Яков Верховский, Валентина Тырмос

«Город Антонеску»: в 2-х книгах. Книга 1

Есть город, который я вижу во сне, О, если б вы знали, как дорог У Черного моря явившийся мне В цветущих акациях город…

Леонид Утесов

Книга 1

Исторические хроники 1941—1944

Пролог. Зачем мы не чайки…

Одесса, 16 октября 1941 г. 5 часов 30 минут утра

Так уж исстари ведется, так устроена природа, что в минуту опасности люди, животные и даже птицы в первую очередь спасают своих детенышей, своих птенцов.

Из Лондона начали эвакуировать детей еще до начала Второй мировой – в тот самый день, 23 августа 1939-го, когда правительству Чемберлена стало известно о полете германского министра иностранных дел фон Риббентропа в Москву.

Из Берлина детей эвакуировали в конце августа 1940-го – сразу же после того, как тяжелые английские бомбардировщики совершили свой первый налет на германскую столицу.

В начале июня 1941-го, готовясь к нападению на Советский Союз, Финляндия объявила призыв резервистов и, одновременно с этим, начала вывозить детей из опасных зон. В то же время и по тем же причинам кондукаторул Румынии Ион Антонеску дал приказ об эвакуации детей из Бухареста.

Сразу же после внезапного и вероломного нападения Германии, 23 июня 1941-го, из Минска были эвакуированы 110 детских домов, 25 детских садов, 28 пионерских лагерей и три детских санатория.

Из Ленинграда детей дошкольного и школьного возраста начали вывозить задолго до начала блокады, 27 июня 1941-го, и во время блокады продолжали вывозить – под бомбами по ледовой «Дороге жизни».

С начала июля 1941-го детей уже вывозили из Москвы.

В одном из своих знаменитых газетных репортажей «Москва в эти дни» 17 июля 1941-го Илья Эренбург писал: «Один за другим уходят поезда с детьми. Уехали школы, детские дома. Вот поезд с детьми писателей, вот другой – с детьми железнодорожников. Кажется, не видел я города, где было бы столько ребятишек, они вместе с воробьями заполняли гомоном московские переулки. Теперь воробьи остались без товарищей…»

И хотя поезда с детьми уходили в тыл почти ежедневно, было принято решение ускорить эвакуацию, и уже в августе вышел правительственный указ, предписывающий немедленно вывезти всех оставшихся детей. С этого дня специальная комиссия начала обходить дома, проверяя, не остались ли случайно где-нибудь «недоэвакуированные» дети.

В июле-августе 1941-го из Москвы было вывезено 500 тысяч детей!

А как же мы? Дети Одессы?

Еврейские дети Одессы?

Одесса уже 73 дня ведет героическую борьбу с врагом.

С начала войны из города эвакуировали более половины ее жителей.

Вывезли в тыл заводы, фабрики, больницы, лаборатории, музеи, библиотеки.

Вывезли продукты питания, сырье и даже металлолом.

Вывезли паровозы с тендерами, полными топлива и даже воды.

Вывезли пленных румынских солдат. Вывезли лошадей.

Вывезли все, что представляло собой какую-то ценность.

Еврейские дети остались в Одессе.

Еврейские дети, как видно, ценности не представляли.

Сколько нас было?

Не 300 тысяч, как в Ленинграде.

И не 500, как в Москве.

Всего лишь каких-то 40 тысяч.

Все 40 тысяч будут уничтожены.

Чудом останутся в живых единицы.

16 октября 1941 г. 5 часов 30 минут утра…

Хмурый осенний рассвет окрашен багровым заревом пожаров.

Защитники Одессы уходят.

В течение нескольких часов главные силы Отдельной Приморской армии скрытно оставили боевые позиции и, пройдя пешим маршем около 20 километров, вышли в порт и погрузились на специально прибывшие транспорты и военные корабли. С рассветом подошли прикрывавшие отход арьергарды, и амбаркация была завершена.

Один за другим корабли отдают швартовы, выходят в море и выстраиваются в караван.

В 5 часов и 10 минут утра последнее транспортное судно – старый грузовой пароход «Большевик», обогнув Платоновский мол, занимает назначенное ему место в конце каравана. Двадцатью минутами позже выходит в море флагманский крейсер «Червона Украина» с командующим Одесского оборонительного района, контр-адмиралом Жуковым на борту.

Последним уходит катер с саперами – они уничтожили и взорвали все, что еще оставалось в порту.

Вот и все…

Прощай, Одесса.

Последний морской караван взял курс на Севастополь.

В суровом молчании режут холодные волны корабли.

А над ними… какое чудо!.. в первых лучах восходящего солнца парит огромная стая белоснежных чаек!

Как далекий привет из другого, мирного, времени.

И вот что удивительно – крикливые эти птицы сегодня необычайно тихи.

Словно чувствуют, понимают важность этого каравана, словно боятся выдать нечаянно его галс!

Существует легенда, что чайки покинули город вместе с его защитниками.

Чайки покинули город…

А дети? А дети остались.

Еврейские дети остались в Одессе.

Мы остались в Одессе.

Для нас не нашлось места на кораблях каравана.

Для нас не нашлось места даже на том, старом грузовом пароходе «Большевик», который, за неимением «ценных» грузов, шел в конце каравана в балласте.

Для нас нигде не нашлось места.

А крыльев у нас не было – мы ведь не чайки…

Еврейские дети остались в Одессе, в Одессе, в которую уже сегодня, уже через несколько часов, войдут убийцы.

А ведь нас еще можно было спасти.

Ну, может, не всех, не все 40 тысяч.

Может, только несколько тысяч, несколько сотен.

А может быть, одного. Хотя бы одного ребенка.

Одну детскую душу… Но нет…

Мы остались в Одессе.

Двое детей – пятилетняя Ролли и десятилетний Янкале…

Действие первое: «Odessa a cazut!»

Я не боюсь, что История назовет нас варварами….

Ион Антонеску

Говорят, что румыны не убивали…

Одесса, 16 октября 1941 г. 16 часов 30 минут

Стук кованых румынских боканч по брусчатке мостовых.

Скрип военных каруц. Цокот копыт.

Румынские варвары входят в Одессу.

Действие первое.

Занавес поднимается…

Как найти силы, где найти слова, чтобы описать весь ужас того, что начнется сегодня, описать весь ужас того, что будет продолжаться два с половиной года: более 900 долгих дней и ночей, 21 600 часов, 1 296 000 минут?

Каждый день, каждый час, каждая минута врезались в память.

Вот уже более полувека плывут они перед нашими глазами, словно кадры старого черно-белого кино. Не стираются, не меркнут. И запечатленные на них дети – пятилетняя Ролли и десятилетний Янкале – не взрослеют, остаются детьми. И все тот же в глазах их ужас.

Румыны входят в Одессу.

В 17:00 в Бухарест поступает первое донесение[1].

РАПОРТ № 302.348

16 октября 1941, 17:00

Войска 4-й армии сломили последнее сопротивление неприятеля и вошли после обеда в город одновременно по всем направлениям… С 16:00 в порту проводится акция по ликвидации последних очагов сопротивления. Население встречает наши войска с энтузиазмом.

Командующий 4-й армией,

генерал Иосиф Якобич

Въезд «победоносной» румынской армии в Одессу, оставленную советскими войсками почти двенадцать часов назад, был, по правде сказать, не очень торжественным. Хотя день был чудесным – хмурый туманный рассвет сменился необычным для октября ярким солнечным днем, словно лето вернулось в город. Ободренные затихшим грохотом войны, на ветках акаций чирикали воробьи, легкий ветерок весело гнал по улицам желто-красные листья платанов, обрывки старых газет и последнюю листовку обкома партии:

«Ко всем гражданам Одессы и Одесской области!

Дорогие друзья!

В связи с изменившейся обстановкой Одесса потеряла свое стратегическое значение. В силу этого Советское правительство и Ставка решили оставить город…

Областной комитет партии и исполком областного Совета депутатов трудящихся призывают вас не складывать ни на минуту оружие. Беспощадно расправляйтесь с немецко-румынскими захватчиками, бейте их на каждом шагу, преследуйте по пятам, уничтожайте их, как подлых псов…

К оружию, товарищи! К оружию и грозной мести врагу!» [2]

Румыны в городе…

Медленно тянутся по мостовой грязно-серые колонны. Вдоль Пушкинской, Екатерининской, Преображенской…

А на тротуарах толпятся жители Одессы. Глазеют, обмениваются впечатлениями, но особой враждебности не проявляют и уничтожать «захватчиков», как «подлых псов», явно не собираются. Но и энтузиазма, о котором докладывал в Бухарест генерал Якобич, тоже, видимо, не испытывают.

Хотя… отдельные лица действительно выражают радость – в основном, по поводу «освобождения от большевиков». Эти «радостные» даже оделись по-праздничному, прихватили хлеб-соль, вытащили из чуланов пылившиеся там иконы, царские ордена, мягкие шляпы. Они размахивают этими побитыми молью шляпами, бросают в «освободителей» коробочки спичек, печенье и даже несмело кричат «ура».

Но большая часть все-таки вышла на улицы просто из любопытства, желая увидеть наконец собственными глазами «этих румын».

Говорят, что на Пушкинской, у полуразрушенного Свято-Ильинского храма, было даже нечто похожее на официальную встречу, с приветствиями и торжественными речами. Но как только окончилось торжество, все участники его разбежались, торопясь добраться домой до темноты.

Между тем и колонны «освободителей» рассыпались, растеклись по городу грязно-серыми ручейками, грязно-серыми каплями.

С явной опаской снуют они по этому чужому городу, по-воровски разглядывают нашу Одессу, бывшую для них столько дней неприступной крепостью.

Полноте, да Одесса ли это?

Такой ли виделась она Великому кондукаторулу, Великому маршалу Иону Антонеску?

Одесса всегда почему-то притягивала румын. В давние дореволюционные времена они частенько наезжали сюда – и по торговым делам, и так, развлечения ради. И почему-то именно в Одессу в 1918-м сбежал непутевый наследник румынского престола, будущий король Кароль II, когда ему приспичило, вопреки запрету родителей, обвенчаться с маленькой одесской певичкой Зизи Ламбрино.

Самому Антонеску не пришлось побывать в Одессе. Но он слышал, ему рассказывали, что этот красавец-город чем-то напоминает милый его сердцу Париж.

Антонеску мечтал об Одессе и теперь наконец получил ее!

Но таким ли видел он торжественный въезд своей «победоносной» армии в «захваченную» ею крепость?

Одесса мертва.

Улицы перепаханы бомбами и снарядами, засыпаны щебнем и осколками стекла, перерезаны баррикадами – мешками с песком, брусчаткой, вывороченной из мостовых.

Горит порт. Горит городской холодильник.

На Ришельевской горит аптека, на Дерибасовской – дом Пурица, на Екатерининской – магазин. Пожары не тушат: воды давно нет, электричества тоже нет – электростанция на Пересыпи взорвана.

Одесса похожа на мертвого человека. Даже море мертво – лежит неподвижно, серым свинцовым пластом – ни одного корабля у причалов.

Между тем наступают ранние осенние сумерки, и вместе с ними накатывается, совсем как будто бы неожиданно, первая кровавая волна террора.

Выстрелы… это в Сабанских казармах.

Выстрелы… это на Куликовом поле.

Крики… это уже совсем близко, где-то под самыми забитыми фанерой окнами.

Шаги бегущего человека. Топот боканч. Гортанный окрик… Режущий душу вскрик… И тишина…

Первыми жертвами стали просто случайные прохожие.

Дыша перегаром цуйки в лицо ошарашенного человека, солдаты даже как-то весело вопрошают: «Жидан? Жидан?» И, не дожидаясь ответа, прикладом ружья проламывают голову.

Кровь на брусчатке мостовых.

Кровь на синих базальтовых плитках тротуаров.

К утру 17 октября повсюду валяются трупы – на Пушкинской, где только вчера проходила торжественная встреча, валяется труп Якова Зильберберга с обрывком веревки на шее, на Новом базаре – трупы расстрелянных Виктора Гойхмана и Якова Нусиновича, а на Хмельницкой, возле ворот дома № 13, труп замученного Иосифа Гиммельфарба[3].

Да что же это такое? Как же это?

Почему на улицах трупы?

Ведь в город вошли не немцы, не гитлеровские людоеды. В Одессу вошли румыны, которые, как известно, «не убивают»!

«Румыны не убивают» – странный, ничем не оправданный этот миф существует более полувека. Нам приходится слышать «такое» даже сегодня в Израиле, за дружеским столом, из уст интеллигентных и безусловно порядочных людей. Евреев, между прочим.

«Да что вы, что вы! – говорят они смущенно, стараясь нас не обидеть. – Все, о чем вы нам здесь толкуете, касается только немцев. Румыны не убивали. Нам рассказывала об этом одна русская женщина, работавшая кухаркой в доме румынского офицера. Офицер, по ее словам, с большим уважением вспоминал о вожде румынского народа Антонеску, которого никоим образом нельзя было причислить к антисемитам».

Так что же – убивали румыны или не убивали?

И был ли Антонеску антисемитом?

Антонеску и его личные «жиды»

Как многие его коллеги – кадровые офицеры румынской армии, Ион Антонеску, несомненно, был антисемитом или, скорее даже, юдофобом.

К общепринятому в Румынии бытовому антисемитизму примешивалась его личная жгучая ненависть к евреям. Все его беды, все постигшие его несчастья были связаны с «жидами» – именно так он имел привычку называть евреев.

Во всем виноваты были жиды.

Начать с того, что когда-то, в начале века, отец его бросил семью ради жидовки по имени Фрида Куперман. Эта наглая женщина сменила свою жидовскую кличку на звучную фамилию Антонеску и ни за что не желала расставаться с ней после смерти мужа[4].

Да и в дальнейшем судьба, словно издеваясь над Антонеску, всякий раз «подсовывала» ему жидов.

Непрезентабельный рыжий и прыщавый юноша, он дважды пытался устроить свою личную жизнь. И оба раза помолвки расстроились. И оба раза его несостоявшимися невестами были жидовки. А когда ему все-таки посчастливилось жениться, его женой оказалась опять-таки жидовка – некая Рахель Мендель.

Эта жидовка Рахель предала его, воткнула нож в спину – по ее, и только по ее вине их единственный ребенок умер.

Смерть сына стала для Антонеску трагедией, тем более, что, как утверждали врачи, причиной ее была как раз не «жидовка», а сам Великий кондукаторул, таскавшийся в юности по бардакам и подцепивший там сифилис.

