в секретариате. Политуправление МВД тоже не рискнёт подставляться из-за косячного пузана. И всё по той же причине. Слишком уж воняет от Балмасова и Дуньки стыренной полукопченой колбасой. Опять же, колготки, будь они неладны!

По всему выходит, что генерал-майор и просто майор, всех присутствующих в кабинете держат за тупых болванов в старом еврейском преферансе. И ведут сытую послеобеденную охоту, стравливая с матёрым секачем Балмасовым двух охотничьих бобиков среднего и нижесреднего пошиба.

Да ну и хер на них! Что в лоб, что по лбу, мне всё равно. Дунька списана, а больше мне ничего не надо! Про мою трёшку теперь забудут надолго. Вот только Дергачева жалко. Мужик в жутком расстройстве, потому что совсем не понимает происходящего. И поэтому сильно переживает за свою судьбу. А генералу, выходит, глубоко сиренево, хватит инсульт подпола прямо у него на ковре или не хватит. Ему, главное, чистоту оперативного эксперимента соблюсти. Сидит сука и процессом наслаждается. Вспоминает, наверное, свою оперативную молодость и мечтает назад в свою Москву вернуться с повышением. Он не злой, ему просто всё равно.

— Дергачев, скажи нам, кто в твоём РОВД начальник, ты или вот этот пацан? — унюхав неопределённость в генеральском настроении, набрался уверенности и буром попёр начальник политотдела, — Ну ему, само собой, терять нечего, а вот ты куда пойдёшь, когда тебя с волчьим билетом из органов попрут? Тебе твоей выслуги не жалко, Дергачев? — голос товарища Балмасова набирал силу и сам он уже не казался таким растерянным.

На Дергачева было больно смотреть. Он окончательно перестал понимать, что происходит. Мои недавние подсказки он либо забыл, либо с самого начала не воспринял всерьёз по причине младости моих лет. И потому, утратив способность здраво мыслить, начал потихоньку плыть. Это было заметно по его ярко-малиновому загривку. Я бы не удивился, узнав, что его давление сейчас прыгнуло куда-нибудь ближе к двухсотой отметке. Мужика надо было спасать.

— Товарищ генерал-майор, разрешите обратиться к товарищу полковнику? — вспомнив свои старшинские будни в рядах Советской Армии, изобразил я горластого оловянного солдатика.

— Разрешаю, — удивлённо ухмыльнулся генерал Данков.

Скосившись на Дергачева, я с удовлетворением отметил, что ему уже всё равно, что я говорю и, что я делаю в этом сановном кабинете. Ну и отлично, по крайней мере мешать не будет!

— Товарищ полковник, вы, очевидно, слабо разбираетесь в уголовном праве. В противном случае, вы бы не угрожали сейчас товарищу подполковнику увольнением от должности!

Я намеренно взял паузу, чтобы пузан Балмасов начал орать. Но тот, к моему удивлению, снова утратил апломб. Обойтись малой кровью не удалось и дальше я осуществлял свой наезд, не разбирая дороги. И не отказывая себе в мелком хулиганстве.

— Как молодой, но уже опытный следователь, я со всей ответственностью, заявляю вам, товарищ полковник, что вы совершили целый ряд уголовно-наказуемых деяний!

Не обращая внимания на генерала и его зеленого подчинённого, я сделал несколько шагов и встал напротив опешившего Балмасова. Нагнав на лицо праведного гнева и прожигая политотдельца пламенным комсомольским взором, я продолжил свою эскападу.

— Вы, товарищ полковник, еще три месяца назад должны были быть привлечены к уголовной ответственности! Вместе с вашим подчинённым и подельником Мухортовым! — удостоверившись, что пузан надёжно деморализован, я повернулся к Данкову.

— Товарищ генерал, настоятельно рекомендую комиссионно посетить квартиру полковника Балмасова. И обследовать её на предмет обнаружения там материальных ценностей, добытых преступным путём. То имущество, которое он получил от осужденного Мухортова в качестве многоэпизодных взяток! Поскольку полковник Балмасов является партработником, то в порядке партийной дисциплины имеет смысл воспользоваться таким решением. С последующей передачей всех материалов в прокуратуру, обком и в Политуправление МВД СССР!

— Товарищ генерал! Владимир Алексеевич! Да что же это⁈ — отвернувшись от меня в сторону Данкова, по-бабьи взвыл раскормленный полковник, — Прикажите этому подонку замолчать! Я больше не могу терпеть эти огульные оскорбления!

Я тоже развернулся к начальнику УВД передом, а к Балмасову почти задом. На Данкова я смотрел с тем же любопытством, с которым он сам недавно разглядывал несчастного Дергачева и меня.

— Лейтенант Корнеев, вы соображаете, что вы сейчас наговорили и, что с вами будет? — вместо лампасного начальства вступил в разговор зелёный майор.

— Очень хорошо соображаю! — кивнул я вопрошающему, но дальше продолжать не стал и снова начал пожирать глазами дубовые листья в петлицах генеральского мундира.

— Что вы имели в виду, упомянув взятки, которые полковник Балмасов якобы получал от своего бывшего подчинённого Мухортова? — решился на вопрос начальник облУВД.

— Книги, товарищ генерал! — вступив наконец-то в диалог с Данковым, я почти уверовал в победу добра. — В материалах уголовного дела, по которому осужден Мухортов, фигурируют сотни томов дефицитных книг, незаконно полученных им из общественного литературного объединения. Часть этих книг находится у полковника Балмасова в его квартире.

— Мерзавец! — выпал из оцепенения полковник партийных войск, — Подлец! Ты ответишь за клевету! Да, у меня дома большая библиотека, но все книги приобретены законным путём!

— Он врёт, товарищ генерал! — наплевав на субординацию, намеренно начал я хамить в адрес полкана.

Исподволь поглядывая на откровенно охреневающего от происходящей вакханалии Дергачева, я с глубочайшим удовлетворением заметил, что кондрашка ему уже не грозит. На комсомольской душе стало еще веселее.

— Полковник Балмасов не юрист и потому не понимает, как легко можно доказать его вину. В уголовном деле Мухортова все вещдоки, в том числе и книги, подробно, и тщательно описаны. Все выходные данные типографий и прочие идентифицирующие мелочи. Есть даже фототаблицы! Те же книги и с теми же приметами находятся в жилище полковника Балмасова. А кроме того, у меня есть свидетель, который подтвердит мои слова! Думаю, что и сам Мухортов не станет отрицать, что передавал полковнику Балмасову незаконные вознаграждения за послабления и продвижение его по службе. Теперь Мухортову терять уже нечего, да и сидеть одному ему, наверняка, скучно!

— Отставить, лейтенант! — негромко произнёс товарищ Данков. — Благодарю вас за службу! Вы свободны!

Заметив, что я смотрю на ожившего, но всё еще офигевшего Дергачева, генерал добавил, ощерившись то ли улыбкой, то ли ухмылкой.

— Вместе с подполковником свободны!

Аккуратно и со всем уважением взяв за локоть Василия Петровича, я начал осторожно подталкивать его к выходу.

Глава 11

Отступление. Крах комиссара.

Проводив до двери задумчивым взглядом подполковника и лейтенанта, и дождавшись, когда за ними закроется дверь, начальник УВД всё внимание обратил на своего заместителя по политчасти.

— Как думаешь выбираться из этого дерьма, полковник? — без злорадства и очень серьёзно задал он вопрос с едва различимым пренебрежением на своём бесстрастном лице.

Точно с таким же выражением каменного фейса, со своего места Балмасова рассматривал молчаливый майор, обряженный в общевойсковое обмундирование.

— Это антипартийная провокация! — живо встрепенулся начальник политотдела, — Это же очевидно, что Дергачев, как начальник районного органа и как коммунист, проявил непростительную политическую близорукость! Пойдя на поводу у отдельных, антисоветски мыслящих сотрудников райотдела! Он и сам противопоставил себя руководящей роли партии! Считаю, что занимаемой им должности начальника РОВД подполковник Дергачев не соответствует и подлежит внеочередной аттестации!

Еще несколько минут, быстро набираясь уверенности и пьянея от собственных слов, полковник вдохновенно вещал. Он вываливал на уши терпеливо внимавших ему однопартийцев привычные штампы стандартного советского политрука. Жонглируя, бессчетное количество раз обкатанными ярлыками и трафаретами, которыми он давно и виртуозно умел пользоваться. Эти приёмы всегда и безотказно действовали. Эффективно помогая убирать с дороги неугодных умников, и играющих в принципиальность выскочек. И не важно, насколько и в чём был обвинён оппонент обозлившегося партработника. Когда было нужно перевести обсуждение неудобного вопроса из реальной плоскости в бескрайнее пространство демагогии, требовалось совсем немного. Всего-то и надо было противопоставить суть этого вопроса, а, следовательно, и поднявшего этот вопрос человека, текущей линии партии. Жрецом которой и был полковник Балмасов.

Негромкий хлопок генеральской ладони по зелёному сукну стола, заставил говорившего вздрогнуть и замолчать.

— Вы, Балмасов, напрасно пытаетесь нас с майором здесь за советскую власть агитировать! — глядя неподвижными глазами удава и не повышая голоса, произнёс генерал, прервав витийствующего оратора, — Меньше всего меня сейчас интересует ваше мнение о подполковнике Дергачеве и подчинённом ему лейтенанте!

Неучтиво одёрнутый начПО, удивлённо посмотрел на Данкова. Прежде, когда он ораторствовал на околопартийные темы, генерал его никогда не перебивал. И тогда, в гораздо лучшие времена, тоже было заметно, что от декламаций своего подчинённого, удовольствия генерал-майор не испытывает. Но тем не менее! Никогда не перебивал. Всегда терпел и ждал, когда замполит самоудовлетворится от собственного словоблудия.

— Извините, но я не понимаю вас, Владимир Николаевич! Неужели вас не интересует мнение начальника политотдела Управления внутренних дел? Так ведь я для того и поставлен на свою должность, чтобы давать принципиальную оценку политической зрелости личного состава вверенного вам УВД! Партией поставлен! — попытался сохранить лицо политработник, не считая нужным скрывать своих взмущенных интонаций, — И позвольте еще раз напомнить вам, товарищ генерал, что на этой должности я был утверждён решением обкома! Замечу также, что вашим заместителем меня назначил лично министр! По представлению начальника Политуправления, если вы не в курсе!

Генерал Данков не повёл и бровью в ответ на этот хамский демарш своего зама. А майор не смог сдержаться и почти незаметно выдохнул. С облегчением, надо сказать, выдохнул.

Апеллирование Балмасова к специфическим особенностям его назначения на должность, указывало на одно очень важное обстоятельство. На то, что других весомых аргументов для противостояния непреклонной генералькой воле, у полковника нет.

А, стало быть, момент истины, то есть время для его окончательной ломки, подоспело.

— Вы, Балмасов, в самом деле, полагаете, что я не знаком с кадровым регламентом министерства внутренних дел? — сочувственно склонил голову вбок Данков, брезгливо рассматривая своего подчинённого, — В отличие от вас, полковник, мне довелось несколько лет поработать в Центральном аппарате МВД. Так что порядок назначения на руководящие должности мне хорошо известен! Но мы снова отвлеклись!

Генерал потянулся в сторону столика с телефонами и селектором, и, нажав какую-то клавишу, попросил откликнувшегося помощника принести чая.

— Виктор Сергеевич, будьте добры, поясните нам с полковником, какие варианты развития данной ситуации могут быть? — начальник областного УВД, уже не стесняясь, разглядывал политотдельца, теперь уже не скрывая своего к нему своего презрения. — В части, касающейся ваших компетенций, разумеется! Только покороче, пожалуйста!

Зеленоформенный майор, до того терпеливо, но безрадостно переносивший своё бездействие, оживился. Придвинув к себе свою папку, он раскрыл её и начал деловито перебирать сложенные в неё разномастные бумажки. На попытку опального полковника заглянуть в эти бумажки, он только ухмыльнулся и препятствовать ему не стал.

— Если коротко, товарищ генерал, то вариантов у товарища полковника немного. Их всего два.

Обращаясь к своему прямому и непосредственному начальнику, он почему-то смотрел на Балмасова. И смотрел нехорошо. Вроде бы без злобы и даже спокойно смотрел. Но от этого спокойствия майора, у политрука потекли по спине струйки холодного пота.

— Исходя из имеющихся у нас материалов, а так же с учетом озвученной в вашем присутствии лейтенантом Корнеевым информации, полагаю целесообразным создание комиссии для проведения тщательной проверки деятельности полковника Балмасова. — мельком взглянув на своего шефа, майор продолжил, — С немедленным информированием соответствующих инстанций по линии нашего министерства и областного комитета партии. Вот проект спецсообщения министру и копия начальнику Политуправления. Всё в соответствии с инструкцией.

Не заметив генеральской заинтересованности документом, майор положил его назад в папку.

— Скажите, майор, перспектива привлечения к уголовной ответственности полковника Балмасова в этом деле имеется?

— Так точно, товарищ генерал! — взяв из своей папки листок бумаги, зелёный «гестаповец» протянул его своему начальнику, — Это краткая справка с квалификацией его противоправных действий. Имею основания полагать, что у полковника Балмасова есть все шансы в самое ближайшее время получить статус обвиняемого. И впоследствии быть осужденным к лишению свободы!

Проследив взглядом и увидев, что Данков ознакомился со справкой, майор протянул ему следующие два листка.

— Это показания и. о. замполита Октябрьского РОВД Капитоновой, товарищ генерал! — не обращая внимания на громко засопевшего полковника, пояснил он, — В содеянном она полностью призналась и дала развёрнутые показания на полковника Балмасова! Включая эпизод с передачей ему части похищенных продуктов и чулочно-носочных изделий производства ГДР.

В дверях появился помощник генерала. В руках у него был мельхиоровый поднос с чайными принадлежностями. Стаканов, в таких же мельхиоровых, как и поднос подстаканниках, было всего два. Майор расставил их перед генералом и своим зелёным коллегой. На полковника он даже не взглянул.

Лицо политотдельца непроизвольно перекосилось. Он окончательно понял, что система его отторгла и, что ему это только что демонстративно дали понять. Своим его здесь больше не считают. И даже на кипяток для него не считают нужным тратиться.

— Что скажешь, полковник? — неспешно помешивая чай в стакане, задал вопрос генерал Данков, — Или ты всё еще думаешь, что обком будет тебя защищать? А, может, ты надеешься что в министерстве за тебя заступятся?

Толстяк оттянул ошейник форменного галстука на налившейся кровью шее. Лицо его так же пылало нездоровой краснотой.

— Второй вариант… Ты, майор, сказал, что у меня два варианта! — проигнорировав генеральское обращение и даже не взглянув в его сторону, осипшим голосом обратился партиец к «зелёному», — Какой второй?

— Рапорт об увольнении! — начальник инспекции протянул чистый лист бумаги полковнику, — Прямо сейчас! Немедленно! И признательные показания по всем указанным здесь эпизодам! — «гестаповец» придвинул к изгою второй экземпляр справки. — это на всякий случай. Чтобы вы потом не передумали. И это не обсуждается! — жестко пресёк он попытку возразить.

Товарищ Балмасов разваливался прямо на глазах. Расплывшись квашнёй на стуле, он машинально вытирал платком вспотевшее лицо и шею. Одновременно пытаясь прочесть переданный ему майором список собственных грехов. Но буквы плясали перед его глазами, никак не желая собираться в строчки.

— Будет лучше, если этим вы займётесь в приёмной, полковник! — генерал, убедившись, что неприятный вопрос решен и точка невозврата пройдена, потерял к своему опальному заместителю какой-либо интерес, — Я вас больше не задерживаю, Балмасов, идите!

— Ну? — отхлебнул из стакана генерал, когда политический зам шаркающей походкой покинул кабинет, — И что ты обо всём этом думаешь? — с любопытством взглянул он на одного из немногих, кого он перетащил за собой из Москвы.

— Сволочь! — сочно и с чувством произнес майор, — Если по хорошему, то сажать его надо!

— Согласен с тобой, сволочь! — задумчиво кивнул Данков, — Но не о нём я тебя спросил. Что ты про «октябрят» думаешь, Витя?

«Гестаповец» Витя на вопрос шефа удивления не проявил. Задумавшись ненадолго, он пожал плечами.

— Занятный паренёк, этот лейтенант. Повезло Дергачеву с ним. Очень вовремя он в разговор вступил. Выручил, так сказать, своего начальника. И с вашего ковра он подполковника эвакуировал тоже очень своевременно. Сам бы тот еще минут пять в себя приходил.

Высказавшись, доверенный генеральский майор умолк и потянулся за печенькой.

— Всё верно ты говоришь, майор. Занятный он. Даже чересчур занятный! — главный областной милиционер снова поднёс к губам стакан, да так и застыл, не отпив из него, — Ты знаешь, Виктор, у меня такое ощущение присутствует, что весь этот краковяк вприсядку мы сейчас пляшем не в результате объективно сложившихся обстоятельств, а по прихоти того самого лейтенанта Корнеева!

— Как это⁈ — зелёный майор настолько опешил, что положил надкусанное печенье назад на общую тарелку, — Не понимаю вас, Владимир Иванович! Разве такое возможно⁈ Разве может какой-то сопливый лейтенант из района выстроить такую комбинацию? Да еще вдолгую? Вы извините, но я с вами не согласен! Никогда в это не поверю! Я не уверен, что даже я сам такое смог бы провернуть. Да я просто не решился бы! Тем более, в одиночку!

— Этот, как ты выразился, сопливый лейтенант, в горТОРГе на весь райотдел дефицита выбил! Повторяю, на весь райотдел, майор! Я сомневаюсь, что это под силу тому же Дергачеву, Витя! Потому что городское Управление торговли ему не по зубам! А Корнееву, как оказалось, по зубам! А еще он полторы тысячи денег из своего кармана не пожалел на это оперативное мероприятие! Вот так запросто! Полторы тысячи! Ты же, я надеюсь, понимаешь, что это было оперативное мероприятие, а никакая не благотворительность со стороны, как ты говоришь, сопливого лейтенанта⁈

В ответ майор молчал и продолжал упрямо смотреть в свой стакан с недопитым чаем.

— Всё равно, товарищ генерал, не верю я, что происходящее есть результат проведённой Корнеевым комбинации. Это же высший пилотаж! Такому опытные опера учатся не один десяток лет! А лейтенант меньше двух лет прослужил! И опером он ни дня не проработал!

— Ну, ну… — генерал Данков всё же вспомнил про поднесённый ко рту стакан и с удовольствием сделал из него большой глоток, — Может, ты и прав, Витя, может и прав… Ты, вот что, ты давай-ка, иди и проконтролируй нашего товарища комиссара. А то неровён час, он еще на больничку сбежит. Ума и прыти у него на это хватит. И придётся нам тогда, майор, ждать, пока он там не перезимует! Иди, а я думать буду…

Организованное отступление.

Оживать Дергачев начал после того, как мы покинули генеральский кабинет и приёмную. Пост на входе УВД он уже прошел относительно бодрым шагом. Всё это время мы шли молча. В машину загрузились тоже, не произнеся ни слова.

— Попить дай! — сипло скомандовал водителю подполковник.

Водила, чутко воспринявший нештатное настроение шефа, выскочил наружу и открыв багажник, закопошился в нём. Назад он вернулся с уже откупоренной бутылкой нарзана. Выхватив посудину, Дергачев надолго присосался к ней. Опустошив бутылку, он сунул её под сиденье.

— Принеси еще! — удовлетворённо выдохнул он уже нормальным голосом, — И ему тоже! — не уточняя, кому именно, распорядился начальник.

Поскольку в машине никого больше не было, вторую, вернее, третью бутылку, сержант протянул мне.

— Благодарю душевно! — я тоже не стал адресной конкретизировать свою признательность за угощение и с жадностью приник к горлышку.

— Ты это чего, как зычара сиженный изъясняешься? — вдруг с неожиданным проворством обернулся ко мне подпол, — Ты, вообще, кто такой есть? Скажи мне, Корнеев, из какой преисподней тебя ко мне прислали⁈

Не зная, что ответить, я просто тупо молчал и прикладыался к бутылке. Водитель тоже замер, сосредоточенно уставившись в панель приборов.

— Ну и гад же ты, Корнеев! — неопределённо и даже как-то укоряющее-жалобно сообщил мне своё невысокое обо мне мнение подполковник Дергачев, — Прибить бы тебя, интригана хитрожопого! Без всякой жалости, прибить! Да только ведь за тебя, Корнеев, как за нормального человека посадят! — сокрушенно покачал своей массивной головой мой добрый руководитель. — Ну, а ты-то чего застыл⁈ Поехали на базу! — уже привычным рыком, отвернувшись от меня, шуганул он сержанта-водителя.

До райотдела весь оставшийся путь мы преодолевали, пребывая в молчании.

— За мной! — не оборачиваясь, велел мне хмурый подпол, когда я вслед за ним вошел в двери РОВД.

Даже не повернув головы на выскочившего с докладом из ОДЧ дежурного, Дергачев прошествовал к лестнице. Едва успевая за шагающим через ступеньку дюжим начальником, я послушно двигался за ним. Командирского лица я видеть не мог, но судя по шарахавшимся от него и прилипающим к стенам сослуживцам, добросердечности на этом лице было немного.

— Я занят! — бросил он на ходу секретарше, — Не пускай никого! И закусить собери!

Потешив себя надеждой, что в мыслях о предстоящем усугублении строгий начальник про меня забыл, я притормозил. И остановился в приёмной.

Но оставшаяся открытой в кабинет дверь и не в полной мере цензурное приглашение с упоминанием моей фамилии, какие-либо сомнения и надежды исключили напрочь. Поймав напоследок сочувственный взгляд секретарши, я шагнул через порог на красную ковровую дорожку к лобному месту.

Дойдя до средины кабинета, я почтительно замер, не желая каким-то неправильно истолкованным движением спровоцировать дополнительную агрессию и без того взвинченного руководителя.

— Ты чего встал, Корнеев? Решил, что настало время приличного человека из себя изображать⁈ Ты не трудись, лейтенант, не кривляйся, всё равно не выйдет у тебя ничего. Я тебя, прощелыгу, давно уже раскусил! Нет в тебе ни совести, ни уважения к старшим, Корнеев! Нахал ты, лейтенант! Нахал, да еще и наглец редкостный! Не стой, как столб, проходи и садись!

В кабинет без стука вошла секретарша. Пройдя в незаметную дверцу за кадкой с фикусом, она принесла сначала из потаенного помещения разрисованную под скатерть клеёнку. А потом деловито начала расставлять на неё тарелки с небогатой снедью. Подрезав напоследок колбасы, сыра и помидоров с огурцами, она так же молча покинула кабинет.

Избавившийся от кителя Дергачев, расстегнул застёжку галстука и оставив его висеть на заколке, прошел к холодильнику и достал из него бутылку «Посольской». Причем, взял не початую на треть, стоявшую на полке, а полную из морозилки.

— У меня люди вызваны, товарищ полковник! — попытался я сойти с тропы на алкогольный эшафот. — Да и капитан Зуева меня, наверняка уже обыскалась! Она уже и так меня грызёт нещадно! — я постарался выстроить на лице тоскливую обреченность.

— Я же тебя просил, Корнеев! — с хрустом скручивая пробку на бутылке, произнёс Дергачев, — Не играй со мной! Ты меня за кого держишь? Зуеву ты е#ёшь и потому ни хера её не боишься! Так что не п#зди и садись за стол!

Деваться было некуда, еще со стародавних времён своего первого призыва в несокрушимую и легендарную, в мозгу было отпечатано, что приказ начальника, есть не что иное, как закон для подчинённого. Изображать робкого юношу мне за сегодня и самому уже изрядно надоело и по примеру старшего товарища, я тоже снял китель.

Пройти к стенному шкафу и так же, как подполковник, повесить его на плечики, я не решился. Поэтому пристроил свою хламиду с лейтенантскими погонами на спинку стула. Подумав еще немного и заметив, что Дергачев набухал в стаканы до половины их объёма, я тоже расстегнул резинку галстука.

— Ты, лейтенант, всё же знай меру! И место своё знай! — неодобрительно набычился начальник Октябрьского РОВД, поднимая свой стакан.

Глава 12

В свой кабинет я всё-таки сегодня попал. Но только часа через полтора или чуть больше. Когда посольское питьё из уже второй бутылки испарилось наполовину. Алкогольную передозировку мне сегодня словить категорически не хотелось. Поэтому, наплевав на субординацию и вялые угрозы Дергачева, я решительно встал из-за стола. И, сграбастав со спинки стула свой китель, не мешкая, вышел вон из начальственного кабинета. Такого гостеприимного, и хлебосольного сегодня для меня. И не опасного.

Несмотря на обильную закусь в виде колбасно-сырной и овощной сухомятки, меня всё же слегка штормило. Уже не впервой я вынужденно отметил, что восприимчивость к алкоголю у нового юношеского организма оказалась существенно острее, чем у того, у ветеранского прежнего.

Пройдя мимо секретарши и, о чем-то шептавшимися с ней двумя тётками из бухгалтерии, я вышел из приёмной. И побрёл в сторону своей холостяцкой берлоги-офиса. Прикидывая мутными мозгами, как долго еще продлится мой пространственный комфорт. Работать одному и свободно дышать перегаром в отсутствии кого-то из коллег, мне было гораздо удобнее. По моему расчету, Юля еще не родила и моё одиночество, учитывая её последующий кредит, тьфу ты, декрет, продлится почти на год. Если, конечно, за это время никого ко мне не подселят.

Однако, принимая во внимание недавние тенденции и склонность руководства к отъёму лишних квадратных метров, моим надеждам вряд ли суждено сбыться. И мне, скорее всего, придётся смириться с уплотнением. В конце концов, всех алчущих супостатов, посягнувших на вторую половину служебного кабинета, мне сожрать не дадут. И да, всё-таки жаль, что женщины с воспроизводством ребёнков умудряются укладываться в девять месяцев. Брали бы они лучше пример с добросовестных и неторопливых слоних. А Юле надо будет что-то подарить. Не забыть бы про неё.

Однако, что-то я снова туплю, ведь когда придёт срок и моя икряная соседка по кабинету отмечет своё потомство, наши девки об этом обязательно сообщат. Уж они не преминут. Незамедлительно известят посредством бесцеремонных поборов «на зубок» первенцу мадам Иноземцевой.

Передвигаясь по коридорам РОВД, я заметил, что попадающиеся навстречу коллеги сегодня были гораздо внимательнее и учтивее ко мне, чем обычно. Некоторые из них, особенно женщины, даже уступали мне дорогу, аккуратно обходя меня вдоль стен. Только поднявшись на свой этаж и взглянув на висевшее в рекреации зеркало, я понял причину столь уважительного к себе отношения. Увиденное отражение меня не то, чтобы расстроило, но оно и не порадовало. Я был вынужден признать, что три расстёгнутые верхние пуговицы на рубашке и вольно висящий на заколке галстук, офицерского лоска, и солидности мне не добавляли. Отцепив от рубашки вместе с латунной заколкой форменный галстук, я сунул его в карман брюк и свернул в свой аппендиксный отросток.

— Здравствуйте, Сергей Егорович! — робко раздалось откуда-то сбоку.

Опасаясь быть усмотренным Лидией Андреевной и уличенным ею же в нарушении формы одежды, визуально я сейчас контролировал только её дверь. И потому, на остальные сектора обстрела моего временно усеченного внимания в данный момент не хватало.

Обернувшись на приветствие, я увидел знакомое лицо. Не сказать, чтобы это лицо вызвало у меня положительные эмоции. Скорее, наоборот.

— И ты здравствуй, сын Мордухая! — ответил я и, помятуя об угрозе быть пойманным в непотребном виде своей начальницей, начал активно попадать ключом в замочную скважину.

Попал почти сразу и, наверное, именно потому самодовольно улыбнулся. В очередной раз убедившись, что я всё еще дееспособный мужчина. И в самом прямом смысле неплохой попаданец.

Плотно затворив за собой дверь, прошел к электрочайнику и уже почти приложился к его носику, когда от входа постучали. Пришлось отказаться от водопоя и, придав голосу импозантный тембр, разрешить войти страждущему.

От сердца отлегло, когда вместо ангельской красоты лика мадам Зуевой, я увидел жопообразную физиономию Алёши Вязовскина.

— Чего тебе, постылый? — я опять взялся за чайник, совсем не опасаясь прослыть в глазах газовщика невежей и хамоватым гопником. Мнением Вязовскина обо мне я наплевательски пренебрёг.

— Повестка! — в распахнутых до бритвенной узости глазах кладовщика-газовщика читалось недоумение пополам с тревогой, — Вы же меня вызывали! Вот! — для достоверности своих слов Алексей протянул в приоткрытую дверь руку с какой-то мелкой бумажкой.

Точно, не врёт коварный метеоритчик, действительно, посылал я ему повестку. Специально хотел пообщаться с ним в застенках райотдела. Дабы продуктивнее разговор сложился. В прошлый раз после наших бесед именно в этом кабинете, он свой нынешний срок как раз и получил. Даже несмотря на коррупционно-родственную защиту со стороны майора Мухортова. Значит, в этот раз мне с ним будет полегче. Во всяком случае, так быть должно и я так думаю.

— Ну и чего ты там стоишь? — вспомнились мне недавние гонения и придирки, исходившие от подполковника Дергачева, — Может быть, ты хочешь приличным человеком в моих глазах прослыть? Так ничего не выйдет у тебя, Вязовскин, я тебя, шельму, насквозь вижу! Заходи уже быстрей, лишенец, и дверь за собой прикрой как следует! Из какой только преисподней тебя на мою голову прислали! Соавторство с подполковником Дергачевым помогало мне гораздо выразительнее формулировать свои мироощущения вообще и конкретную неприязнь к Алёше-бздуну в частности.

Алёша, что-то невнятно бормоча в своё оправдание, жирной мышью прошмыгнул в кабинет и крепко притиснул дверь. И опять встал, как некрасовский пилигрим у парадного подъезда.

— Проходи, присаживайся! — указал я стеснительному кладовщику на стул с торца своего стола, — Или жопа болит?

Намерений разводить политесы с этим неприятным типом у меня не было. Да и сроки по уголовному делу не резиновые. Исходя из всех этих объективных и субъективных обстоятельств, со спиртовым кладовщиком я решил не церемониться и работать в максимально жестком режиме. Вплоть, до рукоприкладства в лайтовой промоверсии. Но только, если это действительно понадобится для дела.

— Не болит, — настороженно и недоверчиво присел на предложенный стул Алексей Мордухаевич, — С какой стати она у меня должна болеть? Я абсолютно здоров! — осмелился огрызнуться пока еще свидетель Вязовскин. — И при чем тут моя жопа⁈ — начал волноваться кладовщик Алёша, как я подозреваю, морщась, от выразительного амбре моего перегара.

— Ну, раз здоров, то вон, возьми с подоконника графин и сходи за водой! — повелел я неприятному посетителю, — Туалет в конце коридора. А про твою многострадальную жопу. Вязовскин, мы позже поговорим.

Отказать в этой незначительной услуге посетитель мне не посмел. Схватив графин, он поспешил удалиться в указанном мной направлении. А я, защелкнув дверь на задвижку, достал из кармана брюк так удачно экспроприированный Ярыгиным у медиков пузырёк с нашатырём. Распахнув обе створки окна, я накапал в стакан вонючей субстанции. Отчаянно решившись аж на двойную дозу в четыре капли. Потом почти до краёв добавил из чайника воды и, зажмурившись, начал запихивать этот гептил в свой организм. Решив, что, если и начну вдруг блевать, то открытое окно будет мне в помощь. Но обошлось. Хоть и с большим трудом. Буквально в течение каких-то двух-трёх минут я начал ощущать нарастающее состояние абстиненции.

Прислушавшись к своим внутренним позывам и ощущениям, я с глубочайшим удовлетворением прочувствовал почти достаточную трезвость ума и изрядную твёрдость духа. Достаточную для дальнейшего и продуктивного общения с Алёшей. Ну и отлично!

Сунув, уже не единожды пригодившийся за сегодня, пузырёк в ящик стола и, оставив окно распахнутым, я пошел открывать дверь.

А вот пить из этого, приписанного к моему кабинету, графина мне теперь точно нельзя. Такая мысль у меня в голове промелькнула, когда в дверь ввалился невольный сторонник советско-уголовного ЛГБТ. Кстати, что побуквенно означает эта замысловатая аббревиатура, я не помнил. Помнил только в целом, что пидарасы.

— Присаживайся и рассказывай! — велел я Вязовскину, когда он поставил на подоконник принесённый графин с водой. — И только попробуй мне соврать, Алексей! Слово тебе даю, ты об этом горько пожалеешь!

Свидетель из Алексея поначалу был никакой. Да и позже он не одумался и не исправился. По своему обыкновению, он меня боялся, но юлил, сука, и вертелся, как глист на сковородке. Нипочем не желая помогать следствию своими откровенными и правдивыми показаниями. Все мои вопросы так и остались без нужных мне ответов.

Я пока что сдерживал своё нарастающее раздражение, но всё больше и больше утверждался в мысли, что неспроста Алёша встал на путь жесткого отрицалова. При его, пусть и подловатой, но всё же природной ссыкливости, он вот так, за здорово живешь, ни за что не отважился бы отказывать мне в информационном вспомоществовании. Единственным мотивом в таком, не свойственном ему поведении, может быть только опасение еще больших неприятностей. А самые неприятные неприятности для него сейчас и на всю его оставшуюся жизнь, это казённый дом. Где обитают злобные, извращенно-ничтожные подонки-содомиты. Полтора месяца беспощадно и практически беспрестанно тиранивших его дымоход.

Вывод напрашивался единственный и он однозначно указывал на то, что Алёша снова наступил в кучу дерьма. И молекулярно-атомный состав этой кучи, я был готов поспорить, наверняка предусмотрен уголовным кодексом РСФСР.

— Ну вот, что, Алексей! — приняв решение больше не сдерживать в себе химическую реакцию принятого вовнутрь аммиака на ранее принятую этиловую составляющую, — Долго я терпел твои издевательства над своим измученным нарзаном сознанием! А ведь я тебя предупреждал, что за враньё ты ответишь! Так, Алексей? Предупреждал же?

Душистый перец Вязовскин сначала просто отвёл взгляд, а потом и вовсе поворотил свою упрямую луноликость в сторону пейзажа за окном.

— Даже так⁈ — хмыкнув, удивился я, — Бунт на корабле? Отставной козы литератор решил пободаться с советскими следственными органами? А ты не забыл, жопошная твоя душа, кто ты есть? Ну, так я тебе сейчас напомню! Во-первых, ты мелкий жулик и пошлый плагиатор! Да еще и осужденный преступник со вступившем в законную силу приговором. Ты вспомни, придурок! У тебя же срок на рогах висит! — глаз Алёши я не видел, но, что его объёмные щеки мелко тряслись, было хорошо заметно и со стороны его затылка.

— Запомни наипервейшую заповедь арестанта, Вязовскин! Главное, это не сколько сидеть, а как сидеть! Впрочем, чего это я, ты же эту науку уже прошел! И на своей шкуре её нешутейно ощутил. Или не ощутил? Чего молчишь, Алёша?

Мой анально-криминальный визави всё же соизволил развернуться ко мне своим упитанным лицом. В прорезях его глаз светились черные угольки зрачков, наполненные ненавистью. И еще страхом. Чего там было больше, утробной злобы или крысиного ужаса, я так и не разглядел.

— Эк, тебя разобрало! — я даже немного удивился и присвистнул, — Ты, что же, Алексей, это ты меня, что ли виновником своих бед считаешь?

Вязовскин ничего мне не ответил, но по его небогатой мимике и дурак бы понял, что со своим предположением я угадал.

— Вот это ни хрена себе! — уже на полном серьёзе удивился я, — Это с какой такой радости, морда ты свинорылая, меня виноватым в своих невзгодах назначил⁈ Может, это я тогда заставлял тебя по-пиратски разбойничать и выделенные книжки у литературной общественности тырить? Или это я тебя надоумил целыми кусками тексты классиков в свои опусы вставлять?

Глаза вороватого бздуна снова ускользнули в сторону, но осознания собственной вины на его лице так и не появилось. Пришлось продолжить понуждение творческого кладовщика к действенному раскаянию.

— Если хочешь, я могу тебе еще напомнить, как ты в соавторы к творческой молодёжи без вазелина протискивался! Помнишь лысого дерьматолога из психушки, который на тебя батрачил? Он, бедолага, наверное, каждые десять минут теперь приплясывает и до сих пор никак не нарадуется, что избавился от тебя. И, что ему теперь не приходится по твоему наущению неугодных тебе авторов гнусными рецензиями гнобить! Чего ты молчишь, Алексей? Ты возрази, если я не прав!

Ничего не ответил мне Алексей Мордухаевич. Тщетны были мои попытки достучаться до его совести. Собственно, особо я и не рассчитывал на то, что Алёша, рыдая, начнёт каяться, облегчая свою тёмную душу. Слишком уж много дерьма на эту душу наслоилось.

Стало быть, прочь неуместную лирику! Далее будем действовать строго по конспекту спецкурса ОРД. Оперативно-розыскной деятельности, то бишь.

— Значит, так! — включил я сатрапа и добавил на лицо милицейской строгости, — Слушай сюда и знай, гадёныш, что шутки закончились! Разозлил ты меня, Алексей по-настоящему! Поэтому я тебя сегодня даже допрашивать не буду. Вместо этого, я за три дня соберу на твою персону минимально достаточную для ареста фактуру и отправлю тебя в СИЗО! Но сам понимаешь, теперь тебе оттуда выскочить не удастся, уж я об этом позабочусь!

Излагал я свои бесчеловечные угрозы, сосредоточенно копошась в корках уголовного дела. Но при этом искоса наблюдал за злобным газоотравителем наивных пролетарок завода «Прогресс».

Забрав из рук внезапно взмокшего Алексея Мордухаевича влажную повестку и преодолевая брезгливость, я поставил в ней время его пребывания в Октябрьском РОВД, и расписался.

— Всё! Пошел вон отсюда! — не прибегая к лишним эмоциям, беззлобно произнёс я, — И помни, жопошник, через три дня я тебя арестую! Камеру, по старой дружбе, я, так и быть, устрою тебе с решкой на солнечную сторону. А пока свободен! Давай, вали отсюда!

— Он меня опять посадит! Посадит! — раскачиваясь из стороны в сторону, монотонно бубнил Алексей, — Ты, Маня, просто не знаешь, что это за человек! Это такая сволочь, Маня! И он меня посадит!

Выйдя из кабинета следователя, гражданин Вязовскин сразу же бросился к почитай уже родному ликеро-водочному заводу. На котором он общественно-полезно трудился кладовщиком. Добравшись на трамвае до сродственного предприятия, к проходной он не пошел, а пристроился на лавочке неподалёку от стенда с фотографиями передовиков производства. До конца рабочего дня оставалось чуть более получаса и Алексей решил дождаться нужного человека за заводским периметром.

Его старшая коллега и по совместительству, не менее страшная любовница, появилась на ступеньках проходной, когда он уже совершенно извёлся. Томимый нервенной жаждой, кладовщик уже трижды успел сбегать за угол к аппаратам, незадорого выдающим газировку. Но шипучка ему помогала слабо.

Его пожилая подружка, правильно оценившая состояние своего сопостельника, не торгуясь, согласилась с таксистом на объявленную им пятёрку и, затолкав Алёшу назад, уселась спереди.

И вот теперь, после распитой на двоих бутылки водки, и невнятного соития, она лежала на кровати и, стараясь не морщиться, выслушивала стенания своего расстроенного полюбовника.

А Алексей, тряся лицом и своей обвислой студенистой грудью, примерно такого же размера, как и у неё, уже по третьему кругу жаловался на судьбу. И на злобного следователя Корнеева.

Нет, не надо было брать его к себе на склад! Почти месяц ей пришлось уговаривать покойного завскладом Якова Самуиловича Водовозова. Она даже поручилась своей долей в их воровском предприятии. Хорошо, что Самуилыч не дожил.

Так безрадостно и абстрагировавшись от бабьих стонов годящегося ей в сыновья и раскачивающегося, словно китайский болванчик на её постели Алёши, размышляла старшая кладовщица Ирсайкина. Да, зря она тогда уступила Доре. Вообще, на «ликёрку» устраивать этого засранца было ни к чему. И не устроила бы, если бы не его родительница. А Доре Афроимовне, как, впрочем и самому вытавщившему её в город Алёше, Маня Ирсайкина была кое-чем обязана. Вот, из-за этого «кое-чего» она и не смогла отказать своей подруге в трудоустройстве её великовозрастного и такого проблемного сынишки. И теперь эта услуга, оказанная Доре, вылезла ей боком. Да еще каким боком! А Алеша продолжал что-то уныло гнусить и, словно китайский болванчик, раскачиваться сидя на её постели.

— Не хнычь, Лёшенька! — потянула к себе своего рассупонившегося интимного дружка Маня, — Соберись! Ты же мужчина! Иди ко мне!

— Даа… мужчина! — послушно привалившись к боку подруги, гнусаво взвыл Алёша, — Тебе легко говорить, а меня он в тюрьму опять посадит! Ты же знаешь, что мне нельзя в тюрьму!

— Знаю, Лёша, всё знаю! — обняла Ирсайкина слезливого страдальца. — Не плачь, не успеет он тебя на кичу отправить. Ты не переживай, ты лучше усни! Налить тебе водочки?

Но водочки Алексею уже было не нужно. Всё реже и реже всхлипывая, он уткнулся носом в немытую подмышку своей возрастной любовницы и, засопел, засыпая.

Глава 13

Я выпроводил любимца уголовных содомитов и общаговских женщин пролетарского толка за пределы кабинета. И вдруг понял, что совсем не хочу работать. В том смысле, что сегодня не хочу. Добросовестно понасильничав недолгое время свою психику и, в какой-то степени, совесть, я был вынужден смириться с разгильдяйским состоянием души. Я уже почти загнал под лавку комсомольские принципы и даже свои представления о служебной дисциплине. И уже начал складывать в стопку бумаги, чтобы засунуть их в сейф, когда раздался телефонный звонок внутреннего коммутатора. На том конце линии был опер Боря Гусаров.

— Как хорошо, что ты на месте! — по пока еще непонятной мне причине возрадовался он. — Будь другом, поднимись в наше крыло! Я п#здюка выловил!

— Какого еще п#здюка⁈ — не понял я Бориса.

То, что на криминальном языке этим неблагозвучным определением называют детей и подростков мужского пола, я как раз знал. Но кого из них отловил Гусаров, мой, глушеный «Посольской» слезой разум, упрямо умалчивал.

— Что значит, «какого»⁈ — возмутился опер, — Того самого, которого ты велел! Я на него, между прочим, весь сегодняшний день потратил! Ну так, что? Ты поднимешься?

Вспомнив, что и на самом деле я еще утром порекомендовал Гусарову отловить несовершеннолетнего Павла Валерьевича Силантьева, я задумался. Работать мне всё еще не хотелось. И что-то мне подсказывало, что вряд ли уже захочется.

— Не поднимусь! — твёрдо отринул я просьбу Бориса, — С вашим Тютюнником встречаться не хочу! Ты лучше сам ко мне спустись!

Услышав про Тютюнника, Гусаров к моему отказу отнёсся с пониманием и пообещался быть на моей территории не позже, чем через пять минут. Вместе с Павлом Валерьевичем.

Еще раз с неприязнью взглянув на материалы дела по «ликёрке», я уже без малейших сомнений сгрёб их и засунул в железную пасть сейфа. И, чтобы добить последние всплески возмущения своей старушки-совести, провернул ключ на все три оборота.

— Заходи, давай! — прозвучал от двери суровый голос Бори.

Повернувшись, я увидел рослого и крепкого телом подростка. Вернее сказать, парня лет шестнадцати. Так-то он выглядел на все семнадцать и даже старше, но еще утром ознакомившись с соответствующей графой в паспорте мамы Ларисы, я точно знал, что ему шестнадцать.

— Здорово, бомбист! — поймав на себе настороженный взгляд старшего из отпрысков четы Силантьевых, бодро поприветствовал я его. — Проходи, присаживайся!

— Чего это я бомбист? — не слишком уверенно поинтересовался юноша бледный, со взором горящим. — Ничего я не бомбист! За что вы меня арестовали? Я из-за вас, между прочим, сегодня свой рабочий день прогулял! — продолжал ершиться возмущенный Павлик.

— Ты рот закрой и на вопросы следователя отвечай вежливо! — не совсем логично выстроив своё приказание, потребовал от подростка опер, — Или я тебя начну сам спрашивать, а это будет больнее!

Дофин нефтедобывающей династии Силантьевых сначала застеснялся и сник, но через несколько секунд снова расправил плечи. Хотя было видно, что напыжился он, изо всех сил преодолевая, если не страх, то очень тревожное беспокойство.

— Не имеете права, я несовершеннолетний! — пошел с главного и, пожалуй, единственного козыря Павел, в тот же миг присев от звучного подзатыльника.

— Ты не в своем пионерлагере, гадёныш, находишься! — негромко, но веско объяснил ему Борис, — И про своё несовершеннолетие ты забудь! Оно тут не играет! Для таких, как ты, Силантьев, специальные колонии предусмотрены. Они так и называются колониями для несовершеннолетних! И ты мне поверь, Силантьев, тебе туда лучше не попадать, плохо там! Ты там через неделю уже повеситься захочешь!

Теперь борец за права несовершеннолетних правонарушителей вконец сдулся и противопоставлять себя милицейскому произволу перестал. Потерев пострадавший затылок, он умолк и упёр свой, вмиг утративший дерзновенность взгляд, в пол. Всё-таки, не так уж и неправ был Антон Семёнович Макаренко. Далеко не садист и не дурак он был, применяя телесные наказания к своим воспитанникам. Доставая их души из оболочек отъявленных зверей и подонков. Но в данном конкретном случае всё гораздо проще. Поскольку стоящий в пяти шагах юнец, ни зверем, ни, надеюсь, подонком, еще не является. Но запросто может им стать, если попадёт на малолетку. С её беспредельными неписанными законами и порядками.

— Ты, Павел, проходи ближе и вот на этот стул садись, я поговорить с тобой хочу! — предложил я насупленному Силантьеву.

— Борис Мефодьевич, вы не против того, что мы с гражданином Силантьевым пообщаемся в более доверительном формате? — подмигнув Гусарову, поинтересовался я у него.

Не ожидавший, видимо, такого моего финта опер, скорчил удивленную рожу, однако не проявив неудовольствия взялся за ручку двери.

— Я Борис Григорьевич, вообще-то! — не выказав обиды, поправил он меня и вышел в коридор, не забыв плотно прикрыть за собой дверь.

— Видал, с кем приходится работать? — обратился я за сочувствием к юному балбесу. — А про лагерь для несовершеннолетних он тебе не соврал. Хреново там таким, как ты! Особенно первоходам. Ты же еще не судимый?

Подошедший ближе и уже взявшийся за спинку стула Силантьев, отрицательно помотал головой и замер. Возможно, он ожидал продолжения к сказанному мной.

— Да ты садись! — взглядом указал я ему на стул, — Чай будешь?

Неразговорчивый парубок неопределённо пожал плечами и присел на предложенное ему место. А я, испытывая закономерное желание напитать организм влагой, включил чайник в розетку. Потом вернулся на место и расположился за столом.

— Вот, что, Павел! — выдохнул я в сторону от подростка нашатырную отрыжку, — Ты уж извини меня, но что-то я себя плохо чувствую, — сознался я, недобрым словом поминая в эту минуту начальника Октябрьского РОВД, — Поэтому долго с тобой разговаривать я не буду. Так что, если ты не конченый дебил, то постарайся меня понять с первого раза! Ферштейн?

— Только я английский в школе учу, — уточнил немногословный невольник после того, как уже согласно мотнул патлатой головой в ответ на немецкий вопрос.

— Так даже лучше! — не стал вдаваться я в долгие пояснения. — Главное, чтобы ты не тупил! Я буду тебя сейчас уличать в нехорошем поступке, а ты слушай и пока молчи. А то у меня плохое самочувствие, а, следовательно, и настроение. И я могу разозлиться! Договорились?

Силантьев снова мотнул башкой. И снова молча. Нет, не в мать уродился парень. Хотя, может оно и к лучшему… Н-да…

Минуты три или больше, я максимально доходчиво излагал суть и доводы. Разоблачая Павла Валерьевича и уличал его в содеянном им варварстве. Давая понять, что отпираться ему в сложившихся обстоятельствах не имеет никакого смысла.

— Там на гире твои отпечатки пальцев! — бросил я жадный взгляд в сторону зашумевшего чайника, — Завтра утром уже заключение эксперта будет готово.

— Нет там никаких отпечатков! — на раз ожив, встрепенулся наивный юноша. — Нет их там!

— А тебе откуда об этом известно, друг ты мой любезный? — подойдя к самобранному столику, начал я готовить себе напиток. И противотанкисту Силантьеву заодно.

Поняв, что прокололся и выдал себя с головой, малолетний битюг расстроился уже совсем бесповоротно и, глядя в пол, начал грызть ногти.

— Когда тебя будут допрашивать под протокол, обязательно скажи, что машину покалечил из-за того, что с этим Шкатулой ты в ссоре, — поставил я перед пацаном стакан с чаем, — Сахар вот в банке и печенье бери!

Я снова устроился за своим столом и приступил к чаепитию, насыпав в свой бокал двойную дозу сахара.

— Почему в ссоре? Зачем? — также, не ограничивая себя в глюкозе, загрузил в стакан четыре ложки сахара юный спортсмен.

— Потому что статья совсем другая! — подув в бокал, пояснил я, — Если на почве личных неприязненных отношений. Скажешь, что давно уже с ним поругались и, что он тебе даже пару затрещин отвесил. Запомнил? Тогда условный срок тебе будет.

— Я вообще ничего говорить не буду! И сознаваться не буду! — выхлебав полстакана моего чая, взялся вдруг поновой ершиться Силантьев. — Нет у вас на меня никаких доказательств!

— Будут! — вздохнул я, — Чуть позже, но обязательно будут. Только тебя дурака, к этому времени уже на тюрьме пропишут! А раз посадят в СИЗО, то, значит, ты социально опасен. И тут уж ты на условку можешь не рассчитывать! Потому что прокурор будет добиваться от суда реального срока для тебя. Не захочет же он признавать себя мудаком, который малолетку в тюрьму безосновательно закрыл!

Бомбист Силантьев задумался надолго. Шумно втягивая в себя кипяток, он безостановочно, одну за другой, затачивал мои печеньки. Мешать я ему не стал. Приоткрыв тумбу стола, я достал еще одну пачку.

— Ладно, я всё расскажу! — подцепив ногтём упаковку «Юбилейного» и разорвав верхнюю бумажку, развернул пергамент молодой проглот, — А как вы догадались, что это я?

— Видишь ли, Павел, — взял я из стремительно убывающей стопки печенюшку, — Дело в том, что я очень умный! — взметнувшийся в мою сторону недоверчивый взгляд недоросля, мне не понравился. — А потом, я был в твоей комнате и видел твой спортивный инвентарь.

— И, что? — затупил, обещавший не тупить, перспективный атлет.

— А то! — отказавшись в пользу подрастающего поколения от выпечки, допил я пустой чай из бокала, — У тебя там все гири по парам. Две на шестнадцать кило, две на двадцать четыре и только на два пуда там почему-то одна. И я полагаю, это потому, что вторая в машине. Так?

— Так! — снова нахохлился тяжелоатлет Силантьев, не забывая добивать мои юбилейные углеводы. — Козёл он, этот дядя Лёша! — угрюмо отрекомендовал он мамкиного бойфренда.

Трудно было не согласиться с парнем. Но и смириться с его методами мести за порушенный семейный очаг, тоже было нельзя.

— В чем-то ты прав, но так тоже нельзя! — осторожно выразил я своё неодобрение, — Ну, порезал бы шины или ржавым гвоздем слово неприличное на капоте написал, что ли! Но тридцать два килограмма железа! Откуда кидал-то?

— С крыши, — после паузы признался юный бомбист, — Я бы в этого гада кинул, но мать его не выгнала. Хоть и обещала! — с неподдельным сожалением оглядев пустую разодранную пачку из-под печенья, продолжил сокрушаться Силантьев.

— А вот этого больше никому не говори! — грозно повысил я голос на распалившегося мстиеля-террориста, — Если конечно в тюрьму не хочешь. Ты не подумал, что запросто мог убить совершенно постороннего человека?

На моё удивление в глазах Павла промелькнул ужас. Надо же, дошло! И даже занятия с гирями не помешали его мозгам.

— Короче так! — я потянулся к телефону, — Первое и самое главное! Со Шкатулой ты был в ссоре, потому что он тебя когда-то ударил. И второе, не менее главное! Гирю ты метнул в машину, как и хотел, понял? Бросать её в Шкатулу ты даже и не думал! Всосал?

Силантьев подумал, подумал и только потом неохотно кивнул, соглашаясь с моей установкой на дачу заведомо ложных показаний. Ничего не скажешь, основательный молодой человек.

Из его рассказа я понял примерную картину состоявшейся людской драмы и автомобильной трагедии.

Оба сына, вписанные в паспорт блудливой родительницы, находились в пионерском лагере. Но, если младший Сергей там отдыхал, то старший Павел возмездно трудился помощником физрука.

И, если бы не день рождения потаённого предмета его страсти, то в городе он не появился бы. А домой он в любом случае попасть не должен был, потому что сразу после торжества планировал вернуться в лагерь к отбою. Но случилось нежданное счастье. Во время празднования проявилась взаимная симпатия со стороны именинницы. И влюблённый помощник лагерного физкультурника, в соответствии с чьим-то перлом, что счастливые часов не наблюдают, начисто забыл про время. И про последний автобус в далёкий пригород он забыл тоже.

Только по этой причине Павлик и пришел переночевать под родную крышу. Чтобы первым же рейсом уехать в лагерь и поспеть к утренней зарядке.

Открыв своим ключом входную дверь, первое, что он услышал, была мамкина имитация бурного оргазма. Того самого, на который и ссылался в моём присутствии кобель Шкатула, доказывая мне и самой Лариске, что он любовник, хоть куда.

Но у распутной мадам Силантьевой на этот счет еще ночью сложилось совсем иное мнение. Наверное, по этой причине, добросовестно стонущая под неубедительным помбуром и лениво рассматривающая люстру Лариса, бдительности не утратила, и сына всё же заметила. Скомкав финал феерического, но фальшивого оргазма, она накинула халат и, выскочив в коридор, затолкала ошеломлённого наследника в его комнату. Где и объяснила ему шепотом, что во взрослой жизни иногда такие вот форс-мажоры случаются. Даже в таких приличных и интеллигентных семьях, как у них. В том смысле, что передовикам нефтедобывающей промышленности порой неожиданно выделяют новые «Жигули». И, что только это является причиной данной пикантной случайности. Про которую вахтовику-отцу лучше бы не знать.

Насчет сохранения спокойствия родителя Павел не возражал. Но оставлять безнаказанным похотливого мерзавца Шкатулу он категорически не хотел. Однако с матерью спорить не стал и по её просьбе затаился в своей комнате, пообещав тихо покинуть квартиру рано утром. А в комнате ему на глаза попались его привычные гири. Которые, как когда-то Михаила Самуэльевича Паниковского, и подвигли его неокрепший рассудок. Дождавшись храпа из соседней комнаты, Павлик взял из ряда самый тяжелый снаряд и, выскользнув из квартиры. А потом прямо через техэтаж поднялся на крышу. Всё, что случилось дальше, я знал сам. Без отца, сына и без далеко не святого Шкатулы.

— Ну, что, Силантьев, пошли? — без строгости в голосе позвал парня Гусаров.

Я как надо проинформировал опера, сообщив ему правильную версию снятой с Павла фактуры. И настоятельно попросил его держать ситуацию в русле. Боря не перечил и крови бомбиста не жаждал.

— Ты запомнил два самых главных пункта? — задал я контрольный вопрос тяжеловозу.

Грустный Павлик лишь покивал мне в ответ. После чего они с Гусаровым наконец-то убрались из моего кабинета.

Я тоже не стал задерживаться. Выдернув из дверцы сейфа связку ключей, я тоже вышел в коридор. Там меня и зафиксировала, так не вовремя появившаяся Лидия Андреевна.

— Надо же, а я думала, что напомнить придётся! — обрадовалась Зуева, — Ты план движения дел захватил? — она подозрительно оглядела мои пустые руки.

— Нет, любимая, не захватил! — вынужден был развести я эти пустые руки в стороны, — Я домой иду. А Данилину передай, что все вопросы пусть адресует к Дергачеву!

В конце-то концов, не одному же Пашке Силантьеву наслаждаться бомбической местью!

— Как, к Дергачеву? Как это домой⁈ — закудахтала до бескрайности растерянная Лида. — А ну стой, Корнеев! — запоздало заверещала она мне в спину.

Однако я уже свернул из коридора на лестницу и сыпанул по ней вниз через две ступени.

Прислушавшись к состоянию души и тела, я с минуту взвешивал риски. Потом отомкнул автомобиль и сел за руль. Даже, если придется нести ответственность на общих основаниях, то санкции этого времени за нетрезвую езду ведут свой отсчет от предупреждения и до штрафа. Но кто сказал, что ГАИ Октябрьского района отнесётся ко мне, как простому смертному⁈ Я же целый лейтенант милиции! Тем более, что рулить буду с троекратным превышением осторожности.

Во дворе дома я уже был минут через пятнадцать. Замкнув машину и поздоровавшись с бабками на скамейке, я пошел разбитой походкой в подъезд. Хотелось в душ, а потом в постель. И спать до самого утра. Да, нашатырь, это эффективное средство, но в сочетании с алкоголем, он слишком плющит. Меня, во всяком случае.

— Чего вылупилась? — снимая туфли, обратился я к традиционно выскочившей в коридор Елизавете, — Соскучилась? Ты, подруга, имей в виду, в понедельник в школу пойдём устраиваться! Жить под одной крышей с полуграмотной дурой я не могу! Для меня это унизительно, душа моя, Лиза! Чего ты? Обиделась, что ли?

Глаза пельменницы из Урюпинска были наполнены испугом.

— Вот! — протянула она мне бланк телеграммы Лиза.

Глава 14

Ты что себе позволяешь, Корнеев⁈ — майор Данилин явно встал сегодня не с нужной мне ноги. Не нужной ни мне, ни сидящим в его кабинете следователям нашего отделения.

Уже минуты три я стоял, переминаясь тоже с ноги на ногу и лениво думал, что же мне сейчас изобразить на своём лице? Искреннее раскаяние нерадивого подчинённого или же оскорблённую добропорядочность примерного служаки. Пусть и коварно оболганного. Ну, или неправильно понятого майором Данилиным.

— Ты, лейтенант, вчера Лидии Андреевне, воспользовавшись её доверчивостью, бессовестно лапши на уши навешал! И, с присущим тебе нахальством, вечернюю оперативку проигнорировал, сославшись на начальника РОВД. Но я-то ведь не наивный идиот!

При этих его словах Лидия Андреевна Зуева очень мило покраснела. А коллеги совсем не по-товарищески, заулыбались.

— Я-то тебя, прохиндея, давно уже понял! — похоже, что Алексей Константинович сегодня, вставая утром с постели, ступил не на одну, а сразу на обе ноги. И обе они оказались не те. — Ты мне поясни, ты кем себя возомнил, Корнеев? — прикурил новую сигарету от еще непогасшего бычка рассерженный шеф, — Ты думал, что я не решусь спросить у Дергачева, что, как и почему? Ты думал, прокатит твоя шняга?

Не дождавшись от меня какой-либо реакции, Данилин перегруппировался мыслями и зашел с другой стороны.

— Говорят, что ты вчера среди бела дня по райотделу пьяный и расхристанный разгуливал? — приступил к моему следующему смертному греху майор-инквизитор, — Чего молчишь? — он глубоко затянулся и выпустил из себя весь дым в помещение, — Жаль, что мне слишком поздно об этом доложили! Ты ведь сейчас в этом безобразии уже не признаешься, а, Корнеев? — с сожалением и долей надежды оглядел меня начальник.

— Так точно, товарищ майор, не признаюсь! — не стал поваживать я руководство на лёгкую добычу, — Неправда всё это! Гнусные инсинуации! — сходу отмёл я беспочвенные наветы лживых доглядчиков и доносчиков.

В дверь кабинета постучали со стороны группы учета, выполнявшей параллельно еще и функции приёмной.

— Какого черта? Кто там еще⁈ — часть недобрых чувств, безусловно, предназначенных мне, шаровой молнией устремилась к еще невидимому стукачу-посетителю.

— Извините, Алексей Константинович, — головой просунувшись в приоткрытую дверь, пискнула испуганная рыком майора Антонина, — Но по внутреннему до вас Дергачев никак дозвониться не может. Возьмите трубочку, пожалуйста!!

С сожалением прервав воспитательный процесс своего самого любимого подчинённого, начальник следствия злобным взглядом придавил и без того отчаянно робеющий коллектив. А уже только потом оглянулся на селектор и на моросящую красным на его панели лампочку.

— Майор Данилин! Слушаю вас, товарищ подполковник! — не отбывавший воинскую повинность в Советской армии Данилин, простодушно обращался к начальству строго по количеству звёзд на его погонах.

— Так точно! — озабоченности на его лице прибавилось, но на меня он смотрел уже без прежнего желания высечь шомполами, — Я понял вас, товарищ подполковник!

Положив трубку на рычаг селектора, Алексей Константинович достал из мятой пачки новую «родопину» и, отвернувшись к окну, начал её разминать своими длинными, как у пианиста, пальцами. Начисто забыв про только что прикуренную и тлеющую в пепельнице предыдущую цигарку.

— К начальнику райотдела ступай, Корнеев! — неохотно произнёс шеф, так и не посмотрев в мою сторону, — И давай, поторапливайся! Живее, лейтенант! Живее, я сказал! — снова вдруг обрёл уверенную строгость Данилин и ожег меня суровым взглядом. Тем самым, всем дав понять, что последнее слово осталось за ним. И, что в этом доме хозяин по-прежнему он.

Так и не успев определиться, каким выражением лица целесообразнее было воспользоваться в этом кабинете, я пошел к выходу.

К Дергачеву мне идти не хотелось. Совсем. Даже при самых лучших раскладах, ничего хорошего меня на этой встрече не ожидало. Вчера он больше часа тянул из меня жилы, пытаясь разговорить несмышлёныша в лейтенантских погонах и вызвать его на откровенность. В ход шло всё. Кнут в виде многозначительных, хмуро изучающих взглядов и устрашающих намёков. И традиционный пряник. Который щедро предлагался в качестве покровительственно-доброго отношения ко мне со стороны товарища подполковника. Вообще. То есть, в дальнейшем. И «Посольской» водки, в частности. То есть, в режиме реального времени и прямо сейчас.

Отчаянно лавируя и местами изображая идиота, я всё же выстоял во время каверзного и, надо признать, довольно изощрённого развед-опроса.

Так что да, идти не хотелось, но деваться было некуда. И я двинулся мимо капитальной женщины, и вертихвостки Антонины. Туда, куда был только что послан.

— Звал? — войдя в приёмную подполковника и кивнув на дермантинувую дверь, спросил я у секретаря.

— Заходите, Сергей Егорович! — с неизменным спокойствием, не ответив на вопрос, порекомендовала мне добрая женщина, — Василий Петрович вас ждёт.