Говорят, что именно этой, неизлечимой в те годы болезни Антонеску обязан был дикими взрывами бешенства, во время которых глаза его выкатывались из орбит, а изо рта с каким-то собачьим рыком выплевывались непечатные слова. И видимо, не случайно злые языки прозвали его «Красной Собакой».

Та же жидовка Рахель стала причиной еще одного его несчастья. Не удосужившись с ней развестись, Антонеску женился вторично и был обвинен в бигамии. И дело могло принять весьма скверный оборот, если бы один молодой адвокат Михай Антонеску, однофамилиц Иона, не «отмазал» будущего Великого кондукаторула от тюрьмы.

С тех пор благодарный Антонеску, уверовав в таланты Михая, уже не расставался с ним. Михай стал его «милым другом», его правой рукой и полноправным членом его «семьи». Эта необычная, надо сказать, «семья» состояла из четырех человек и представляла собой некий такой «сексуально-политический и криминально-финансовый четырехугольник».

Главой «семьи» был, конечно, сам Антонеску – 59-летний маленький рыжеватый человечек, в увешанном орденами генеральском мундире, самодур и диктатор, прозванный «Красной Собакой». А членами – жена его Мария, высокая женщина с тщательно скрываемым темным прошлым, прозванная «Первой сукой государства», и «милый друг» Михай – 34-летний доктор международного права, постоянно затянутый в модный светлый костюм и считавшийся почему-то большим красавцем.

Четвертым членом «семьи» была…

И тут нам следует перевести дух, поскольку то, что мы собираемся вам сказать, действительно очень странно: четвертым членом «семьи» была Веттурия Гога – вдова покойного премьер-министра Румынии Октавиана Гога – немолодая, но очень красивая и невероятно богатая дама. Об этой, во всех отношениях удивительной женщине мы вам еще расскажем – ей предстоит сыграть немаловажную роль в нашей истории.

А пока скажем только, что вся «семья» буквально молилась на Антонеску, да и он сам, на полном серьезе, мнил себя «великим». Он говорил о себе в третьем лице и считал, что все окружающие – товарищи по учебе, коллеги по службе, подчиненные – не воздают ему должное, подкапываются под него. У него всегда было много каких-то выдуманных врагов, и в их число входили не только отдельные личности и группы людей, но и целые народы – русские, украинцы, поляки…

Но самым главным врагом его были, конечно, евреи – «жиды».

Ненависть к жидам постоянно клокотала в его груди, и именно эта жгучая ненависть, видимо, впечатлила Гитлера в ноябре 1940-го, когда, принудив короля Румынии Карла II отречься от престола и ставши враз… черт знает кем!.. кон-дука-то-рулом… Антонеску прилетел в Берлин.

Свидетельствует личный переводчик Гитлера Пауль Шмидт:

«Генерал Антонеску… впервые встретился с Гитлером 22 ноября. Этот румын… в последующие годы стал одним из близких друзей Гитлера… К нему, единственному из иностранцев, Гитлер обращался за советом по военным вопросам… Антонеску до мозга костей оставался ярым противником большевиков и славян и не скрывал этого…»

Ярый противник большевиков и славян!

Только ли? Нет, не только. Еще и евреев.

В первую очередь евреев, то есть «жидов», конечно.

Знал Антонеску, знал, чем потрафить Гитлеру.

И тогда, уже во время первой их встречи, удачно разыграл «еврейскую карту».

Ответом ему была необычная для фюрера благосклонность.

Любовь с первого взгляда

Гитлер и Антонеску…

Тривиальная как будто бы история.

Но между Гитлером и Антонеску «все было иначе»!

Между ними, говоря современным языком, сразу возникла какая-то «химия». Оба они как-то сразу прониклись симпатией друг к другу и даже чем-то большим.

Как говорится – любовь с первого взгляда.

Как в каждой любовной истории, так и в их отношениях, конечно, бывали и взлеты, и падения. Но Ион Антонеску всегда восхищался фюрером. Гордился тем, что фюрер, втянувший его на самом деле в смертельную авантюру, считал его, Антонеску, своим «главным союзником».

Гитлер, со своей стороны, тоже оценил «маленького румына» – кондукаторула или как его там?

Вспыльчивый, злобный и действительно схожий чем-то с рыжим облезлым псом, «Красная Собака» показался ему достойным партнером в его крестовом походе против большевиков и евреев, и он сразу же посвятил его в свои планы.

Между тем принятое Гитлером решение о нападении на Россию в те горячие дни, предшествовавшие подписанию «Директивы № 21», тщательно скрывалось от всех, включая даже партнеров по «Трехстороннему пакту». Так, Бенито Муссолини уведомили об операции «Барбаросса» за 15 минут до ее начала, а японцев и вовсе не стали уведомлять.

А вот Антонеску уведомили, еще как уведомили!

Вторая встреча подельников и… не побоимся этого слова!.. друзей произошла 14 января 1941 года в Бергхофе, в заснеженных сказочно красивых Баварских Альпах. Приглашение в личную резиденцию Гитлера было большой честью для Антонеску – сюда приглашали обычно только «великих». В 1937-м здесь побывал бывший английский король Эдуард с супругой, в 1939-м – премьер-министр Великобритании сэр Невилл Чемберлен, а вот теперь пригласили его, вчера еще безвестного генерала Иона Антонеску.

Кортеж Антонеску мчится на полной скорости.

Ветер весело свистит в ушах.

Горная автострада стремительно уходит ввысь.

Подъем становится все круче и круче.

И этот головокружительный подъем кажется Антонеску неожиданным чудесным взлетом его собственной жизни, его собственной судьбы.

Гитлер ждал Антонеску с нетерпением.

В эти дни «Директива № 21» уже подписана, подготовка к нападению на Россию идет полным ходом, и Гитлер торопится раскрыть перед «Красной Собакой» ту особую роль, которую предстоит сыграть Румынии в операции «Барбаросса».

Один из самых важных пунктов подписанной им директивы напрямую касается Румынии: «В войне против большевистской России на флангах нашего фронта мы можем рассчитывать на активное участие Румынии…»

Конечно, конечно, фюрер «может рассчитывать».

Антонеску готов!

И вот наконец наступил долгожданный июнь 1941-го.

Из приграничной зоны Румынии уже вывезены все государственные учреждения, эвакуирована большая часть гражданского населения, да что говорить – окопы первой линии по личному приказу Антонеску уже заняты полевыми войсками, а точная дата нападения все еще, как назло, не названа!

И хотя сегодня уже доподлинно известно, что точную дату начала операции «Барбаросса» знал весь мир, Гитлер продолжал держать ее в секрете от своих союзников.

Антонеску, не отличавшийся терпением, буквально выходил из себя. Не проходило дня, чтобы он не морочил голову послу Германии, генералу Манфреду фон Киллингеру, требуя сообщить вожделенную дату.

И вот 9 или 10 июня Киллингер сообщил…

И не просто сообщил, а, как профессиональный шпион, каким он, кстати, и являлся, на секунду разжал свой огромный кулак, в котором лежал обрывок бумажки с нацарапанной на ней цифрой.

Цифра была: «22».

Сомнений нет – операция «Барбаросса» назначена на 22 июня!

Осталось около двух недель!

Не медля ни минуты, Антонеску летит к Гитлеру в Мюнхен.

Фюрер встретил «Красную Собаку» в Коричневом доме.

Это была их третья и последняя предвоенная встреча.

Но что это была за встреча!

Антонеску чувствовал себя триумфатором.

Еще бы! Почетный караул. Знаменитый Коричневый дом. Бесконечные коридоры. Кабинет фюрера, украшенный атрибутами великой Германии…

И наконец, сам фюрер – улыбающийся, доброжелательный!

И беседа исключительно дружеская, откровенная. Без недомолвок, без намеков, без эвфемизмов. Все, как говорится, «открытым текстом»!

Антонеску услышал от фюрера, что эта долгожданная для них обоих война будет «особой войной, не похожей на все другие войны». Что кроме известной цели – «захвата жизненного пространства на Востоке», операция «Барбаросса» имеет еще одну, гораздо более важную и святую цель: «полную очистку захваченных территорий от жидов».

«Красная Собака» был поражен.

Нет – это потрясающе!

Полная очистка?! Неужели физическое уничтожение?!

Он не верил своим ушам.

Невероятно! Грандиозно!

И так созвучно его собственной жгучей ненависти к жидам!

Ну конечно, он должен, он просто обязан помочь фюреру выполнить эту великую историческую миссию.

Они выполнят ее вместе.

Гитлер и Антонеску.

Два великих человека!

Вернувшись из Мюнхена в Бухарест, Антонесу занялся созданием своего, особого, «румынского орудия уничтожения».

Румынское орудие уничтожения

Времени оставалось мало, и «Красная Собака» при всем желании не смог бы успеть до начала операции подготовить это, такое необходимое, «орудие уничтожения», если бы ему не помогли коллеги из германского посольства и, в частности, один из советников – «милый молодой человек» по имени Густав Рихтер.

Роль Рихтера в злодеяниях, совершенных румынскими варварами, не получила, к сожалению, должного «уважения» историков.

Гауптштурмфюрер Густав Рихтер принадлежал к малоизвестной когорте убийц, носивших странное название «гиммлеровские атташе». Эти так называемые «атташе» – в большинстве своем высокопоставленные нацисты – направлялись в столицы дружественных Германии государств под маской дипломатов.

Подчинялись они еврейскому реферату гестапо, то есть небезызвестному главе этого реферата оберштурмбаннфюреру Адольфу Эйхману.

До начала Второй мировой войны основной задачей «атташе» было оказание давления на правительства дружественных государств и понуждение их к антисемитской политике, а после начала – они же способствовали физическому уничтожению евреев, помогая местным властям использовать «германский опыт».

Рихтер прибыл в Бухарест 1 апреля 1941 года.

К тому времени 28-летний убийца успел семь лет прослужить в гестапо и слыл «специалистом в еврейском вопросе». И все же перед «командировкой» его непосредственный начальник Адольф Эйхман счел необходимым лично его проинструктировать.

К «милому молодому человеку» Густаву Рихтеру и к его «непосредственному начальнику» Адольфу Эйхману нам еще не раз придется вернуться, а пока несколько слов о созданном с их помощью «румынском орудии уничтожения».

Как и следовало ожидать, это «румынское орудие» мало чем отличалось от немецкого, то есть представляло собой просто уменьшенный аналог немецких оперативных групп – известных сегодня всему миру Эйнзатцгруппе «A», «B», «C» и «D».

И называлось оно почти так же – Оперативный эшелон SSI и убивало не с меньшей, а иногда и с большей жестокостью.

Оперативный эшелон SSI был создан на базе знаменитой румынской Сигуранцы, получившей после прихода к власти Антонеску новое, более «приличное» имя – Секретная служба информации-SSI – и нового эффективного менеджера – давнего агента гестапо генерала Эужена Кристеску.

Кристеску сам занимался созданием Эшелона – это было его любимое детище.

Детище, правда, к вящему сожалению создателя, не достигло размаха Эйнзатцгруппе. Эшелон включал всего 160 убийц и не мог самостоятельно осуществить «очистку» территории, которую «Красная Собака» мечтал захватить в процессе операции «Барбаросса».

А посему «румынское орудие уничтожения» включало дополнительно еще и Жандармский легион. В отличие от Эшелона, легион не был новой карательной структурой – в прошлом он уже прекрасно проявил себя на землях Бессарабии, но после ее потери в 1940-м был распущен. Теперь его восстановили и подчинили главе жандармерии, генералу Константину Василиу.

Ну вот, как видите, румыны готовились убивать, тщательно готовились. И так же, как германские солдаты, отправляясь «нах Остен!», знали, что они едут «бить жидов» и царапали эту гнусность на вагонах своих поездов, румынские убийцы знали, чего от них ждет их генерал – Ион Антонеску.

Генеральная репетиция

До начала операции «Барбаросса» оставалось еще четверо суток, когда 18 июня 1941-го Оперативный эшелон SSI выступил в свой первый кровавый поход в направлении города Яссы. Именно здесь, в Яссах, должна была быть проведена некая генеральная репетиция «очистки». «Красная Собака» должен был быть уверен, что созданное им оружие эффективно.

Одновременно с убийцами из Эшелона в Яссы прибыли и убийцы из Жандармского легиона и… какая неожиданность!.. убийцы из Эйнзатцгруппе «D». Сам группенфюрер СС Отто Олендорф, глава Эйнзатцгруппе «D», должен был наблюдать за работой румын и оказывать им помощь.

«Красная Собака» не случайно выбрал Яссы.

Ну, во-первых, Яссы – это как будто бы не настоящая Румыния, не родная Валахия, а только Молдова. Во-вторых, в этом исконно христианском городе более половины жителей – около 45 000 – иудеи.

А в-третьих…

А в-третьих, и это, наверное, самое главное – личное, стыдное…

С этим проклятым городом «Красную Собаку» связывала еще одна трагедия в бесконечной череде постигших его трагедий.

В студеную зиму 1907-го неподалеку от Ясс взбунтовалось несколько крестьянских сел, и он, в те дни молодой еще 25-летний лейтенант, применил артиллерию против вооруженных палками голодных людей.

Результат был чудовищным!

На «поле боя» осталось 11 000 растерзанных тел.

Это событие произвело такое сильное впечатление на Антонеску, что он серьезно заболел, был отчислен из армии и вынужден был пройти лечение в психбольнице.

И как это часто бывало у «Красной Собаки», гнев его обратился не на себя самого, учинившего бойню, а против города, виноватого, с его точки зрения, в этом несчастье.

Итак, все сложилось, сошлось, все связалось в один роковой клубок. И именно Яссы стали той сценой, на которой прошла «генеральная репетиция».

За одну только ночь, с 28 на 29 июня 1941-го, было убито 8000 евреев.

Страшной была эта ночь.

Выстрелы. Крики. Дикая оглушительная музыка.

И, охваченные амоком, убийцы…

Оргия. Настоящая оргия.

Страшной была эта ночь. Но еще более страшным было наступившее за ней утро. Трупы были повсюду – на тротуарах, на мостовых, у подножья памятников, у входов в древние церкви и синагоги…

Антонеску не был в то утро в Яссах, но он, конечно, находился поблизости – в личном своем поезде «Патрия», стоящем на железнодорожных путях. А в «гуще событий» был его эмиссар – генерал Кристеску, который, осуществляя общее руководство бойней, сообщал о ходе ее Антонеску, а также… и это самое удивительное!.. фиксировал все происходящее с помощью сопровождавших его фотографов и кинооператоров.

А главным организатором бойни был известный бандит и убийца капитан Михаэль Никулеску-Кока – очень важный для нас человек, с которым не раз нам придется еще встречаться.