Не сумев сдержать печального вздоха, я потянул ручку двери на себя.

— Разрешите, товарищ полковник? — испросил я позволения у стоящего у окна Дергачева.

— Проходи, Сергей! — разрешил он войти, — Проходи и присаживайся. Чай будешь?

Меня насторожило такое, ничем не прикрытое, а главное, ничем не мотивированное благодушие начальника Октябрьского РОВД. Такого просто так не бывает. Чтобы по имени и чай.

— Спасибо, товарищ полковник, Данилин меня уже угостил! — по инерции и привычно соврал я руководству, усаживаясь на указанное место.

Чаю можно было бы и выпить. Но лишний раз гонять явно благоволившую мне секретаршу своими хотелками было неправильно. Женщина уже лет пять, как перешагнула порог бальзаковского возраста. К тому же, сквозь капрон и, не исключено, что гэдээровский, просвечивали следы варикоза. Так что с учетом этих обстоятельств, я принял решение отказаться от предложенной мне чайной церемонии. Пусть тётенька отдыхает и по-прежнему остаётся ко мне доброй.

— Данилин, он да, он, конечно, всегда чаем угостит! Для подчинённых он отец родной! — судя по тону и взгляду, подпол мне не поверил. Но уличать во лжи, не в пример майору, он меня не стал.

— Тебе из УВД не звонили? — осторожно и не глядя на меня, спросил Дергачев, — Из области?

— Никак нет, товарищ полковник! — в свою очередь прямо глядя в лицо руководства, честно ответил я.

Очевидно, подполковник ожидал, что я, будучи заинтригованным его вопросом, сам начну пытаться что-то у него узнать. Но хорошо понимая правила этой игры, потакать ему я не стал.

— Тут такое дело, Сергей… — не договорив, запнулся подпол, — Короче, помощник Данкова мне десять минут назад отзвонился. К двум часам тебе надлежит быть в приёмной генерала! — на одном дыхании выговорил он, а выговорив, впился в меня взглядом.

Поскольку для меня всё сказанное было самой настоящей новостью и скрывать мне было нечего, глаз я не отвёл, и не засуетился. Не отступая от ранее выбранной линии поведения, я продолжал стоически молчать.

— Как думаешь, зачем зовёт? — не выдержав, смирился с моей немногословной непоколебимостью Дергачев.

— За тем же, зачем и вы меня вчера к себе позвали, Василий Петрович, — решил я прямолинейной откровенностью разбавить своё упрямство, чтобы всерьёз не озлобить начальника, — Будет яйца мои щупать. Ежовыми рукавицами. Проверяя их на твёрдость. Непонятен я товарищу генералу. Точно так же, как и вам я непонятен.

Подполковник, судя по его покрасневшему лицу и округлившимся глазам, не ожидал того, что маятник моей скользкой немногословности настолько качнётся в обратную сторону. Какое-то время он просто молчал. Значит, моя арифметика сошлась.

— Ну и по поводу Балмасова с Капитоновой уточнит он мою позицию, — взялся прогнозировать я намерения Данкова, — Так бы он через вас меня отпрофилактировал, но тут слишком уж ставки высоки. Москва и обком. Поэтому товарищ генерал самолично хочет удостовериться, что я не пьяная обезьяна с гранатой. Примерно так я думаю, Василий Петрович.

Пауза, которую взял Дергачев, длилась долго. Я даже успел поудобнее расположиться на стуле и заскучать.

— И что ты ему будешь говорить? — стараясь, чтобы его голос звучал безразлично, подошел к столу и уселся напротив меня подполковник. — Что ты будешь ему отвечать? — прикоснулся он к самому главному, что в данный момент его интересовало.

— Правду, товарищ полковник! — не лукавя, заверил я напрягшегося мужика, — Нет мне никакого смысла врать генералу. Я и вам не вру! Сейчас не вру и раньше не врал.

Я уже пожалел, что отказался от чая. Организм испытывал недостаток влаги и калорий.

— Василий Петрович! — исходя из общечеловеческого гуманизма, проявил я сострадание к нервно потеющему шефу, — Я вам раньше говорил и сейчас повторю! Лично у вас нет каких-либо оснований для тревоги. Вне всяких сомнений, вы оказали серьёзную услугу генералу Данкову. Вы помогли ему изящно, а, самое главное, очень быстро убрать из-под себя полковника Балмасова. Сам бы генерал провозился с ним не меньше года, кропотливо подводя под него своих людей и со всех сторон обкладывая его кучами дерьма. Я, конечно, не пророк, но думаю, что дело обстоит именно так!

Глядя на Дергачева, я отлично видел, что ему не хочется со мной спорить. Что, наоборот, ему очень хочется верить моим предположениям.

— Ты мне скажи, как будешь себя вести и, что конкретно ему будешь говорить? Конкретно! — после очередной паузы очнулся хозяин кабинета.

— Да откуда же мне знать это? — нудная беседа меня начала утомлять, — Всё зависит от вопросов товарища генерала. Да и другие вводные наверняка будут по ходу разговора. Одно могу обещать твёрдо. Деньги, которые я вложил в МВД СССР, я потребую мне вернуть!

Дергачев снова завис, расценив очевидно мои слова, как очередную хамскую подростковую выходку. Остриём направленную в сторону генеральского филея. И способную навредить не только мне, но и, в первую очередь, ему, Дергачеву.

— Ты совсем умом тронулся, Корнеев⁈ — возбуждённо прихлопнул ладонями по полировке стола, только-только начавший было успокаиваться подпол, — Про деньги молчи! Б о льшую часть, я уверен, удастся собрать с людей, за это ты не волнуйся! Но с генералом эту тему ты не поднимай! Даже не думай!

— Василий Петрович! — как можно спокойнее и уважительнее постарался я выражать свои мысли, — Здесь вы очень крепко ошибаетесь! — и, не давая всполошившемуся собеседнику времени на то, чтобы озлобиться и вспыхнуть, я зачастил, — Если я не подниму этот вопрос, Данков засомневается в моих мотивах и начнёт выискивать во мне второе дно. Он, чтоб вы знали, до Центрального аппарата МВД, в МУРе от младшего опера по карманам до начальника отдела поднялся! А, значит, сомневаться и ситуации прокачивать он очень хорошо умеет! Сами подумайте, кем я должен быть, если для меня полторы тысячи не деньги? Чей я агент и кто тогда моими руками эту комбинацию реализовывает⁈ Вы поставьте себя на его место!

Настройки начальника Октябрьского районного органа внутренних дел в очередной раз сбились. На меня он смотрел без неприязни, но и без понимания происходящего.

— А чей ты агент, Корнеев? Как на духу, на кого ты шпилишь? — вполне серьёзно и без иронии, задал он мне вопрос, — Ты комитетский? Ты же с начальником их облуправления на его машине запросто катаешься. Пьяный! Скажи мне, Серёжа, а уж я никому! Партбилетом клянусь! Ты даже не сомневайся! Мне просто для себя это знать надо!

Мне по-настоящему стало жалко этого здоровенного и совсем неплохого мужика. Ставшего рабом лампы. Карьеры своей, то есть. Надо же, как его сплющило и растащило! Вернее сказать, как он сам себя загнал. Уже два на два умножить не в состоянии.

— Да побойтесь вы бога, Василий Петрович! — взроптал я, укоризненно качая головой, — Вы же знаете, что в приказах и инструкциях касательно оперативной деятельности у гэбни и МВД больших различий нет! Если бы я был с той стороны, то кто бы меня стал так тупо расшифровывать? Вы сами подумайте! Будь я хоть их внедрённый опер, хоть просто агент! Начальник облуправления, это, конечно, величина немалая, но над ним Председатель есть. Башку за такие вольности свернут на раз! Это же не какая-то там взятка! Ну не думаете же вы, что это настолько тонкая игра с умышленным засветом⁈ Я же самый обычный рядовой следак в районе, товарищ полковник! Кражи, мордобой и пидарасы! Вот мой уровень!

Выдав весь объём своей логики за какую-то минуту, я выдохся. Да уж, недёшево мне, да и УВД области обходится оборона моей трёшки! А Дергачев и вовсе ни за что, ни про что хлебает эту радость. И хлебает, что ни говори, полным ситечком.

— Хрен тебя знает, Корнеев, может, ты и не крутишь… — не стал со мной спорить потерянный мент, — Ладно, ты иди пока. И не забудь, что в четырнадцать часов ты должен быть у Данкова.

То, что поминая начальника областного УВД подполковник Дергачев в разговоре с подчинённым назвал его просто по фамилии, мне сказало о многом.

Я вернулся к себе и принялся за дела, коих у меня накопилась целая чертова дюжина. И все они требовали моего родительского внимания и самого деятельного участия.

Я уже дважды вставал из-за стола и подходил к стенному шкафу, чтобы об его угол как-то размять позвонки между лопатками. Именно там у меня создавалось неприятное ощущение присутствия инородного тела. Каждый раз, после долгой канцелярской работы за столом.

За этим сеансом релакса меня и застал персонаж по прозванию Копыто. Леонид Семёнович Шемякин без спроса и стука ужиком проскользнул в дверь. И так же без спроса уселся на стул у моего стола.

— Хороший у тебя чаёк, начальник! — без какого-то там «здрасте» начал он разговор, — И завариваешь ты его хорошо! — добавил Лёня, видимо, намекая на предстоящую процедуру употребления дефицитной «индюшки» в самое ближайшее время. — А спину ты лучше толковому костоправу покажи! Могу тебе в этом посодействовать.

Поскольку я находился рядом с припасами, то не тратя времени, включил чайник в розетку. И только после этого подошел к «шурику» и поручкался с ним.

— Что-то случилось, Леонид Семёнович? — вернулся я к «колхозу» и начал мастырить «купца».

— Не случилось пока. И бог даст, не случится! — согнав с лица ухмылку, очень серьёзно проговорил Копыто.

В его интонации было что-то такое, что мне сильно не понравилось. Я оставил чайные дела и вопросительно вгляделся в посетителя.

— Поломать тебя хотят, Егорыч! — глядя на меня с вполне заметным и человеческим сочувствием, произнёс Шемякин, — Так поломать, чтобы ты месяц-другой на больничной койке провалялся!

Как-то так он это сказал, что сомневаться в правдивости его слов мне и в голову не пришло. При всей своей улыбчивости, Лёня Копыто не производил впечатления несерьёзного человека и болтуна.

— Подробнее можешь пояснить? — выключив зашумевший чайник, запарил я заварку в банке. — Кто хочет меня поломать? И, главное, за что?

— Известное дело, за что! — хмыкнул неунывающий Лёня, — За твой интерес к пропавшему спирту.

— А ты ничего не путаешь, Леонид Семёныч? — удивился я, — Вообще-то я следователь и это моя работа кражами интересоваться! Как-то не по понятиям это! Ты часом, не шутишь?

— Я не шучу, Егорыч, — серьёзное выражение вновь вернулось на лицо агента, — И тебе с этим шутить не советую! Даже не сомневайся, очень серьёзные люди у тебя здоровье забрать желают!

Пожав плечами, я начал разливать чай по посуде. Достав запасы «дунькиной радости» и пакет с молочными сухарями, я, закрыв дверь на замок, уселся напротив Шемякина.

— Угощайся, Леонид Семёныч! — придвинул я бланк допроса с насыпанной на него горкой карамелью, — Так кто ты говоришь, на моё здоровье нацелился? И, если не секрет, откуда тебе об этом известно?

— Ну так потому и знаю, что ко мне эти желающие обратились! — сощурившись от удовольствия, отхлебнул из стакана чернющего «купца» Леонид. — Баба одна у нас на «ликёрке» работает. Как раз на том складе, откуда спиртягу схитили. Мутная баба. В годах она и у хозяина побывать успела. Вот она-то на тебя и обиделась!

Глава 15

Видно, планида у меня такая. Всяк нечистый на руку мерзавец или мерзавка норовит пресечь мою правоохранительную деятельность. Свято исполнять которую я давал присягу. Дважды давал. В той и в этой милицейских жизнях. И ведь они не просто препятствуют. А делают это, безжалостно отбивая мне разум какой-нибудь железякой. Или каким-либо иным, до обидного, вульгарным способом.

И почему-то все эти сволочи стремятся порушить мою юную комсомольскую плоть непременно по-варварски и с особой жестокостью. Не прибегая к общепринятым цивилизованным способам убеждения. Что мешает этим паскудам хотя бы попытаться соблазнить меня чем-нибудь? Корыстной выгодой, к примеру. Или близостью интимной с еще нестарой и приятной глазу барышней? А уж только потом, когда не поддамся и не пойду на сделку с совестью, уж тогда и к радикальным методам приступали бы. Но ведь нет, они действуют без прелюдий. Сразу, и по голове. Не дав подготовиться к конфликту. Суки рваные!

И эти твари еще смеют считать себя представителями прогрессивного человечества! Уверенной поступью идущего к торжеству коммунизма. Семимильными шагами. Да еще так быстро, что за их стройными колоннами не поспевает скотина. И от того в магазинах нет ни колбасы, ни простого мяса. А есть только мороженный хек, килька в томате и пачки соли.

Нет, не стану я больше никого жалеть! Да и можно ли жалеть этих нелюдей⁈ Готовых из-за любой мелочи, из-за каких-то нескольких тонн спирта посягнуть на самое святое в этой стране. На моё здоровье!

Допив чаёк, мы с Копытом расстались. Причем, расстались взаимно довольными друг другом. Я был, хоть и удручен очередной человеческой подлостью, но вместе с тем, прагматично радовался. Тому, что теперь загодя знаю не только о проблеме, но и об её источнике. И Шемякин так же не скрывал своего позитива. Поскольку уносил в кармане штанов стограммовую пачку дефицитнейшей «индюшки». В глазах Лёни Копыто она несомненно была эквивалентна здоровью милицейского следака.

— Ты не обижайся, Егорыч, но про эту злобную профуру я всё-таки Дьякову тонкану! — виновато посмотрел на меня Лёня, — Обязан! Да и не дай бог, тебя завалят, тогда крайним я буду. Начнут копать и всё равно всё вылезет, сам же понимаешь! — бесхитростно пояснил он мне свою конформистскую позицию официально оформленного «шурика».

Знамо дело, что я понимал. А потому возражать не стал и от уговоров агента Шемякина, чтобы тот утаил от курирующего его опера добытую информацию, воздержался. Лишь попросив его придержать инфу дня три, а лучше, на четыре. На это Копыто был готов пойти.

После ухода дьяковского информатора я в стахановском режиме принялся за свою процессуальную канцелярщину. Так и просидел за делами, не отрывая задницы от стула до самого полпервого. Встав из-за стола, я с наслаждением потянулся. Замкнув свою макулатуру в сейф, пошел ставить в известность о своей отлучке Зуеву.

— А зачем тебе в УВД? — взялась изображать из себя любознательную блондинку Лида, — Имей же совесть, Сергей! Ты каждый день последнее время куда-то уходишь и где-то слоняешься. Из-за тебя меня уже Данилин совсем задолбал! Говорит, что я не в состоянии контролировать своих подчинённых.

Вываливая на мою голову беспочвенные обвинения, мать-командирша распалялась все больше и больше.

— Ты, Лида, плохо недопонимаешь текущую ситуацию! — строго посмотрел я на подругу, — В УВД я не на экскурсию еду. Меня генерал Данков пригласил и ты сама понимаешь, отказать ему мне было проблематично! — умеренную строгость во взгляде я сменил на грусть.

— Прекрати, пожалуйста! — Лидия Андреевна по-настоящему начала раздражаться, — Давай уже договоримся, что наши отношения, это одно, а служба, это другое! Куда ты опять собрался свинтить? — тонкие бровки начальницы сурово вздыбились.

— Я, товарищ капитан, субординацию блюду строго! — чеканя каждое слово, начал я приводить Зуеву в чувство, — И вынужден вам повторить, что в четырнадцать часов я должен быть у генерал-майора Данкова. По его личному распоряжению. А, если вы мне не верите, то за разъяснениями обратитесь к подполковнику Дергачеву! Он подтвердит.

Моё ли официальное обращение повлияло или то, что я уверенно сослался на начальника РОВД, но Зуева прекратила оскорблять меня своим недоверием. Глаза её теперь выражали любопытство. С изрядной долей тревоги.

— Зачем? Чего генералу от тебя нужно? — приглушив голос, поинтересовалась Зуева.

— Вы, товарищ капитан, состоите на государственной службе и должны понимать, что наши личные отношения не должны входить в конфликт интересов со служебными! — решил я немного потролить подружку, отплатив ей её же монетой, — Но ради моих к вам трепетных чувств, я готов пойти на должностной проступок и разгласить секретную информацию!

Произнёс я последнюю фразу заговорщицким шепотом. Заинтригованная Лида подалась ближе.

— Ну, говори! — нетерпеливо поторопила она меня, — Зачем тебя генерал зовёт?

С минуту или даже больше я стоял и рассматривал сгорающую от любопытства женщину. Нетерпеливо поедающую меня пытливым начальственным взглядом.

— Нет, товарищ капитан! — резко отодвинулся я от начальницы, — Вы правы! Любовь любовью, а служба службой! Ни к чему нам с вами нарушать служебную дисциплину и режим секретности!

Развернувшись через левое плечо, я быстро покинул заинтригованную и до крайности раздосадованную Лидию Андреевну. Она даже успела мне что-то выкрикнуть в спину до того, как я закрыл за собой дверь её кабинета. И это «что-то» было не шибко добрым.

В облУВД я выдвинулся с солидным временным запасом. Чтобы пообедать там, а не в РОВД. Генерал генералом, а напитать молодой организм было нужно. Но и опоздать к носителю лампас тоже было никак нельзя. Поэтому приём пищи я решил осуществить по месту стрелки с дубовыми петлицами.

Всю дорогу я размышлял. Нет, не о предстоявшем разговоре с Данковым, а о более волнующем меня вопросе. Получать по многострадальной шишковатой башке мне больше не хотелось. А посему надо было придумывать, как прищучить кровожадных крадунов. И сделать это без ущерба для собственного здоровья. По всему выходило, что надо брать в оборот Вязовскина. Мадам Ирсайкина вызверилась в мою сторону не когда-то, а ровно после моей беседы с Алёшей. Значит он должен быть в курсе её кровавых планов относительно моей персоны. И кстати, надо будет срочно запросить в ИЦ данные на неё. Шемякин обмолвился, что она судима. А подобного рода информация уже сама по себе говорит о многом. Обязательно следует узнать о статье, по которой эта не по годам вздорная тётка привлекалась к уголовной ответственности. И не факт, что привлекалась единожды.

В столовой областного УВД кормили лучше, чем в областной прокуратуре. Не ограничившись борщом, я соблазнился еще цыплёнком табака. Который по своему статусу к столовскому ассортименту никак не относился, но в меню и на раздаче, однако, присутствовал. И достался мне в виде половинки хорошо приплюснутой и прожаренной курицы.

В генеральской приёмной, я, как и положено простому лейтенанту с «земли», был за пять минут до назначенного мне времени. Ясновельможный майор окинул меня каким-то непонятным мне взглядом. Прежнего пренебрежения в нём не было. Было любопытство и что-то еще, чего я пока не понял. А перезрелая красотка, печатавшая вчера на машинке, сейчас со скучающим лицом подводила перед настольным зеркалом свои не по возрасту чувственные губы. Неодобрительно посмотрев на меня, будто я застал её при подтягивании чулок, она всё же кивнула в ответ на моё приветствие. А затем и вовсе сменила недовольное выражение ухоженного лица на легкую улыбку.

— Лейтенант Корнеев из Октябрьского РОВД! — соблюдая ритуал, доложился я присутствующим, — Мне назначено на четырнадцать часов!

— Ждите! — выдал мне короткую команду генеральский помощник, даже не посчитав нужным предложить мне присесть.

— Хотите чаю, молодой человек? — в пику паркетному хлыщу спросила меня женщина с обновлёнными губами, — Дмитрий Геннадьевич у нас очень вкусный чай заваривает! — покосилась она на майора.

Дама от произнесённых слов, стала для меня еще более привлекательной. Особенно после того, как с почти незаметной насмешкой она ухмыльнулась в сторону моментально надувшегося шаркуна.

— Спасибо! Из рук такой красивой женщины я готов принять и выпить даже уксус! — с, надеюсь, внешне неподдельным и плотоядным восхищением оглядел я добрую женщину. — Знать бы заранее, что вы настолько добры, я бы в вашей столовой самым решительным образом отказался от компота!

— Учитесь, Дмитрий Геннадьевич! — убирая в ящик стола зеркало и губнушку, назидательно посоветовала приветливая тётка своему соседу по приёмной, — Этот юноша далеко пойдёт! А вы, молодой человек, присаживайтесь, товарищ генерал пока занят и вам придётся немного подождать, — добродушно порекомендовала она мне.

Отвернувшись от меня, добрая женщина легко придвинула по полированному столу к себе войлочную подстилку с громадной «Ятранью» на ней. И взялась перебирать лежащие на столе документы.

Я послушно уселся на один из стульев для посетителей и погрузился в свои невесёлые мысли о главном. О себе.

— Заходите, Корнеев! — голос майора вернул меня в суровую прозу жизни.

Я встал, оглядел себя в зеркале и не найдя изъянов, устремился к двери в генеральский кабинет.

— Разрешите, товарищ генерал? — глядя, как и положено, чуть выше лба небожителя, спросил я у сидящего за столом Данкова.

— Следователь Октябрьского РОВД лейтенант Корнеев по вашему приказанию прибыл! — не дожидаясь его ответа, доложился я.

— Проходи, садись, раз прибыл! — без особой приветливости повелел мне царь и бог, и воинский начальник. — Ближе садись и голос свой придержи, в этом кабинете так орать только мне позволено!

Сегодня товарищ Данков интеллигентного генерала из себя не изображал. Видать настроение у него нынче другое или надобность в том отпала. Сегодня он был генералом обычным и потому общался со мной на «ты». Как это у советских генералов принято. Если только ты не его начальник, разумеется.

Пройдя до самого его стола, я отодвинул стул от приставного столика и сел. Преданно поедая глазами первоначальника.

— Скажи мне, Корнеев, откуда ты такой наглец взялся? — задумчиво разглядывая меня, спокойно произнёс Данков, — Даже меня, генерала и начальника УВД области ты самым нахальным образом ни в грош не ставишь! Сидишь вот сейчас передо мной и придурка из себя строишь! Долго служу, но таких нахалов, как ты, мне не попадалось! А, может, ты и в самом деле придурок? Обманул психиатра на медкомиссии и теперь всем нам голову морочишь?

Я решил придерживаться своей излюбленной и годами проверенной тактики и потому смолчал, неопределённо пожав плечами. Предоставив экселенцу самому сделать тот вывод, который его устроит более всего.

— Ты чего молчишь, Корнеев? — голос Данкова начал наполняться металлом, — Ты, лучше не надо, ты лучше не молчи! А то я подумаю, что ты, лейтенант, меня за полного идиота держишь. Ты ведь не хочешь, чтобы я так подумал, Корнеев? А⁈ — взгляд сидящего в метре от меня иезуита в форме милицейского генерала уже не казался мне приветливым и добродушным, как еще совсем недавно. — Ты мне лучше расскажи, зачем ты всю эту трихомудию затеял? И подробно расскажи, окажи милость!

Решив следовать пословице, что лучшее средство от зубной боли, это зубной кабинет, я начал колоться. Стараясь не вдаваться в ненужные подробности.

Про дунькины нападки на излишки моих квадратных метров и про свои незыблемые принципы. Один из которых гласит, что своей земли, то есть жилплощади, не отдадим ни пяди!

Таиться и что-либо скрывать уже не имело смысла. Если ему еще не колонулась сама Капитониха, то не сегодня-завтра, он всё равно всё узнает. При такой должности и таких ресурсах, это совсем нетрудно.

— Похоже, что не врёшь, — через минуту, как я умолк, сам себе сказал товарищ генерал, — Это ж надо, столько суеты и нервов! Сколько карьер порушено! А все из-за шкурного интереса какого-то лейтенанта из района! — продолжал размышлять вслух Данков, нимало не стесняясь моего присутствия. — Ты хоть понимаешь, лейтенант, сколько ты крови у всех выпил и сколько нервов в клочья порвал? — без особой злобы уставился на меня начальник УВД.

— Так точно, товарищ генерал! — вскочил я, задрав подбородок к купеческой люстре, богато обвешанной хрусталём, — Понимаю всю степень и глубину своей ошибки! Свою вину полностью осознал и в содеянном раскаиваюсь! Искренне раскаиваюсь, товарищ генерал!

Лицо товарища Данкова окаменело и стало темнее тучи. А лежавшие на столе руки, сжались в кулаки. Видимо, я снова где-то и в чем-то переборщил.

Я уже приготовился к самому худшему, но вдруг краем глаза заметил, что зигзаги на погонах моего визави мелко подрагивают. Повернуть голову в сторону милицейского владыки и приглядеться как следует, я не решился. Зато мой напряженный слух через пару секунд различил непонятное похрюкивание. Не утерпев, я скосил глаза и чуть довернул голову. Генерал-майор Данков, безуспешно стараясь удержать эмоции, трясся. И, слава богу, не в злобно-истерических рыданиях. Маятник инквизиторских эмоций, неожиданно для меня и, наверное, для него самого, качнулся в сторону безудержного веселья.

Расценив происходящее, как вселенское везение и великую удачу, я слегка расслабился и облегченно выдохнул. Понимая, однако, что исход моего сегодняшнего визита в генеральский кабинет может завершиться далеко не самым радужным образом.

Достав из кармана носовой платок, Данков промокнул глаза и сунул его обратно.

— Правильно ли я тебя понял, Корнеев, что всех целей своих ты достиг в полном объёме? — уже без признаков веселья впился в меня взглядом он, — Капитонова вчера написала рапорт об увольнении из МВД и, ты сам понимаешь, что как-то претендовать на твою жилплощадь она уже не сможет. У тебя ведь нет никаких других причин развивать эту ситуацию дальше, Корнеев? — испытующе вгляделся мне в глаза милицеймейстер области.

— Мне бы еще свои деньги вернуть, товарищ генерал! — воспроизвёл я робкое пожелание лицом и голосом, — Которые Евдокия Леонтьевна за наборы собрала. И там еще семьдесят пар колготок выкуплено было. Я эти деньги на мотоцикл копил, товарищ генерал!

Взгляд Данкова снова потяжелел. Он взял с края стола желтую кожаную папку и раскрыл её. Нацепил на нос очки в тонкой оправе из желтого металла и вчитался в единственный, лежавший в папке, листок.

— Что ж ты, Корнеев, такой крученый? Как хвост поросячий, честное слово! — неодобрительно укорил он меня, — ВАЗ 2106 у тебя! Ну какой еще, к чертям собачьим, мотоциклет⁈ — не скрывая генеральской обиды, покачал головой товарищ Данков. — Я же просил тебя, не полоскай мне мозги!

— Вы обратите внимание, товарищ генерал! — указал я глазами на листок в его папке, — Там должно быть указано, что машина оформлена на Нагаева Фуата Фатыховича, а я пользуюсь ей по доверенности!

Какое-то время Данков давил меня взглядом. Но в данном конкретном случае я сознательно проявил характер и не отвел от тяжелого генеральского взора своих глаз. Давая ему понять, что нанесённый мне Дунькой ущерб, является для меня неподъёмным и что свои деньги я настроен получить в полном объёме.

В результате игры в гляделки, победила дружба. Мне даже показалось, что моя неприкрытая алчность удовлетворила и успокоила начальника УВД. Значит, я ему стал понятен и угрозы с моей стороны он не видит.

— Хорошо, я распоряжусь и с Капитоновой поговорят! — пошел мне навстречу добрый товарищ генерал, — Думаю, что она тебе возместит твои убытки. Но и ты будь добр, лейтенант, не подведи меня! Мне бы очень не хотелось, чтобы стихийные жалобы из вашего райотдела по инстанциям поползли. Ты хорошо понял меня, Корнеев?

— Так точно, товарищ генерал! — счастливо заулыбался я, показывая, насколько обрадовали меня его слова о погашении моего материального ущерба. — Я вас очень хорошо понял! Спасибо вам, товарищ генерал!

— Вот и хорошо, что понял! — как-то не очень доверчиво продолжал смотреть на меня Данков, — Всё, свободен, лейтенант!

Я встал со стула, поставил аккуратно его на место, потом четко, по-армейски развернулся и покинул генеральский кабинет.

Сегодня в девятнадцать сорок мне надо будет встретить в аэропорту Пану, а до этого много чего еще успеть. Чтобы как-то избежать очередного и опять недружественного массажа волосистой части головы. Какими-нибудь металлическими орудиями ударно-раздробляющего действия. Н-да…

Глава 16

От УВД области я направился прямиком на такую неприветливую и даже злобно-агрессивную по отношению ко мне «ликёрку». Меня очень интересовали две тамошние мадамы. На одну хотелось просто посмотреть, а со второй пора уже было обстоятельно пообщаться. И желательно, в неформальной обстановке. Исключительно исходя из интересов службы. Которая после полученных от Копыта известий, становилась не только трудной, но и по-настоящему опасной.

Обе этих женщины были возрастные. Ну, как бы относительно возрастные, если быть объективным и точным. И, разумеется, если принимать во внимание нынешний мой возраст. В той, в прошлой жизни, я бы прищемил им хвоста и при этом даже не чувствовал бы себя неформалом в своих собственных глазах.

Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что завскладом Юдина, вполне себе еще ничего! Очень достойного она экстерьера тётенька. И даже в мои нынешние двадцать три, запросто может считаться трофейным экземпляром. Которым и похвастаться не стыдно.

А вот как выглядит кровожадная и подлая бабища по фамилии Ирсайкина, я пока еще не знаю. В прежние мои визиты в городскую кузницу алкоголизма она мне на глаза не попадалась. Зато на неё у меня уже был собран, пусть и не полный, но достаточный джентльменский набор специфических данных. Поскольку я не поленился зайти в Информационный центр УВД. Где ознакомился со всем, что там было на эту достойную женщину. А почерпнув в ИЦ первичные данные, я еще и позвонил по коммутатору областного УВД на «пятнашку», где она отбывала свой срок. Так что, на «ликёрку» я ехал, если и не во всеоружии, то уж точно, не с пустыми руками. То бишь, головой.

И таки да, должен со стыдом признаться, что когда выходил из приёмной Данкова, на радост я х не смог удержаться от хулиганской выходки. Тайком от изображающего занятость соцгламурного майора я подмигнул соседствующей с ним офисной женщине. И даже изобразил губами движение, напоминающее поцелуй. Глаза породистой красавицы с истекающим сроком пользования, и без того большие, распахнулись, и увеличились до предельных размеров. Если не вдвое, то уж точно, вполовину.

Фраппированной мною тётке просто было невдомёк, что двусмысленный знак внимания ей оказал не нахальный юноша, а зело взрослый самец. То есть, мужик, лет, этак на все пятнадцать старше её. Но в любом случае, возмущаться она не сочла обязательным. Лишь взгляд её успел стать более дымчатым и томным, перед тем, как я унёс ноги из проблемного помещения.

Ну да ладно, мой нехитрый расчет был на то, что с прислужниками генерала Данкова я больше уже не увижусь в этой приёмной.

На проходной ликёро-водочного завода стояла уже знакомая мне вохрушка. Тоже узнав меня, от протянутого мной удостоверения она легкомысленно отмахнулась.

Пройдя по проторённой дорожке до склада, я вошел вовнутрь, где нёс службу суровый мужик в застиранной военной рубашке и в вохровской фуражке тёмно-синего цвета.

Этот оторвался за двоих. Он не только самым внимательным образом изучил мою ксиву, но и записал мои данные в прошнурованный журнал.

С уважением претерпев все издержки от гипер-бдительности отставной козы барабанщика, я продолжил свой путь в глубину склада. В котором, как и в прошлые мои посещения было немноголюдно. В стеклянной загородке чиф-вумэн Юдиной не было. Подойдя к мужику, крутившему гайки на фланцах задвижки, я поинтересовался местонахождением завсклада.

Проворный слесарь махнул рукой вглубь склада и счел это подробным и всеобъемлющим ответом.

Юдину и еще несколько женщин я обнаружил за чередой ёмкостей. Алла Юрьевна, увлеченно и не выбирая выражений, костерила присутствующих самыми неприличными словами. Лишь заметив меня, она поубавила экспрессии и концентрации ненормативности в своей речи. Косясь в мою сторону, как лошадь косится на подходящего к ней с седлом и уздечкой конюха, мадам Юдина всё же взяла себя в руки. И с явным сожалением прекратила подвергать остракизму коллектив.

— Чего тебе? — видимо, не до конца остыв, не совсем вежливо ответила она на моё приветствие.

— Соскучился я по тебе, душа моя! — не особо лукавя, сообщил я спиртовой госпоже, — С самого утра о тебе думал. Послать за тобой конвоиров с постановлением на арест или самому к тебе зайти?

Я с удовлетворением отметил, что слова мои на Аллу Юрьевну впечатление произвели. Хоть и постаралась она это скрыть.

— Говорила я вам уже, что не за что меня арестовывать, — перейдя на «вы», хмуро ответила завскладом Юдина.

— В этом ты, радость моя, заблуждаешься! — добродушно опроверг я женщину, — Пару дней вдумчивой работы и основания для твоего ареста появятся! Пошли к тебе, чаю попьём?

— Пошли, — покорно и бесцветным голосом проявила своё согласие Алла.

Когда мы вошли в её «аквариум», золотая, в том смысле, что рыжая, рыбка включила электрочайник. А я, расстегнув портфель, достал из него последнюю из своих запасов пачку индийского чая.

— Взятка тебе! — ответил я на молчаливый вопрос Юдиной, — Ты ведь должностное лицо? — приблизился я к столу, на котором находился кроме электро, еще и заварочный чайник.

Сомневаясь в квалификации рыжей спирто-самки, я решил сам приготовить напиток.

За моими действиями Алла Юрьевна следила сначала настороженно, затем насмешливо, а после уже с интересом. Похоже, она действительно не умела правильно заваривать чай.

— Ну ты и зануда! — неодобрительно высказалась неблагодарная грубиянка, когда после троекратного переливания, я укрыл заварочник вафельным полотенцем, висевшим над столом. — Даже милиционерам, Корнеев, не следует делать из еды культа! П о шло это! — с помощью Ильфа и Петрова взялась меня поучать мадам Юдина.

— Так ты еще и хорошие книжки читаешь, душа моя? — удивился я вслух, — Вот это женщина! Мечта всей моей жизни! Если бы у тебя еще и подмышки были не рыжие, ей богу, женился бы на тебе!

— Хам ты, Корнеев! — с разочарованным сожалением вынесла свой вердикт Алла Юрьевна, — А подмышки у меня не рыжие, крашу я волосы! — мстительно намекнула она на моё обещание жениться.

Жениться я не хотел, поэтому незамедлительно перевёл разговор на производственную тему.

Логика вместе с интуицией подсказывали мне, что к хищению Юдина отношения не имеет. Не было её на складе, когда спирт тоннами уходил налево. И сейчас она вряд ли участвует в каких-либо левых схемах. Баба не дурра и, не разобравшись еще в специфике усушек и утрусок, совать голову в мясорубку не будет. Тем более, когда возбуждено уголовное дело и вокруг неё шныряет следователь.

Поэтому, исходя из недружественных потуг гражданки Ирсайкиной и сложившейся реальности, которая виделась мне объективной, я решил рискнуть. И открыто поговорить с завскладом Юдиной. В режиме, так сказать, ограниченной откровенности. По-другому у меня никак не получалось. Два недобрых ко мне человека слишком уж ограничили меня во времени. Данилин настаивает на жестких сроках расследования, а Ирсайкина вознамерилась уложить меня на больничную койку. Это в лучшем случае. Потому что если случится эксцесс исполнителя и нанятый упырь переборщит, то лягу я не на койку, а в землю.

— Алла Юрьевна, а чего ты такая нервная и невесёлая? — начал я искать пути входа в доверительный разговор, — У меня такое впечатление, что тебя что-то гнетёт и тревожит. Или я ошибаюсь?

Юдина посмотрела на меня и не ответив, начала разливать чай.

Пили мы молча. Я с улыбкой смотрел на Аллу Юрьевну, а она упрямо смотрела на журнал учета материальных ценностей.

— Слушай, у меня к тебе интимный деловой разговор имеется, — решил я не тратить время попусту, — Но здесь я его вести не хочу, слишком уж он серьёзных тем касается. Давай куда-нибудь отъедем? Парк, кафе? Выбирай, я привередничать не буду.

Алла оторвала глаза от своего талмуда и подозрительно на меня посмотрела.

— По делу разговор! — приложив руку к сердцу, заверил я её с самым серьёзным видом. — Даже не сомневайся! За коленки хватать не стану и с глупостями приставать не буду!

— Вообще-то я на работе! — подумав, не стала сходу отказываться Юдина.

— Ерунда! — пресёк я её сомнения, — Выпишу тебе повестку! Всё равно мне тебя надо допросить. Есть, кого за себя оставить?

Завскладом снова задумалась. И снова ненадолго. Определённо, эта решительная зрелая умом и плотью красотка мне нравилась!

— Есть, — прервала она молчание, — Ирсайкину оставлю. Старшего кладовщика. Она самый опытный работник на складе, не впервой, справится.

Надо же как! Самая опытная. После ознакомления с фактурой, полученной мной в ИЦ и от отрядника ИТК-15, где два с половиной года чалилась многоопытная Ирсайкина, я тоже не сомневался, что она справится с чем угодно. Особенно, если это «что угодно» стоит денег и у неё к этому «что угодно» есть свободный доступ. С Юдиной я своими мыслями пока делиться не стал, но попросил пригласить эту самую Ирсайкину и задачу на замещение себя, поставить ей в моём присутствии. Просто хотел посмотреть на свою потенциальную крёстную.

Алла в моём желании не нашла ничего предосудительного и послушно подняла трубку телефона, попросив кого-то на другом конце найти и прислать кладовщика Ирсайкину.

Прошло не более пяти минут и в стеклянный офис завскладом протиснулась упитанная женщина, которой на вид было лет под пятьдесят. Лицо её выражало благообразие и готовность к трудовым свершениям. Лишь подвижные суетливые глаза могли насторожить малознакомого с истинной сущностью Ирсайкиной человека.

Но только не меня. Помимо того, что я был с этой сущностью неплохо знаком, я еще и документы некоторые успел посмотреть. Да еще поговорить с начальником отряда, в котором осужденная Ирсайкина шила рукавицы и армейские бушлаты.

— Звали, Алла Юрьевна? — мельком посмотрев на меня, медовым голосом обратилась она с вопросом к Юдиной.

— Звала. Останься за меня, мне с товарищем следователем отлучиться нужно, — собирая со стола в сумку свои женские мелочи, распорядилась рыжая начальница склада. — Примешь еще две машины со спиртзавода и проконтролируешь выдачу на вторую смену в розлив.

Кладовщица дисциплинированно кивала, а я исподволь её рассматривал.

— Хорошо, Алла Юрьевна, всё сделаю, вы не беспокойтесь! — заверила старшая кладовщица Юдину, — Машины приму и сырьё в цех розлива выдам!

Ко мне она никакого внимания не проявляла и даже не смотрела в мою сторону. Опасная баба!

Когда свидетельница известила руководство о том, что она вызвана на допрос и мы, миновав проходную сели в машину, я снова выдал пионерские варианты с парком или кафе.

— Нет уж! — категорически отказалась осторожная рыжая барышня, — На грех и грабли стреляют! Увидит кто-нибудь, что я вместо милиции в кафе сижу, и выгонят меня с работы. Ко мне поедем. Или к себе в кабинет вези!

В кабинет мне не хотелось. Дивана, пусть и самого завалящего там нет, а вот Лидия Андреевна, напротив, присутствует. А без дивана, расположить к себе свидетельницу, чтобы получить необходимые показания, очень трудно. Это вам любой следователь или опер подтвердит.

— К тебе поедем, в кабинете нам с тобой толком поговорить не дадут! — принял решение я и развернулся в нужную сторону.

— А зачем ты так над собой надругалась? — отдышавшись и отлежавшись, задал я вопрос Алле, когда убедился, что от природы она русоволосая, — Зачем ты в рыжий цвет покрасилась? — ногой откинув с себя одеяло, довольно потянулся я.

— Назло бывшему мужу! — поразила меня железной женской логикой мадам Юдина.

Разговор на интересующую меня тему, своё развитие получил только после третьего акта проявления дружелюбия.

Сначала Алла отвечала неохотно и как-то косноязычно. Но достаточно быстро она разговорилась и мне приходилось лишь направлять её повествование в нужное русло.

Оказалось, что с момента своего назначения на должность завскладом, она сама на свой страх и риск проводила и продолжает проводить собственное расследование. И делала она это, руководствуясь инстинктом самосохранения. Просто-напросто опасаясь, что однажды и её обвинят в недостаче нескольких тонн огненной воды класса «Люкс».

— И каким выводам ты пришла? — поглаживая в нужных местах утратившую бдительность барышню, осторожно спросил я.

— Без непосредственного участия завскладом и кладовщиков двух смен такую аферу провернуть невозможно! — положив мне на плечо голову, выдала Юдина, — Я только никак понять не могу, как он каждый месяц баланс сводил. Даже две тысячи литров, это очень много! А тут почти в два раза больше.

Вот и я никак не могу понять, как почивший в бозе Яков Самуилович сводил концы с концами. Без его правой руки в нелёгком воровском бизнесе разобраться будет трудно. Кто есть эта правая рука, я готов предположить. Но как эту руку выкрутить, чтобы получить то, что мне нужно, я пока не понимал.

Процесс дознания затянулся на гораздо большее время, чем я планировал. Алла Юрьевна готова была продолжить поиск истины, но я себе этого позволить не мог.

— Завтра завезу тебе на работу отмеченную повестку! — успокоил я боявшуюся прослыть прогульщицей Юдину. — Или, если хочешь, сама зайди в РОВД и поставь в канцелярии печать!

Сама идти в райотдел свидетельница не захотела.

Совершив омовение, я быстро, по-гусарски, оделся и, поспешая, кинулся к машине. Кровь из носа, но надо было успеть в РОВД. Дергачев, инструктируя меня перед походом к генералу, высочайше предписал вернуться и доложить о результатах встречи. Если от Данилина я еще как-то мог отболтаться, то отнестись с небрежением к указаниям подполковника я себе позволить не мог.

В РОВД я примчался, когда вечерняя оперативка в следственном отделении уже началась. Показавшись в группе учета, я сообщил, что только что вернулся из областного УВД. Точно зная, что проверять эту туфту никто не решится. А потом сообщил античной Валентине для передачи майору Данилину, что искать меня следует у начальника РОВД, к которому я в данный момент направляюсь.

— Рассказывай! — недовольный моим длительным отсутствием Дергачев смотрел на меня заинтересованно, но хмуро.

Моё упоминание, что из УВД я отбыл на ликероводочный завод и проработал там весь день по уголовному делу, его не устроил.

Пришлось добавлять масло в кашу, слегка приукрашивая ситуацию и привирая относительно генеральского благорасположения к начальнику Октябрьского РОВД.

— Что, товарищ генерал так прямо и сказал, что благодарен мне? — недоверчивый подполковник подозрительно щурился, что-то выглядывая на моём лице.

— Именно так, товарищ полковник! — стоял я на своём, — Так и сказал. Дословно! Благодарен он вам за Балмасова! Теперь вы у генерала в любимчиках, Василий Петрович!

Дергачев расспрашивал меня потом насчет Капитоновой. И очень был рад, что та написала рапорт на увольнение.

— Это хорошо, что не стали её прокуратуре скармливать! — вслух размышлял он, не тая от меня свои тревоги и мысли, — Если закрыли бы Дуню, мне бы рикошетом сильно прилетело! Шутка ли, меньше чем за полгода второй замполит на кичу едет! И всё по твоей милости, Корнеев!

Минут сорок и под разными углами хитрый подпол вытягивал из меня подробности пытаясь уличить меня в несоответствии изложения разговора с генералом.

— Про деньги упоминал? — под финал поинтересовался Дергачев.

— Конечно! — встрепенулся я, — Не просто упомянул, а в категорической форме потребовал! — гордо вздёрнул я подбородок.

— Вот же сука! — не уточнив, в чей адрес пульнул этот нелестный эпитет, нервно воскликнул начальник Октябрьского РОВД, — И?!!!

— И нашел полное понимание у товарища генерала! — с достоинством ответил я, сделав вид, что не заметил бестактности командира, — Товарищ генерал твёрдо пообещал, что накрутит хвоста Дуньке и она мне вернёт все деньги до копеечки!

Кровь отлила от щек подполковника и какое-то время он сидел очень бледный.

— Иди на х#й, Корнеев! — глазами, полными ненависти и желания швырнуть в меня чем-то тяжелым, Дергачев смотрел на меня, пока я поспешно не удалился из кабинета. Даже спиной я чувствовал его горящий взгляд. Н-да…

Глава 17

Слегка изменив конечную точку указанного начальником РОВД маршрута, я направился в кабинет рангом пониже. Можно было бы свинтить из райотдела домой, но я решил не перегибать палку во взаимоотношениях с майором Данилиным. Они и так были, мягко говоря, непростыми.

Миновав группу учета молча, вошел в кабинет следственного командира. И только потом испросил его разрешения войти.

— Ну и где ты весь сегодняшний день баклуши бил, Корнеев? — разносивший кого-то из провинившихся следаков майор, увидев меня, вдруг сразу стал спокойным, — Признавайся по-хорошему, откуда ты под конец рабочего дня к нам явился? Почтил, так сказать, своим присутствием? — елейным голосом расстриженного за злостную педерастию попа, обратился ко мне начальник.

— Я, товарищ майор, явился к вам прямиком из кабинета начальника РОВД! — со всем уважением, на которое только был способен, ответил я, поедая честными глазами руководителя, — А до того был в УВД области. По приглашению генерал-майора Данкова. Ему была нужна моя консультация по одному деликатному вопросу, — терпеливо продолжил я свой отчет, предвосхищая все последующие вопросы любознательного шефа, — После УВД отбыл на ликёро-водочный завод, где работал по уголовному делу. Со всем старанием, как вы и велели, Алексей Константинович! Вы же мне сами запретили продляться по этому делу!

Завершив блиц-отчет, я, являя своим смиренным видом покорность судьбе и строгому руководству, застыл вытянувшись в струну. Терпеливо ожидая демонстрации начальственной воли. Пусть и суровой, но, несомненно, справедливой.

Демонстрация справедливости последовала незамедлительно.

— Корнеев! — злоехидно и, вместе с тем, непривычно радостно заулыбался майор Данилин, — Ну это же перебор! Нельзя же так! Ты окончательно заигрался, Корнеев! — хищный оскал на лице начальника остался, но его улыбка напрочь утратила остатки человечности.

— Ты настолько обнаглел, лейтенант, что при всём личном составе пытаешься своего старшего начальника дураком выставлять! Без малейшего зазренья совести пытаешься, должен заметить! — с каждым последующим словом голос руководителя наливался сталью и набирал шаляпинскую мощь. — Скажи нам, Корнеев, а завтра ты своё разгильдяйство и прогул будешь оправдывать встречей с министром⁈ Если это так, то ты не стесняйся, лейтенант, ты похвались нам! Скажи, лейтенант, от министра, от товарища Щелокова приглашение к тебе уже поступило?

Отмолчаться, как обычно, у меня не получалось, похоже, что майор хотел насладиться разыгранной им сценой полностью и всласть. До дна и до самой последней точки.

— Отвечать! — вдруг испугал присутствующих неожиданным и режущим слух фальцетом руководитель, — Изволь отвечать, когда тебя спрашивает твой начальник! — прокашлявшись и практически справившись с голосом, закончил своё законное требование товарищ майор.

— Никак нет, товарищ майор! — принял я еще более смирную стойку, поскольку ничем уже более не мог подчеркнуть своё почтение разгневанному начальству, — От Николая Анисимовича приглашения мне пока не поступало!

Почти все присутствующие коллеги, за исключением Лиды, Алдаровой и, кажется, Ахмедханова, захихикали. Поддерживая тем самым начальника и одновременно подвергая меня остракизму. Меня это задело. Я им колбасу с зелёным горошком, а они мне нездоровое веселье. Ну да бог с ними, мне бы с начальником по-доброму разминуться.

— А касательно моей встречи с генералом Данковым, товарищ майор, вы легко можете уточнить у его помощника, — осторожно, стараясь, чтобы мои слова ненароком не воспринялись приступом нахальной фронды, продолжил я, — Из приёмной начальника РОВД можно с ним связаться.

Подумав, я без всякой задней мысли выдал еще одну рекомендацию начальнику отделения.

— Алексей Константинович, да чего там далеко ходить, подполковник Дергачев в курсе моей встречи с генералом Данковым. Если вы мне не верите, тогда у него спросите!

Процессуально-работный люд, совсем недавно получивший от меня дополнительную пайку хлеба, теперь традиционно жаждал зрелищ. Следователи Октябрьского РОВД наблюдали за нашим с Данилиным диалогом, как за партией настольного тенниса. Полтора десятка пар глаз после моих слов устремились на майора. Шарик был на его поле.

Вместо того, чтобы тихой струйкой пописать в песок, шеф решил брызнуть веером, да еще против ветра. Нехорошо! Это как же он мне не верит! Вернее сказать, насколько же он убеждён в моей патологической неискренности! Эта мысль успела промелькнуть в моей голове, до того, как недоверчивый начальник схватил и поднёс к уху телефонную трубку.

— Товарищ подполковник, Данилин беспокоит! — обращенный на меня взгляд майора светился благим стремлением публично разоблачить и прилюдно растоптать лживого интригана.

— Нет, Василий Петрович, я по поводу следователя Корнеева! — продолжая буравить меня торжествующим взглядом, мой прямой начальник победно ощерился, — Он отсутствовал на службе весь день и в качестве оправдания утверждает, что ездил на встречу с начальником областного УВД. Более того, он уверяет, что вы в курсе! — словно вбивая последний гвоздь в крышку моего гроба, выдал завершающую фразу майор.

Достаточно продолжительное время Алексей Константинович внимал поступающей из телефона информации. С каждой секундой мстительная патетика в его глазах угасала и превращалась в унылую растерянность.

— Я вас понял, товарищ подполковник! — растеряв весь охотничий азарт, заверил телефонную трубку Данилин. — Так точно! Я очень хорошо понял!

Какое-то время он, закусив губу, что-то пристально высматривал на своём столе. Потом, старательно избегая смотреть в мою сторону, окинул взглядом замерший личный состав. Народ безмолвствовал, но по-прежнему жаждал зрелищ. И, может быть, даже крови. Что вполне можно было понять, если учесть наличие всего двух программ в телевизоре текущей эпохи.

— Все свободны! — ровным голосом отдал команду своим подчинённым майор Данилин. — А Корнеев завтра дежурит сутки вместо Дубовицкого. Не всё генералам визиты наносить, когда-то и работать надо! Свободны все, я сказал! — снова пустил петуха наш нервный начальник, очевидно, истратив весь стратегический запас релевантности.

Спорить с начальником относительно завтрашнего дежурства за Дубовицкого я счел занятием бессмысленным. Дежурить сверх своей месячной нормы мне, разумеется, не хотелось. Но, возражать Данилину в данную конкретную минуту его неадекватности, мне хотелось еще меньше. Либо швырнёт что-то тяжелое мне в голову, либо окончательно расстроится и принародно заплачет. И еще неизвестно, что из этого для меня будет хуже.

— Есть, товарищ майор, заступить завтра на сутки вместо Дубовицкого! — максимально уважительно согласился я с начальственным произволом. Чем вызвал еще более пристальный и полный подозрительности взгляд повелевающего сатрапа.

От любопытства Зуевой я отбился, не размениваясь на такие досадные мелочи, как субординация и вежливость. На настырные вопросы касательно моего общения с генералом, я отвечал кратко, но строго придерживаясь нормативной лексики. На каждый бестактный вопрос я реагировал, посылая Лиду не куда-то в даль неприличную, а к Дергачеву. Оправдывая свое упорное молчание чрезвычайной секретностью.

Воспользовавшись тем, что начальницу отвлекла зачем-то зашедшая к ней Алдарова, я быстро забежал в свой кабинет и, забрав портфель с фуражкой, срочным порядком покинул здание РОВД.

Время позволяло и поэтому перед отбытием в аэропорт, я решил заскочить домой. Просто хотелось напитать организм лизиной стряпнёй, ну и заодно переодеться. Не сказать, чтобы я стеснялся милицейского мундира, совсем нет. В эти времена граждане относились к милиции с искренним уважением. Пусть и опасливым, но всё же с самым настоящим уважением. Однако форма порой накладывала и некоторые обременения. Например, на девушку красивую легкомысленно заглядеться, будучи в милицейском обмундировании, я себе не мог позволить. Разве что только иногда…

— Хочешь, вместе встречать поедем? — черпая из тарелки вкусный супчик, спросил я мнимую племянницу из придуманного, хоть и существующего Урюпинска.

— Не хочу! — испуганно замотала щекастой головой бывшая анорексичка, — Давай, я лучше в твоей квартире поживу? — малодушно предложила она.

— Нет, голубушка, в своей квартире я сам поживу! — голосом, не допускающим возражений, пресёк я очередное бабье посягательство на свою бедовую жилплощадь, — А ты продолжишь жить здесь, в этой квартире! Я уверен, что Пана Борисовна не будет сильно возражать против твоего присутствия. Так что, сиди дома и жди!

Если честно, то к Лизавете я привык и был не против дальнейшего с ней сожительства. Но после всех пережитых событий мне никак не хотелось прослыть еще и педофилом. Даже при том, что времена нынче в этом плане не шибко тенденциозные. Педофилов сейчас, наверняка не меньше, чем в третьем тысячелетии, но во главу угла эту дурно пахнущую тему здесь не возносят. Потому как ни педофилов, ни маньяков, ни организованной преступности при советской власти быть не может. Ибо не для того революцию делали и кровь мешками проливали.

А еще мне хотелось, чтобы при Пане находилась живая душа, о которой она могла бы заботиться. Чтобы был у тётки смысл жизни. И повод эту самую жизнь растянуть на подольше.

Переодевшись в непатриотичные джинсы и такую же рубаху из американского хлопко-коттона, я обулся, ободряюще погладил по голове Лизу, и вышел из квартиры.

Московский рейс прилетел без задержки. Минут через пятнадцать на транспортёрной ленте появились чемоданы, а чуть позже и их владельцы вошли в зал, доставленные первым автобусом.

Пану, не смотря на ее антисоветский еврейский загар, я узнал сразу. По маленькому росту и по большому носу. Надо сказать, что тлетворное влияние израилеванного семитизма наложило свою печать на ортодоксальную марксистку. Левенштейн превзошла самые смелые мои ожидания. На преподавателе научного коммунизма и истории КПСС были такие же джинсы, как и на мне. Вот и верь после этого велеречивым мантрам идейных последователей Ильича!

Чем руководствовалась подслеповатая Пана Борисовна, нацепив непроглядные солнечные очки, можно было только догадываться. Одно из двух. Либо она не хотела быть узнанной соотечественниками, либо ей самой, после проживания в жестоком мире чистогана, трудно было созерцать развитой, но всё же убогий провинциальный совок. В любом случае, солнцезащитный девайс мадам Левенштейн позволил мне приблизиться к ней неопознанным. Кроме брендовых очков и джинсы, моя подельница по контрабанде выделялась из толпы пассажиров еще и загаром. Происхождения, явно не крымского или средней полосы нашей родины. Такой пляжный грим обычно привозят из Турции, Египта или из земли обетованной.

— Хиппуете, Пана Борисовна? — осведомился я, заступив тётке дорогу к транспортёрной ленте с багажом, — Или совесть нечиста? От кого глаза прячем?

Услышав мой голос, Левенштейн вздрогнула и остановилась. Сдёрнув с носа итальянскую роскошь, она поначалу молча заключила меня в свои небогатырские объятия. Но уже через минуту сработали женско-еврейские рефлексы.

— Здравствуй, Серёжа! — хлюпнула Пана носом, — Ты даже не представляешь, как я по тебе соскучилась! Как ты тут один жил? Как Лидочка? А Таня с Эльвирой? Как они?

Страна кошерной буржуазии наложила всё-таки свой отпечаток на прежде безупречно тактичную женщину. С чуждой нашему передовому строю бесцеремонностью, Пана завалила меня неделикатными вопросами. На которые у меня почти не было ответов.

— У всех всё хорошо! — уверенно успокоил я её, — Вы лучше скажите, как там Лев Борисыч? — затаил я дыхание, опасаясь услышать что-нибудь нехорошее.

— С Лёвушкой всё хорошо, слава богу! — удивив меня еще больше, неожиданно перекрестилась кошерная адептка Карла и Фридриха, — Очень вовремя мы его вывезли! Операция прошла успешно и реабилитация завершится уже совсем скоро.

Тётка была готова еще долго рассказывать про удачно эвакуированного от верной смерти брата, но я спустил её на полную мирских сует гойскую землю. Напомнив о багаже.

— Ах, да! — взмахнула правой рукой Пана, поскольку в левой она держала сумку, — Вон те два больших чемодана! — указала она на пару сиротливых, но объёмных сундуков, в одиночестве совершающих очередной круг почета на черной резиновой ленте.

Превозмогая тоску, я двинулся навстречу к двум предпосылкам своей пупочной грыжи. С глубочайшей грустью осознавая, что нынешние чемоданы жалости к человечеству, то есть, колёсиков, неймут.

— Ты расскажи, как ты тут один жил? — не прекратила выспрашивать тётка, когда мы выехали со стоянки аэропорта. — Одной сухомяткой, небось, питался?

— Сухомяткой я не питался, — начал успокаивать я Пану, — И жил все это время я не один!

— Неужели женился? — радостно всполошилась Левенштейн, но тут же её оживление угасло. — Хотя, чего это я! Ты, Серёжа, если и женишься, то я до этого дня не доживу! Опять какой-то бедняжке голову дуришь? Кто она?

Мне слова тётки пришлись не по душе. Более того, они показались мне обидными.

— Угадали вы, Пана Борисовна, насчет бедняжки, — покаянно вздохнул я, — Сиротку пригрел. С ней и сожительствую. Одеваю, обуваю её, а она хозяйство ведёт и еду мне готовит.

— Позволь, а сколько лет этой сиротке, как ты изволил выразиться? — насторожилась Левенштейн, достав из сумки свои очки с диоптриями и нацепив их на нос вместо солнечных.

— Большенькая она уже! — успокоил я её и добавил мстительно, — Пятнадцать ей недавно исполнилось! — смотрел я вперёд на дорогу, но краем глаза отслеживал реакцию Паны.

От нахлынувших на неё чувств, сказительница марксистко-ленинских басен начала хватать ртом воздух. Сорвав с покрасневшего от негодования носа очки, Левенштейн уже готова была предать меня большевистской анафеме, но я оказался проворнее.

— Не живём мы с ней во грехе, она мне как сестра, — благостно и смиренно разъяснил я умышленно созданную ситуацию, — Не подумали же вы, уважаемая Пана Борисовна, что офицер советской милиции может быть педофилом⁈ Или всё же подумали?

Теперь уже я с нарастающим возмущением бросал пылкие взгляды на смутившуюся тётку.

Не давая ей прийти в себя, я начал повествование трагикомической истории нашего с Елизаветой знакомства. Не упуская ни одной мало-мальски существенной детали. Начиная с злодейского эпизода кражи у меня пельменей и заканчивая помещением в чулан прапорщика Барсукова.

Пока Пана переваривала полученную информацию, я поделился с ней еще одной новостью.

— Мне тут за высокие показатели в служебной деятельности квартиру выделили, — состроил я на лице горделивое выражение, — И в скором времени я от вас съеду к месту прописки.

— Как съедешь⁈ — потерянно прошептала окончательно расстроившаяся женщина, — А как же я?!! Как я одна буду жить?

— Почему это одна? — бодро не согласился я, — А Лиза? Я как раз хотел вас попросить оставить её у себя на какое-то время. Пока я на новом месте обживусь и условия создам! Тем более, что её в школу надо определить, ну и вообще…

Пана ненадолго задумалась, а потом её лицо разгладилось и она даже заулыбалась.

— Правильно! — она поощрительно, словно на хорошиста из школы для дебилов, посмотрела на меня, — Нечего ей у тебя делать! Ты ведь кобель, Серёжа, и не удержишься от того, чтобы баб в свою берлогу таскать! Незачем ей это непотребство видеть, пусть уж лучше у меня живёт!

Левенштейн торжествующе уставилась на меня, всем своим видом демонстрируя, что приняв мудрое соломоново решение, она от него уже ни за что не отступится.

Мысленно погладив свою шишковатую голову, я осторожно выдохнул и еще больше себя зауважал. И было за что! Только что мне удалось, ни перед кем не одалживаясь, без потерь перевезти на другой берег подрастающую волчицу, козу и капусту. И всё это одним рейсом!

Поднимаясь по лестнице с двумя чемоданами в руках, я думал о том, как поладят особы. Или, как не поладят.

Глава 18

Дежурство принял быстро и первое время меня никто не трогал. Я сидел в своём кабинете и приводил в порядок уголовные дела, находящиеся в моём производстве. Копошился в бумагах, невольно вспоминая возвращение блудной Левенштейн.

Непривычно робкая Елизавета по своему обыкновению встретила нас с Паной в коридоре. Какое-то время они молча приглядывались друг к другу. Тётка смотрела с жалостливым интересом, а Лизавета с плохо скрываемой настороженной стеснительностью и опаской. Девчонка определённо боялась прийтись не ко двору.

Решив её приободрить, я, скинув туфли, подошел к ней и, обняв за плечи, притянул к себе.

— Вот, Пана Борисовна, это Лиза! — погладил я свободной рукой по голове коллегу по несладкой сиротской доле, — Так уж получилось, что у меня нашлась сестра. Очень хорошая сестра, суп мне варит и полы с посудой моет! Скажу честно, недостаток у неё один, но зато существенный, ест она много.

Левая рука, которой вороватая урюпчанка прижимала меня к себе, чувствительно щипнула меня за бок.

— Хороший ты парень, Серёжа, но всё равно балбес! — неодобрительно покачала головой Левенштейн, — А ты, деточка, не обращай на него внимания! Теперь тебя здесь никто голодом морить не будет! Ты любишь фаршированную рыбу?

— Не знаю, — честно и тихо ответила Елизавета, бросив на меня такой взгляд, будто это её незнание лежит на моей совести, — Фаршированную рыбу я не пробовала, только простую ела. Рыбу я люблю!

— Бедная девочка! — прижала к груди руки Пана и покачала головой с таким сочувствием, словно мою неблагодарную приживалку только что переехал поезд из Урюпинска. — Завтра же нам Серёжа привезёт с рынка сазана и я приготовлю рыбу фиш! И отцепись уже от этого грубияна, пойдем со мной, разберём чемоданы, я уверена, там и для тебя что-нибудь найдётся! Как жалко, что я не знала, что ты здесь есть!

Теперь уже Левенштейн смотрела на меня, как на урюпинский поезд, переехавший несчастную сироту Лизу. А я удовлетворённо улыбался, радуясь, что удалось посредством гомеопатической дозы хамства сблизить эти два одиночества. Пусть даже ценой болезненных щипков и попрёков в свой адрес.