К вечеру бойня утихла. Всех оставшихся в живых евреев, около 5000 человек, согнали на железнодорожную станцию, заперли в вагоны товарного поезда и отправили в соседний с Яссами городок – Тыргу-Фрумоз.

Не всем евреям суждено было доехать до назначения.

Большая часть должна была погибнуть в пути.

Так было задумано…

И даже имя такое было у этого поезда.

«Trenul drik» – «Поезд смерти» — назывался поезд.

«Trenul drik» — это, на наш взгляд, чисто румынское изобретение, так сказать, вклад румын в «Теорию массового уничтожения гражданского населения».

Достойный вклад – на Нобеля тянет!

Удивительно, но румынам все, абсолютно все, сходило с рук. Они действовали так, как будто совсем не боялись ни Божьего, ни Человеческого суда, и даже, как вы уже видели, бесстыдно фиксировали свои зверства.

После бойни, устроенной в Яссах, Кристеску преподнес «Красной Собаке» роскошный альбом фотографий, на которых были запечатлены истерзанные трупы евреев. Альбом этот мог бы служить уликой преступлений.

Но тогда, в 1941-м, все это выглядело как-то иначе.

Ну фотографии, фотографии трупов…

А что здесь такого особенного?

Они ведь не только не думали скрывать свои преступления, а даже наоборот, намеренно выставляли их напоказ, трубили о них.

Румынское Министерство пропаганды выпустило документальный фильм «Крестовый поход против жидов». В румынских газетах было много статей антисемитского толка с прямыми угрозами жидам и призывами к их убийству.

В своей ненависти и тупости румынские СМИ иногда доходили до полного абсурда. Так, одна из газет поместила статью, озаглавленную: «Stalin – este Jidan», что в переводе означало «Сталин – жид». И можно только представить себе, как смеялся Сталин, когда ему принесли перевод этой статьи.

Все иностранные дипломаты, находящиеся в Бухаресте, вне зависимости от своего отношения к убийству евреев, сообщали о нем своим правительствам. Французский консул Жак Труайе уже 4 июля 1941-го направил в Виши письмо, в котором с ужасом описывал акты вандализма. А посланник США Франклин Мот Гюнтер 19 августа 1941-го направил президенту Рузвельту доклад о зверствах, замечая при этом, что «Антонеску, видимо, сошел с ума».

А может, действительно?

Может, действительно «Красная Собака», как не раз уже с ним бывало, потерял ощущение реальности?

Так во всяком случае это выглядит. Такое во всяком случае впечатление производят его чудовищные приказы и не менее чудовищные речи.

«Звездный час»

Одну из таких примечательных речей «Красная Собака» произнес 8 июля 1941 года на заседании Совета министров. Эта проникнутая пафосом речь вошла в Историю под названием «Звездный час».

«Это наш звездный час! – вопил, брызгая слюной, Антонеску. – Я не боюсь, что История назовет нас варварами. Римская империя совершила немало варварства, и все-таки считается величайшим государством…

Не знаю когда, может быть, только через несколько сот лет румынскому народу будет предоставлена такая свобода действий, такая возможность этнической очистки и национального обновления…»

Этническая очистка?!

Убийство гражданского населения?!

Но ведь убийство гражданского населения противозаконно, преступно с точки зрения международного права. Все Гаагские конвенции запрещают такое убийство и требуют от воюющих сторон обращаться с людьми, не участвующими в военном конфликте, гуманно.

И тут выясняется одна пикантная подробность – оказывается, что для Антонеску «законы не писаны»!

Что ему конвенции, да хоть и международные, – он сам себе конвенция, он сам себе закон: «…с полным сознанием происходящего я беру на себя полную юридическую ответственность и говорю вам: существующие законы не для нас, существующие законы нас не обязывают!»

Ион Антонеску, точно так же, как Адольф Гитлер, в директиве «О военной подсудности в районе Барбаросса» от 13 мая 1941-го освобождает свою армию и свой народ от всех существующих законов и призывает их быть варварами, призывает их убивать.

И они убивают…

Убивают самым варварским способом.

Именно так они убивали в Яссах.

И именно так они продолжали убивать в Бессарабии и Северной Буковине.

3 июля 1941-го в местечке Чудей было уничтожено 450 евреев, в местечке Старожинец – около 200, в местечке Цидин – более 470, а число уничтоженных в местечках Новоселец, Ропчея, Иорданешты, Патреуч, Броскауч, наверное, никогда не удастся установить.

Евреи местечка Херца, считавшие себя «чистокровными румынами», так были рады приходу «освободителей», что, одевшись празднично, вышли встречать их. «Освободители» тоже, как видно, были рады евреям. Они тут же раздели их догола, избили и расстреляли.

5 июля в местечке Жучика-Нова было уничтожено 460 человек, в селах Хамница и Друшаница убиты все, а из 400 евреев местечка Костешты остался в живых только один еврейский мальчишка. Остался сиротой.

6 июля в Черновцах были убиты 2000 человек, в Единцах – 1000, в Ново-Сулице еще 975. А 7 июля настала очередь евреев Перлицы, Липкан, Фалешт, Меркулешт, Флорешт, Забричан. В Забричанах людей вначале избивали, затем подвешивали вниз головой на ветки деревьев и только потом расстреливали. Избитого до полусмерти 80-летнего Лейба Корманского бросили посреди улицы, где под смех и улюлюканье толпы конные жандармы превратили его тело в кровавое месиво.

Один из румынских офицеров, по его собственному признанию, восемь раз стрелял в годовалого ребенка и в конце концов закопал его в землю живым.

Говорят, что румыны не убивали?

Да нет же, нет, румыны убивали!

Сегодня мы уже знаем, что эти первые, так поразившие нас убийства всего лишь «генеральная репетиция».

И скоро, очень скоро начнется настоящее «представление».

Представление начинается

Антонеску мечтал об Одессе и наконец получил ее.

Весь мир трубил о его великой победе:

«Триумф! Одесса пала!

Победа румынской армии! Победа маршала Антонеску!»

Сотни поздравительных телеграмм, и самая важная, самая волнующая – от фюрера: «Взятие Одессы венчает историческую борьбу румынского народа за свое освобождение. Приветствую Вас, маршал Антонеску, с чувством товарищеской солидарности. Адольф Гитлер».

Антонеску в эйфории.

Одесса в его руках!

Теперь это его город!

Он назовет его Антонеску – в свою честь.

«Город Антонеску»!

И вместе с городом это звучное имя будет жить вечно!

И как первый шаг к этой манящей «вечности», Антонеску издает декрет о назначении Одессы столицей новой своей земли – Транснистрии:

«Основываясь на Декрете № 1 от 19 августа 1941 года… учитывая, что этот декрет не включал Одессу, постановляю:

1. Одесса, вместе с окружающими ее районами, включается в состав Транснистрии.

2. Одесса становится столицей Транснистрии… и будет управляться в соответствии с моими личными инструкциями…

Дан сегодня, 17 октября 1941 года, в Генеральном штабе.

Маршал Антонеску».

Так Одесса сподобилась стать столицей Транснистрии.

А в столице, естественно, не должно было быть жидов.

На самом деле еще до захвата Одессы, 19 сентября 1941-го, «Красная Собака» отдал приказ, который подчеркивал важность этого города и требовал сразу же очистить его от жидов. В соответствии с этим приказом «очистка» Одессы была тщательно спланирована. С помощью детальной крупномасштабной карты город был разбит на секторы с указанием «приоритета очистки» каждого и, что самое удивительное, с полным списком проживающей в этом секторе еврейской интеллигенции.

Так что, как видите, все было заранее подготовлено и операция могла начаться немедленно. Для проведения операции предполагалось использовать армию, два полицейских батальона, жандармский полк и Оперативный эшелон SSI, часть агентов которого владела русским.

Руководство операцией было возложено на военного претора Одессы подполковника Михаэля Никулеску-Кока.

Никулеску-Кока?

Постойте, где-то мы уже слышали это имя…

Ах да, конечно, – Яссы!

Это он, капитан Никулеску-Кока организовал там кровавую бойню и, как видно, в знак признания заслуг получил звание подполковника.

Теперь подполковник Никулеску назначен военным претором Одессы.

Евреев Одессы ждет участь евреев Ясс.

16 октября 1941 г. 16 часов 30 минут

Стук румынских боканч по брусчатке мостовых.

Скрип военных каруц. Цокот копыт.

Румынские варвары входят в Одессу.

Все последние месяцы они только и делали, что убивали, сжигали и вешали.

Это была их работа и, если хотите, их единственное развлечение.

За этим, собственно, они и пришли к нам сюда: 10-я пехотная дивизия под командованием генерала Иона Глогоджану и все остальные – полицейские, жандармы, специальные агенты SSI, но что это?..

Вслед за румынами на крытых серым брезентом грузовиках немцы – Эйнзатцкоммандо «ЕК-11b» из Эйнзатцгруппе «D». Вот те на!

Это значит, что кроме солдат румынской армии, кроме двух полицейских батальонов, 600 жандармов и 40 специальных агентов SSI в Одессе будет действовать сотня немецких убийц, тех самых, которые помогали румынам в Яссах?!

Не удивительно при таком «раскладе», что убийства евреев Одессы начались в ту же ночь – с 16 на 17 октября 1941-го.

После первых, спонтанных как будто бы зверств 18 октября в Одессу пришла специальная инструкция, призванная «упорядочить» зверства и делающая их еще более преступными, потому что там прямо упоминались… дети.

ИЗ ИНСТРУКЦИИ ПО ЭВАКУАЦИИ

ЕВРЕЕВ ОДЕССЫ В ГЕТТО

«Горун» — [Код 10-й румынской пехотной дивизии. – Авт.]

№ 14420, 18 октября 1941

Во исполнение приказа «Вранча» [Код 4-й румынской армии, в которую входит 10-я дивизия. – Авт.] создается временный лагерь-гетто для евреев города Одессы.

Помещением гетто… начиная с 16 часов 18 октября является Тюрьма Одессы на улице Фонтанская дорога…

Все евреи, независимо от пола и возраста, будут интернированы по участкам, семьями – дети, женщины, мужчины…»

Дети – на первом месте!

Дети должны быть интернированы.

Дети должны быть заключены в тюрьму…

И далее: «Преториальной службе завести книгу учета всех интернированных в гетто евреев и ежедневно к 9 утра предоставлять командованию дивизии сводки о численности мужчин, женщин и детей…»

И снова дети!

Дети – это мы, пятилетняя Ролли и десятилетний Янкале.

Инструкция по эвакуации в гетто касается нас напрямую.

Теперь террор приобрел вполне упорядоченный характер. Жандармы организованно обходят дома в каждом из секторов, обозначенных на карте. За каждый сектор отвечает специально назначенный офицер. Так, например, за сектор «5–8/ LN», расположенный между Фонтанской дорогой и морем, отвечает полковник Пауль Алексиу.

Задача жандармов выявить проживающих в этом секторе евреев, выдворить их из домов и загнать в тюрьму. Огромную помощь в этом оказывают им добровольные помощники – «добрые» соседи и знаменитые одесские дворники.

Ода одесским дворникам

О, одесские дворники! Владыки «Домовой книги»!

Как почтительно в царские времена сдергивали они с голов свои замасленные картузы и гнули спину перед хозяевами домов!

И как быстро поняли в 20-м, что теперь-то они, дворники, сами хозяева. Что пришло их время вместе с кухарками «управлять государством».

Вскормленные железной грудью НКВД, они в 37-м с нескрываемым удовольствием служили постоянными понятыми при обысках и арестах «врагов народа». И редкий выживший в сталинском ГУЛАГе не пишет в своих мемуарах о леденящем кровь ночном стуке в дверь и роковом: «Откройте! Это дворник!»

Сегодня в городе новая власть. И дворники снова на посту.

Они все поняли, они готовы.

Надев поверх грязных ватников новые белые фартуки… Европа, все-таки, нужно соответствовать!.. они услужливо водят жандармов по этажам, указывая убийцам на ломаном русско-украинско-молдавском языке, с помощью жестов и мерзких подмигиваний, где схоронились жиды.

В отличие от энкавэдэшных ночных арестов, эта новая их работа таит в себе еще и приятное дополнение. После выбрасывания жидов из квартир и грабежа, осуществленного жандармами… весьма поверхностного, из-за нехватки времени!.. квартиры остаются в распоряжении дворников.

И тут уж развернись плечо!

И мебеля жидовские, и пианины, и вожделенные малированные кастрюли, и даже никому не нужные книги.

Книги, книги… Какая уйма книг!

И что с ними делать? Печки топить, что ли?

Ведомые дворниками жандармы врываются в еврейские квартиры и с обычным своим вопросом: «Жидан? Жидан?», действуя штыками и прикладами, выбрасывают оттуда хозяев на улицу, собирают в колонны и гонят…

К 19 октября террор, кажется, уже достиг своего апогея – в этот день румынские варвары совершили в Одессе свое первое знаковое злодеяние. Если, конечно, не принимать в расчет просто убийство или просто заключение детей в тюрьму.

В этот день в старых пороховых складах по Люстдорфской дороге сожгли живыми свыше 25 тысяч евреев.

После освобождения нашего города, в июне 1944 года, это преступление расследовала специальная Областная комиссия по установлению злодеяний.

Такие местные комиссии во многих освобожденных от захватчиков республиках и областях были организованы для содействия ЧГК – Чрезвычайной государственной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников, созданной по приказу Сталина еще в 1942-м.

В отчете Областной комиссии приводится свидетельство очевидицы этого преступления – некой гражданки Бобковой:

«19 октября 1941 года в помещении пороховых складов… расположенных по Люстдорфскому шоссе, возле моего дома… румыны начали сгонять арестованных мирных жителей – мужчин, женщин и детей…

Я лично видела, как качали горючее из бочек и поливали склады, в которых находились согнанные жители. Когда склады были облиты горючим, их подожгли.

Поднялся страшный крик… Женщины и дети, объятые пламенем, кричали: “Спасите нас, не убивайте, не сжигайте!”».

Гражданка Бобкова называет сожженных евреев «мирными жителями». Так в советские времена было принято называть уничтоженных евреев.

Слово «еврей» не употреблялось нигде – ни в официальных документах, ни в показаниях очевидцев!

Но в случае с «гражданкой Бобковой» это особенно бросается в глаза.

Обратите внимание!

«Гражданка Бобкова», стоя так близко к горящим складам и слыша предсмертные крики гибнущих в них людей, ничуть не опасается за свою жизнь.

Странно, не правда ли?

Ведь и она, «гражданка Бобкова», точно так же, как те, горящие в пороховых складах, тоже «мирная жительница Одессы»?!