Однако поваживать этих двух обитательниц серпентария, в котором я временно квартирую, в мои планы не входило. Завиноватят в два счета, если поддамся.

— Не надо на меня так смотреть! — одёрнул я тётку, — Как бы я вас известил? Мы же изначально договорились не дразнить гусей и не пользоваться связью, пока вы на вражеской территории! Что опять не так⁈

— Всё так, Серёжа! Всё так! — прервав наезд, виновато улыбнулась Пана, — Извини! И вот, что, молодёжь, пойду я сначала душ приму, а уж потом, и чемоданы разбирать будем!

Достав из шифоньера махровый халат и полотенце, Пана удалилась в сторону ванны, а мы с Лизой перенесли чемоданы в зал.

Потом мы втроём пили чай с национальными иудейскими сладостями. Названия их были непонятными, но выглядели они привычно и на вкус так же не шибко удивляли. Почти татарский чак-чак и французские круасаны. Фрукты тоже были. Шесек, финики, питайя. Лизавета забыла про свою сиротскую стеснительность и налив всем чая, принялась зачищать еврейскую продуктовую экспансию. Потом они на пару с Паной начали потрошить на полу чемоданы, а я возлёг на диван и время от времени окидывал их снисходительным взглядом. Чувствуя себя непревзойдённым кукловодом и укротителем змей.

Всё это было вчера. А сегодня я сидел за столом, приводя в соответствие подшивки дел и одновременно с этим находясь в состоянии душевной неуравновешенности средней степени. По причине невозможности хоть как-то спланировать сегодняшний день в плане работы с фигурантами. Не говоря уже про личную жизнь, на которую строить планы было вообще бессмысленно.

Потом дежурство вошло в колею. Пошла рутина. Началась она с серии карманных краж в общественном транспорте. В течение трёх часов заявления в дежурную часть сыпались, как отстрелянные гильзы из пулемета. Пять представительниц прекрасной половины человечества и два унылых экземпляра из другой полусферы. Мужики, в отличие от дам не стали доверять телефону свои переживания по поводу утраты лопатников. Они своим ходом прибыли в РОВД. И теперь хмурились через сигаретный дым у входа в райотдел, дожидаясь своей очереди ко мне.

На моей памяти такого еще не было. Чтобы щипач так жадно и ковровым методом отбомбил район. Впрочем, я не сомневался, что сейчас и в сопредельных райотделах их дежурки осаждают обобранные в автобусах и трамваях граждане.

Я был уверен, что забот на ближайшие сутки мне прибавил один и тот же криминальный стахановец. Всех семерых он сработал безупречно и без применения технических средств. Не взрезал ни одну сумку и ни один карман. Так что целесообразность объединения всех эпизодов в одно дело я был готов доказывать кому угодно. Тем более, что и для отчетности это было только на пользу.

Всё было исполнено настолько чисто, что ни один потерпевший не смог вспомнить ничего и никого подозрительного рядом с собой в предполагаемое время кражи.

Я допрашивал одного за другим терпил, но ясности в голове не прибавлялось. Прибавлялось лишь уверенности, что работающий в транспорте крадун, один и тот же.

Потом через ноль два прилетело сообщение о ножевом непроникающем рядом с пивной на Революционной.

Спихнув карманную тягомотину на рекрутированного мне в помощь Славы Ульянова, я с лёгкой душой поехал на порез. Скорая уже увезла страдальца в больничку и я взялся за поиск свидетелей поножовщины.

Не питая надежд отыскать очевидцев среди присутствующих джентльменов с канистрами, сразу начал с кранового. Толстый и не в меру нагловатый мужик, находившийся по ту сторону амбразуры ларька, сотрудничать со следствием не желал. Назвался пивник Барановым Николаем Петровичем. Был он годов на десять старше меня и излучал непонятную мне уверенность, которая простому ларёчнику была не по чину. Это раз! А кроме того, в интеллекте вдруг всплыло, что попасть на пивной кран в текущем отрезке истории стоило немалых денег. Насколько помню из прошлой жизни, размер мзды варьировался от тысячи рублей до трёх, а иногда и выше. В зависимости от расположения торговой точки и волосатости помогающей руки. Но, в любом случае, даже, если этот пивной пузан является племянником замначальника городского ТОРГа, ментам хамить он не должен. Исходя, хотя бы, из инстинкта самосохранения.

— А ты чего, Николай Петрович, такой неприветливый? — уже догадываясь о причинах смелости кранового, вежливо спросил я, — Неправильно ты себя ведёшь! У меня времени совсем нет, а ты меня вынуждаешь твоим воспитанием заняться. Нехорошо, гражданин Баранов! Это я в том смысле, что тебе нехорошо будет. У кого на связи состоишь?

Практически все ресторанные швейцары, гардеробщики и, само собой, пивники, вербуются операми уголовного розыска в первую очередь. И по-хорошему, было бы правильным напустить первым на этого мужичка опера Лёшу Чаплыгина, дежурящего сегодня со мной от «угла». Но Лёша отсутствует по причине отработки шести «отмытых» карманов. Поэтому придётся самому дрессировать гражданина Баранова.

— Ни у кого и ни на какой связи я не состою! — вспыхнул гордый крановщик, — Все вопросы к начальнику уголовного розыска Тютюннику!

А он не только наглец, но еще и первостатейный дурак. Взял и вот так запросто расшифровался. Скорее всего, совсем недавно Тютюнник его вербанул. Он хоть и начальник, но хватку терять не хочет и продолжает подбирать себе «шуриков».

Ну, да и ладно! Не хочете, как хочете! Будем работать аккуратно, но больно. И никаких претензий мне Тютюнник предъявить не сможет. Тем более, что другом он мне уже ни при каких обстоятельствах не станет.

— Закрывай свою лавочку, Баранов! — на вполне законных основаниях скомандовал я несговорчивому носителю нужной мне информации, — Поедем на маленькую тюрьму сутки сидеть! Или всё-таки расскажешь, кто этого придурка ножиком полоснул?

Был бы я на самом деле сопливым лейтенантом, я бы сейчас наводил суету вокруг пропахшей кислым пивом и мочой пивнухи. И пузастому Баранову изо всех сил духоту создавал бы, запугивая его всеми законными и беспредельными карами. А он, уповая на майора Тютюнника, тролил бы меня, не выходя за рамки дозволенного. Чтобы потом слить раскрытие своему куратору.

— Как закрывай⁈ — взвился труженик прилавка, — Тут пива почти целый бойлер! Скиснет!

— Не скиснет, я через двадцать минут дам тебе позвонить начальству! — успокоил я Баранова, — Пусть дальше без тебя торгуют! Или всё же поделишься своими знаниями про порез?

— Ничего я не знаю! — по-бараньи, упрямо набычился упитанный сверх всякой меры Николай. — Поехали быстрее к телефону, посмотрим еще, кому будет хуже!

Быстро накидав протокол осмотра и заставив расписаться в качестве понятых двух забулдыг, имевших на руках документы, я пристегнул пивного хама к боковой потолочной ручке. Заодно эти же любители пенного напитка расписались еще в трех пока еще пустых бланках. Даже не задав ни одного вопроса по поводу отсутствия в них текста.

Повёз я несговорчивого крановщика не в райотдел, а сразу в суд.

Прекрасно понимая, что будет, когда Баранов переступит порог РОВД и попросит дежурного или помдежа сообщить Тютюннику о своём доставлении в камеру, я решил показать упрямцу, кто есть кто.

Подъехав к Октябрьскому нарсуду, я быстро и прямо в машине заполнил протокол о мелком хулиганстве и два объяснения свидетелей. И без того моя сговорчивая совесть была чиста. Слова, которыми баранов крыл лезущих без очереди в кормушку пивнухи страждащущих граждау, были далеки от нормативной лексики.

— Распишись вот здесь! — сунул я протокол с авторучкой матершиннику, — А вот здесь напиши, что больше такого не повторится! — указал я на графу «объяснение нарушителя». Или не подпущу к телефону!

Кривя лицо и, очевидно, надеясь на помощь всемогущего Тютюнника, гражданин Баранов начертал в протоколе требуемое.

В суд мы вошли, как молодожены в загс, рука об руку. Узнав в канцелярии, кто из судей сегодня дежурит, я повел пивного властителя в нужный кабинет. Пристегнув его к трубе у подоконника, я направился к нарсудье Кравченко М. Д.

Я даже постучался перед тем, как войти. Но всё равно получилось не совсем удобно. Две женщины средних лет, склонившиеся над столом, рассматривали прозрачную упаковку с теми самыми немецко-фашистскими колготками, из-за которых уже который день так немилосердно лихорадит наш Октябрьский РОВД.

— Что вам нужно? — по-судейски строго поинтересовалась у меня одна из тёток.

— Я к вам, товарищ судья, и вот по какому делу! — по-булгаковски не стал рассусоливать я, — Пришел узнать, не нужны ли вам чулочно-носочные изделия производства ГДР? Примерно такие же, как те, которые вы сейчас в ящик стола положили.

Обе тётки застыли, глядя на меня выпученными глазами. Хорошо еще, что на мне сейчас было милицейское обмундирование.

— Ну и попутно я вам «мелкого» привёз, чтобы рассмотреть его! — продолжал грузить я не оправившихся от растерянности дам, — Но предложение касательно пары колготок, в любом случае, в силе!

— Вы кто? — задала вопрос, начавшая приходить в себя брюнетка, сидящая под гербом РСФСР, — Мелких я уже давно рассмотрела! Вы из Октябрьского?

— Из Октябрьского! Следователь Корнеев! Сергей Егорович! Рекомендую! — со всеми подробностями подтвердил я её предположение и даже склонил голову, — Этого мелкого я специально отдельно к вам привёз, чтобы сутки для него попросить! Скандалист он редкостный и матершинник редкостный!

— А что, теперь мелких хулиганов следователи в суд конвоируют? — вступила в разговор вторая мадам, насмешливо рассматривая меня.

— Именно так! — на всякий случай снова подтвердил я предположение судейской подруги или коллеги, — Я бы к таким красивым женщинам почел за честь каждый день мелких хулиганов конвоировать! — плотоядно осмотрел я обоих судейских барышень.

— Вы, лейтенант, взяли бы себя в руки! — сделалась строгой брюнетка, — Вам тут не ваш райотдел! Вы в суде находитесь! — ледяным голосом напомнила она мне.

— Ваша правда, товарищ судья! — не стал я спорить со служительницей советской Фемиды, — Но что делать, если от вида красивых женщин я теряюсь? Мелкого заводить?

Женщины переглянулись и я решил воспользоваться их заминкой.

— Ему бы суток десять вынести? — вопросительно и с почтительностью произнёс я, — Он и на пятнадцать наматерился, но хотя бы десять⁈

— Две пары колготок! — недрогнувшим голосом нахально произнесла вторая судейская, не обращая внимания на укоризненный взгляд брюнетки.

— Три и пятнадцать суток! — вступил я в торг, — тоже обходя взглядом Кравченко М. Д., коря себя за то, что не удосужился заранее узнать её имя-отчество.

— Веди, Корнеев, своего «мелкого»! — уверенно распорядилась та, которая не Кравченко М. Д.

Торопясь, чтобы хозяйка кабинета не прервала и не порушила нашу торговлю, я стремительно покинул кабинет. Крановщика-сквернослова я нашел там же, где и оставил. У батареи. До того, как отстегнуть Баранова, я заглянул в соседний кабинет и узнал у секретаря, что судью Кравченко зовут Мариной Дмитриевной.

Через минуту мы с нецензурным пивником стояли перед строгой жрицей правосудия, которая зачитывала мой протокол.

Уверенности, что Марина Дмитриевна ввалит Баранову десятку, у меня не было. До того момента, как тот начал намекать ей, что лучше бы ей не принимать необдуманных решений. Поскольку майору Тютюннику, занимающему должность начальника уголовного розыска, это может не понравится.

Из судейского кабинета мы вышли с бумагой определяющей незавидные перспективы крановщика Баранова на ближайшие полмесяца.

— Не забывайте нас, лейтенант! — уже в спину бросила мне партнёрша по торгу, — Когда вас ждать?

Я твёрдо пообещал, что на неделе выполню свою часть обязательств. После чего с максимальной приветливостью улыбнулся обеим дамам. Отметив непроходящую суровость на лице судьи Кравченко.

— Ну что, Баранов, помогли тебе твои ляхи? — задал я вопрос пивнику-похабнику, когда мы уселись в «шестёрку» каждый на своё место.

Административно-арестованный то ли не понял моего вопроса, то ли затаил на меня обиду и не счел нужным ответить. Меня его молчание совсем не устроило. Мне нужна была информация. Иначе ради чего вся эта канитель⁈

— Ты, Баранов, меня не зли! — обернулся я к до крайности расстроенному молчуну. — Я своё обещание выполнил и в ТОРГ позвонить тебе дал. Так что жало плющить в мою сторону у тебя оснований нет! Приедут в приёмник, заберут ключи от твоей помойки и оставшееся пиво до конца дня реализуют. Другое дело, что излишки могут в бойлере обнаружить, но это уже не моя вина! Тебе дураку надо было с самого начала мне всё рассказать. Торговал бы сейчас и горя не знал бы!

— А, если я сейчас расскажу? — воспрял туповатый пивник, — Отпустите?

— Не отпущу, — разочаровал я носителя кровавых знаний, — Во-первых, это будет урок тебе на будущее, Баранов! Следователи, чтоб ты знал, люди очень восприимчивые и душой ранимые! Поэтому обид не прощают! А во-вторых, ты и так мне сейчас всё расскажешь. Потому что, если не расскажешь, то на пятнадцать суток ты будешь ходить, как на работу! Выйдешь из приёмника, поторгуешь неделю в своём ларьке и опять на сутки! Не сомневайся, я тебе это обеспечу. И никакой Тютюнник тебя не спасёт! Начинай рассказывать, сука!

Я завёл двигатель и мы поехали в спецприёмник для суточников.

После обстоятельного повествования ларёчника Баранова, я перестал сомневаться в раскрытии пореза. Фамилии и адреса злодея он мне не назвал, но его подробные приметы и трёх его собутыльников подсветил качественно. Теперь поднятие пореза, есть дело техники и времени.

Из приёмника, сдав Баранова, я поспешил в РОВД. Отзвонившись от дежурного в свою ОДЧ, я получил указание срочно прибыть в райотдел. Работный народ уже потянулся с заводов и фабрик после первой смены по домам. И далеко не у всех дом их встретил благополучием. Со слов дежурного, по ноль два прошли два сообщения о квартирных кражах.

Без обеда и до самых сумерек, мы с опером Челышевым и экспертом-криминалистом Сытниковым обрабатывали обнесённые квартиры. Со всем тщанием и старательностью. По пути в райотдел, я заехал в знакомый гастроном за харчами и от голодухи затарился с троекратным превышением нормы. Однако сразу поесть мне не дали.

— Там херня какая-то! — зашел ко мне в кабинет Чаплыгин, когда уже закипал чайник, — Баба пришла износ заявлять, но как-то всё мутно там. Дежурный прокурорским отзвонился, но всё-таки послал за тобой. Ты поговори с ней предварительно?

Тяжко вздохнув, я поднял трубку внутренней линии и велел доставить потерпевшую в свой кабинет. Спускаться вниз мне категорически было лень.

Через несколько минут помдеж привёл женщину лет, примерно, сорока. Фигурой и внешностью не вызывающую желаний наброситься на неё с низменными умышлениями. Но, как говорится, на вкус и цвет…

Выгнав любопытствующего помдежа, я принялся тиранить униженную и оскорблённую на предмет деликатных подробностей.

Ситуация, действительно, вырисовывалась неоднозначной.

Уставший после работы супруг Анны Ивановны Колывановой после ужина начал ковыряться в барахлившем телевизоре. Скоро должны были передавать прямую трансляцию футбола, а их «Рекорд» привычно барахлил, выдавая вместо картинки унылую рябь.

Не рискуя нарваться на нарастающее раздражение мужа, Колыванова не стала посылать его с мусорным ведром на помойку. Она, как и была в халате, обулась и проследовала к гаражам, где располагались контейнеры для бытовых отходов.

Там-то её и прихватил, незнакомый ей прежде, половой активист. Открытым текстом заявивший ей о своих желаниях совокупиться с нею. Прямо сейчас и прямо здесь. А еще лучше, чуть поодаль, за гаражами. Где запах помойки не омрачит их романтической встречи.

Мужик был на вид крепок и кулак, который он поднёс к носу Колывановой, не обещал ей ничего хорошего. Если она отвергнет предложение незнакомца. Об этом он ей сказал сам.

Анна Ивановна недаром преподавала математику в строительном техникуме. И может быть потому, с логикой и способностью решать самые сложные задачи у нее проблем не было.

Рассудив, что в данном конкретном месте, а, тем более, за гаражами шансов избежать недружественного прелюбодеяния у неё практически нет, она решила схитрить.

Исходя из самых благочестивых побуждений и точно зная, что дома находится супруг, она предложила совершить акт любви не здесь, у антисанитарной помойки и обоссаных гаражей, а с комфортом у неё дома. Мужик обрадовался и даже помог ей вывалить из ведра мусор в бак. Потом они практически по-семейному поднялись в квартиру. Где супруга продуманной мадам Колывановой почему-то не оказалось. Квартира была пуста, чем и воспользовался похотливый незнакомец, разложив хитрую математичку на широкой супружеской кровати. Перед этим с удовольствием употребив стакан коньяка «Белый аист», который Колывановы берегли в серванте к восемнадцатой годовщине своей свадьбы.

Анна Ивановна призналась, что сама предложила половому агрессору выпить и закусить. Исключительно, чтобы потянуть время в надежде на то, что в квартиру возвратится законный муж. Несомненно, вышедший на пару минут к соседям.

Однако супруг вовремя не явился. Не сумев настроить собственный ящик, он ушел к соседу смотреть футбол.

А натешивший свою плоть развратник неторопливо покинул гостеприимную квартиру и её хозяйку, напоследок потискав её перед тем, как шагнуть за порог.

И вот теперь дипломированный математик Колыванова сидит в моём кабинете и требовательным взглядом побуждает меня найти и покарать употребившего её мерзавца. Н-да…

Глава 19

В дверь вежливо постучали. После моего «Войдите!», на пороге появилась импозантная фигура Павла Юрьевича Тимченко. Свою нелегкую следовательскую службу этот уже не шибко молодой человек нёс в прокуратуре Октябрьского района. А его визит в мой кабинет указывал на его статус дежурного следователя на все последующие сутки и до самого утра.

— Вы потерпевшая? — после обмена приветствиями со мной, обратился он к повелительнице интегралов и тангенсов.

Я не стал дожидаться, когда вежливый Тимченко начнёт долго и муторно выспрашивать у Колывановой всю её помойно-эротическую историю. Мне было дорого моё время. Поэтому я сам быстро и без лишних междометий изложил ему всю уже вытянутую из математички фактуру. По-деловому и, насколько это было возможно, деликатно поведав о её романтических отношениях с вечерним незнакомцем. Начиная от встречи на помойке и закончив их петтингом в прихожей уже при расставании. Куда уж тут деваться, из криминально-юридической песни слов не выкинуть.

— Я нигде не ошибся? — повернулся я к набухающей обидой Анне Ивановне, — Всё так было?

Колыванова, плотно сжав губы и уже начав капать слезами на пол, молча кивнула.

— Скажи, Корнеев, зачем вы меня сюда из-за стола вытащили? — беззлобно уставился на меня грустными глазами Тимченко, — У тёщи юбилей, а здесь, ты же сам понимаешь, для сто семнадцатой никаких перспектив! Их нет даже для того, чтобы мне возбудиться! Не говоря уже про направление в суд!

Услышав и оценив прокурорскую квалификацию своих приключений, гражданка Колыванова возмущенно вскочила, но тут же в отчаяньи опустилась обратно на стул. А потом начала сокрушаться, подвывая с интервалами в несколько секунд. В эти перерывы она успевала попеременно осыпать нас с Павлом Юрьевичем невнятными но задорными определениями и проклятиями. И, отнюдь, не на языке советских преподавателей математики. Еще минуту назад, казавшаяся такой приличной женщиной, мадам Колыванова вдруг превратилась в базарную торговку с диким лексиконом бомжихи.

Не знаю, как прокурорскому Павлику, но мне слушать про себя всякие непотребства со стороны столь коварно обхитрившей саму себя курицы, было неприятно. Особенно, если учесть, что виноватым я себя ни в чем не считал. И надо сказать, вполне обоснованно не считал. Это не я послал математичку на тёмную дворовую помойку. И к совокуплению тоже совсем не я её склонял. К тому же, действующие УПК, а так же УК РСФСР, вместе с их комментариями, написали и утвердили совершенно незнакомые мне люди. Опять же, без моего какого-либо участия. Даже косвенного.

Тимченко растерянно хлопал глазами и терпеливо молчал. А мне терпеть надоело, поэтому и молчать я тоже не стал.

— Рот закрой, дура! — звонко хлопнул я ладонью по столу так, что подпрыгнула авторучка и еще какие-то мелочи, — Еще одно нехорошее русское слово и я прямо сейчас составлю на тебя протокол за мелкое хулиганство! И в камеру отведу! Будешь пятнадцать суток тротуары подметать за нецензурную брань! А твои студенты станут на тебя всё это время пальцами показывать!

Расстроенная тётка отреагировала незамедлительно, но правильно. Она сразу заткнулась. Однако свои возмущенные, мгновенно высохшие от слёз глаза, выпучила еще сильнее. Похоже, что даже всерьёз испугавшись моей угрозы, она продолжала считать меня в чем-то виноватым.

— Как это на меня протокол⁈ — по-пацански, как хулиган-второгодник из шестого «Б», рукавом кофты в одно движение вытерла она свои сопли, и слёзы, — Вы этого мерзавца искать не хотите, а на меня протокол?!!

Математическая женщина, видимо вывела какую-то свою индивидуальную формулу. Не только уже произошедшего несчастья, но и в данный момент происходящих последствий. И в оценке текущей неприятной ей ситуации, исходила только из неё.

Я же в свою очередь понимал, что в любом случае, даже, если какой-то идиот и квалифицирует деяния неизвестного страстолюбца, как изнасилование, то я здесь никаким боком. Потому что к милицейскому следствию всё это отношения иметь не будет никакого. Это головная боль никак не моя, а только прокуратуры и оперов уголовного розыска. Поэтому я и не собирался позволить втянуть себя в бессмысленную перебранку на троих.

А вот следователь прокуратуры Тимченко себе такого позволить не мог. И, забыв про тёщин юбилей, начал сухим казённым языком разъяснять безнаказанно попользованной гражданке Колывановой заунывную хрень. Про нюансы и тонкости Уголовно-процессуального и Уголовного кодексов РСФСР.

— Вы же сами ему предложили подняться к вам в квартиру и там совершить половой акт! Ведь так? — терпеливо и вежливо пытался объяснить прокурорский Павел халявно оттраханному математику про отсутствие состава преступления. То есть, изнасилования.

— А что мне было делать?!! — взвизгнув и, вновь потеряв самообладание, вскочила со стула несчастная арифметическая тётка, — Других способов спастись у меня не было! Я же думала, что муж дома!

— Были способы, — не удержавшись, буркнул я тихо и сразу же пожалел о своём юношеском недержании.

— Каким образом? — резко повернулась в мою сторону взвинченная Анна Ивановна, — Вырваться и убежать? Ведром его ударить⁈

— Обосраться! Вам надо было просто обосраться. Как в детстве! — спокойно выдал я свою немудрёную рекомендацию Колывановой, стараясь сохранять на своём лице полную индифферентность, — Поверьте, Анна Ивановна, фактически это был бы самый эффективный способ избежать изнасилования в вашей ситуации! И не смотрите на меня так, я не шучу! — поспешил я предвосхитить всплеск новой обиды и, как следствие, громкого возмущения и долгих упрёков, — Ну, это само собой, если только насильник не является совсем уж утонченным эстетом, — уже без особой уверенности добавил я.

За прошлую милицейскую жизнь я точно помнил два таких случая. Когда неожиданная для сексуального злодея дефекация, произведённая жертвами, помогла им избежать недружественного коитуса. Правда, насколько я помню, там всё произошло без предварительного осмысления и сложного математического расчета. А совсем даже наоборот. Неконтролируемо и просто от непереносимой растерянности обеих женщин. И от их неудержимого страха перед насильниками. Но, в любом случае, данными издержками, по моему дилетантскому мнению, вполне можно и пренебречь. Осознанно пренебречь. Так как в подобного рода неприятностях, самое главное, это надёжно отпугнуть полового разбойника и стать негодным объектом для поругания.

Но гражданка Колыванова, очевидно, имела иные приоритеты. Поначалу она резко подскочила со стула и принялась упрекать меня в циничном издевательстве, и в еще одной попытке всецело её унизить. Но, меньше, чем через минуту её профессиональная склонность к математическому анализу всё же взяла верх над темпераментом. Женщина затихла и в глазах её появилась осмысленность.

— Нет! Это тоже не выход! — недолго подумав об озвученной мною методе и, видимо, представив её в действии, покраснев, заявила она.

Я пожал плечами. В конце концов, кто я такой, чтобы навязывать советским математикам свои моральные принципы и представления о прекрасном. И еще, надо признать, мне уже порядком надоела эта бессмысленная бодяга. Я со значением посмотрел на Тимченко.

— Мне работать надо! — терпеливо пояснил я своё нежелание участвовать в дальнейшей имитации коллективной мастурбации.

Помогать районной прокуратуре в проведении правового ликбеза для потерпевших, мне в данный момент не казалось целесообразным. В сейфе дожидались отписанные лично мне строгим майором Данилиным уголовные дела. Требующие моего вдумчивого внимания и грамотного процессуального участия.

Но как оказалось, прокурорский Павлик, будучи безупречно интеллигентным и вежливым человеком, был не так уж и прост. Он проявил нехорошую привычку выдавать своё бессовестную навязчивость за наивную непосредственность.

— Можно, я тут у тебя с потерпевшей поработаю? — склонил он набок голову и упёр в меня бесхитростный детский взгляд небесной синевы. — У тебя здесь спокойнее и чайник есть! — не унижаясь до просьбы, дипломатично заявил он о своём желании за мой счет почаёвничать с гражданкой Колывановой.

Мне стало весело от изящной попытки очередного умного человека поиметь юного и потому недалёкого лейтенанта.

— Нет, не можно! Извини, но я сам хочу здесь поработать! — покачал я головой, — Так хочу, что аж кушать не могу! Сам понимаешь, сроки по делам поджимают! А вы с Анной Ивановной ступайте вниз, там у дежурного не только чайник, там еще и колбаса в холодильнике. Скажи, что я разрешил!

Про колбасу я сочинил в самую последнюю секунду. Но про наличие чайника в дежурке не соврал.

Чего во взгляде Тимченко было больше, недовольства или недоверчивости, я так и не разобрал. Но дверь за ним и за условно изнасилованной гражданкой Колывановой я на всякий случай запер на замок. После чего включил спасённый от прокурорских посягательств чайник в розетку и принялся доставать дела из сейфа.

Спокойно позаниматься ненавистно-любимым ремеслом мне пришлось чуть больше часа. Со стороны коридора сначала подёргали за ручку двери и, не добившись желаемого, в неё нервно постучали. С облегчением встав и потянувшись, я пошел открывать врата очередной заявленной в ОДЧ Октябрьского РОВД «баранке».

Но каково же было моё удивление, когда распахнув дверь, вместо помдежа или дежурного опера я увидел бывшего, а, быть может, пока еще настоящего, но всё же замполита Капитонову.

Свою неуверенность Дуся пыталась скрыть за деловой озабоченностью. В руках она держала безымянную обувную коробку отечественного формата и картона.

Ожидая от Евдокии любой провокации, я, не трогаясь с места, перекрыл ей своим, уступающим в весе телом, доступ в кабинет. Если у неё там, в коробке, разорванные трусы, лифчик и ополовиненная бутылка портвейна, то пусть тогда уж разбрасывает свой реквизит в коридоре. Так, по крайней мере, у меня будет больше шансов отбрехаться от карающих инстанций.

— Здравствуй, Корнеев! — не приняв мою тушку за серьёзную преграду, всей массой двинулась на меня Капитонова, — Чего ты? Пропусти, я тебе деньги и оставшиеся колготки принесла!

Пришлось бесславно сдать позиции и отступить вглубь кабинета. А Евдокия Леонтьевна, одержав первую, хоть и незначительную победу, как-то сразу обрела свою прежнюю уверенность.

— Что ж ты, Корнеев, так со мной поступил? — с лицом обманутой пэтэушницы, ждущей от меня двойню, принялась корить мою совесть Дуся, по-хозяйски усевшись на стул. — Мне до пенсии совсем ничего осталось, а меня сегодня из-за твоей подлости из партии выперли! И рапорт на увольнение заставили написать! — неожиданно сдувшись, со всхлипом выдохнула воровка на доверии.

— Да вроде бы не было сегодня в РОВД партсобрания! — включил я дурака, чтобы выиграть время и как-то собраться с мыслями.

— В РОВД не было, зато оно было в УВД! — сварливо заткнула меня Капитонова, — Я там на партийном учете состояла, пока здесь не утвердили в должности. Теперь, по твоей милости у меня ни работы, ни партбилета, Корнеев! — вновь поддавшись минорному настрою, плаксиво сообщила мне, всё-таки бывшая замполитиха.

Да, не задался мой сегодняшний день. Мало того, что приходится дежурить не за себя, а за того парня, так еще каждый первый меня в своих бедах норовит завиноватить. Да идут они все в жопу!

— А разве это не ты первой духоту начала мне создавать? — не пожелал я оправдываться перед вконец охеревшей акулой коммунизма, — С какого это перепугу ты решила, что меня можно вот так запросто взять и распатронить на квадратные метры⁈ И заметь, на мои, а не на твои метры! Так что ты сама во всех своих бедах виновата!

Ум, честь и совесть текущей эпохи хотела что-то возразить, и даже уже открыла рот. Но благоразумно решила передумать, и дальше обострять ситуацию не стала.

— Да ладно, чего уж теперь! — Дуська протянула мне газетный свёрток, — Здесь восемьсот сорок шесть рублей! А тут, — она пододвинула по столу коробку, — Тут двадцать шесть колготок. Больше у меня нет! — она с вызовом посмотрела на мой комсомольский значок.

— А где остальные деньги? — стараясь выглядеть неприступно жадным, поинтересовался я, — И где недостающие колготки? Сорок четыре штуки, Дуся! Где они⁈

Мне очень хотелось забыть о Дуньке, о денежной недостаче и проклятущих колготках, как о страшном сне. Не так уж и велика потеря, если учесть все экспроприированные у экспроприаторов ассигнации и ценности. Но такой роскоши я себе позволить не мог. Всепрощенчество по отношению к замполитихе, пусть даже и бывшей, мне рано или поздно вылезет боком. Как дефективный младенец у неудачливой роженицы.

— Побойся бога, Корнеев! — возмущенно взвизгнула расстрига от КПСС.

По всему судя, лишившись партбилета, Евдокия решила не простаивать и незамедлительно уверовала. Знать бы еще, какого она теперь вероисповедания.

— У тебя, у сопляка, машина с трёхкомнатной квартирой, а я твоими стараниями осталась без работы! Да еще и живу в коммуналке со старухой в одной комнате! — придерживаясь какой-то одной ей понятной логики, агрессивно начала причитать Капитонова, ёрзая необъятной задницей на стуле. — Бессовестный ты, Корнеев! А еще комсомолец!

Теперь я уже точно знал, что прощать долги этой беспредельщице я не буду. Лучше бы эта коммунистическая пиявка молчала. Ответить ей я не успел, зазвонил внутренний телефон. Дежурный порадовал очередной криминальной несуразицей.

— Либо всё, либо ничего! — жестко осадил я наглую бабу, — Сутки тебе! Послезавтра, после моего отсыпного приносишь все деньги и все колготки! Иначе я иду в прокуратуру и ты сядешь! А пока будешь шить рукавицы в солнечной Мордовии, твоя свекруха крякнет! И тогда ты потеряешь даже свою комнату в коммуналке!

Капитонова, красная, как переспелый помидор, хватала ртом воздух и буравила меня своими бессовестными глазами. Пододвинув к ней её газетный кошелёк и коробку с женской радостью, я поднялся из-за стола.

— Мне на место выезжать, гражданка Капитонова, так что извольте покинуть кабинет! — ответно и твёрдо глядя ей в глаза, официально потребовал я.

Евдокия, молча сграбастав коробку и деньги, поднялась, и с достоинством удалилась из кабинета, виляя своей широкой кормой, словно неприличная женщина. А я начал пополнять дежурную папку бланками постановлений и протоколов.

До Южного моста мы на дежурном УАЗе добрались меньше, чем за двадцать минут.

Как и довёл дежурный, там нас ждал экипаж нашего районного отделения ГАИ. И еще низко просевшая «Победа», стоявшая метрах в пятнадцати, капотом к обочине.

— Что тут у вас? — обратился я за информацией к старлею в белой, как у жениха, портупее, — Мне дежурный сказал, что вы кражу скота пресекли?

Ретро-гибдидист ответить мне не успел. Из опущенного окна задней двери «Победы» раздался утробный рёв. Определённо это был звук, издаваемый парнокопытным существом. И это был явно, не козлик и не овечка.

— Там что? — впав в растерянность, указал я в сторону ревущего авто.

— Корову cп#здили уроды! — покручивая в руке свою полосатую палку, безразлично ответил гаишник. — Сами офигели, когда догнали. Не остановились паразиты, пришлось погоняться. Но недолго. — самодовольно ухмыльнулся старлей.

Я не поверил ни гаишнику, ни своим собственным ушам. А потому ринулся к «Победе». В её салоне, занимая все пространство сзади, поперёк автомобиля сидела-лежала полноразмерная корова. По запаху, исходящему изнутри, я понял, что бурёнка, как и я, тоже испытывает непроходящий стресс. Вдобавок, она примерно с равными промежутками времени подавала голос. Мне даже не хотелось думать, что будет, если животное начнёт биться и рваться из автомобиля на волю.

Дабы не раздражать бурёнку, я поспешил отдалиться от тачки, начинённой живой говядиной.

— Задержали кого-нибудь? — озираясь на легковушку-скотовозку, с надеждой спросил я, испытывая, кроме служебной, еще и личную неприязнь к авто-живодёрам.

— А то! — горделиво приосанился жезлоносец, — Но задержали только одного, второй, сука, убежал! Быстрый гад! — он кивнул на высокий, в рост человека, бурьян, который начинался сразу у обочины и заканчивался далеко в сумерках.

— Где он? — не сильно огорчившись побегом одного из скотокрадов, полюбопытствовал я, — Хочу посмотреть на этого Копперфильда!

Гаишник повёл меня к своей служебной «копейке» с мигалками и матюгальником на крыше. Подойдя ближе, внутри машины я увидел такого же нарядного сержанта в белых ремнях. И невесёлого мужичка со связанными ремнём руками. Тот сидел на переднем пассажирском сиденье с грустным лицом и с засохшем на нём гемоглобином.

— Шустрый паскуда, еле догнали! — пояснил дорожный шериф некоторую помятость клиента.

Я понятливо покачал головой и против воли вернулся в непонимание. Даже, если второй крадун был старшим братом Шварцнеггера, в абсурдное происходящее мне не верилось. И при таком раскладе я не видел никакой возможности запихнуть несчастную корову в не менее несчастную «Победу».

Дежурить стало легче, потому что становилось веселее. Хоть какое-то удовлетворение получу от сегодняшнего дежурства. Совмещу исполнение своих прямых служебных обязанностей с познанием очевидного, но абсолютно невероятного.

— Вылазь, лишенец! — поманил я гаишного пленника наружу, — Будем сейчас с тобой следственный эксперимент проводить! Если всё у тебя получится, то вместо лесоповала, ты с Госцирком в заграничное турне поедешь! — бессовестно обманывая жулика, пообещал я ему незаконную амнистию.

Глава 20

С сомнением оглядев хлипкого мужичка, вылезшего из желто-синего гаишного экипажа, я вместе с ним и с обоими гибдидистами образца 1978 года направился к мычащей «Победе». Паузы между подачей звуковых сигналов несчастной коровой сократились до нескольких коротких мгновений. Животное, надо думать, тоже устало от тесной несвободы. Оно, в отличие от привычных к коммунальной и транспортной тесноте совграждан, хотело простора и воли.

— Как вы её доставать из машины собирались? — начал я удовлетворять своё простое обывательское любопытство, — Целиком или частями?

— Как обычно, — удивлённо, как на безграмотного неуча, посмотрел на меня тщедушный скотокрад,– Чего её доставать, она сама выйдет!

— Развяжите его! — распорядился я в сторону инспекторов ГАИ, — А, если вздумает бежать, сразу стреляй ему в левое полужопие! — подмигнул я старлею.

— Почему в левое? — хором удивились сержант и коровий жулик, которым мои хитрые гримасы были не видны.

— Порядок такой! — строго пояснил я излишне доверчивым мужчинам, — Но сегодня можно и в правую. Сумма ущерба это позволяет! Хотя, чего там, если побежит, вали его сразу наглушняк, потом спишем! — уверенно добавил я для того, чтобы коровий угонщик прочувствовал серьёзность ситуации и беспредельность милицейских намерений.

Но, произнеся последнюю фразу, я вдруг засомневался, что сержант верно оценит степень моего служебного юмора и поймёт меня правильно. Когда он достал из своей нарядной белой упряжи ПМ, я окончательно понял, что с нижними чинами ГАИ этого времени следует избегать двусмысленности и несмешных шуток. Пришлось отвести его в сторону и более подробно проинструктировать на случай самовольного забега коровьего специалиста через обочину в пампасы.

Следуя моей просьбе, гаишник не стал прятать назад в кобуру свой ствол. С суровым лицом он доконвоировал нечеловечного крадуна до его эксклюзивной сосиски в жести. То есть, до нервно качающейся и мычащей «Победы» с живой говядиной внутри.

— Показывай, как вы загружали корову в машину? — потребовал я, начиная свою работу.

— Так ведь сначала из неё, из машины-то, эту рогатку достать надо! Чтобы потом её того, ну, чтобы загрузить… — опять, как на наивную городскую бестолочь, посмотрел на меня похититель крупного и рогатого скота.

— Ну так доставай! — начал я терять терпение.

Мужик обошел кругом «Победу» и открыл заднюю дверь со стороны тыла пассажирки. Мельком оглянувшись на меня, он вдруг цепко ухватил животное за хвост и, изображая перетягивающего канат пионера, потащил изо всех сил его на себя.

Животина отчаянно заревела, но всё же начала вприсядку пятиться назад. Скользя копытами по собственному дерьму и по победному железу.

Жулик, не стесняясь милиции, громко лаялся матом на непрерывно сруще-ревущую корову и, как истинный волжанин-бурлак, упорно тянул её из железного плена. И пусть не из болота, но уж точно, как бегемота.

К моему величайшему удивлению, мужичок постепенно начал побеждать здравый смысл, законы ветеринарной физики и примученное животное, многократно превосходящего его в весе. Копытом одной из задних ног корова уже скребла по асфальту.

Прошло совсем немного времени и полонянка наконец-то обрела свободу. Вытирая с себя свой пот и коровье дерьмо скомканной газетой, шустрый ковбоец постоянно косил беспокойными глазами в разные стороны. То на меня и на пистолет в руке сержанта, то на джунгли в виде пыльного бурьяна, раскинувшиеся от обочины и сразу же в непроглядную даль. Но сержант бдительности не терял, а кроме него еще и опер не спускал глаз с недруга животных.

— Какие-нибудь документы у него при себе были? — обратился я к старлею, — Мне протоколы заполнять надо и лучше бы это делать сразу по его документам, удостоверяющим личность.

— Держи! — старший патруля достал из кармана галифе и протянул мне две тёмных книжицы. Я разглядел техпаспорт и водительское с талоном предупреждений внутри. Парамонов Николай Иванович. Тысяча девятьсот сорок шестого года рождения.

В своих руках документы коровьего живодёра я надолго не задержал. Переписав в шапку бланка установочные данные, отдал их оперу Чаплыгину.

— Пробей его через дежурного на наличие судимости. И место работы, если в картотеке указано, пусть тоже узнает! — с удовольствием воспользовался я властными полномочиями руководителя следственно-оперативной группы.

— Теперь загружай её обратно! — скрепя сердце и скрипя душой, решил я продолжить мучения многострадальной коровы.

Меня совсем не удивило, что отловленный гаишниками мужик не взроптал. Стресс от жесткого задержания, тюремные перспективы, да еще и менты суетятся вокруг с пистолетами. Тут всё понятно. Но то, что не стала возмущаться уже изрядно натерпевшаяся корова, вот это меня поразило до глубины души и до всех моих милицейских печенок. Нет, никак невозможно спорить с классиком! Трижды был прав Александр Сергеевич! К чему стадам дары свободы? Их должно резать или стричь. Точнее при всём желании не скажешь! И у них, оказывается, всё, как у людей. Грустно! Н-да…

Зачуханный оглоед развернул избушку с выменем к проезжей части передом, а задом всё к той же открытой двери автомобиля и попросил придержать её за рога. А сам, пока гайцы по моему кивку исполняли его просьбу, быстро обежал «Победу» и, открыв противоположную дверь, нырнул в донельзя засранный салон. Пробравшись к, на удивление, всё еще неоторванному коровьему хвосту, он, как клещ, вцепился в него. И снова начал исполнять уже виденный мной ритуал волжского пионера-бурлака. Только изнутри, из свободной от заднего дивана и спинки части салона «Победы».

Корова, уже было оправившаяся от издевательств и ставшая флегматичной, видимо не ожидала продолжения издевательств. Как сговоренная невеста, она для приличия немного поупиралась, но потом, мыча и пятясь раком, послушно взошла в на совесть сработанное чудо отечественного автопрома.

— Я в неё не сяду! — опер Чаплыгин оказался гораздо несговорчивей загруженной в автостойло крупно-рогатой скотины, — Там весь салон, включая лобовое стекло, в брызгах дерьма! — жалобно паниковал мой коллега по службе и по суточному дежурству.

Гаишники быстро и под мою диктовку написали рапорта, после чего бодро отбыли нести свои всенощные дорожные тяготы. А нам еще предстояло куда-то и кому-то сдать на ответхранение примерно четыреста килограммов живого веса. Задача далеко не самая простая, если учесть, что корова, это не ящик водки, её в угол кабинета не поставишь. И, если еще вспомнить, что на дворе почти ночь.

После долгих препирательств мы с дежурным опером таки пришли к консенсусу. Настаивать на том, чтобы он сопровождал воровской автомобиль с живой пеструхой, находясь внутри его, я не стал. Просто не решился на такую жестокость по отношению к товарищу.

Пришлось рискнуть, выторговав у опера обещание, что сохранность млекопитающего до утренней пересменки он взамен на моё послабление берёт на себя. Чаплыгин радостно пристегнул наручниками жулика к рулевому колесу и пригрозил, что лично расстреляет его, если тот превысит скорость в сорок километров. Или, если уклонится от строго оговоренного маршрута в сторону Октябрьского РОВД.

На всякий случай, перед тем, как тронуться в нелёгкий путь, я допросил коровьего упыря, расположив протокол прямо на капоте дежурного УАЗа. И сразу же вынес постановление о привлечении его в качестве обвиняемого, в котором он расписался, что ознакомлен. Теперь, даже, если этот коровий бандит каким-то чудом по пути в райотдел свалит от нас, то лично мне будет проще отбиваться от Данилина и прокуратуры.

Из показаний Парамонова, кстати, следовало, что корову он свёл вместе со своим подельником из пригородной совхозной фермы. Что везли они её в цыганский посёлок, где в одной из уважаемых семей готовится помпезная свадьба. Подписывая свои показания, гражданин Парамонов мотал башкой и слёзно сокрушался. Причитая, что довезли бы они скотину и были бы при деньгах. Кабы им не повстречались любопытные гаишники, заинтересовавшиеся низко сидящей и слишком тихоходной «Победой».

Когда мы неспешно, но зато без приключений добрались до РОВД, то уже не застали там ни следователя прокуратуры, ни гражданки Колывановой. Со слов дежурного по райотделу, следователю Тимченко, умеющему подать себя интеллигентом в третьем поколении, всё-таки удалось уговорить псевдоизнасилованную математичку не подавать официального заявления. Клятвенно пообещав, что он и без заявления лично займётся розыском сексуального гангстера. А уж как разыщет его, так сразу же сообщит об этом некорректно использованной гражданке.

Ну и, слава богу! Оно, хоть и не моя забота, но коли баба с возу, то и дежурной смене легче…

Доложившись дежурному и оставив уворованное животное на попечение опера, я пошел к себе дооформлять материал по краже. Гаишников пусть потом допрашивает следак, которому отпишут дело. Для передачи по смене мне будет достаточно их рапортов. Завершив нудную канцелярщину, я испил чаю, попутно заточив два подсохших бутерброда с варёной колбасой. После чего, атеистически рассудив, что всё в воле Господней, выстроил в ряд все имеющиеся в кабинете стулья и завалился спать. Постелив на них добытую из шкафа чью-то старую шинельку со споротыми погонами.

Проснулся я не от беспокойного звонка дежурного, а от шума, издаваемого уборщицей, которая никак не могла отомкнуть закрытую изнутри дверь. Однако, повезло мне сегодняшней ночью. Выспался!

Материалы, собранные за сутки, у меня были в кондиции и потому с их передачей по смене я не задержался. Сдав пистолет в дежурке, я обратил внимание на вновь заступивших опера и участкового. Они смотрели в окно ОДЧ и что-то весело обсуждали.

Подойдя к ним ближе, я тоже выглянул на улицу. Кроме стенда «Их разыскивает милиция», я увидел за решеткой стволы тополей, к одному из которых за рога была привязана животинка, спасённая вчера нами от брачующихся цыганских коровоедов. Мне даже не хотелось думать, что и, главное, как выскажет или уже высказал Чаплыгину начальник Октябрьского РОВД. Которому, в свою очередь, другие восемь начальников райотделов города, тоже что-нибудь обязательно молвят в самое ближайшее время. И в том, что наш РОВД непременно станет притчей во языцах в масштабах милицейского гарнизона, я тоже не сомневался. Привязанная у входа в РОВД корова, это сильно! И стильно…

Из райотдела я вышел, преисполненным искренним состраданием. Стараясь не смотреть в печальные глаза недоенной бурёнки. Хорошо, что хоть обильно осквернённая изнутри «Победа» была еще вчера спрятана во дворе райотдела.

Сев в машину, я не стал задерживаться и поспешил побыстрее отъехать от места службы.

Последнее время в моем мозгу назойливо крутилась мысль, что времени для завершения дела по хищению спирта у меня осталось не шибко много. Поэтому, выспавшись за спокойную ночь, я был в состоянии поработать в свой законный отсыпной день. Поскольку никакой реальной прорывной фактуры по делу я так и не наработал, следовало набить корки хоть какой-то процессуальной бумагой. Чтобы, когда вышестоящие товарищи захотят меня заслушать, было видно, что следователь Корнеев не бездельник и старается на совесть. Главный закон участкового, опера и следователя — чем больше бумажек в деле, тем чище жопа.

К тому же, что-то надо было делать со старшей кладовщицей Ирсайкиной, коварно замышляющей против меня что-то недоброе и даже болезненное. Да, Копыто отказался по её наущению ломать моё здоровье, но он наверняка не единственный лихоимец из окружения этой нечистой на руку тётки. Помимо этого, мне совсем не улыбалось получить в постоянное и круглосуточное сопровождение двух овошников или пэпээсников. А так и будет, когда инфа о угрозе моему организму дойдет до опера Дьякова. Толку от таких бодигардов никакого, а лишней суеты и ненужного антуража вокруг моей личности будет создано в избытке. Тем более, что нормальных квалифицированных подразделений физической защиты здесь еще долго не будет. А будут два пузатых мужика в форме, которые будут ходить за мной, как привязанные.

Прибыв на «ликёрку», я начал опрашивать всех подряд работников хмельного склада. Это все равно пришлось бы делать. Через своё «сито» я методично пропускал всех без исключения. Грузчиков, кладовщиков, слесарей и так далее. Техника-метролога я запытал в первую очередь.

Худой мужик в недешевых очках «хамелеон», определённо знал гораздо больше, чем пытался показать, изображая недалёкого работягу. Но пока зацепить его было нечем и я вынужден был от него отстать. С Ирсайкиной, знамо дело, тоже откровенного разговора не получилось. Вся надежда вызнать главную спиртовую тайну «ликёрки» у меня строилась на нахальной уверенности, что вскоре я смогу разговорить Юдину и своего старого заднеприводного знакомца Алёшу.

С этим впечатлительным книжником я специально разговаривал в самую последнюю очередь. К моему удивлению, бздун-отравитель держался достаточно уверенно. Из чего я сделал вывод, что намерений вывести меня из игры этиловые жулики не утратили и, что зубодробительная акция совсем не за горами.

Плюсом ко всему, в этом меня убедил хвост, который я обнаружил за собой, отъезжая от проходной «ликёрки». Когда вслед за мной от пьяного завода тронулся тёмно-зелёный ижевский «Москвич», я особенного значения этому не придал. Но после третьего или четвертого поворота на светофорах я начал с нарастающим беспокойством поглядывать в зеркало заднего вида.

Вариант, что это был «седьмой цех» братьев-ментов или гэбни я даже не рассматривал. Ни те, ни другие так топорно, да еще одним экипажем не работают. Тем более, за офицером милиции. Да еще за таким мутным типом, как лейтенант Корнеев.

Настроение моё поблекло и в очередной раз я мысленно обматерил виновато съёжившегося в себе легкомысленного юношу. Надо было сразу после откровений Копыта сосредоточиться на собственной безопасности. В очередной раз я отметил одно неприятное и даже печальное обстоятельство. Что в симбиозе двух сознаний, мудрость старого мента порой размывается мальчишеским раздолбайством юного тимуровца с лейтенантскими погонами. Впредь этот досадный фактор нужно будет обязательно учитывать. Иначе с моими замашками я долго не проживу и на свободе не прогуляю.

Домой, где кроме Лизаветы теперь еще и Пана, соваться мне нельзя. По крайней мере, пока не разберусь и не узнаю, кто, когда и как. Одно утешает, что валить они меня вроде бы не собираются. Но это со слов агента. И это было раньше. А сейчас всё могло поменяться в светлых головах тёмных людей. Уже одно то, что за те несколько часов, пока я тиранил персонал склада, жулики не только приняли решение приставить за мной «ноги», но и успели реализовать его, говорило о многом.

Получается, что они молодцы, а вот я клинический идиот, наспех слепленный из гипса. Каменный писающий мальчик в парке соматического санатория. Такой же безмозглый и беззащитно-голый. Вооруженный лишь маленьким детским писюльком.

Что казённый пистолет сдан в оружейку, это правильно. А вот то, что я сейчас с голыми руками, это полное свинство по отношению к самому себе.

Отрываться от хвоста я ни в коем случае не собирался. Ищи-свищи их потом! И вовсе не факт, что последующие «ноги» будут такими же непрофессиональными. Наоборот, я намеревался обеспечить своего опекуна исчерпывающей информацией о своих планах и маршрутах. Для этого надо было убедительно сыграть в самодеятельном спектакле, а заодно и проверить, насколько плотно за мной решили присматривать.

Решив совместить приятное с полезным, я, не делая резких манёвров и не лишкуя со скоростью, поехал к гостинице «Волга». На которую пал выбор из-за удобно расположенного ресторана с правильно выходящими на улицу окнами.

Поставив машину так, чтобы её было видно из зала ресторации, я прошел вовнутрь. Народу было немного, урожайное вечернее время еще не наступило. Милицейское обмундирование давало мне изрядную фору. Не успел я устроиться за свободный стол у окна, как ко мне подлетел официант.

С жадностью голодного человека, я был готов заказать половину представленного меню. Но понимая, что мне необходимо быть в тонусе и не слишком отяжелевшим, я умерил свои гастрономические амбиции. Заказал двойного цыплёнка табака и кофе. И тоже двойную дозу, попросив не растворимый, а чтобы непременно сварили.

Пока ждал свой заказ, в зеркальное панно приглядывал за входом в зал.

То, что я сел спиной ко входу, помогло моему соглядатаю почувствовать себя более уверенно и поверить, что он остался незамеченным. В представлении непрофессиональной шушеры твердо забито, что ведомый лох никогда не подставит спину идущему за ним охотнику. Пусть и дальше так думает, а я пока поем и заодно подумаю, по какой схеме я буду работать со своими «ногами». То, что этого персонажа придётся брать в плен, это уже не обсуждается. Но брать его имеет смысл только для откровенной беседы. Для очень жесткой откровенной беседы, потому что времени для традиционного следовательского словоблудия у меня попросту нет. А раз беседа будет жесткой, то и закончиться она должна будет единственно допустимым в этой ситуации финалом. Утилизацией пленного. По-другому никак. Или за проявленный гуманизм и подростковые сопли мне очень скоро придется расплатиться. Причем по самому высокому ценнику.

С аппетитом пережевывая хорошо прожаренного цыпленка, я прочувствовал те же ощущения и состояние души, которые испытывал в девяностые. Когда организованная преступность уже была, а структур и подразделений, способных эффективно ей противостоять, еще не было. Как опера и участковые, близкие по духовитости, и пониманию, что есть правильно, а что есть мерзость, и паскудство, сбивались в свои стаи. И, как могли, так, и воевали с нахлынувшей нечистью.

В голове и в душе всё встало на место. Пора было начинать художественную самодеятельность. Надо только подобрать удобный телефон-автомат. Подозвав официанта, я полез за бумажником во внутренний карман висящего на спинке соседнего стула кителя. Теперь всяк желающий с абсолютной достоверностью смог убедиться, что я без оружия. Ни поясной, ни оперативной наплечной кобуры на мне не было.

Глава 21

Расплатившись с гладко причесанным халдеем, я с добродушной степенностью сытого человека и не поспешая, натянул китель. И, подняв с соседнего стола фуражку, направился на выход, к столику администратора. На котором, еще заходя в зал, заметил телефонный аппарат.

Мне даже не пришлось спрашивать разрешения, чтобы воспользоваться телефоном. Администратора на месте не было. Зато мой тайный сопроводитель по-прежнему маячил не далее, как шагах в пяти. Аккурат у входа в зал. Он, как шпион из плохого фильма про черно-белую войну с немцами, делал вид, что мы с ним неродные и один раз даже попытался схорониться за пышно-зелёным фикусом, торчавшим из огромной глиняной кадки ветками в разные стороны.

Набрав на диске свой рабочий номер и придавив пальцем рычаг отбоя, я принялся за вольную имитацию разговора. Сославшись на занятость, я уведомил мифическую Зиночку о том, что домой сегодня приду очень поздно. Часов в десять и никак не раньше. Разбавив её разочарование щедрым обещанием букета, я завершил разговор с пустотой. Положив трубку, сразу же изобразил еще один звонок. На этот раз я «звонил» в диспетчерскую ЖЭКа. Громко и внятно назвал для топтуна адрес своей трёшки и попросил прислать завтра после семнадцати часов электрика. Еще раз уточнив, что сегодня буду дома не раньше десяти вечера и поэтому электрика хочу видеть только завтра.

Назначив оргбандиту эпохи развитого социализма место и примерное время нашей с ним встречи, я направился на улицу. Если до двадцати двух часов мои «ноги» сейчас отвалятся, значит, мою наживку настырный фискал заглотил.

Пришлось вспомнить не только теорию, но и всю свою прошлую практику в методиках контрнаблюдения. Помотался с полчаса по городу и добросовестно исполнил все свои знания, и навыки. Только после этого я, с достаточной степенью уверенности, убедился, что хвоста за мной нет.

Теперь надо было решить, кого лучше задействовать в вечернем разведвыходе. Нагаева или Гриненко.

И в том, и в другом я был уверен. Однако, по причине моего перевода из Советского, Вова теперь был от меня подальше. И только по этой причине я остановил свой выбор на нём. К нему я и поехал, предварительно созвонившись из уличного автомата с опорным пунктом.

— Мне бы только Светку предупредить надо! — почему-то слегка загрустив, промолвил мой татарский брат, — Давай доедем до меня? И совсем хорошо будет, если ты вместе со мной к нам зайдёшь! — не по-восточному округло-большие глаза Вовы смотрели на меня умоляюще. — Если её не предупредить, что я по делу задержался, она дежурному в РОВД звонить будет, а это нехорошо!

С учетом предстоявшей нам совместной уголовщины, желание Нагаева засветить меня перед своей семьёй, мне категорически не нравилось. И поэтому я проявил несвойственное мне любопытство.

— Что случилось, дружище? И зачем тебе, дустым Вова, понадобилось моё присутствие вместе с тобой перед твоей Светланой?

Друг сначала ненадолго замкнулся, но потом до него дошло, что я совсем не тот человек, от которого ему следует таить свои интимные трудности. Он вздохнул тяжко и отвернулся, опасаясь прочесть в моих глазах справедливое товарищеское осуждение. Терзаясь душевными муками, он открыл мне свою исцарапанную женой душу.

Причина вселенских сложностей друга, как оно всегда и бывает, оказалась проста и обыденна. Обыденна, как мычание вчерашней украденной совхозной коровы.

Как и следовало ожидать, виноват был не он, не мой друг. Причиной бед примерного семьянина, как и всегда, была соседская шерше ля фам. Совсем недавно, а именно, неделю назад, дустым Нагаев, то бишь, мой друг Вова попался на горячем. На русско-татарском адюльтере. Ссылаясь на службу, которая порой бывает опасна и трудна, лейтенант Нагаев, как какой-то обыкновенный гражданский прелюбодей, свернул налево. Вместо борьбы с преступностью в позднее время суток, он погряз в вечернем разврате. На протяжении нескольких дней он, напрочь утратив правоохранительную бдительность, в течение недели по вечерам зависал у, охочей до татарско-милицейской плоти, соседки с нижнего этажа. В том же самом подъезде, где проживал сам, но только по стояку слева.

Так-то оно и ничего бы. Девица, со слов друга собой была хороша до умопомрачения. Даже на увод Вовы из семьи, она не покушалась, потому, как сама была в почти счастливом браке. И быть бы их параллельному счастью на длительные времена. Не выйди Вова так опрометчиво на соседкин балкон в трусах в тот самый момент, когда жена Светлана, этажом выше взялась развешивать свежевыстиранное бельё.

— Понимаешь, Серёга, если бы в прежней квартире это случилось, то хер бы она меня увидела! — сокрушался мой горемычный друган, — Там было всё, как положено. У всех балконы застеклённые и ничего сбоку не разглядишь! А тут всё открыто и стеклить эти буржуйские балконы принципиально запрещено, я узнавал сразу, как переехал! Потому что центральная площадь напротив с памятником. И демонстрации два раза в год по этой площади! — едва не плача, жалился мне на свои улучшенные жилищные условия мой друг, — Не привык я еще к новому жилью, из-за того, сука, и попался, как лох сопливый! А Оксана Леонидовна женщина хорошая, она любит меня!

Шлюзы вовиной израненной души окончательно отворились и хлынувшие из неё откровения друг уже не пытался сдерживать. Но слушать их мне было некогда. Как уже было некогда рекрутировать Гриненко. Но один я тоже могу не справиться. Просто взять в плен топтуна я смогу. Но, если в режиме точечного и аккуратного хирургического вмешательства, то тогда обязательно мне нужен ассистент. Вова или Стас. Для подстраховки. И лучше, если это будет Нагаев. В милицейской форме.

Этакий вот форс-мажор на мою голову случился. И, разумеется, как всегда всё из-за баб. Смешалось в кучу всё. Люди, кони… Следопыт с «ликёрки», да еще Вова и Оксана Леонидовна со второго этажа. Н-да…

— Владимир, а ведь ты комсомолец! — в последнюю секунду заменил я неблагозвучное слово «мудак» на более приличное, — Ладно, ничего тут уже не попишешь, закрывай опорный, поедем тебя отмазывать перед женой! Ты ствол сегодня не получал?

В ответ Вова отрицательно покачал головой, даже не поинтересовавшись, зачем мне его табельный ПМ. А я облегченно подумал, что уже легче и, что не придется везти потом друга в Советский сдавать оружие.

— Помнишь, мы по двести шестой в прошлом годе железяки у двух бакланов изымали? — задал я самый теперь насущный для себя вопрос другу. — Тогда еще экспертизы провели, но оружием их не признали, помнишь?

Нагаев кивком головы показал, что помнит, но от своих грустных мыслей не отвлёкся.

— Ты их, случаем, не выбросил? — толкнул я его в плечо, чтобы вернуть в невесёлую действительность.

Обрезки арматуры, как оказалось, мой друг не выбросил. Просто потому, что забыл про них. Две железяки лежали там, куда я их сам когда-то положил. В углу под сейфом, неподалёку от моих гантелей.

Примерившись, я выбрал ту, что покороче и полегче. Цель у меня была сначала расспросить и только потом навсегда проститься с навязчивым последователем.

— Теперь поехали, нам с тобой сначала к вокзалу завернуть надо! — поторопил я друга.

— Нафига? — удивился он, — Встретить кого-то хочешь?

— Цветы купить хочу, — опроверг я предположение Вовы, плотно закатывая обрезок арматурины в разворот «Правды», — В это время цветы только там купить можно.

— Нафига? — зациклился на одном и том же вопросе грустный товарищ.

— Я Зиночке букет обещал! — не стал утаивать от друга я своих обязательств перед своей виртуальной подругой, — Заодно и твоей Светке купим! И Оксане Леонидовне тоже купим, если хочешь. Ты хочешь?

Услышав имя своей нелегальной пассии, Нагаев встрепенулся и недоверчиво посмотрел на меня. Не узрев насмешки на моём озабоченном лице, он быстро успокоился и в очередной раз горестно вздохнул.

— У неё муж из командировки вернулся, — испустил повторный тоскливый вздох Вова, — Уже четыре дня, как вернулся. В Москве был, гад. Он комсомолом у нас в области командует. Горюнов его фамилия.

Я присвистнул. Протяжно и со смыслом. Не сказать, чтобы и раньше мой друган незыблемо блюл супружескую верность. Но раньше у него получалось свои приключения хранить в безвестности. А теперь он, внезапно и не по чину заселившись в обкомовские чертоги, вышел на совсем другой общественно-бытовой уровень. Вышел и сразу сгорел. И то, что его спалила жена, это, оказывается еще далеко не беда. Это даже не десятая часть беды. Если, конечно, всё дойдёт до товарища Горюнова. Тогда милые семейные разборки с женой, покажутся Нагаеву цветочками-лютиками.

Хотя бы потому, что папа главного комсюка области давно и прочно сидит в облисполкоме. И не на вахте сидит, а в кресле одного из заместителей председателя. А, чтобы скрутить моему другу голову за ветвистые сыновьи рога, папаше было бы достаточно и должности начальника любого из отделов. Не то, что даже управления! Любого отдела и вовсе не обязательно, чтобы в облисполкоме. Для вовиной показательной казни папаше видного комсомольца и городского уровня за глаза хватило бы. Чтобы с волчьим билетом, на все времена и без выходного пособия удалить Нагаева в дворники. Да и то, только в том случае, если тому удастся по великому блату пристроиться к метле.