А трагедия, между тем, продолжалась…

Один из коренных одесситов, 65-летний рабочий суконной фабрики, Адриан Оржеховский, поляк по национальности, почти весь период осады и оккупации города вел дневник. И вот что он записал о происходящем:

ИЗ ДНЕВНИКА АДРИАНА ОРЖЕХОВСКОГО

«20 октября 1941 г. На некоторых ул. из домов выселяют всех евреев и куда-то уводят. В городе ужасная паника, особенно, конечно, среди евреев…»

«21 октября 1941 г. Когда шел домой, видел, как из одного дома выселили всех евреев и под конвоем куда-то увели. Было 7 ч. вечера…»

Под окрики жандармов и лай собак колонны евреев гонят по улицам.

Колонну, в которую попала Ролли с родителями, гнали по Петра Великого, по Садовой и через Новый базар, на Новосельскую. Там всех их загнали в здание школы № 124 и подожгли.

В ту ночь было много пожаров в городе – горел жилой дом на Островидова, 84, и еще один на Жуковской, 31, и еще один, и еще…

Идея была, как видно, та же, что и в пороховых складах: избавиться одновременно от максимального числа «жидов». Но операция особого успеха не имела – очень сложно, на самом деле, организовать сожжение тысяч людей в центре большого города.

Почти все запертые в школе на Новосельской евреи остались в живых. На рассвете их погнали через весь город по Дерибасовской и по Пушкинской к Куликовому полю и дальше, к Еврейскому кладбищу, в старую одесскую городскую тюрьму. В соответствии с полученной из Бухареста инструкцией, эта тюрьма должна была служить для евреев временным гетто.

Тюремный замок

Рассказывает старый одесский врач Израиль Адесман:

«Тот пункт, куда погнали меня и мою жену, помещался в темном и холодном здании школы. Нас там собрали свыше 500 человек. Сидеть было негде. Мы провели всю ночь стоя, тесно прижатые друг к другу.

Мы изнемогали от усталости, голода, жажды и неизвестности. Всю ночь слышался плач детей и стоны взрослых. Утром из нескольких групп был составлен эшелон в 3–4 тысячи человек. Всех погнали в тюрьму…»

Старая городская тюрьма…

Тюремный замок…

Сложенный из темно-красного кирпича в виде креста с круглой 40-метровой башней в центре, он отличается какой-то чудовищной красотой. В 1895-м на 5-м Международном конгрессе в Париже одесский Тюремный замок был признан самой красивой тюрьмой из всех подобных заведений Российской империи.

И не случайно – ведь даже арка главных тюремных ворот была построена по проекту великого Александра Бернардацци.

За долгую свою жизнь много чего повидал наш Тюремный замок – все, чем жил город, все, чем жила страна, отражалось, как в капле воды, в микрокосме одесской тюрьмы.

В царские времена здесь сидели закованные в кандалы разбойники и конокрады. В «золотуху» 20-х разбойников и конокрадов сменили «буржуи» и «нэпманы». В голодомор 30-х к ним присоединились людоеды.

А в 37-м, в дни Большого террора, настал черед «врагов народа».

Эти годы были особенно тороваты для Замка. Вместо положенных четырех в камеры помещали 15, а то и 20 «преступников». Спали по очереди. И с каждым днем количество заключенных увеличивалось.

Но наступил 41-й. Еще в начале войны часть «врагов» расстреляли, а остальных угнали на восток. Так что вошедшим в Одессу румынам досталась в наследство абсолютно пустая огромная тюрьма – идеальное место для заключения «жидов».

К вечеру 20 октября 1941-го заместителю командующего 10-й пехотной дивизией – генерал-майору Константину Трестиореану, отвечавшему за «очистку» города, доложили, что «до сего времени было интернировано: 11 306 жидов, 3481 пленных и 11 террористов…»

Тюремный замок был переполнен.

Во всех камерах, коридорах, во всех закоулках люди. На нарах, под нарами, на ступеньках лестниц, на голом цементном полу знаменитого «Круга», по которому растекается желтая зловонная жижа.

По вечерам жандармы, освещая людское месиво ручными электрическими фонариками, выискивают и уводят с собой плачущих девушек. Истерзанные их трупы потом еще долго валяются на грязно-серых каменных плитах тюремного двора.

А по утрам забирают мужчин.

«Лукру-лукру! – орут жандармы. – Работа-работа!».

Эта так называемая «работа» заключается в очистке одесского аэродрома от мин, установленных большевиками при отступлении.

Большинство мужчин подрываются на минах. А тех, которые остаются в живых, расстреливают или сбрасывают в шахты-каменоломни на Новоаркадийской дороге. Так что в тюрьму они больше не возвращаются, и на следующий день на «лукру» отправляется другая партия.

В это ужасное место 20 октября 1941 года из дома № 18 по Красному переулку пригнали 75-летнего еврея Гельмана, из дома № 30 по улице Петра Великого – молодую женщину Крупник с сыном, из дома № 49 по улице Торговой – семью Розен: отца, мать и троих детей, младшему из которых было два года.

Все они погибли.

Об этом свидетельствуют акты, составленные той самой специальной Областной комиссией по установлению злодеяний.

Сколько месяцев, дней, часов провели мы в архиве Иерусалимского мемориального комплекса «Яд-Ва-Шем», перелистывая листы этих актов…

Акты…Акты…

Каждый акт – имя…

«У каждого человека есть имя, которое дал ему Бог, и дали отец и мать…»

Каждый акт – имя расстрелянного, повешенного, сожженного.

«У каждого человека есть имя, которое дала ему его смерть…»

Как символичны именно в данном случае строчки израильской поэтессы Зельды.

Каждый акт – имя, которое дала человеку его смерть.

Додика Стародинского пригнали в Тюрьму 20 октября 1941-го, ему было 17: «Многих, очень многих гнали по этой дороге… Первые группы людей расстреляли возле кладбища, не доходя до Тюрьмы, и нам приходилось переступать через трупы… Когда мы проходили мимо горы Чумки, я впервые увидел виселицу с четырьмя повешенными. Это были трое мужчин и одна женщина… Вторая виселица стояла напротив ворот Тюрьмы…»

Лелика Дусмана пригнали в Тюрьму 21 октября, ему было всего 11: «Колонну прогнали по улицам, и поздно вечером мы попали в тюрьму. Огромное количество людей… Удушающее зловонье…»

Ролли тоже пригнали в Тюрьму 21 октября.

В этот день ей исполнилось 5 лет…

От Ролли: Кукла с чернильным носом

Одесса, 21 октября 1941 г. Тюремный замок 5 дней и ночей под страхом смерти

А мы все бежим и бежим…

С тех самых пор, как выскочили из этой школы, когда все вокруг нас горело и стало светло, как днем, и люди все закричали: «Пожар! Пожар!» — и стали толкаться и давить на дверь, и дверь затрещала и упала – вывалилась прямо на улицу.

И мы вместе с ней тоже вывалились и побежали…

И зачем только нас притолкали в эту дурацкую школу?

Сначала мы были дома. Ну, не у нас на Петра Великого, в доме дедушки Тырмоса, а почему-то в другой, чужой и пустой квартире на первом этаже.

И вдруг в двери этой пустой квартиры начали тарабанить и орать.

Сначала орали: «Откройте! Это дворник!»

А потом непонятно: «Дексидэць! Мама востра!»

Папа сразу схватил меня и тихо так закричал Тасе: «Это румыны! Нужно открыть!»

Но Тася открывать не захотела и закричала: «Нет! Нет! Бежим! Быстрее!»

И побежала. По комнате. Быстро так. К окошку. И стала дергать его и открывать, и открыла, и протиснулась через него на улицу, и закричала уже оттуда, с улицы: «Тут низко! Давай ребенка!»

Папа поднял меня и передал Тасе через окошко. И сам тоже вылез. И тут нас как раз и поймали, те самые чужие солдаты, которые тарабанили раньше в дверь.

Ух, как они сердились. И размахивали руками и винтовками.

И ругались по-ихнему. А потом успокоились немножко и погнали нас этими винтовками по улице. Сначала по нашей, по Петра Великого. А потом по Садовой. Мимо Цирка, куда я ходила с папой смотреть лошадок и клоунов.

Гнали нас, гнали и подталкивали и в конце концов притолкали на наш Новый базар, куда я ходила с бабушкой Идой за черешнями.

Бежим по базару…

А на земле, странно как-то, вещи всякие валяются – шапки какие-то, и сумки, и куклы, и еще что-то совсем уже непонятное. А на карусели, на большой круглой карусели с разноцветными лошадками и колясочками, на которой все дети катаются, когда приходят на базар с бабушками за черешнями, теперь почему-то люди висят. И тетки, и дядьки. Грязные. Растрепанные.

Ничего себе!

Я хотела поднять одну куколку, маленькую, и нагнулась уже и руку протянула, но папа закричал на меня: «Не смей! Не трогай! Ничего не трогай! И не смотри! Никуда не смотри!»

Я обиделась.

Ну и ладно. Не буду я ничего трогать. Подумаешь, очень нужно!

Но как это не смотреть? Закрыть глаза, что ли?

Тут папа схватил мою голову и больно прижал ее к своему боку, и мне взаправду пришлось закрыть глаза.

Но мы на самом деле уже прибежали. В эту школу дурацкую прибежали. Поднялись по лестничке и хотели войти в класс. Но никак не могли, потому что людей там целое море было. И все почему-то плачут и кричат.

Ну, мы немножко постояли у двери, возле шкафа с книгами. А потом папа осторожненько взял этот шкаф и положил на пол. И мы все чудесно на нем устроились. Папа сказал, что теперь ночь, и что нужно спать, и что этот шкаф теперь будет наша кровать.

Но я совсем не хотела спать. Я хотела кушать, и вообще я хотела домой. И уже совсем-совсем собралась плакать, но папа открыл дверцу шкафа и вытащил оттуда большую книжку с картинками и стал читать мне сказку: «Дама сдавала в багаж диван, чемодан, саквояж, картину, корзину, картонку и маленькую собачонку…».

Я эту сказку и сама давно знаю, у меня и книжка про нее дома есть, но все равно было интересно, особенно потому, что на картинке была нарисована маленькая собачка и тетка такая в шляпе.

А на другой картинке – большущая злая собака.

Ну, вы знаете – это когда маленькая уже выросла.

Я, наверное, слушала-слушала и заснула, потому что вдруг слышу кричат: «Пожар! Пожар! Нас подожгли!»

И мы уже не лежим на шкафу, а стоим у двери и вокруг нас светло, как днем.

Я на руках у папы. А вокруг нас люди. И дышат на нас, и толкаются. И мы все вместе давим на дверь.

И дверь затрещала и… вывалилась.

И мы вместе с ней тоже вывалились и побежали по улице.

Тася бежала впереди, а мы папой сзади.

И тут я вдруг вспомнила и закричала: «Папа, папа! А где моя большая книжка с картинками? Дама сдавала в багаж – диван, чемодан, саквояж? Мы забыли ее там на шкафу! Давай вернемся! Я хочу вернуться за книжкой!»

Но папа, сердитый такой, бежит и молчит, и даже говорить ничего не хочет.

А потом мы почему-то уже не бежим, а идем тихонько, и папа уже не несет меня на руках, а держит за руку и все вокруг нас темно, потому что ночь.

А потом стало как будто немножко светлее, но я уже очень устала и заплакала, и папа, как всегда, стал меня уговаривать: «Ну, не хнычь, не хнычь. Видишь, уже светает. И мы уже на Пушкинской. Сейчас повернем на Троицкую, а там, за углом, дом дяди Тимы. Дядя Тима нас спрячет. Мы покушаем, отдохнем. Там нас никто не найдет».

Да я знаю, конечно, дядя Тима – большой папин друг, он нас спрячет. Стоит только завернуть за угол на Троицкую, и зайти в подъезд дяди Тиминого дома, и подняться по деревянной лестнице на стеклянную дяди Тимину веранду, и там нас уже никто не найдет.

Я сама много раз пряталась на этой веранде, когда мы играли в прятки с Вовкой, дяди Тиминым сыном. Когда еще не было войны, и Вовка еще не ушел на фронт.

«Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать,

Кто не спрятался, я не виновата».

Нет, на той стеклянной веранде нас уж точно никто не найдет.

Было уже совсем светло, когда мы повернули за угол, на Троицкую. И тут нас как раз и нашли. Нашли и поймали чужие солдаты, похожие на тех, которые гнали нас вчера через Новый базар, в школу, которую подожгли и которая теперь, наверное, совсем сгорела, вместе со всеми людьми, которых туда натыкали

Солдаты стали кричать: «Жидан, жидан!» — и толкать нас, и подгонять своими ружьями к другим людям, которые сидели посреди улицы, на камнях, как раз напротив дяди Тиминого дома, в который мы так и не успели забежать.

Мы немножко посидели вместе с ними, а потом пошли дальше. По мостовой. Сначала быстро-быстро. А потом медленно. А потом, снова сидим, прямо на камнях.

И все бабушки охают:«Вей змир! Вей змир!»

И все дети плачут.

И вокруг чужие солдаты и большие злые собаки, как та нарисованная, в книжке про даму, которую я забыла в школе, которую подожгли.

Солдаты почему-то все время сердятся и командуют на своем языке – то туда, то сюда, то туда, то сюда. Собаки тоже сердятся – и рычат, и лают, и плюются. Хорошо еще, что у них есть ошейники, а то бы они всех нас перекусали.

На Куликовом поле мы снова долго сидели прямо в пыли. Я уже очень хотела кушать, и Тася дала мне одну конфетку – ириску. Ириска была коричневая и скользкая – растаяла, наверное, в кармане у Таси, пока мы бежали из школы, которую подожгли.

Тася вынула ириску из кармана и сунула мне ее прямо в рот. Но ириска вдруг выскользнула, упала на пол и стала медленно-медленно тонуть в пыли.

Тася подумала, что я нарочно выплюнула эту ириску и очень на меня рассердилась. Мне тоже было жалко ириску, особенно потому, что у Таси больше ирисок не было, а эту она не разрешила мне выковыривать из пыли, и ириска пропала. Я заплакала.

И папа, как всегда, стал меня уговаривать: «Сегодня тебе нельзя плакать. У тебя сегодня день рождения. Тебе исполнилось пять лет».

В день рождения дети всегда получают подарки. В этот день рождения я тоже получила подарок – Куклу!

Тася сделала ее очень быстро – оторвала от своей нижней юбки кусочек тряпочки и скрутила из него самую настоящую куклу. У куклы, правда, не было ручек и ножек, но зато была голова и лицо. И папа нарисовал ей глаза, и рот, и нос. Послюнил маленький чернильный карандашик и нарисовал.

И получилась «Кукла с чернильным носом».

Чудесная была кукла!