Впрочем, бог с ним, с мужем лучезарной Оксаны свет Леонидовны! Все нагаевские блудливые проблемы завтра! А пока вернёмся к нашим ликёро-водочным баранам. Время еще есть, но его становится всё меньше и меньше.

Вокзал, несмотря на вечернее время, встретил нас своей бодрой суетой. Миновав озирающихся по сторонам бизнесменок с пирожками и варёной картошкой в укутанных термо-баулах, мы двинулись к неприкасаемым реализаторам разноцветной флоры.

Выбор был невелик. Это, если иметь в виду меня. А так было много чего из цветов. Сезон был в самом разгаре. Но мне были нужны гвоздики. И непременно с длинными стеблями.

Торговаться было уже совсем некогда и я безропотно отдал цветочнице запрошенный ею червонец за двадцать кумачовых гвоздик.

— Ты чего⁈ — не удержался Нагаев и выпучил на меня глаза, — Она же не померла еще, слава богу!

— Кто? — удивился я, ответно уставившись на аморального семьянина, — Оксана Леонидовна?

— Светка! — возмущенно воскликнул Вова, — И Оксана Леонидовна тоже!

— Молодой человек, ваш друг прав, четное количество бутонов только на похороны берут! — подала голос, быстро прибравшая за пазуху мой червонец торговка. — Купите еще одну!

Огрызнувшись, что я милиционер, а не миллионер и, что в приметы не верю, я развернулся и подхватил друга под руку. После чего, не теряя времени и прибавляя ходу, зашагал к машине.

Расстелив прямо на капоте еще одну газету и обложив уже ранее упакованный обрезок арматурины девятью стеблями гвоздик, я сотворил рабочий букет флориста-головолома. Всё, как в прошлых-будущих девяностых. Тогда это неплохо срабатывало. И какое-то время килеры успешно отвлекали своих жертв, и их телохранителей яркими букетами или детскими колясками. Или муляжами младенцев, укутанных в яркие атласные одеяла. Это потом, когда падёж богатых и криминальных людишек вырос до неприличия, они начали в панике шарахаться от этих, в общем-то, мирных атрибутов жизни.

— Держи! — протянул я своему другу оставшиеся цветы, — Здесь всё по вашим православным татарским обычаям! Всё нечетно! И ключи сразу держи, чтобы потом про них не забыть!

Отцепив от связки и отдав Нагаеву два ключа от своей трёшки, я полез в машину.

При мне Светлана сор из обкомовской избы выносить не стала. Воздержалась. Лишь испытующе посмотрела мне в глаза, пытаясь, видимо, разглядеть преступный умысел увести её мужа на блуд. Но Вову со мной всё же отпустила. Не удержавшись всё-таки от примитивных профилактических мер, показав ему кулак.

— Задергиваешь шторы, включаешь везде по кругу свет и время от времени мелькаешь. Но, не подходя к окнам совсем близко! — инструктировал я товарища по пути к месту своей прописки, — В двадцать два с минутами я войду в подъезд. Следовательно, ровно в двадцать два ты выключаешь на кухне свет и осторожно пасешь поляну перед подъездом! И через полминуты, как я войду, ты спускаешься. Быстро спускаешься! Но без топота! Всё понял?

Лучший друг заверил меня, что понял всё и очень хорошо. Оно и не удивительно, ибо не бином.

Высадив Нагаева до арки во двор, я проехал дальше и, крутанувшись по периметру вдоль домов, подъехал к гаражу. Надо было вооружиться. Стрелять я сегодня не собирался, но мало ли…

Достав из нычки ПМ, я сунул его сзади за пояс. Мысленно попрощавшись со своими казёнными штанами, рубашкой и нижним бельишком. Придётся от них потом избавиться. Как не берегись и не протирай ствол, а микрочастицы масла он на одежде обязательно оставит. На радость эксперту и прокурору. Понятное дело, если дойдет до их изъятия.

Замкнув гараж и забравшись в «шестёрку», я выехал из двора на улицу. И, соблюдая скоростной режим, поехал в сторону набережной. До пленения языка времени оставалось плюс-минус полтора часа. Если доморощенный «семёрочник» не полный идиот, то в моём подъезде он засядет не раньше, чем за десять-пятнадцать минут до акции. До десяти, то есть. Долго торчать в подъезде он побоится. Даже с учетом позднего времени, соседи могут срисовать и возбудиться.

Стало быть, он бросит машину в соседнем дворе и пару раз прогуляется мимо подъезда. Потом поднимется на полэтажа и станет высматривать в окно моё появление. Интересно, хватит у него ума выкрутить лампочку? Примет он меня сразу на входе в подъезд. И я бы так сделал. Для меня этот вариант самый неожиданный. К квартире он подниматься не будет, там «Зиночка» суетится и, случись вдруг нехороший шум, она может поднять тревогу или набрать ноль два.

Покатавшись по городу, я удостоверился, что передвигаюсь без присмотра. Это обстоятельство немного успокаивало. Так как давало понимание, что либо ресурсы алкомафии невелики, либо моей персоне не придаётся слишком большого значения.

Я даже хотел заехать на чашку чая к Зуевой, но вовремя одумался. За час нормально чаю никак не попьёшь. Даже, если обойтись короткой программой и без полноценных гигиенических процедур в финале.

Так и убивал время, катаясь по городу, и размышляя, по какой методе лучше всего расспрашивать посланного помою душу утырка.

В свой двор я въехал в первых минутах одиннадцати. Окна квартиры, как и было уговорено, светились. Тёмным было только окно кухни. Подъездное окно над козырьком входа тоже было тёмным. Как я ни пытался что-то в нём увидеть, у меня ничего не получилось.

Времена сейчас такие, что место для парковки можно выбирать. Остановился я ровно напротив двери в свой подъезд. Перегнувшись назад и достав с пола пустой портфель, я вышел наружу. Букет взял с заднего сиденья и закнопил дверцу перед тем, как захлопнуть. Еще раз посмотрев на тёмное окно, направился к двери. Передвигая ноги, думал только об одном. Не повысили ли ставки относительно воздействия на меня. Будет прилипчивый упырь меня ломать или он уже получил указание на мою ликвидацию? Очень хотелось думать, что за подъездной дверью меня встретят не ножом в живот.

Как ни тяни время, а два десятка шагов заканчиваются быстро. Взяв портфель, загодя набитый газетами, за ручку, как щит, я приподнял его, прикрывая голову и левое плечо. А правой рукой, в которой держал букет, потянул на себя дверь.

Шагнув в темноту, я не столько увидел, сколько почувствовал движение навстречу.

По моей броне, сверху и сбоку прилетело чем-то твёрдым и тяжелым.

Отбиваться своей железякой навстречу удару я не стал. Фехтование на мясорубках в мои планы на сегодня не входило. Размены ударами мне были ни к чему. Поэтому, по-прежнему прикрываясь портфельно-газетным щитом, я рубанул гвоздиками по левому колену своего оппонента. Со всей силы и со всей молодецкой удалью. Там, куда ударил, что-то смачно хрустнуло и тёмная фигура начала заваливаться совсем рядом, но куда-то мимо меня.

Я уже, пусть и смутно, но визуально различал фигуру нападавшего. Поэтому вполне прицельно приложился букетом по склонившейся в шаге от меня голове.

Ударил я злодея крепко и уверенности, что не перестарался, у меня было не много.

Вова появился, когда я уже успел нащупать бьющуюся жилку на шее встречающей меня стороны. Мужик, слава аллаху, был жив.

Застегнув на его запястьях наручники, мы, словно пьяного, потащили грубияна в машину. Свалив бесчувственное тело на заднее сиденье, я велел Нагаеву постеречь своего крестника, а сам быстро, но не бегом, вернулся в подъезд. Надо было забрать не только спасший меня портфель, но и железяку, выпавшую из руки злодея. И которая, следует заметить, произвела, изрядный шум, звякнув и покатившись по керамической плитке. Нет всё-таки еще никакой культуры у нынешних киллеров. В отличие от меня, он не озаботился чем-то обернуть свою железяку. Но, главное, что он жив! Во всяком случае, так мне показалось,

Я не стал рассматривать окна на предмет наличия в них любопытствующих соседей. Сразу же запустил двигатель и порулил со двора. В любом случае, пока что ни мне, ни моему другу предъявить нечего. Даже превышения мер необходимой обороны никто мне не докажет. Но вот через час-полтора, основания для десяти или даже двенадцати лет строгого режима, я себе наработаю с лихвой. Н-да…

Глава 22

Нагаева я высадил на проспекте, неподалёку от остановки. Было бы лишним злоупотреблять дружбой там, где я смогу справиться самостоятельно. Язык взят, а как я его буду расспрашивать, Вове лучше не знать и уж, тем более, не видеть. Инфантильное сознание застойных ментов еще не готово к восприятию подобных стрессовых зрелищ. Чтобы психика не свихнулась, надо сначала пройти вакцинацию интернациональным долгом в Афганистане или многоразовыми командировками в Чечню.

Далеко везти пленника я не собирался. Свернув на Московский, я покатил к восточной окраине города. Улицы уже освободились от основной массы легкового автотранспорта и через двадцать минут спокойной езды, я был на месте.

Долгострой какого-то заводского пансионата для моей затеи подходил вполне. Замороженная стройка была на стадии прерванного монтажа фундамента и по этой причине не привлекала никого. Ни жуликов, потому что воровать пока еще было нечего, ни алкашей, потому что синячить было еще негде. Зато приличная отдалённость от других зданий позволяла надеяться на возможность побеседовать с упырём без чьих-то любопытных глаз и без чьего-либо вмешательства. Отсутствие ровных подъездных путей, тоже тому способствовало.

Осторожно, стараясь не угробить подвеску и не сесть в колее на брюхо, я прокрался вплотную к штабелям фундаментных блоков и сборного железобетона. Времени терять не хотелось, но спешить я не стал и добросовестно произвёл рекогносцировку на местности. Обойдя и проверив окрестности котлована на предмет присутствия алкашей, и блудливых потрахушечников. Присутствия грехоупавших обнаружить не представилось возможным и я возвратился к машине.

Соглядатай пришел в себя и крутил слепой башкой, пытаясь понять, что он и где он. Обмотанная изолентой морда не позволяла ему подать голос или оглядеться.

По причине экономии времени и нежелания быть кем-то увиденным, я решил не интриговать агрессора и вернул ему зрение. Не обращая внимания на бабские повизгивания от вынужденной депиляции, я содрал изоленту со рта, ресниц и бровей пленника. Увидев меня в непосредственной близи от себя, шпион сначала заморозился на какие-то секунды, а потом начал дурковать. Обещая все мыслимые и немыслимые кары на мою голову.

Угрожая не только прокуратурой, но и безжалостным мордобоем. Так же мне было обещано, что когда меня за нарушение социалистической законности определят на тюрьму, то там менту-беспредельщику будет обеспечен режим самого наименьшего благоприятствования в камерном сообществе. Вплоть до противоестественных отношений.

Слушать этот бред мне было не впервой. Да и сиживал я в СИЗО. А потому тамошние реалии мне были неплохо знакомы. И от страшных россказней таких вот грозных словоблудов они порой отличались очень сильно. Поэтому, ни возражать, ни, тем более спорить с суровым предрекателем, я не стал. И всё по той же причине. Из-за бессмысленности и экономии времени.

Чтобы минимизировать издержки, наглеца я саданул в переносицу. От такого удара обычно сразу заплывают оба глаза. И, самое главное, нижняя челюсть остаётся в рабочем состоянии. В моём случае это было очень важно для того, чтобы собеседник впоследствии мог успешно и беспрепятственно делиться всеми своими потаёнными секретами.

— Заткнись, сука! — вполголоса попросил я болтливого следопыта, — Еще одно грубое слово и я тебе коленку прострелю! — поднёс я пистолет к носу кровожадного охальника, совсем недавно встретившего меня в подъезде с железкой. — Если ты собрался в прокуратуру жаловаться, то какого хера ты меня блатными пугаешь⁈ Ты уж определись, кто ты сам и какой ты масти!

Мужичок разумно охолонул и умолк, угрюмо косясь на механический прибор оружейника Макарова.

А я тем временем принялся за личный обыск своего скандального недоброжелателя.

Шмон не оказался урожайным. Кошелёк с купюрами разного достоинства, водительские права и, само собой, техпаспорт на уже знакомый мне «Москвич». Найденная в заднем кармане брюк выкидуха, заставила меня дополнительно расстроиться и еще больше озлобиться на её носителя. Продукт зоновских ремесленников не производил впечатления обычного перочинного ножика. Даже без экспертного заключения дипломированного эксперта-криминалиста, я безошибочно и с полной гарантией определил, что эта штука является холодным оружием. Изготовленным для убийства, а не для демонстрации дешевых босяцких понтов или нарезки колбасы.

— Ты кто? — стоя перед привязанным к раме растворно-бетонного узла злодеем, задал я первый вопрос. — Назовись!

— На х#й иди! — продемонстрировал мне вернувшееся к нему дурное воспитание жулик. — Не будешь ты здесь стрелять, падла! Побоишься! Люди услышат и обязательно ментов сюда вызовут! — ехидно щурясь набухающими фиолетом глазами, выразил он мне всю свою недружественность. И смачно харкнул мне под ноги.

Возразить ему мне было нечем. И в самом деле, стрелять я здесь не собирался. ПМ штука громогласная и хлопот с ним потом не оберёшься. Трижды прав следопыт. Привезя его на стройку, а не в милицию, я тем самым перешел черту. И теперь, как и сам этот злодей, я нахожусь вне законного поля.

Ладно, будем бороться за искренность так, как когда-то научила родина. Пусть, силами инструкторов и не в Академии МВД, а при прохождении узко-специализированных курсов на базе одной из армейских структур министерства обороны. С процедурой сдачи зачетов по теории. На практике эти знания пригодились там же, во время второй кампании. В совместных выходах с армейской разведкой при выполнении определённых задач. То есть, дала мне родина эти специфические навыки легитимно. И хотя в отличники по этой дисциплине я не выбился, но твёрдым хорошистом всё же был.

Оглядев брючной ремень пленника, я с сожалением понял, что он для создания предпосылок откровенной беседе совсем не годится. Этот ушлый парень где-то надыбал себе новомодный прорезиненный поясок, да еще с красивой пряжкой. Носить такой удобно, а, чтобы использовать его в получении правдивой информации, он абсолютно не приспособлен. Пришлось шагнуть к машине и открыть багажник, в котором от прежнего хозяина много чего осталось. Я хорошо помнил, что нужный мне брючной солдатский ремешок перетягивал сумку с домкратом. Придётся им пожертвовать ради правды.

Когда я служил срочную службу, как в первый, так и во второй раз, этот брезентовый поясок мы называли тренчиком. Потом, уже при Ельцине и позже, когда солдатики начали массово вешаться, его название сменилось на «суицидник».

— Рот открой! — попросил я полномочного представителя «ликёрки».

И сразу же был послан в далёкую даль посредством ненормативной лексики.

Пришлось в полсилы заехать грубияну кулаком в поддых. Только после этого я получил требуемое. Пытаясь вдохнуть в себя сколь-нибудь воздуха, мой хамоватый собеседник, как вытащенная на берег рыбина, хватал ртом окружающее нас пространство.

Вытянув на всякий случай из пистолета магазин, я передёрнул затвор. Щелкнув потом задержкой, я сунул в распахнутый зев матершинника свой трофейный ПМ. Сначала повернув ствол боком. После чего, пользуясь состоянием пространственной недоумённости клиента, в котором он всё еще находился, накинул петлёй на его голову тренчик. Намертво стянув его от теменной части головы до подбородка. Так, чтобы даже на миллиметр он не смог разомкнуть челюсти.

Когда неучтивец пришел в себя и попытался вытолкнуть изо рта наследие Воронецкого, у него это не получилось. И не могло получиться. Потому что я, держа рукоятку в правой руке, легко пресекал его потуги.

— Я сейчас приведу аргумент, а ты как следует подумай, стоит ли упорствовать дальше! Кивни, если понял! — глядя в глаза ничего не понимающему головолому, негромко произнёс я.

Моя правая рука, сжимающая рукоятку пистолета, качнулась вместе с головой утырка.

Дальше пришлось делать то, что мне никогда не нравилось делать. Приложив не такое уж и большое усилие, я повернул ствол в вертикальное положение. Раздался хруст ломаемых зубов и дикое мычание, которое при всём желании нельзя было бы назвать человеческим.

Из глаз испытуемого в два ручья хлынули слёзы, а из носа пошли пузырями сопли. Штаны мужика спереди потемнели и от него запахло свежим дерьмом. Всё, как всегда. В зубах всех людей есть нервы. У этого упыря они тоже были.

Метод очень эффективный и я не знаю ни одного случая, чтобы тот, у кого таким образом чем-то интересовались, что-то утаил. Когда с головы снимут ремешок и вынут изо рта железный разговорник, человек обычно рассказывает всё.

Однако и неприятные издержки у этого способа тоже присутствуют. Делать эту процедуру, слышать зубовный хруст и через рукоятку чувствовать рукой, как крошатся зубы, удовольствие еще то! Не для таких он людей, с тонкой душевной организацией, как я. Это не молотком по носку, надетому на ногу. Это не чья-то, а твоя рука в крови, в слезах и в соплях того, кто на тебя в этот самый момент таращит глаза, полные нечеловеческого ужаса и боли. Сожалея, что несколько секунд назад по глупости или упрямству не рассказал мучителю всё, что знал, и о чем лишь догадывался.

Оказывается, всё просто! Разбиваемые суставы от головного мозга находятся на малом, но на расстоянии. А зубы крошатся и хрустят в самой голове. Внутри и у самого-самого мозга. И барабанные перепонки находятся тут же.

Примерно так объясняли во время учебы. И мне уже не раз пришлось удостовериться, что объясняли объективно. Даже без учета неизменно положительного результата по окончанию беседы. Хватает того, что ты все эти звуки сам слышишь почти так же, как и тот, с кем ты работаешь. Ну и главное. После завершения этой методы следует как можно быстрее промыть пистолет. В противном случае, его потом придётся основательно чистить. И будет лучше, если до промывки или чистки, по прямому назначению именно этот пистолет не использовать. Запросто может подвести. Во время выхода, это тоже весьма существенное неудобство, которое может стоить жизни.

Заметив, что злодей сомлел и обвис на вязках, я вытащил из его рта ствол. Ствол, теперь свободно шатающийся, как молочный зуб первоклассника. И снял с его овала тренчик. Сходил к машине и принёс специально припасённую бутылку водки.

Произвёл неполную разборку Макарова и, разложив рамку, затвор и пружину на гладком бетоне, облил всё это водкой. Дождавшись, когда розовые потеки и белое крошево стекут, я собрал пистолет и вставил в него магазин. Потом засунул его за пояс брюк сзади.

Дожидаться, когда следящий гражданин очухается сам, я не стал. Оставшиеся полбутылки водки я вылил ему на голову. Мужик зашевелился и начал приходить в себя.

— Говорить будешь? — тихим картонным голосом спросил я вылупившегося на меня существа.

Человеком его назвать уже было сложно. Слишком много животного ужаса было в этих глазах. Иногда этот ужас бывал вперемешку с ненавистью. Но в данном конкретном случае этого коктейля не наблюдалось. Клиент был полностью сломлен и о реванше даже не помышлял. Я понял, что поставленная цель достигнута и сейчас я узнаю всё, что известно этому почти уже покойнику.

Машинально отметил, что пронзительный вьюнош, находящийся где-то внутри меня, забился куда-то очень глубоко. Что под ногами ветеранского сознания он не путается и комсомольскими крылышками не трепещет. Я удовлетворился и этим обстоятельством тоже. А удовлетворившись, принялся за расспросы.

К моему глубочайшему удивлению, заказчиком моей нетрудоспособности не была старший кладовщик Ирсайкина. И даже не Алексей Мордухаевич. О Юдиной я и сам изначально не задумывался. И, слава богу, что это оказалась не она.

Указание на предъявление моей персоне железных аргументов с последующей госпитализацией или направлением в морг, дал наследник недавно почившего завскладом Водовозова. Некий Шалаев Николай Тихонович. Состоящий ныне на гвардейском ликеро-водочном предприятии в должности главного технолога.

Когда пленный, шепелявя и сплёвывая кровавые сгустки, начал повторяться, я понял, что вычерпал информационный источник. Вытряхнув из затёртого армейского сидора свечи, колодки и прочую авто-дребедень, я аккуратно и тщательно убрал в него всё, что было задействовано в развед-опросе. Начиная от обрывков изоленты и заканчивая пустой водочной бутылкой с сорванной с неё пробкой.

Обрезав и прибрав вязки туда же, я снова надел на, что-то тихо подвывающего гражданина, наручники. И снова вопреки инструкции. Потому что сзади. Еще раз осмотревшись, я взял мешок и второй рукой подхватил своего костолома. Только что перековавшегося в информатора. К глубочайшему моему сожалению, в одноразового.

— Пошли в машину! — коротко бросил я трясущемуся Виктору Лобачеву, с его же слов, дважды судимому, — В камере ночевать сегодня будешь! И готовься сесть лет на десять!

Плечо, за которое я придерживал своего несостоявшегося физиотерапевта, дрогнуло. Бандюган прекратил скулить и его поступь обрела осмысленную размеренность. Он попытался заглянуть мне в лицо, чтобы что-то рассмотреть в нём. У мужика появилась надежда на жизнь.

Не давая Виктору времени на раздумья и сомнения, я велел ему лезть в багажник. Своё требование я предельно честно объяснил тем, что не хочу измазать салон содержимым его штанов и капающей из его рта кровью.

Гражданин Лобачев к моим доводам отнёсся с пониманием и спорить относительно своего расположения в багажном отделении не стал.

Обратный путь от стройки к окраинам цивилизации я проделал с еще большей осторожностью.

Остановился я перед поворотом к выезду на асфальт. Там, где над канализационным коллектором стоял забор насосной станции, из-под плохо прикрытой чугунной крышки слегка парило. Вряд ли это был колодец канализации. На дворе не зима и от стоков такой теплоотдачи быть не может. Но колодец хороший и заметил я его достаточно давно. Главный его плюс именно в том, что, как лежала эта крышка безалаберно, так и сейчас лежит. В прошлой моей жизни из такого же колодца мы достали не то семь, не то восемь неопознанных трупов.

Машину я остановил шагах в трёх от последнего приюта моего недоброжелателя.

Сначала оглядел окружающую темноту и ничего опасного для себя не заметив, открыл багажник.

— Вылазь! — недовольным голосом велел я Лобачеву, — Здесь вода течет, иди, помойся!

Из-под крышки багажника и впрямь отчетливо тянуло дерьмом.

Выбравшись через задний бортик, покойник начал разгибаться, когда я воткнул ему нож на ладонь выше правой ягодицы. Как раз над полоской его нарядного заграничного ремня.

Никакого шума тот, которого прислали ко мне с миссией, не издал. И даже не дёрнулся. Просто рухнул на землю. Придерживать его я не стал. Побрезговал, да и нужды в этом никакой не было. Кроме испражнений, от мертвеца как-то по-особенному сильно пахло п о том. И тянуло трупом еще до того, как я проткнул ему почку. Так иногда бывает и тот, кто не раз и не два работал ножом или чем-то другим неогнестрельным, это знает. Так что, не совсем верно выражение, что мёртвые не потеют.

Еще раз оглядевшись, я подхватил под мышки жмура и потащил его к открытому люку. Без крышки из него парило сильнее. И шумело. Где-то глубоко внизу.

Улыбаться в присутствии покойника я посчитал неуместным, но мысленно всё же возрадовался. Через три дня труп уже никто не опознает, а через неделю и пальцы ему никто откатать не сможет. Даже, если, как по учебнику отсекут кисти рук и сварят их при ста двадцати градусах в веретёнке. Про то, что у кого-то получится снять с трупа «перчатку смерти» и дактилоскопировать, надев её себе на пальцы, я даже не улыбнулся. Тепло и вода всё сделают очень быстро. Это вам не земля и не обычная речка.

В последний путь своего недруга я направил головой вниз. Так надежнее. В очередной раз по-упыриному порадовался, что звук падения прозвучал через какое-то время, а не сразу. И, что плескануло там, далеко внизу.

Исследовать свою одежду я посчитал бессмысленным. Наверняка, какие-то следы присутствуют. Проще от всего избавиться, включая чехлы сидений. И багажник тоже придётся как следует промыть с какой-нибудь химией.

Ломать голову мне следует по совсем другому поводу. Покойный теперь уже Лобачев, заказчику о проделанной работе не отзвонится. Он вообще на связь не выйдет. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо потом. Но кому надо, тот знает, к кому он ушел на встречу. Значит, этот кто надо, вскорости начнет суетиться и вешать на меня всех дохлых собак. Одну, уж это точно, и даже к бабке не ходи!

Следовательно, мне нужно непробиваемое алиби. Железобетонное алиби! Из такого же бетона, у которого я расспрашивал своего топтуна.

— Привет, любимая! Если бы ты только знала, как я по тебе соскучился! — протянул я в открывшуюся дверь самые лучшие гладиолусы.

Которые я только смог найти на вокзале, терпеливо переходя от торговки к торговке. Под заинтересованным взглядом тётки, уже продавшей мне сегодня двадцать гвоздик.

Глава 23

— Ты чего в форме? — удивлённо таращилась на меня Лидия Андреевна, открывшая мне входную дверь, — У тебя же сегодня отсыпной после дежурства!

— А я, Лида, чтоб ты знала, вообще-то в милиции служу. И службу свою, согласно присяге, несу добросовестно! В том смысле, что круглосуточно. Не то, что некоторые! — устав к концу дня от своих и от чужих вопросов, решительно шагнул я через порог, — У тебя супчику какого-нибудь не найдётся? Я кушать хочу!

Пару секунд, отступив в сторону, хозяйка квартиры рассматривала меня молча.

— Давай разувайся, мой руки и проходи за стол! — Зуева несильно оттолкнула мою товарищескую руку от своей выразительной, не в пример груди, задницы.

Она не стала меня томить в своём коридоре, мучая глупыми расспросами. Как ни крути, а всё же умная женщина Лидия Андреевна Зуева. И, как начальница она заботливая, не в пример Данилину. Может, жениться на ней? Гражданским браком, месяца на три? Дольше трёх месяцев она всё равно меня не выдержит.

Я пошел выполнять указание своей строгой начальницы, а сама она, не теряя времени, метнулась на кухню. Надо полагать, чтобы незамедлительно организовывать там моё харчевание.

Зайдя в ванную, сняв китель и осмотрев его, я еще раз убедился, что этот комплект повседневного обмундирования уже дальнейшей носке не подлежит. Как и на брюках, спереди присутствовали нехорошие пятна. Некрупные и особо не бросающиеся в глаза. Но для продуктивной работы экспертов-криминалистов, биологического материала присутствующего на моих форменных шмотках, хватит за глаза. И за новую обувь мне тоже в скором времени придётся поклониться. Светлане Сергеевне Шевцовой или же ишемически неполноценному фарцовщику Брусенцову. Цебовские туфли, которые я использовал все сегодняшние сутки, мне было чрезвычайно жалко. Их бы еще носить и носить. Но не судьба. Дороговато мне обходится борьба с преступностью…

К столу я вышел по-домашнему. В трусах и в майке. Штаны вместе с рубашкой и кителем я оставил на полу ванной.

— Признайся, душа моя, ты меня сегодня ждала? — восхищенно оглядев накрытый стол, растерянно спросил я.

На свежерасстеленной льняной скатерти я рассмотрел не только тарелку с фирменным лидиным борщом. Да еще уже со сметаной в нём и с зеленью. Были еще и котлеты с гарниром из умеренно разваренной и рассыпчатой гречки. Щедро, так, как мне нравится, приправленной янтарно-масляной морковно-луковой пассеровкой.

Увидев этот восхитительный натюрморт, я в тот же миг осознал, что уже давным-давно хочу съесть именно это гастрономическое великолепие. Быстро, жадно и всё сразу! Слюна заполнила мой рот и я, еще не присев за стол, уже схватил лежавшую у тарелки ложку. И потянулся к корзинке с хлебом. Изо всех сил пытаясь обуздать свои голодные рефлексы и животные инстинкты. Чтобы не торопливо, с чувством и с толком погурманствовать. Радуя не на шутку распалившимся аппетитом свою хлебосольную начальницу. Смакуя каждую ложку и всенепременно приводя в восторг каждый вкусовой рецептор своего языка.

— Ничего я тебя не ждала! — довольным взглядом наблюдавшая за мной Лида, независимо фыркнула в ответ на нахально сформулированный мною вопрос.

— Ты же всё равно в последний месяц ко мне не приходишь! — с почти незаметным укором упрекнула она. — У своей прокурорской кобылы, наверное, всё это время пасёшься? — придвигая к тарелке с борщом подставку с перечницей и солонкой, ревниво покосилась на меня Зуева. — Признавайся, у неё кормишься?

— Побойся бога, любимая! — не поднимая головы от тарелки с борщом, прерывисто пробубнил я, пытаясь оправдываться, совмещая свою невнятную речь с активным приёмом пищи, — Что за выражения⁈ Ты же член! — на несколько секунд я умолк, пережевывая безукоризненно протомлённую капустно-свёкольную гущу борща, — То есть, ты же почти членка нашей руководящей и направляющей КПСС! Как ты можешь такое говорить⁈ Ты мне пример должна подавать! Тебе не стыдно? Кстати, когда у тебя кандидатский стаж заканчивается? — попытался я перевести разговор на другую тему.

По хорошему, перед тем, как попросить Лидию Андреевну перелезть со стороны закона через громоздкую баррикаду УК РСФСР на мою сторону, надо было её подготовить. Следовало бы привести её в состояние добродушного позитива. По отношению к себе. И уже потом, после достижения взаимопонимания, и взаимопроникновения, очень аккуратно обратиться к ней со своей сомнительной просьбой.

— Да ну тебя! — отмахнулась разумная Зуева, трезво и недорого оценив поток моего словоблудия, — У меня водка есть, будешь? — она потянулась рукой к дверце холодильника.

— Нет, душа моя! Лишнее это! — поторопился я отказаться от сорокоградусной, опасаясь не совладать с искушением и прельститься рюмкой-другой бодрящего напитка, — Нынче не вино меня пьянит, а только ты, Лида! Вот смотрю на тебя и, не поверишь, голова кружится от счастья! Какая же ты красивая, Лида! И борщ твой, опять же…

Обхватив начальницу за упругий круп левой рукой, я притянул её к себе и усадил на колени. А правой, в которой, не менее крепко держал ложку, почерпнул из тарелки гастрономического счастья.

С удовлетворением отметив, что Зуева не предпринимает активных усилий, чтобы вырваться, я направил ложку в рот. Наполняясь вместе с борщом уверенностью, что после приёма пищи мне будет позволено транспортировать мою начальственную кормилицу в койку. В соответствии с устоявшейся уже традицией, не опуская её со своих колен на пол. Излишество это, конечно. Но зато Лида потом всегда сможет заявить, что подчинённые её уважают настолько, что буквально на руках носят.

Н-да, надо будет её как следует уважить. Очень качественно и на совесть уважить…

Процесс совращения Лидии Андреевны на осознанное лжесвидетельствование я спланировал на после того, как разок, а еще бы лучше, два разка, докажу ей своё дружелюбие. В эти минуты женщины обычно забывают свою врождённую и порой небезосновательную аксиому, что все мужики козлы. И потому, зачастую идут навстречу их просьбам. Иногда, самым необычным и предосудительным просьбам. А раз так, то пойду и я по проторённой теми козлами тропе. Уж лучше я, приличный человек и комсомолец, воспользуюсь этой особенностью лучшей половины человечества. Чем это сделает какой-то мерзавец.

С колен моих Зуева всё же подскочила до того, как я вознамерился направиться с ней на её разложенный диванчик. Она достала из холодильника компот и налив бокал, поставила его передо мной.