Так мы шли и шли вместе с куклой, и со всеми бабушками, которые кричали «Вей змир!», и со всеми детьми, которые плакали, пока не остановились перед огромными железными воротами.

За воротами был большущий красный дом.

Это была Тюрьма.

Тася, правда, давно уже знала, куда мы идем. Она еще по дороге говорила папе: «Нас гонят в старую городскую тюрьму. Видишь, справа трамвайное депо».

«Я тоже, я тоже вижу трам-вай-ное, – закричала я. – Вон там, там стоят поломанные трамвайчики!»

Но Тася на меня даже не посмотрела. И папа тоже со мной совсем разговаривать перестал – тащит и тащит за руку, а сам слушает Тасю, которая все удивляется и удивляется: «Не знаю почему, но нас всех гонят в тюрьму. С ума они что ли сошли – гонят в тюрьму детей? Но это точно дорога на тюрьму. Вон там – Чумка. За ней будет Христианское кладбище, а напротив него, сразу за старым Еврейским – тюрьма. Я хорошо помню эту дорогу. Меня часто возили по ней на допросы, когда я сидела здесь в 1938-м…»

Ворота Тюрьмы раскрылись, и мы все вместе потихонечку начали в них входить. И тут папа обнял меня, повернул мою голову и прижал ее к своему боку. Так же, как он это сделал вчера по дороге в школу, когда мы проходили через Новый базар, где люди висели на карусели, на которой я раньше всегда каталась, когда приходила с бабушкой за черешнями.

«Не смотри туда, не смотри», – зашептал папа.

А мне туда и смотреть было нечего, я и так уже все видела.

И ничего там такого интересного не было. Просто стенка. Грязная стенка. И стекает по ней что-то черное. И люди валяются. Целая куча. И солдаты. Что-то там делают. И кричат.

Но папа все прижимает мою голову к своему боку и наклоняет ее вниз, и я вижу плиточки, по которым мы идем. Красивые такие, серенькие. Хорошо бы на них попрыгать, в классики поиграть!

Но тут двор кончился, и мы вошли в Тюрьму. Огромная она такая, высоченная и круглая-круглая. И похожа она, прямо очень похожа на мой любимый Цирк на Садовой, где так вкусно пахнет лошадками, наверху летают акробатики, а внизу, на «круге», который называется «манеж», кувыркаются клоуны.

Здесь тоже чем-то сильно пахнет и лестницы железные до самого потолка, как трапеции, только нет акробатиков, а на «круге», вместо клоунов, – люди и дети. Сидят и лежат на полу на всяких тряпках и без тряпок, и жижа какая-то течет.

Мы, наверное, по улицам все-таки медленно бежали, потому что в Тюрьму опоздали. И теперь нам даже сесть негде.

Но тут вдруг в углу под лестницей мы увидели бабушку Иду. Она сидела, как все, на полу, на своем расстеленном пальто, и мы сначала ее не узнали, потому что там было темно и потому что она вся была какая-то растрепанная, и даже лицо и руки у нее были грязные. А сама всегда раньше на меня орала: «Руки, руки, немедленно мыть руки!»

Но теперь мы все, конечно, обрадовались, залезли тоже под лестницу и очень удобно устроились на бабушкином пальто, и Тася даже дала мне один сухарик из ее мешочка. Бабушка тоже, конечно, обрадовалась и сразу стала плакать и верещать: оч-ч-ень не нравится ей в этой тюрьме, она в ней совершенно сидеть не может, потому что она в ней никогда не сидела и шпионкой тоже никогда не была, никакой шпионкой не была – ни японской, как Тася, ни греческой, как моя другая бабушка Лиза. И еще, и еще…

Тася стала ее успокаивать и сказала, что выведет ее из тюрьмы.

«Ты не сможешь», – плакала бабушка Ида.

«Смогу!» – «Не сможешь!» – «Вот увидишь – смогу».

И правда, она смогла. Только это получилось потом.

Уже наступил вечер, когда Тася взяла бабушку за руку и быстро пошла с ней к воротам. «Я скоро вернусь», – сказала она папе.

Мы с папой долго смотрели им вслед из открытых дверей и видели, как Тася подошла к солдату, охранявшему ворота, что-то сказала ему и что-то такое дала ему.

А потом они с Идой – высокая прямая Тася впереди и маленькая сгорбленная Ида близко-близко за ее спиной – прошли через ворота и ушли совсем…

А мы с папой и с Куклой с чернильным носом остались в Тюрьме, в темном углу под лестницей, где лежало на полу бабушкино пальто. Без Таси нам было немножко страшно. И папа уговаривал меня не бояться, а я старалась уговорить Куклу.

Но Тася действительно вернулась – то ли ночью, то ли на следующее утро. Утром ей обязательно нужно было быть в Тюрьме, потому что по утрам всех мужчин, таких как мой папа, забирали на работу.

Солдаты стояли у самой двери и на «круг» не заходили. Боялись, наверное, испачкать свои боканчи в той желтой жиже, которая текла по полу.

Стояли у двери, тыкали пальцем во всех мужчин, которые попадались им на глаза, и кричали: «Ту! Ту! Ту!» – «Ты! Ты! Ты!»

И все, в кого они тыкали, должны были выходить во двор и строиться, как пионеры. На папу они не могли тыкнуть, потому что они его не видели. Мой папа все это время, пока они тыкали, лежал в углу под лестницей, накрытый всякими вещами, а мы с Тасей и с Куклой сидели у него на спине.

Когда солдаты уводили всех, на кого они тыкнули, папа вылезал из-под вещей, но из угла не высовывался.

Тася ему не разрешала, потому что те, которые уходили, обратно не возвращались.

«Они остаются на работе, – объясняла мне Тася. – Сиди тихо. Ты же не хочешь, чтобы твой папа остался на работе…»

Я сидела тихо.

Действие второе: «Концерт на Маразлиевской»

…куда ни кинешь глазом, кругом виселицы… наш город представляет собой страшное зрелище: город повешенных…

Свидетельство очевидца

Румыны в шоке

Одесса, 22 октября 1941 г. 17 часов 45 минут

Оглушительный взрыв потряс город.

Это взлетело на воздух здание НКВД на Маразлиевской, где в эти дни помещалась румынская Военная комендатура и штаб 10-й пехотной дивизии 4-й румынской армии.

Центр здания и правое крыло были полностью разрушены.

Под развалинами были погребены многие офицеры штаба и среди них военный комендант Одессы – командующий 10-й пехотной дивизией генерал Ион Глогоджану.

Румыны в шоке…

Стало как-то быстро темнеть, и сгущавшаяся темнота только усилила хаос и панику.

Около восьми часов вечера из развалин выбрался окровавленный заместитель командующего – генерал-майор Трестиореану. Оказавшись старшим по званию, он взял на себя обязанности военного коменданта и в первую очередь направил телеграмму командующему 4-й армией генералу Иосифу Якобичу[5].

В этой исторической телеграмме он сообщал о взрыве комендатуры и тех карательных мерах, которые собирается применить к виновникам взрыва… жидам и коммунистам.

ИЗ ТЕЛЕГРАММЫ ТРЕСТИОРЕАНУ

22 октября 1941 г., 20 часов 40 минут

До настоящего времени генерал Глогоджану не найден. Видимо, находится под развалинами. Количество погибших и раненых невозможно определить…

Принял меры, чтобы повесить на площадях Одессы жидов и коммунистов.

Зам. командующего «ГУРУН», генерал Трестиореану

[Выделено нами. – Авт.]

«Меры», которые собирается применить Трестиореану, вызывают недоумение.

После взрыва прошло всего три часа.

Еще не развеялся дым, не осела пыль, не остыли камни.

Еще не замолкли крики заваленных обломками людей.

Военный комендант города не найден.

Число убитых и раненых неизвестно.

Сам Трестиореану чудом остался в живых.

Паника, хаос…

А генерал, едва приняв на себя обязанности военного коменданта, уже собирается повесить на площадях Одессы жидов и коммунистов?!

Ну, «коммунистов» – это можно еще как-то понять – какие-то коммунисты, наверное, были оставлены в городе при отступлении.

Но почему евреи?

Почему, прежде всего, евреи?

Что знал и чего не знал генерал Трестиореану?

У генерала, конечно, было «особое» отношение к евреям – ведь именно он отвечал за «очистку» города и именно ему 20 октября был представлен доклад о числе загнанных в Тюремный замок женщин и детей.

Но вот что касается взрыва, то не мог он не знать, что евреи как раз к этому взрыву не причастны. И, более того, румынское командование изначально опасалось, что здание НКВД заминировано, и прежде, чем занять его, провело тщательную проверку. Так, за четыре дня до взрыва, 18 октября 1941-го, здание проверяли саперы 11-й германской армии, а на следующий день, 19 октября, саперы 4-й румынской армии. И только после всех этих проверок, 20 октября, штаб 10-й пехотной дивизии перебрался из Тюремного замка, где поначалу расположился, на Маразлиевскую.

Но и на этом дело не кончилось. За день до взрыва, 21 октября, в комендатуру явилась некая Людмила Петрова и сообщила, что здание заминировано и что в закладке мин принимал участие ее сын – электрик по профессии. Эта невероятная история стала известна со слов нового градоначальника Одессы – примаря Германа Пыньти[6].

Герман Пыньтя, хитроватый бессарабец, юность свою провел в Одессе, учился здесь в царские времена в Новороссийском университете и, можно сказать, по-своему любил этот город.

Получив пост примаря, Пыньтя был несказанно горд. Он уже видел себя в когорте бессмертных, служивших Одессе и украсивших ее своими памятниками.

Дюк де Ришелье, граф Воронцов и… Герман Пыньтя.

Полный великих планов, 18 октября 1941 года Пыньтя прибыл в Одессу и сразу же обратился к жителям с призывом восстановить разрушенный войной город и возродить его былую славу: «Твердо веря, что наш призыв будет услышан и правильно понят, мы вместе с вами приступаем к тяжелому восстановительному труду. С Богом вперед!» [ «Одесская газета» № 1, 26 октября 1941-го.]

Все так прекрасно складывалось, и тут – этот взрыв!

Пыньтя нервничает, боится ответственности и направляет в Бухарест личное письмо маршалу Антонеску, в котором пытается на всякий случай возложить вину за случившееся на погибшего военного коменданта Глогоджану.

ИЗ ПИСЬМА ПЫНЬТИ

«21 октября в 11 часов, когда нижеподписавшийся находился в кабинете г-на генерала Глогоджану, сюда вошла русская женщина, которая заявила, что органы НКВД, при уходе, заминировали здание, чтобы в нужный момент взорвать…

Нижеподписавшийся служил переводчиком.

Господин генерал поблагодарил женщину и приказал полковнику Ионеску Ману принять меры по новой проверке здания.

На второй день, 22 октября, генерал сказал мне, что здание снова проверили и никакой опасности нет. Но я все же просил его поменять помещение…»

Пыньтя якобы просил Глогоджану «поменять помещение».

Но тот не внял его совету – уж очень комфортно, видимо, было генералу в этом… Доме на Маразлиевской…

Дом на Маразлиевской

Просто – Дом на Маразлиевской.

Так называли это здание одесситы и много лет обходили десятой дорогой.

Дом на Маразлиевской пользовался дурной славой: тысячи нашли здесь свою смерть да и похоронены… зарыты!.. здесь же, во внутреннем дворике.

Дома как люди – у каждого своя судьба.

Дом на Маразлиевской родился в 1909-м и, как указывали справочники, считался одним из самых красивых и фешенебельных жилых домов Одессы. Хозяйкой его была некая баронесса Луиза фон Гойнинген-Гюне, а обитателями – семьи богатых одесских негоциантов и заводчиков. Их привлекала близость дома к Александровскому парку, пленял украшенный витиеватыми башенками фасад, соблазняли огромные восьмикомнатные квартиры. Дом гордился своим засаженным цветами внутренним двориком, конюшнями для собственных лошадей и… редкость по тем временам!.. гаражом для собственных – первых в Одессе – авто.

В те давние времена по утрам на зеленых газонах дворика нарядные дети в матросских костюмчиках играли в серсо, а по вечерам огромные фонари освещали парадный подъезд и лакированные ландо, ожидавшие расфуфыренных дам, чтобы везти их в Оперу.

Но грянул грозный 1920-й, и судьба Дома на Маразлиевской сделала крутой поворот: 7 февраля по обледенелой брусчатке мостовых процокала конница Гришки Котовского – в Одессу пришли красные.

И сразу исчезли, словно их и не было, нарядные дети в матросских костюмчиках, слиняли лакированные ландо и растаяли расфуфыренные дамы.

Баронесса фон Гойнинген-Гюн, к счастью для нее, вовремя отчалила в Болгарию, а в Дом на Маразлиевской пришли новые хозяева. Уютные гостиные превратились в комнаты для допросов, вольтеровские кресла сменились колченогими стульями, а инкрустированные слоновой костью ломберные столики – обшарпанными канцелярскими столами. Обои на стенах покрылись пятнами, а дорогие картины одесских художников – Костанди, Буковецкого, Нилуса – уступили место революционным плакатам, на которых мускулистые рабочие кололи штыками зеленых, похожих на жаб, буржуев.

Разбились огромные фонари, освещавшие по вечерам парадный подъезд, а вместо лакированных ландо у подъезда заняли пост чекисты в черных кожаных тужурках.

Новым хозяином Дома на Маразлиевской стала Губернская Чрезвычайная комиссия – ГУБЧЕКА, или, как назвали ее в Одессе, Чрезвычайка.

И началось, и пошло и поехало…

Говорят, что одесская Чрезвычайка была самой зверской в стране. Каждый день на стенах домов и на круглых афишных тумбах появлялись приказы об обязательной регистрации бывших белых офицеров, бывших фабрикантов, бывших купцов, бывших домовладельцев. Каждый день по городу шли облавы, обыски, аресты. Каждый день особые отряды отбирали у жителей «излишки» – по новым большевистским законам каждый гражданин Страны Советов имел право на один костюм, одну пару ботинок и три пары кальсон.

И каждую ночь в Доме на Маразлиевской, в том самом гараже для собственных – первых в Одессе – авто, под шум мотора грузовика «выводили в расход» раздетых донага «бывших»: 23 июля – 29 человек, 30 июля – 50, 1 августа – 34…

И каждое утро на тех же афишных тумбах появлялись списки расстрелянных прошедшей ночью. И каждое утро возле афишных тумб дико вскрикивали и теряли сознание матери, обнаружив в расстрельном списке имя единственного сына.

За неполные восемь месяцев, с февраля и до конца сентября 1920-го, в Одессе было расстреляно 1418 человек.

Шли годы…

Тенистая Маразлиевская стала улицей имени Фридриха Энгельса, а парк имени российского императора Александра II – парком имени украинского поэта Тараса Шевченко.

Но слава Дома на Маразлиевской не оскудевала.

Время только меняло аббревиатуры: ОГЧК, ОГПУ, НКВД.

Да и хозяева время от времени сменялись: тех, кто вчера расстреливал в гараже раздетых донага «бывших», расстреливали сегодня как «врагов народа».

И так до самого последнего часа.

До 22 октября 1941-го, когда в Доме на Маразлиевской прогремел взрыв.

Кто «смастерил» ловушку?

Румыны да, конечно, и немцы с самого начала понимали, что взрыв Дома на Маразлиевской мог быть осуществлен только профессионалами. Так об этом и доложил в Берлин группенфюрер СС Отто Олендорф, расположившийся со своей Эйнзатцгруппе «D» в Николаеве[7].

ИЗ ОПЕРАТИВНОГО РАПОРТА № 125

Берлин, Руководителю РСХА, 26 октября 1941 г.

Эйнзатцгруппе «D», Николаев

22 октября, в 18:10, взорвалось здание НКВД, в котором размещался командующий 10-й румынской дивизией и городская комендатура Одессы.

Несомненно, что минирование здания было подготовлено давно. Способ, которым было оно было осуществлено, свидетельствует о ловушке.

В качестве контрмер румыны готовятся убить всех евреев Одессы.

Около 10 тысяч уже убиты. [Выделено нами. – Авт.]

Олендорф прямо указывает на то, что мины были заложены заранее и это свидетельствует о тщательно подготовленной «ловушке».

Знали, что была «ловушка», и знали, что смастерили ее большевики. Но Москва не спешила «похвастаться» – ни во время войны, ни даже после ее окончания.

Прошли годы, многое изменилось в мире, о многом стало возможно рассказать, и вот что сообщил генерал-полковник Аркадий Хренов, занимавший в то время пост начальника инженерных войск Одесского оборонительного района.

В октябре 1941-го советские войска, готовясь по приказу Ставки Верховного Главнокомандования оставить Одессу, взрывали все стратегические объекты: портовые сооружения, узлы связи, аэродромы, электростанции, хлебозаводы…

Руководство этой операцией осуществлял генерал Хренов.

А еще, и это, наверное, самое главное, Хренов отвечал за подготовку диверсионных взрывов, которые следовало произвести после ухода из города и захвата его врагом. Одним из объектов, подлежащих такому взрыву, был Дом на Маразлиевской.

Взрыв должен был быть осуществлен с помощью «радиотелефугаса». Это новое по тем временам устройство состояло из двух частей: радиоприемника и радиопередатчика. Приемник устанавливался на месте планируемого взрыва, обкладывался взрывчаткой и подключался к детонатору, а передатчик, настроенный на ту же волну, располагался в отдалении. В нужный момент передатчик посылал сигнал, приемник включал детонатор, и… взрывчатка делала свое дело.

Для установки радиоприемника в Доме на Маразлиевской был выбран заброшенный подвал, в котором было свалено барахло баронессы фон Гойнинген-Гюне: диваны, кресла, ломберные столики и картины одесских художников. Все это за двадцать лет покрылось толстым слоем пыли и сетью паутины.

И именно здесь, в этом хаосе, саперы Хренова заложили около трех тонн тола. Кроме обычного детонатора, к приемнику подключили еще две стокилограммовые бомбы, накрыв их неизвлекаемыми минами, так что, в случае попытки разминирования, Дом на Маразлиевской и без сигнала взлетел бы на воздух. Особое внимание уделили восстановлению «заброшенности» подвала: убрали мусор и все, включая пыль и паутину, возвратили на прежнее место.

И наконец, последний штрих «мастера» – на первом этаже в приемной комендатуры, в самых видных местах установили несколько обычных мин, которые непременно должны были обнаружить… и обнаружили профессиональные немецкие саперы!..

Отлично сработано!

Но почему столько сил и времени было потрачено на подготовку взрыва Дома на Маразлиевской?

Румыны очень болезненно относились к своим неудачам под Одессой и, надеясь, что город все-таки… вот-вот… будет взят, неоднократно опережали события и объявляли по радио, что Одесса пала: «Odessa a cazut!»

В первых числах октября 1941-го они снова похвастались. На этот раз бухарестское радио разыграло настоящий спектакль: под бравурную музыку доблестные румынские войска парадным маршем проходили по улицам поверженной крепости и для полного правдоподобия диктор даже назвал имена этих улиц – Дерибасовская, Пушкинская, Екатерининская.

А через два дня после этой передачи в плен был захвачен румынский офицер, имевший при себе инструкцию с точно таким же планом вступления румынских войск в Одессу. И, кроме уже упомянутых названий улиц, в плане с немалой гордостью было указано, что штаб 10-й пехотной дивизии будет расквартирован в главном опорном пункте большевиков – здании НКВД.

Так что будущее местоположение румынского штаба не составляло тайны, что и послужило причиной подготовки взрыва Дома на Маразлиевской.

Но вся эта так тщательно проведенная работа не имела бы смысла, если бы в момент взрыва Дом на Маразлиевской был пуст. Взрыв должен был прогреметь в «нужное время», скажем, во время какого-нибудь важного совещания, и сведения о таком предполагаемом совещании нужно было получить заблаговременно – как минимум, за несколько часов до его начала.

Но как это возможно?

Как раздобыть такую информацию в городе, который только неделю назад был занят врагом, в городе, где правит бал террор, в городе, где каждый случайный прохожий a priori считается партизаном, а еще хуже – евреем?

Нет-нет, очевидно, такую информацию раздобыть невозможно.

И тем более невозможно успеть передать ее через линию фронта.

Невозможно?

А вот, оказывается, возможно!

Эту, казалось бы, невыполнимую задачу выполнили бойцы отдельной разведывательно-диверсионной группы Внешней разведки НКВД во главе с капитаном государственной безопасности Молодцовым.

Честь и слава

Ранним утром по Пушкинской, от вокзала к центру, шел не спеша высокий молодой человек. Простенький, темный не по сезону костюм и небольшой фибровый чемоданчик сразу выдавали в нем приезжего и, учитывая напряженную ситуацию в осажденном городе, вызывали подозрение.

Но пока все шло хорошо – ни боец истребительного батальона, проверявший его документы на выходе из вокзала, ни патрули на Пушкинской его не остановили. И он продолжал свой путь, прекрасно ориентируясь в этом, чужом ему, городе.

Звали этого молодого человека Владимир, а фамилия была Молодцов, хотя в том новеньком паспорте, который он предъявил на выходе из вокзала, стояло совсем другое имя и другая фамилия.

Паспорт был выдан на имя Павла Бадаева.

Но боец истребительного батальона, взглянув на открытое русское лицо приезжего и сравнив его с фотографией, совершенно спокойно вернул ему паспорт и даже вежливо козырнул, давая понять, что товарищ может продолжать свой путь.

Владимир Александрович Молодцов родился в маленьком рязанском городке Сасово, в семье железнодорожного мастера, и молодым он казался только на первый взгляд. На самом же деле ему уже «стукнуло» тридцать, он был давно женат и имел троих детей. Он вообще очень много успел за свою жизнь. Был и разнорабочим, и подручным слесаря, и забойщиком в угольных шахтах, но потом по партийной путевке был направлен в Москву, в специальную школу НКВД, откуда уже прямой путь во Внешнюю разведку.

Прибыв 19 июля 1941 года в Одессу, Молодцов сразу же занялся организацией партизанских отрядов и к моменту прихода румын успел сформировать два таких отряда: разведывательно-диверсионный и боевой.

Разведывательно-диверсионный должен был действовать в городе под руководством проверенного и преданного коммуниста, бывшего чекиста, Антона Федоровича. А боевой – базировался под землей в знаменитых одесских катакомбах, и командиром его был назначен горный инженер Афанасий Клименко – тоже, естественно, проверенный и преданный коммунист.

И оба эти «проверенные и преданные» станут предателями – виновниками трагической гибели Молодцова и всех подпольщиков.

Нужно отдать должное Молодцову: он действовал в «Городе Антонеску» в очень трудных условиях до начала февраля 1942-го и много «неприятностей» доставил оккупантам.

Охотой за человеком по фамилии Бадаев занималось SSI.

Сам глава SSI, генерал Кристеску, правда, ошивался в Бухаресте, а у нас это милое учреждение возглавлял его деверь, подполковник Перджю.

Известный палач и убийца, Кристеску на удивление трепетно относился к своим многочисленным родственникам и всех их старался «трудоустроить». Так, родной брат его, лейтенант Георге Кристеску, был заместителем командира Оперативного эшелона, племянник, Георге Гуцэ – одним из агентов, а вот деверь Леон Перджю – главой одесского отделения SSI.

Беда была только в том, что домнуле Перджю, розовощекий ленивый толстяк, не в силах был справиться с такой сложной работой!

И Кристеску, желая «прикрыть» родственника, направил ему в помощь оперативную группу «ВУЛТУЛУЛ» во главе с майором Курерару.

А это был уже совершенно другой «компот» – майор Ион Курерару, он же Иван Кунин, родился в Бессарабии, прекрасно владел русским и был опытным контрразведчиком, много лет занимавшим пост начальника следственного отдела сигуранцы. Лихо взявшись за дело, Курерару достаточно быстро завербовал обоих «проверенных и преданных» – командиров наземного и подземного отрядов.

Чекист Федорович продался первым. Он выманил Молодцова из катакомб и сдал его вместе с наземным отрядом. А Клименко, после ареста Молодцова, выдал большую часть партизан, находившихся в катакомбах.

ИЗ ОПЕРАТИВНОГО ДОНЕСЕНИЯ SSI

Февраль 1942 г.

…Располагая широкой, умело созданной сетью, Бадаев мог передавать в Москву информацию, касающуюся самых различных сторон жизни города…

Ущерб, нанесенный нам организацией Бадаева, не поддается учету…

Начальник группы «ВУЛТУЛУЛ», майор Курерару

Подпольщиков судили в мае.

Май – самый светлый, самый радостный месяц в Одессе.

Весна. Едва распустившиеся светло-зеленые листочки еще не скрывают лучей ласкового солнца, и их веселые блики играют в свежеевымытых оконных стеклах. А потом, как будто бы неожиданно, вспыхивают розоватые свечи каштанов, а потом зацветает акация, и весь город наполняется сладким, обещающим счастье, ароматом.

Подпольщиков судили в мае.

Суд был коротким – не более получаса.

И приговор – смертная казнь…

Тяжело, наверное, уходить, «когда над землею бушует весна»…

В «Одесской газете», на третьей странице, в хронике под заголовком «Суд», было помещено краткое сообщение: «При отступлении советских войск из Одессы частями НКВД была оставлена группа партизан-коммунистов со специальным заданием террористической подрывной деятельности и шпионской работы.

Эта группа скрывалась в одесских катакомбах, но была обнаружена и предстала перед Румынским военным трибуналом – «Куртя-Марциалэ».

Трибунал приговорил виновных к расстрелу…»

И фамилии. Восемнадцать.

Первая – Бадаев.

Не Молодцов, а Бадаев. А это значит, что даже имени своего этот человек под пытками не назвал.

Его расстреляли 3 июля 1942 года на старом еврейском кладбище.

Там же и закопали.

А пока…

Донесения Молодцова поступают в Москву каждый день, как правило, в половине одиннадцатого вечера.

26 октября 1941-го Молодцов сообщает о взрыве на Маразлиевской: «Здание управления НКВД взорвано в ночь на 23 октября. Взрыв произошел во время совещания румынских и германских офицеров…»

На донесении резолюция Берия: «Поздравить с успехом. Объявить благодарность».

Молодцов, конечно, не зря получил благодарность – ведь подпольщики были одним из главных звеньев этой операции. Они не только сумели разведать день и час проведения совещания, но и передали эту информацию в Севастополь: «Концерт на Маразлиевской 22-го, в 17:30».

В соответствии с этой информацией 22 октября 1941-го, где-то в 17:45, на одной из военных баз Севастополя молоденький радист нажал на кнопку «пуск», и в эфир полетел короткий сигнал – тот самый, которого ждал приемник, спрятанный в захламленном подвале Дома на Маразлиевской.

Оглушительный взрыв потряс город.

От Дома на Маразлиевской остался только черный скелет.

Дом на Маразлиевской сдох.

И кончина его была такой же мерзкой, как и его жизнь.

Но вернемся к генералу Трестиореану и к тем «оригинальным мерам», которые он собирается применить к «виновникам» взрыва – жидам и коммунистам.

Ордонанс № 561

Телеграмма Трестиореану пришла в Бухарест в тот же день, 22 октября 1941 года, около 23 часов.

Теперь обо всем происшедшем следовало доложить Антонеску.

Немедленно доложить, несмотря на позднее время.

Но кто, скажите на милость, мог решиться на такой «подвиг»?

«Красная Собака» наверняка разгневается, а в гневе он страшен – докладчик вполне мог поплатиться жизнью. Антонеску на полном серьезе считал Румынию «наследницей великой Римской империи», где, как известно, гонцу, принесшему дурную весть, рубили голову.

В конце концов на доклад отправились двое.

Вдвоем, знаете, не так страшно…

В полночь два самых «крутых» генерала – покоритель Одессы генерал Якобич и главный палач генерал Кристеску, дрожа всем телом, вошли в клетку…

Нет-нет, конечно, не в клетку к тигру, а только в спальню «Красной Собаки».

Голов своих, к счастью, они не потеряли, но понервничать пришлось.

Антонеску был в ярости. Обложив своих генералов матом, он прорычал, что эта каналья Трестиореану прав – комендатуру взорвали жиды.

И тут же продиктовал приказ – Ордонанс № 561:

«…повесить на площадях Одессы 18 тысяч жидов…»

Нет, подумайте только! Восемнадцать тысяч!

Не расстрелять, не сжечь, не утопить, наконец, вместе с какой-нибудь баржей, как делали большевики в революцию…

По-ве-сить!

Каждого в отдельности.

Каждому из восемнадцати тысяч накинуть на шею петлю.

Каждому из восемнадцати тысяч заглянуть в глаза.

Вздернуть.

Услышать треск ломающихся шейных позвонков.

И снова глянуть в эти теперь уже остекленевшие глаза.

И навсегда запомнить.

Запомнить этого живого еще минуту назад человека, ставшего мерзким трупом с вывороченным лиловым языком.

И так не десять, не сто и даже не тысячу – 18 тысяч зараз!

Где, когда за всю человеческую историю было совершено такое невероятное злодейство? Массовое повешение?

Как такое, вообще, возможно было совершить?