Сунув руку под её лёгкий халат, я выразил ей свою искреннюю благодарность.

— А что за свёрток ты там, в прихожей оставил? — с небес вернула меня на землю Лида.

Поморщившись, я молча принялся доедать котлету. Отвечать, что это подменные спортивные штаны и рубаха, захваченные из гаража, я не стал. Потому что такой ответ обязательно потянет за собой новые вопросы. И напрочь порушит всю выстроенную мной хронологию нашего общения на ближайший час.

— Я тебе потом всё расскажу. Если захочешь, — неохотно, но надеясь, что убедительно, пообещал я, — Я ведь никогда от тебя ничего не скрываю, ты же знаешь это, любимая!

Ни скепсиса, ни сомнений, в ответ на мои слова, Зуева скрывать не стала. Но и с вопросами приставать тоже остереглась. Просто посмотрела на меня неодобрительно и так же неодобрительно покачала головой.

После ужина я прошел в ванную, где принял душ и почистил зубы специально отведённой мне щеткой. Поскольку она, то есть, начальница, всё еще суетилась на кухне, незыблемую традицию пришлось соблюсти. Стараясь не задевать дверные косяки красивой головой любимой женщины, я дотащил её до ложа любви.

А всё же хорошо быть молодым и здоровым, через час думал я, стоя под контрастным душем после первого захода. Отдежуренные сутки всё-таки сказывались, и мне хотелось спать. Однако, надо было собраться с силами и завершить обеспечение, хоть и необъективного, но твёрдого подтверждения своей непричастности к исчезновению гражданина Лобачева.

Завернув из ванной на кухню и испив компота, я направился под одеяло к заждавшейся меня Лидии Андреевне. Всё, как на марш-броске во время прохождения срочной службы. Завершать его почти всегда приходилось на морально-волевых.

— У меня к тебе небольшая просьба! — после того, как завершил обязательную программу, обратился я к утомлённо-расслабленной начальнице. — Помощь твоя нужна!

— Говори! — начавшая приходить в себя счастливая Зуева, попыталась взлезть сверху, но сил у неё хватило, лишь на то, чтобы закинуть на меня ногу. — Всё, что хочешь!

— Если дойдёт до расспросов, то ты скажи, пожалуйста, что сегодня я был у тебя. С семи вечера и до того времени, как я уйду.

Только что находившаяся в предельно расслабленном состоянии женщина, вдруг напряглась, как пружина и уселась на постель, возвышаясь надо мной, как кобра.

— Что ты опять натворил? — театральным шепотом, чтобы услышали все, не исключая и галёрку, вопросила она, — Что-то очень серьёзное, ведь так⁈ Иначе ты ко мне среди ночи с этой просьбой не обратился бы! — снова проявила здравомыслие моя любимая женщина.

— Ну почему сразу «натворил» и почему сразу «очень серьёзное»? — решил напустить я тумана и немного пококетничать. — Просто я защищался и, как мне кажется, немного переборщил. А что, Лида, по-твоему, мне надо было законопослушно подставить своё темечко под арматурину злодея⁈ Чтобы потом, через два дня ты, смахивая скупые слезы, несла на подушечках все мои ордена перед гробом? — я состроил на лице обиженную скорбь.

По лицу Лиды волнами пошли эмоции. Теперь оно было не озабоченно-рассерженным, а растерянным и испуганным. Но всё же она по своему извечному бабьему упрямству попыталась мне возразить.

— У тебя нет орденов! — логично, но совсем не к месту вплела она своё лыко в мою строку и тем самым еще больше меня рассердила.

— Тут ты права, любимая! — вздохнул я невесело и раздраженно, — Снова и, как всегда, ты во всём права! Я правильно понимаю, что всё остальное в нарисованной мной картине, тебя устраивает? Всё, кроме отсутствия у меня орденов? Мне надо было пойти на заклание уголовному ублюдку ради соблюдения инструкций и нормативных актов? Чтобы вам с Данилиным можно было дальше безмятежно жить и не тужить?

Меня начало потряхивать острое желание дать голосисястой подруге подзатыльник.

— Опомнись, курица! — неожиданно для себя вспылил я, — У этой мрази за спиной и без того две ходки уже было. Одна за разбой, а другая за нанесение тяжких телесных, повлекших смерть потерпевшего! Ответь мне, Лида, ты кто? Ты баба живая или червь канцелярский? Ты за кого в этой конкретной ситуации, Лидия Андреевна⁈ За здравый человеческий смысл? За своего мужика, с которым ты спишь или за тупые буквы инструкции и за бешеного зверя с двумя судимостями? И подумай на досуге, с какого это хера следаку-первогодку отписали дело такой сложности? Много на твоей памяти было, чтобы такое экономическое дело разматывали не в следствии города или области, а на земле⁈

Высказав накипевшее, я обратил внимание, что еще минуту назад привлекательное лидино лицо, сейчас расплылось в безобразной плаксивой гримасе. Капитан Зуева шмыгала носом и часто капала слезами на смятую постель и на свои вызывающе торчащие пионерские сиськи.

До меня дошло, что я немного перегнул палку и еще чуть-чуть, и процесс пойдет по незапланированной колее.

— Ну, конечно, я курица! — обиженно всхлипнула Лидия Андреевна, — Все вокруг дураки, один ты у нас самый умный! Чего ж ты тогда ко мне припёрся? Почему к своей прокурорше не пошел?

Сценарий, как я и опасался, начал своё развитие в ненужном мне направлении. И вовсе не потому что в этом виновата несчастная Зуева. А потому что сам я дурак. Лишнего наговорил. Надо срочно исправлять собственный косяк.

— Я потому к тебе пришел, любимая, что ты самый близкий мне человек! — нагнал я на лицо всю благостность, еще оставшуюся в душе к сему полуночному времени, — А еще потому, что ты самый умный человек из всех, кого я знаю! Можешь мне не верить, но у меня в голове не помещается, как ты при твоей божественной красоте, да еще такая умница! Мне даже иногда завидно становится, что у тебя такие мозги, Лида!

Насыпав на разум Зуевой курган рахат-лукума и с удовлетворением отметив, что она перестала всхлипывать и всё своё внимание обратила на поток моих слов, я потянул её на себя.

В третий раз взгромождаться сверху мне уже было лень, поэтому, согласно субординации, я пристроил начальницу на себя. Оказавшись сверху, Зуева принялась доказывать, что руководитель она инициативный. Лида так увлеклась, что мне пришлось её придерживать, чтобы диван не развалился раньше того, как я на нём высплюсь.

— Как же хорошо! — донеслось сквозь утомившееся сознание откуда-то сверху.

Через какое-то неопределённое время, запыхавшаяся, но до крайности довольная Лидия Андреевна сползла с меня на сбившуюся простынь, — Ты и сам прекрасно понимаешь, что я на твоей стороне. Говори, что и кому я должна сказать?

— Никому ты ничего не должна, душа моя! — уже сквозь сон ответил я, — Думаю, что завтра-послезавтра, те, кто послали по мою душу жулика с железкой, начнут прощупывать обстановку по поводу его пропажи. Вот тогда и скажешь, что я у тебя с девятнадцати часов пробыл до самого утра.

— Я и спрашиваю, кому сказать? — продолжала упрямиться Лида, пристраивая голову на моё плечо.

— Да откуда же мне знать⁈ — борясь со сном, недовольно промычал я, — Через кого-то из наших райотдельских втёмную справки наводить будут! Давай спать уже!

Проснулся я без будильника. Чувствовал себя вполне отдохнувшим и свежим. Лида тоже выглядела, как утренняя фиалка. На меня она смотрела ласково, но иногда на её лице появлялась тень тревожности.

После водных процедур и завтрака мы стали собираться на службу. Мне еще предстояло заехать домой и переодеться.

Распотрошив в прихожей газетный свёрток с подменкой, я начал облачаться в спортивные штаны и клетчатую рубашку, которые использовал в гараже для обслуживания машины.

— Ты извини, подвезти я тебя не смогу, мне надо еще успеть домой заехать, — улыбнулся я Зуевой, — Хотя лучше бы нам сегодня вместе в РОВД заявиться. И нечего морщиться! — заметив недовольную гримасу, одёрнул я подругу, — Даже Антонина в курсе, что у нас с тобой помимо служебных еще и товарищеские отношения. Стало быть и руководство об этом знает. И не от меня эта информация пошла, сама виновата!

— А я женщина свободная! — не стала меня уверять Лидия Андреевна, в том, что и она никому ни полслова о нашей дружбе. — Оставался бы и жил, давно тебе об этом говорю! — совсем не ко времени завела свою шарманку Зуева.

— Я бы с радостью, любимая, но слишком уж я к тебе хорошо отношусь! — обняв полуодетую начальницу, я поцеловал её в нос, чтобы не смазать помаду, — А потому не могу нарушать принципы гуманизма! — прикрыв за собой дверь, я поспешил к машине.

Дома я никого не застал. Из лежащей на столе записки стало понятно, что Пана и Лиза отбыли решать вопросы, касающиеся школьного образования девчонки. Меня это обстоятельство порадовало. Потому что избавило от необходимости отвечать на неудобные вопросы относительно того, что ушел я из дома офицером милиции а через двое суток вернулся оборванцем.

Быстро побрившись и облачившись в цивильный костюм с галстуком, я выскочил из квартиры, поспешая на службу. Проехав два перекрёстка, остановил машину напротив арки. Заскочил во двор и закинул в мусорный бак осквернённые преступными выделениями вещи. Отойдя от помойки и вздохнув свободнее, я вернулся в машину. И уже с абсолютно чистой совестью направился в Октябрьский РОВД продолжать бороться с неорганизованной преступностью. Размышляя, чьи же уши сегодня или завтра вылезут в проявлении любопытства относительно моей персоны. И через кого из моих коллег они проклюнутся. Н-да…

Глава 24

На утреннюю оперативку я всё же опоздал. В свой кабинет я не стал заходить, а сразу рванул по лестнице к начальнику следствия. На ходу раскланявшись с Валентиной и Тонечкой, я протиснулся из приёмной в кабинет шефа.

— Здравия желаю, товарищ майор! Разрешите? — стараясь сохранить достоинство, я выразил на лице лёгкую виноватость. Ибо повинную голову меч не сечет.

Отчасти это сработало. Данилин, вместо того, чтобы использовать такую удачную оказию, чтобы обоснованно и прилюдно меня зачморить, равнодушно отмахнулся рукой, не сказав ни слова.

Проследовав к своему стулу, я уселся и достал из папки блокнот, чтобы конспектировать мудрые начальственные указания. Мысленно озаботившись приобретением нового портфеля. Сегодня утром, перед тем, как выбросить из него бронепластины в виде стопок «Правды» и «Известий», я заметил на нём следы от рубящего удара железкой. Желания далее пользоваться этой изуродованной мошной бюрократа, у меня не было. Если бы не трофейные доходы, полученные от ранее побежденных криминальных супостатов, то нынешняя борьба с преступностью меня давно разорила бы.

За этими мыслями я пропустил данилинское обращение в свой адрес. В режим сканирования текущей действительности меня вернули коллеги. Кто-то сочувственно, а кто-то насмешливо бросающие взгляды в мою сторону.

— Лидия Андреевна, настоятельно рекомендую вам озаботиться неподобающим отношением к службе вашего подчинённого! — всё-таки не удержался от витиеватого занудства начальник следственного отделения, — У меня складывается такое впечатление, что лейтенант Корнеев, вместо того, чтобы по ночам отдыхать, занимается чем-то иным! Какой-то он сонный у вас сегодня!

Мне показалось, что даже со спины я заметил, как щеки вскочившей Лиды запылали спело-помидорным кумачом.

— Так точно, Алексей Константинович! — словесно и невпопад засуетилась Зуева, — Я постараюсь! Я обязательно приму меры!

От её заверений майор так же небрежно отмахнулся, снова поворотясь в мою сторону.

— Еще раз! Что у тебя по хищению на ликёро-водочном? — упёрся он в меня тяжелым взглядом. — Ты про сроки не забыл? — шеф придвинул к себе свой кондуит со скрупулёзно прописанными в нём номерами уголовных дел и всеми датами по их движению.

Я напрягся. В моём мозгу пока не сходились сальдо и бульдо. Слишком уж рано меня начали щупать за мои воспалённые эрогенные зоны. Если это то, о чем я думаю, то дела мои плохи. Настолько, что впору забиться под стул, на котором я сейчас сижу.

Поскольку такая чудовищная оперативность спиртовой шайки означает, что Алексей Константинович Данилин является у них непосредственным дольщиком.

Намеренно не вдаваясь в подробности, я начал пространно рассказывать о проделанной работе и о достигнутых результатах. С учетом того, что в свете возникших подозрений, всё рассказывать мне не хотелось, то и достигнутые мной результаты, на поверку оказались невелики.

— Плохо, лейтенант! — совершенно справедливо заключил майор, — Очень плохо! Второй месяц уже за первую декаду перевалил, а у тебя практически пусто! На месте топчешься! Товарищ Зуева, сутки вам даю! Изучите дело и завтра в пятнадцать часов я жду вас с анализом и предложениями! — дав указания, Данилин что-то нацарапал в своём блокноте.

К моему величайшему удивлению, на этом его интерес ко мне и к находящемуся в моём производстве спиртовому уголовному делу, исчерпался. Никаких вопросов, касательно вчерашнего злополучного дня и всего прочего, связанного с ним, в мой адрес больше не последовало. Досидев до конца оперативки и больше не подвергнувшись репрессивным домогательствам руководства, я в глубокой задумчивости проследовал в свой кабинет.

Похоже, что тревога моя оказалась ложной и, что Данилин, скорее всего, не совко-оборотень. Это, пока еще ничем неподтверждённое обстоятельство, меня сильно порадовало. Что ж, еще не вечер, будем ждать, когда вольные или невольные пособники вурдалаков спирто-водочной мафии начнут проявляться. По моим расчетам, это должно случиться не позже завтрашнего обеда. А пока буду заниматься исполнением своих прямых служебных обязанностей и добывать себе новую обувку.

Искать коробейника Брусенцова мне было лень и только по этой причине я решил обратиться за помощью к Шевцовой. Решив не только добыть через неё новые туфли, но заодно и от души пообедать в ТОРГе. Невзирая на удары судьбы железом по портфелю, молодой растущий организм требовал подпитки. Белками, жирами и углеводами.

В трудах и заботах по обеспечению порядка в своих следственных бумагах, я провел почти всё время до обеденного перерыва. Вовремя вспомнив об утреннем смятении Лиды и решив проявить о ней заботу, я достал из стола пакет с относительно свежими пряниками и направился к ней в гости. Чтобы как-то её подбодрить и порадовать своим вниманием.

Однако попить чаю в приятной компании мне было не суждено. В дверях я столкнулся с крупнотелым монументом в образе раскассированной комиссарши Капитоновой. Как и в прошлый раз, хмурая Дуня пёрла, словно бэтр-80. Ничуть не стесняясь соприкосновений, авторитетом своей напирающей груди она возвернула меня в кабинет. В руках экс-комиссарша держала небольшой пакет.

— Здесь девять пар! — шмякнула на стол бумажный прямоугольник Евдокия, — Больше, хоть убей, у меня нет! И все деньги тоже тут. Все до копейки! Пересчитай, я честно тебе говорю!

От неожиданности я тупо уставился на Капитонову, пытаясь сообразить, что ей ответить. Но она моё молчание расценила по-своему и начала расстраиваться.

— Ну, чего ты из меня жилы тянешь? Я тебя, как человекка прошу, отстань от меня, Корнеев!

Откормленная шельма, изо всех сил и до последних своих слов державшая фасон, на последней просьбе обмякла. Потеряв форму, словно сдувшаяся кукла из сексшопа, после того, как в неё неосторожно ткнули раскуренной сигаретой.

— Ей богу, тут всё, что я тебе была должна! — крупной пролетарской ладонью с не менее красными пролетарскими ногтями, накрыла пакет Дуська, — Будь человеком, Корнеев, отъ#бись ты уже от меня! Я тебя прошу! Или ты хочешь, чтобы я перед тобой на колени встала? Ты этого хочешь?

Меньше, чем за сутки, вторая милицейская тётка смотрела на меня глазами профессиональной кладбищенской плакальщицы. Губы Дульсинеи Колготкиной еще не дрожали, но её, совсем еще недавно нахальные и откровенно бессовестные зенки, предательски блестели. Влажно блестели. Самым натуральным печальным образом.

— Ладно, хрен с тобой, будем считать, что вопрос закрыт, — после длительной паузы сдался я, — Ступай с миром, Евдокия! Но помни, если только узнаю, что ты замышляешь против меня что-то недоброе, тогда уж не обессудь! Тогда я на тебе всерьёз сосредоточусь! И в этом случае, ты от меня пощады уже не жди!

Евдокия Леонтьевна радостно сверкнула зерцалами и грациозно оторвала от стула свою необъятную, теперь уже беспартийную задницу. И мой суровый взгляд, направленный в её зрачки, встретила непривычно светлой, сердечной улыбкой.

— Если тебе позвонят, ты скажи, пожалуйста, что я с тобой полностью рассчиталась! Хорошо? — приветливо-заискивающее лицо бывшей замполитши выглядело ненамного лучше и ничуть не привлекательнее своего прежнего, начальственно-надменного рыла.

— Хорошо! — снова согласился я, под пухлый локоток выводя почти центнер вражьей плоти за порог, — Ты извини, мне сейчас к руководству идти надо! — бесцеремонно закрыл я дверь, как только Дуся оказалась в коридоре.

Вернувшись к столу, я наспех распотрошил вражеский пакет. Деньги я, не считая, засунул в бумажник. После недолгих раздумий, взял пару упаковок колготок и запихнул их в карман брюк.

Когда я вышел в коридор, ошельмованной Дуньки уже и след простыл. Да и не мудрено. Нетрудно представить, как неудобственно ей сейчас пребывать в шкуре побитой собаки. В этом самом здании, где она еще совсем недавно чувствовала себя царицей и владычицей морской. Ну да хрен с ней, у неё свои половые трудности, а у меня свои.

Толкнув дверь в кабинет Зуевой, я раскрасил свою физиономию самой приветливой улыбкой, на какую только сподобился. И шагнул к Лиде, сидящей за столом со стопками уголовных дел.

— Чего тебе? — повернулась ко мне руководительница, неохотно отрываясь от следственной макулатуры, — Случилось что-то? — её глаза настороженно уставились на меня.

— Случилось, душа моя! — интимно щелкнул я замком двери, — Соскучился я. И вот что еще, на вот, примерь, пожалуйста! — достав из кармана две шуршащие упаковки, я протянул их командирше. — Ты не стесняйся, примеряй обновки, а я посмотрю и порадуюсь за тебя!

— Что это? — стеснявшаяся носить очки Лидия Андреевна, близоруко сощурилась, — Колготки⁈ — озабоченность на её лице мгновенно сменилась радостной улыбкой ребёнка и она приподнялась из-за стола. — Это всё мне?

Зуева выхватила из моих рук немецкий дефицит и принялась его крутить перед глазами, что-то рассматривая на упаковках.

Пришлось подождать, пока радость любимой женщины снизится до умеренной концентрации. Только после этого я занял её стул и усадил его хозяйку себе на колени.

— Я всегда знала, что ты меня любишь! — бережно прижимая к себе чулочно-носочные изделия, напыщенно сообщила мне Лидия, — Серёжа, давай, после ноябрьских распишемся?

От такого замысловатого и очень неожиданного завершения её логической цепочки, меня охватила оторопь. Вот, спрашивается, на хера я сюда с этим капроном припёрся⁈ Чего мне спокойно не жилось? И ведь, как лучше хотел. Заботу, сука, проявить!

— Чего ты молчишь? — подозрительно скосила на меня свой, пока всё еще улыбчивый взгляд начальница, — Или ты опять скажешь, что я сейчас глупости говорю? — утратив весь прежний интерес к дефициту от побеждённых фашистов, она отложила его на край стола. — Чего молчишь? Ты говори, Серёжа, не стесняйся! Снова начнёшь объяснять мне, что я дура? По-твоему я дура, да⁈

Как и пару минут тому назад, на меня сквозь горестную влагу смотрели несчастные женские глаза.

Судя по беспорядочной амплитуде настроений, у моей руководящей барышни в самое ближайшее время наступят те самые дни. Которые прогрессивное человечество скоро начнёт называть критическими. Оно, конечно, всё объяснимо и понятно, но это вовсе не повод для моей бесславной, и безоговорочной капитуляции. Надо как-то заболтать излишне мою перевозбудившуюся подругу. Но сделать это следует предельно аккуратно и со всем уважением к её неудержимому гормональному маятнику. Желательно, чтобы получилось обойтись без дополнительных душевных страданий и обид для неё. И, что еще важнее, без матримониальных потерь для себя.

— Ты ошибаешься, душа моя! Никакая ты не дура! — я приложил усилие, чтобы удержать на своих коленях рвущуюся на свободу Зуеву, — Ну почему ты сегодня так самокритична? Я же вчера тебе всё объяснил! Ну зачем ты опять нагнетаешь негатив? Разве я сказал, что ты баба-дура и ничего не понимаешь в карбюраторах? Скажи, любимая, что вообще между нами происходит? Я к тебе не только со всей душой, но даже с колготками! А ты в ответ только злословишь и кидаешься на меня, как тигрица во время ПМС! Нехорошо это, Лида! Не по-советски, как-то! Ты бы постыдилась!

Беспокойно ёрзать на моих коленях капитан Зуева не прекратила, но было заметно, что слова мои до неё всё-таки доходят. Она уже не рвалась так отчаянно, как минуту назад и неконтролируемую агрессию свою чуток поумерила.

— Хорошо! — наконец-то затихла она, всё еще сидя на мне, — Но ответь, пожалуйста, почему бы нам не пожениться? Или ты меня не любишь? — обличающее и свысока, то есть, сверху вниз уставилась на меня брачная захватчица. — Скажи, только честно!

— И снова ты ошибаешься, любимая! — прячась за непомерную грусть, произнёс я. При этом лихорадочно соображая, чем же возразить на столь настойчивое приглашение в ЗАГС. Так настойчиво исходящее со стороны непосредственного руководства.

Будучи загнанным в угол, я отчетливо понимал, что деваться мне некуда. И потому счел возможным рискнуть и броситься в психическую атаку на пулемёты. В который уже раз, решившись на полную авантюры импровизацию.

— Дело не во мне, Лида, уж ты мне поверь! — покрепче обхватил я тугие ягодицы обеими руками, — Дело в самой тебе! Ты извини, но меня до сердечной боли обижает твоё пренебрежение ко мне, как к личности! И эти твои мелочные попытки унизить моё мужское достоинство! — уткнулся я носом начальнице в то место, где у неё должна была быть грудь. Чтобы она, при всём своём желании, не смогла заглянуть мне в глаза, которые могли меня выдать.

— Что за чушь ты несёшь! — возмущенно выкрикнула Зуева и снова рванулась из моих рук.

На этот раз, несмотря на все мои усилия, она это сделала так резво и мощно, что оказалась на свободе, — Что ты такое говоришь⁈ Когда это я тебя пыталась унизить? И в чем выражается моё к тебе пренебрежение? — ноздри Лидии Андреевны трепетали и раздувались от переизбытка чувств, и от праведного возмущения.

— Эх, Лидия… — исходящим от меня волнам безмерной печали поверил бы сам Станиславский.

— Ну хорошо, не хотел я тебе об этом говорить, но уж, если ты сама начала этот разговор, то изволь! — с грустной безысходностью разглядывая свои неровно остриженные ногти, я уныло продолжил, — Скажи мне, пожалуйста, почему свои трусы ты стираешь с наволочками и полотенцами, а мои с носками? — привёл я свой единственный, но убийственный довод.

Вчерашним вечером я заметил, что мои трусы были замочены в одном тазу с носками. Каким образом стирает своё исподнее Зуева, я точно не знал, но это в данный момент и не имело никакого значения.

Главное, что это был, действительно имевший место факт. А следовательно, аргумент. Якобы, не позволяющий мне строить семейное счастье с этой прекрасной женщиной. Стоящей в данный момент напротив меня с открытым ртом и хлопающей ресницами выпученных глаз. И по всему выходило, что возразить на высказанную мной обиду, ей было нечем.

Я молча встал и, не медля ни секунды, покинул кабинет находящейся в смятении Лидии Андреевны.

Закрыв за собой дверь зуевского кабинета, я с облегчением выдохнул. Но чувствуя, что расслабляться рано, опрометью ринулся к себе. Быстро попрятав в сейф все бумаги и оставшиеся бабские причиндалы, я приступил к эвакуации себя из здания РОВД.

По пути в сторону Управления городской торговли я старался не думать, что будет, когда я вернусь в райотдел. Свой мыслительный аппарат я попытался нагрузить раздумьями о том, как буду противостоять воровскому кагалу «ликёрки». Самым лучшим выходом для меня было бы избавиться от находящегося в моём производстве дела. Может быть, мне тяжело заболеть? Но чем? Не острой же гонореей⁈ Во-первых, не факт, что этот постыдный диагноз поможет мне соскочить на длительную нетрудоспособность. А, во-вторых, даже, если это получится, то все благоприобретённые выгоды мне омрачит общественное порицание со стороны комсомольской организации и руководства РОВД. Тем более, что чесоткой я уже болел и это уже не вырубить топором из моей медицинской книжки. Чесоточно-триперный следак, это явный перебор. Даже для такого непредсказуемого мента, как лейтенант Корнеев. Нет, симуляция, она, конечно, залог здоровья, но не в этом случае.

Так, ничего не придумав, я и вошел в приёмную Шевцовой.

— У тебя десять минут! — после того, как мы поздоровались, бросила мне Светлана Сергеевна, складывая в свой изящный дамский портфель какие-то документы, — Мне через сорок минут нужно быть в горисполкоме.

Поставив крест на совместном обеде в здешней столовой, я начал излагать свои проблемы. И, если с двумя парами туфель всё решилось без промедления, то все оставшиеся восемь минут я потратил на вымаливание тридцати пар всё тех же проклятущих немецких колготок. Которые к сему времени уже так мне осточертели, что при упоминании о них я начинал чесаться, как шелудивый пёс по фамилии Шариков.

— Серёжа, а тебе не говорили, что ты, как бы это помягче выразиться, хоть и молодой, но слишком наглый тип? — отвлёкшись от сборов, задала мне вопрос моя благодетельница. — Ты и так выгреб дефицитного товара столько, что мне даже вспоминать об этом не хочется! Ты полагаешь, что ОБХСС и моё руководство ничего не видят и ничего не знают? Знаешь, сколько желающих занять моё место? Поверь, они мне не только злобно в спину дышат, они еще непрерывно сигнализируют наверх и во все стороны. Или, может быть, ты думаешь, что моё объяснение, что дефицит был реализован для сотрудников Октябрьского РОВД, снимет все вопросы ко мне?

Торговая фея смотрела на меня, как на сбежавшего из специализированного интерната, недоумка. С сочувствием и грустью.

Нет, я так не думал и очень хорошо понимал Светлану Сергеевну. И её, далеко небеспочвенные опасения, я понимал тоже. Отпуск со склада товаров, предназначенных для розничной реализации, был учтён ныне действующим УК РСФСР. И то обстоятельство, что санкции по той статье не шибко велики, утешением для чиновницы было слабым. Судимость и потеря партбилета в комплекте с должностью, ломали хорошо устроенную жизнь раз, и навсегда. Шевцова права на все сто процентов, операцию с наборами я провернул по-махновски. Сверх всяких лимитов и без необходимых согласований. Заручившись лишь письмом от начальника райотдела. И воспользовавшись добрым к себе отношением хорошей женщины.

— Извините, Светлана Сергеевна, что-то я действительно лишканул! — покаянно приложил я руку к груди. — Занесло меня по юношеской неопытности, вот и забыл про приличия. Вы только не подумайте, я не корысти ради! Так уж случилось, что партийное руководство взяло на себя функции распределения, ну и по своему обыкновению маленько проворовалось. Еще раз прошу простить великодушно!

С минуту Шевцова рассматривала меня, как бесхозного пикинеса, задравшего правую заднюю ногу на сапог постового милиционера. Потом взяла с подставки листок бумаги и начала что-то быстро на нём писать.

— Вот, езжай с этим к директору «Светланы»! — протянула она мне бумажку, — Знаешь этот магазин на Мира?

Я заверил, что знаю.

— Марченко Зинаида Петровна. Это директор магазина. Отдашь ей эту записку и деньги за тридцать колготок. Всё, иди! — Шевцова встала и подойдя к настенному зеркалу, начала поправлять помаду на губах.

— Спасибо большое, Светлана Сергеевна! — растрогался я великодушием этой золотой женщины, — Вовек вам этого не забуду! — рассыпался я в выражении признательности.

Видя, что царица горторговли витает мыслями где-то уже не здесь, я, пятясь, покинул Олимп дефицита. Тихо затворив за собой дверь и весело подмигнув секретарше в приёмной.

Из Управления торговли я устремился, отнюдь, не в «Светлану». А в сторону городской винокурни. Я принял решение, как буду решать вопрос с уголовным делом по «ликёрке». Буду раскрывать его в режиме дембельского аккорда. Постараюсь в течение суток, максимум двух, разрубить этот гордиев узел так, чтобы сразу решить два вопроса. Служебный и свой лично-шкурный. В части, касающейся собственной безопасности.

Когда проходил через пограничный кордон «ликёрки», стоящая на калитке вохрушка, даже не стала смотреть на моё удостоверение. Видимо, на данном градоспаивающем предприятии меня уже знали в лицо.

Зайдя в здание склада, я не пошел к огненной мадам Юдиной, а сразу приступил к поискам моего знакомого книголюба. Алёшу Мордухаевича я обнаружил у вертикальной ёмкости в глубине склада. Там он вяло пререкался с каким-то мужиком, облаченным в синий халат и в солидные очки с толстенными стёклами.

— Гражданин Вязовскин, вы задержаны! — суровым голосом бригадира расстрельной команды, поверг в уныние я бздуна и стяжателя. — На сборы вам пятнадцать минут! В ИВС поедем!

— Позвольте, как это он задержан⁈ — поперёд несчастного пидора визгливо забеспокоился синехалатный товарищ, — А как же я? Кто мне отпустит недостающее сырьё? Товарищ, вы понимаете, что из-за вас план дневной смены может быть не выполнен⁈ И, вообще, вы кто такой?

На суетливо переживающего за плановое спаивание строителей коммунизма, я не счел нужным обращать своё внимание. И даже не полез в карман за ксивой. В этот момент я с плохо скрываемым удовлетворением разглядывал смертельно перебздевшего Алёшу. Который едва держался на ногах от внезапно настигшего его пренеприятнейшего известия.

— Ты чего так морозишься, Алексей? — на всякий случай придвинулся я ближе к Мордухаевичу, — Если не хочешь переодеваться, то ничего страшного, тебя там примут и в спецовке. Пошли! — взяв кладовщика-литератора за руку, потянул я его в сторону выхода.

— Не хочу в ИВС! — мертвенно-белыми губами, еле слышно прошептал бедолага, — Пожалуйста, не нужно меня в ИВС! Я вам всё, что хотите расскажу. Всё, что вам нужно! Я дам любые показания!

Краем глаза я заметил, как изменился в лице всё еще стоявший рядом очкарик. Что-то подсказывало мне, что поворачиваться к нему спиной мне сейчас не стоит. Дюзнет своими килограммовыми окулярами мне в висок и заспиртует прямо здесь, в какой-нибудь из бочек. Слишком уж близко к сердцу он воспринимает Алёшину готовность к искренней беседе со мной. Запросто может при таких обстоятельствах сотворить настойку на следаке Корнееве. И вовсе не факт, что она окажется хуже «Боярышника». Н-да…

Content

Вадим Агарев
Совок 8

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24