Великий инквизитор Томазо Торквемада, подвергший аутодафе 8800 грешников за 15 лет, с 1483 по 1498-й, кажется просто жалким дилетантом по сравнению с Антонеску.

Завтра утром Ордонанс № 561 прибудет в Одессу, и «эта каналья» Трестиореану с радостью и усердием приступит к его исполнению…

Евреев Одессы ждет страшная чудовищная судьба…

Но самое удивительное в том, что все это можно было предвидеть.

Что знал и чего не знал Сталин?

Скажем сразу: Сталин знал… «всё».

Сталинская разведка была одной из самых мощных разведок мира. Ее бесстрашные, лишенные комплексов шпионы проникали в самые невероятные места, внедрялись в самые высокие эшелоны власти не только вражеских, но и дружественных государств. По словам главы американской разведки ЦРУ Аллена Даллеса, о такой эффективной разведке можно было только мечтать[8].

Внешняя разведка НКВД, к которой принадлежал капитан Молодцов, была лишь одной из нитей этой, окутывавшей весь земной шар, паутины. Кроме Внешней разведки, в распоряжении Сталина было еще и ГРУ – Главное разведывательное управление Красной армии, и Военная разведка, и Дипломатическая разведка, и суперсекретная Стратегическая разведка Лаврентия Берия – всего и не перечислишь!

Так что действительно Сталин знал «всё» – и это не пустые слова.

О патологической ненависти Гитлера к евреям, например, Сталин знал еще в 1927-м из книги «Майн Кампф» – Димитрий Мануильский привез это гитлеровское словоблудие в Москву. Книгу перевели на русский, издали в небольшом количестве экземпляров – «для служебного пользования», и Сталин, наверное, был одним из немногих, кто не только прочел ее, но и отметил любимым своим синим карандашом особенно впечатляющие места: «Сама судьба указывает нам перстом… Конец еврейского господства в России будет также концом России, как государства…»

Не секретом для Сталина были и вышедшие в Германии в 1936-м Нюренбергские законы, и «Хрустальная ночь» в 1938-м, и надписи на вагонах немецких военных поездов в 1939-м: «Мы едем в Польшу бить жидов!».

Не секретом было и то, как «били» они этих жидов – расстреливали в противотанковых рвах – 3 сентября 1939-го в местечке Бохния, 11 ноября 1940-го в Острув-Мазовецком.

Эти преступления нельзя было «не заметить» – они совершались открыто при свете дня в нескольких километрах от разделявшей тогдашних союзников демаркационной линии. Эти преступления нельзя было «не заметить» – о них ежедневно сообщали все сталинские разведки.

ИЗ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЙ СВОДКИ № 141

О мероприятиях германских властей на территории Польши

6 ноября 1939 г.

«…20 сентября 1939 г. при отходе немецких войск из города Перемышль органами гестапо было арестовано 600 евреев, которых на следующий день на берегу реки Сан… заставили раздеться догола, вырыть себе могилы и танцевать под патефон, после чего – расстреляли…»[9]

Эти преступления нельзя было «не заметить», Сталин сам упомянул о них в разговоре с Вильгельмом Мунтерсом – тогдашним министром иностранных дел Латвии: «Немцы уничтожили <в Польше> очень много жидов…»

Именно так и сказал. Именно это слово «жиды» употребил.

В своем кругу он, так же, как Антонеску, обычно именовал евреев «жидами».

Сталин знал обо всех преступлениях гитлеровцев.

Знал с самого начала.

Как знал буквально о каждом немецком солдате, прибывшем перед войной на советскую границу, о каждой огневой точке, включая размеры выкопанного для нее котлована.

Вот полюбуйтесь – образчик получаемой им информации:

ИЗ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЙ СВОДКИ

ПОГРАНИЧНЫХ ВОЙСК НКВД УКРАИНЫ

16 января 1941 г.

27 декабря 1940 в г. Перемышль прибыл немецкий пехотный полк неустановленной нумерации… 28 декабря 1940 туда же прибыло около двух рот пехоты. Прибывшие разместились на Набережной улице…

В м. Бабица производится строительство огневой точки. Для этой цели отрываются котлованы 5×6, которые бетонируются…

Начальник пограничных войск НКВД УССР, генерал-майор Хоменко

Так было перед войной.

Но грянула война, и паутина прорвалась, и нужно было начинать все заново – заново плести паутину в новых, гораздо более трудных условиях.

Для этих совершенно новых условий нужна была совершенно новая концепция.

Идея возникла в тот, самый трудный, наверное, 7-й день войны – 28 июня 1941-го.

В тот день Сталин получил сообщение, что пал Минск.

Это событие шокировало весь мир и подтвердило прогнозы злопыхателей, вопивших на каждом углу, что для разгрома большевистской России понадобится максимум три месяца. Это событие окрылило Гитлера и позволило ему уверовать, что скоро он будет в Москве. Это событие потрясло Сталина, особенно потому, что он неоднократно приказывал командующему Западным фронтом генералу армии Павлову ни при каких условиях не сдавать Минск: «…за Минск драться с полным упорством и драться вплоть до окружения…»

Минск пал, и Сталин взял «Time out».

Он должен был обдумать ситуацию.

Весь следующий день, 29 июня, он провел в своей кремлевской квартире, где вместе с Молотовым готовил какую-то директиву.

Это была очень важная, можно сказать, историческая, директива.

Сталин требует от народа мобилизоваться на разгром врага и сводит всю сложнейшую проблематику войны к шести коротким пунктам: фронт и тыл, отступление и контрнаступление, борьба против трусов и паникеров и… партизанское движение.

ИЗ ДИРЕКТИВЫ № П-509

29 июня 1941 г.

В занятых врагом районах создавать партизанские отряды и диверсионные группы. Для руководства всей этой деятельностью заблаговременно, под ответственность секретарей обкомов и райкомов, создать из лучших людей надежные подпольные ячейки в каждом городе, районном центре, рабочем поселке, железнодорожной станции, в совхозах и колхозах…

Вот она – новая концепция: партизанские отряды и диверсионные группы!

Именно они, партизанские отряды и диверсионные группы, находясь в тылу врага, в каждом городе, в каждом рабочем поселке, будут теперь поставлять в Москву информацию, позволяющую Сталину, как и прежде, как до начала войны, знать «все».

Директива № П-509 по некоторым, видимо, очень серьезным причинам, была секретной. Настолько секретной, что оставалась под грифом «секретно» еще лет 50 после окончания войны. Но в соответствии с этой директивой уже 5 июля 1941-го вышел приказ о создании Особой группы НКВД, задачей которой стала организация разведывательно-диверсионных отрядов.

Руководителем Особой группы был назначен майор государственной безопасности Павел Судоплатов, который в 1939-м руководил операцией по убийству Троцкого.

ПРИКАЗ НКВД СССР № 882

О создании Особой группы

5 июля 1941-го.

1. Для выполнения специальных заданий создать Особую группу НКВД.

2. Особую группу подчинить народному комиссару НКВД

3. Начальником Особой группы назначить майора государственной безопасности тов. Судоплатова П. А.

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР

Л. Берия

В рамках Особой группы НКВД Судоплатов организовал три отдельные небольшие группы, задачей которых была разведка и осуществление диверсий в трех важнейших в стратегическом отношении городах: Одессе, Киеве и Николаеве.

Группы считались в каком-то роде «элитными», а посему командирами их были назначены лучшие люди внешней разведки НКВД.

В Одессу, как вы уже знаете, был направлен капитан Владимир Молодцов, занимавший до этого пост начальника румынского отделения Внешней разведки, в Киев – старший лейтенант Иван Кудря, а в Николаев – капитан Николай Лягин – инженер-судостроитель, отлично подходивший для работы в этом портовом городе.

Все трое выполнят назначенную им миссию. Все трое погибнут и будут посмертно награждены золотыми звездами Героев Советского Союза.

Информация, передаваемая Молодцовым, Кудрей и Лягиным из оккупированных городов, была, конечно, очень важна, но Сталин в те дни получал еще более важную информацию непосредственно «с места действия».

О преступлениях захватчиков вынуждены были рассказывать на допросах пленные немцы и румыны, о них с возмущением говорили перебежчики и со слезами на глазах, чудом вырвавшиеся из Ада евреи.

Всюду, где ступала нога немецкого солдата, всюду, где появлялся румынский солдат, начиналась оргия неслыханных по своей жестокости преступлений…

Именно эти слова о «неслыханных по своей жестокости преступлениях» выбрал для своей обвинительной речи в 1946-м на Нюрнбергском процессе помощник главного обвинителя от СССР Лев Смирнов.

ИЗ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ, ПРЕДСТАВЛЕННЫХ

Л. И. СМИРНОВЫМ

Стенограмма заседания Международного военного трибунала

14, 15, 19 февраля 1946 года

Советское обвинение утверждает, и я представлю Суду доказательства этому, что на всем протяжении фронта, от Баренцева до Черного моря, во всю глубину проникновения немецко-фашистских орд на землю моей Родины, всюду, где ступала нога немецкого солдата… совершались неслыханные по своей жестокости преступления, жертвами которых становились мирные жители…»

Уже в те, первые дни войны, 25–26 июня 1941-го, убийцы из Эйнзатцгруппе «А» под командованием бригаденфюрера Вальтера Шталлекера с неоценимой помощью местных подонков замучили в Каунасе более 1500 евреев. В эти дни древний Каунас стал похож на стойбище каннибалов – всюду, на улицах и площадях, валялись изуродованные трупы, а витринах магазинов красовались человеческие головы.

В пятницу, 27 июня, волна убийств достигла Вильнюса. А в ночь на субботу 28 июня каннибалы уже врывались в дома евреев Белостока. В эту ночь в Белостоке было уничтожено более 2000 евреев, часть из них сожгли живыми в синагоге, часть расстреляли в городском саду.

А потом, в воскресенье, был Минск и был Брест, и еще около 8000 уничтоженных. А потом, в понедельник, был Львов…

И то, что происходило во Львове, было, если это возможно, еще более чудовищно.

В тот понедельник по улицам Львова гнали евреев. Полуголые, окровавленные, мчались они, спасаясь от ударов прикладов, и падали под ноги близких, мчавшихся в той же толпе…

В тот понедельник улицы Львова стали похожи на улицы Каунаса, на улицы Вильнюса, Белостока, Бреста, на улицы всех захваченных городов. На балконе львовского Оперного театра повешены 12 человек, на Стрелковой площади расстреляно 15, а в «Пассаже» на общее обозрение выставлен труп женщины, к которой штыком приколот ее грудной ребенок.

Москва знала об этих «неслыханных по своей жестокости преступлениях», Сталин знал об этих «неслыханных по своей жестокости преступлениях» и наверняка знал, что, если румыны войдут в Одессу, всем оставшимся здесь евреям грозит смерть.

Но мог ли он знать, что взрыв Дома на Маразлиевской ускорит эту почти неизбежную смерть и сделает еще более мучительной?

Мог ли он знать, какая реакция будет на взрыв, какими будут его последствия?

Мог, несомненно, мог!

Сталин мог знать о возможных последствиях взрыва Дома на Маразлиевской, поскольку взрыв этот был не первой такой диверсией.

Первой такой диверсией был взрыв Крещатика в Киеве…

Бабий Яр

Когда 19 сентября 1941-го гитлеровцы вошли в Киев, город, подсвеченный осенним солнцем и почти не пострадавший от бомбежки, поразил их своей красотой, и они сразу же стали располагаться в сердце его, на Крещатике.

О том, что произошло там дальше, рассказал очевидец этих событий – пятнадцатилетний мальчишка Толька – писатель Анатолий Кузнецов[10]:

«Комендатура облюбовала себе дом на углу улицы Прорезной, где на первом этаже был магазин «Детский мир», немецкий штаб занял огромную гостиницу «Континенталь», Дом врача превратился в Дом немецких офицеров…

Все это происходило так весело, чуть ли не празднично, и солнышко светило, подогревая хорошее настроение…

И тут раздался первый взрыв. Это было 24 сентября в четвертом часу дня…

Взрыв был такой силы, что вылетели стекла не только на самом Крещатике, но и на параллельных ему улицах.

Толпы побежали – кто прочь от взрыва, кто, наоборот, к месту взрыва, смотреть. В этот момент в развалинах комендатуры грянул второй, такой же силы, взрыв… Третий взрыв поднял на воздух кинотеатр, заполненный офицерами и солдатами. Поднялась невероятная паника…

Раскаленные развалины… дымились долго, даже в декабре я своими глазами видел упрямо выбивающиеся из-под кирпича струи дыма…».

Сегодня уже можно с уверенностью сказать: взрыв Крещатика организовал старший лейтенант госбезопасности Кудря.

Иван Кудря объявился в Киеве, так же, как Молодцов в Одессе, в середине июля. Впрочем, это был уже не Кудря, а совершенно другой человек: сын расстрелянного священника, скромный учитель украинского языка по имени Иван Кондратюк.

Кондратюк поселился на Институтской улице в доме № 16 в квартире своей «невесты», некоей Марии Груздевой.

Точно так же, как Молодцов в Одессе, Кудря тщательно готовился к работе в тылу врага, но несколько в другой плоскости, что диктовалось, естественно, предполагаемой немецкой оккупацией города и отсутствием в нем катакомб.

Но взрыв Крещатика, так же, как взрыв Дома на Маразлиевской, был осуществлен с помощью радиоуправляемых устройств, только сигналы подавались с более близкого расстояния – из квартиры «невесты».

И так же, как после взрыва на Маразлиевской, Москва не призналась во взрыве Крещатика. Хотя весь мир, конечно, догадывался, кто стоит за этой диверсией.

Но вот зачем это было сделано?..

Да, зачем это все-таки было сделано, зачем совершались такие диверсии? – спрашивает себя и нас Анатолий Кузнецов.

И сам же отвечает: «Госбезопасность СССР провоцировала немцев на беспощадность. И немцы на это клюнули.

Свой ответ на Крещатик они обнародовали спустя пять дней, а именно – 29 сентября 1941 года…» [Выделено нами. – Авт.]

Ответ был жестоким.

До сдачи Одессы оставался еще целый месяц, когда 27 сентября на улицах Киева появился приказ:

«Все жиды города Киева… должны выйти в понедельник, 29 сентября 1941 года в 8 часов утра на угол Мельниковской и Дохтуровской (возле кладбища). Взять с собой документы, деньги, ценные вещи, а также теплую одежду, белье и проч.

Кто из жидов не выполнит этого распоряжения… будет расстрелян…»

[ЦГА Окт. Революции. М., ф. 7021, оп. 65, ед. хранения 5]

Этот день, понедельник 29 сентября 1941 года, по какой-то мистической случайности выпал на Йом Кипур и стал для евреев настоящим «Судным днем».

Со всех концов города потянулись они к еврейскому кладбищу.

Толпы людей. С мешками, кошелками, свертками.

Калеки на костылях.

Парализованные на носилках.

Младенцы в колясочках…

Три дня и три ночи продолжалось это шествие смерти.

И все это время на тротуарах стояли жители города и с любопытством и ужасом глазели на обреченных. И нужно прямо сказать, никто из них не обманывался в истинном смысле происходящего.

Знали это наверняка и многие евреи.

Ну, может быть, не в первый день.

Но во второй… В третий…

А если знали, почему тогда шли?

Почему не убежали? Не спрятались?

Не попросили помощи у тех, стоящих на тротуарах?

А вот потому и шли, что бежать было некуда, что спрятаться было негде да и помощи не от кого было ждать…

В этот последний час никто не протянул им руку помощи.

Никому!

Даже тем, самым маленьким, которых везли в колясочках.

Даже тем, что постарше, которых вели за ручку, тем, которые не забыли, идя на смерть, взять с собою любимых плюшевых мишек.

Нет, они, конечно, не понимали, что идут на смерть, да и само слово «смерть» никак не вязалось с их веселыми розовощекими мордашками.

«Мое дитя! Мои румяна! Моя несметная родня! Я слышу, как из каждой ямы вы окликаете меня», – напишет когда-нибудь об этих детях Илья Эренбург.

Бежать было некуда и помощи не от кого было ждать.

Но почему?

Наверное, самый честный ответ на этот вопрос дает Анатолий Кузнецов, обнажая отношение своего родного деда, Федора Семерика, к трагедии киевских евреев: «Поздравляю вас! Завтра в Киеве ни одного жида больше не будет… Слава тебе, Господи! Хватит, разжирели на нашей крови, заразы…».

Не все киевляне, конечно, думали так, как Федор Семерик, но в основном…

«Сегодня по Львовской идут. Мглисто.

Долго идут. Густо, один к одному.

По мостовой. По красным кленовым листьям.

По сердцу моему…

За улицей Мельника – кочки, заборы и пустошь,

И рыжая стенка еврейского кладбища.

Стой! Здесь плиты поставлены смертью…

Пусто… И выход к Бабьему Яру,

Как смерть, простой…».

Лев Озеров (Октябрь. № 3–4. 1946.)

За трое суток в урочище Бабий Яр было уничтожено 33 тысячи евреев.

Еще несколько слов о разведке…

Нет и не может быть никаких сомнений: взрыв Крещатика спровоцировал злодейство Бабьего Яра.

Правда, нацисты, наверное, и без этого взрыва стали бы убивать, как убивали во всех захваченных городах, местечках, селах и самых маленьких хуторках, но взрыв послужил им удобным поводом, даже каким-то «оправданием» Бабьего Яра.

И все это было до… до взрыва Дома на Маразлиевской.

За месяц до взрыва!

Ну, вот и ответ на заданный нами вопрос: знал ли Сталин?

Знал, конечно, знал, что взрыв Дома на Маразлиевской может спровоцировать нечто типа Бабьего Яра.

В одной из рассекреченных справок НКГБ прямо указывается, что старший лейтенант Кудря постоянно отправлял в Москву доклады о том, что происходит на Украине.

ИЗ СПРАВКИ НКГБ

В первой половине октября 1941 года из Киева на Большую землю уходили два чекиста, выполнивших свое задание, и «Максим» [Оперативная кличка Кудри. – Авт.] через них передал в Центр сообщение о своей работе…

Один из известных нам докладов Кудри был посвящен, например, строительству ставки Гитлера «Вервольф» под Винницей, другой содержал поименный список 87 немецких агентов, заброшенных в Советский Союз[11].

В этих докладах мы, к сожалению, не обнаружили информации о Бабьем Яре, хотя очень трудно предположить, что Кудря умолчал.

А кроме этого, он был не единственным советским шпионом в Киеве.

Приходилось ли вам когда-нибудь слышать о Герхарде Кегеле[12]?

Герхард Кегель – высокопоставленный германский дипломат, в начале октября 1941-го оказался свидетелем ужаса Бабьего Яра и… сообщил об этом в Москву…

Кто он, этот человек? Как попал он в оккупированный Киев?

О, Герхард Кегель – это легенда, и вам наверняка будет интересно с ним познакомиться, но сначала придется вернуться на несколько лет назад – в предвоенную Польшу.

Итак, 1935 год. Варшава.

Гостеприимный дом германского посла графа Гельмута фон Мольтке, где по вечерам на ужины и танцульки собирается… целая шайка шпионов Главного разведывательного управления Красной армии.

Шпионы ГРУ ужинают и танцуют в доме германского посла?!

Ну, да, ну, да…

И что тут удивительного?

Тем более что и сам посол ярый противник Гитлера.

Шайка, о которой идет речь, в основном состояла из молодых германских журналистов и дипломатов – восторженных идеалистов, свято веривших в коммунизм – светлое будущее всего человечества. И, по правде сказать, вся эта шпионская деятельность, не очень опасная по тем временам, казалась им такой волнующей душу игрой, как и модные в их среде адюльтеры.

Главой всей шайки была корреспондентка газеты «Берлинер Тагеблатт» Ильзе Штебе, по кличке Альта, а одним из самых эффективных шпионов – сотрудник германского посольства Герхард Кегель, по кличке ХВЦ.

Денежного вознаграждения никто из этой компании не получал, кроме барона Рудольфа фон Шелиа, по кличке Ариец, которому иногда «перепадало» что-то, но ему просто очень нужны были деньги для уплаты карточных долгов, игры на скачках и содержания молоденьких актрис. Эти деньги в конце концов и сгубили барона: расписка в получении 65 тысяч марок попала в руки гестапо.

Но все это будет потом, в Берлине, в 1942-м…

А пока они все еще в Варшаве, ужинают и танцуют в доме германского посла.

Ужинают и танцуют, и играют в свои шпионские игры.

Но тучи уже сгущаются.

Перед нападением Германии на Польшу германское посольство в Варшаве было расформировано, дипломаты вернулись в Берлин, и тут, как-то сразу, вся эта шпионская игра стала игрой со смертью.

Поняли это доморощенные шпионы или нет, но, во всяком случае все они продолжали сотрудничать с ГРУ, поддерживая через Ильзе Штебе постоянную связь с Москвой. Всех их когда-нибудь назовут Берлинской ветвью «Красной капеллы».

В 1940-м Герхард Кегель, сотрудник Имперского министерства иностранных дел и, по совместительству, советский шпион, неожиданно получает назначение в Москву. Так германское посольство в Москве, которое по логике вещей должно было бы быть «германским шпионским центром», оказывается идеальным источником информации для советской разведки.

Это он, Герхард Кегель, поздним вечером 21 июня 1941 года, когда до нападения Германии оставались считаные часы, вышел на встречу со своим куратором, «товарищем Петровым», и сказал ему одну короткую фразу…

По-русски сказал: «Нападение завтра, в 3–4 утра».

Герхард Кегель был, конечно, неординарным человеком.

По-детски ясные голубые его глаза и застенчивая улыбка скрывали острый аналитический ум и высочайший профессионализм. И именно этот неординарный человек и профессиональный разведчик оказался «глазами ГРУ» в Киеве.

Тогда, после нападения Германии на Советский Союз, Герхард Кегель вместе со всеми сотрудниками германского посольства вернулся в Берлин и, как ни в чем не бывало, продолжал служить в Имперском министерстве иностранных дел и, что совсем уже невероятно, продолжал через Ильзе Штебе поддерживать связь с Москвой.

В конце сентября 1941-го Кегель по заданию ГРУ отправляется в Киев. Официальная цель этой «командировки» – выявить среди украинской интеллигенции лиц, готовых рассказать по радио о своей «полной ужаса» жизни под властью большевиков.

А неофициальная?

Увидеть!

Увидеть, что происходит в оккупированной столице Украины.

Он прибыл в Киев 3 октября 1941 года.

Человек, с которым он должен был встретиться, – давнишний его приятель, майор Кох, был в отъезде. Кегель прождал его три дня и использовал это время для поездок по городу и окрестностям.

Многое видел.

А остальное поведал ему по возвращении Кох: «Вы слышали, Кегель, как здесь, в Киеве, был решен еврейский вопрос? Это произошло через несколько дней после того, как взлетел на воздух отель на главной улице…»

И… леденящий душу рассказ о Бабьем Яре.

Думается, что этот рассказ не был для Кегеля неожиданным.

Думается, что он уже видел «все» своими глазами. Тем более что в его распоряжении была легковушка и одет он был в шикарную серую форму Имперского министерства иностранных дел, при виде которой встречные немецкие офицеры брали под козырек.

А в Бабьем Яру в те дни еще шел расстрел…

Так что Кегель «видел», а после встречи с Кохом и «слышал».

Его миссия в Киеве была выполнена. Правда, только та ее часть, которая касалась задания Москвы. Что касается задания Берлина, то оно его мало интересовало.

Пришло время возвращаться.

Пишет Кегель: «Возвратившись в Берлин, я, прежде всего, условился с Ильзой о встрече. Была средина октября 1941 года…»

Доклад Кегеля был передан в Москву в средине октября 1941-го.

До взрыва Дома на Маразлиевской оставалась еще неделя…

А теперь давайте подумаем!

Герхард Кегель, точно так же, как и Иван Кудря, докладывал в Москву о последствиях взрыва Крещатика, но о чем это говорит?

Да ни о чем!

Где гарантия, что оба эти доклада – наверняка короткие, тщательно зашифрованные и переданные через третьи руки, – попали по нужному адресу и были там правильно поняты?

Гарантия есть!

Гарантией служит нота народного комиссара иностранных дел Молотова.

Нота Молотова

6 января 1942 года Молотов в своей несколько необычной ноте, обращенной к послам и посланникам всех стран, с которыми Советский Союз имел дипломатические отношения, упомянул и о Бабьем Яре[13].

Нота Молотова занимает 12,5 страницы.

Трагедии Бабьего Яра в ней отведено ровно 12,5 строки:

«Страшная резня и погромы были учинены немецкими захватчиками в украинской столице – Киеве. Вырвавшиеся из Киева советские граждане описывают потрясающую картину одной из таких массовых казней.

На еврейском кладбище гор. Киева было собрано большое количество евреев, включая женщин и детей всех возрастов… Перед расстрелом всех раздели догола… заставили лечь на дно рва, вниз лицом, расстреляли из автоматов и слегка присыпали землей…»

Обратите внимание, какую точную картину воспроизводит Молотов!

Да-да, все именно так и было!

Вниз лицом… и из автоматов…

И слегка присыпали землей…

Слегка присыпали… Слегка…

Нет, это не впечатления «советских граждан, вырвавшихся из Киева».

Это рапорт.

Рапорт профессионального шпиона.

Короткий, точный и даже… в такой ужасной ситуации!.. лишенный эмоций.

Так что Сталин наверняка знал о последствиях взрыва на Крещатике, а следовательно, и о возможных последствиях взрыва комендатуры в Одессе, как знал с первого дня войны обо всем, что происходит на оккупированных территориях.

Возможно, что он не мог предотвратить взрыв, но, видимо, и не пытался.

Никто не остановил руку, готовую нажать на кнопку «пуск».

Дом на Маразлиевской взлетел на воздух…

А теперь мы должны проглотить комок в горле, сжать зубы и вернуться в «Город Антонеску», чтобы увидеть своими глазами, как «эта каналья» Трестиореану исполняет Ордонанс № 561.

Заставь дурака Богу молиться…

Ордонанс № 561(302/826), содержащий точное число подлежащих уничтожению евреев и способ их уничтожения, нельзя было доверить обычным средствам связи, а посему его привез в Одессу «особо доверенный человек» – полковник Ион Стэнкулеску.

Полковник Стэнкулеску – заместитель начальника штаба 4-й румынской армии генерала Тэтэряну – прибыл в город в 3 часа ночи и передал приказ в собственные руки «каналье» Трестиореану.

Тот ознакомился с ним и, как было предписано, тут же его уничтожил.

Но как же мы с вами узнали о его существовании?

А просто!

Туповатый полковник Стэнкулеску в служебном рвении уже в 7:45 утра направил начальнику своему телеграмму, в которой, между прочим… пересказал содержание Ордонанса № 561. Того самого ордонанса, который он, Стэнкулеску, «особо доверенный человек», в целях сохранения секретности, должен был самолично доставить в Одессу и передать в собственные руки Трестиореану.

«Каналья» улику уничтожил.

А Стэнкулеску «позаботился» о ее сохранении.

Вот уж истинно: заставь дурака Богу молиться…

ИЗ ТЕЛЕГРАММЫ ПОЛКОВНИКА СТЭНКУЛЕСКУ

«23 октября 1941 г., 7:45 утра

Ровно в 3 часа ночи я явился в военный штаб города и передал генералу Трестиореану Ордонанс № 561. Генерал собрал командиров полков и проинструктировал касательно карательных акций.

Среди них уничтожение 18 тысяч жидов в гетто и по крайней мере по 100 жидов путем повешенья на площадях в каждом районе…»

Далее в телеграмме шла речь о ходе работ по извлечению из-под развалин Дома на Маразлиевской убитых и раненых и сообщение о прибытии в Одессу высокого начальства – командующего 2-го армейского корпуса 4-й румынской армии генерал-майора Николае Мачича.

Генерал Мачич – еще одно действующее лицо в трагедии Одессы.

Этот 55-летний румынский аристократ с моноклем в глазу, получив сообщение о взрыве, тут же выехал из Тирасполя в Одессу.

Проведя остаток ночи в пути, генерал прибыл в город в 6:10 утра и сразу навел порядок: собрал на экстренное совещание всех оставшихся в живых офицеров 10-й дивизии и назначил генерала Николае Генерару новым военным комендантом.

«Каналью» Тресториану, взявшему на себя эту обязанность, нужно было от нее освободить, поскольку его ждала более высокая миссия – невиданная доселе акция массового повешения жидов.

Непосредственным исполнителем этой акции, как и следовало ожидать, стал наш добрый знакомый – «герой» города Яссы, военный претор Одессы, подполковник Михаэль Никулеску-Кока. В помощь ему были выделены два батальона 10-й дивизии: пехотный, под командованием капитана Бельчану, и пулеметный, под командованием подполковника Деляну.

Задача была нелегкой: нужно было поймать и повесить 18 тысяч жидов!

«Город Антонеску» – город повешенных

Жители «Города Антонеску» еще спали, когда под их окнами застучали топоры – убийцы начали строить виселицы.

В скверах, на площадях, на перекрестках улиц.

Десятки, сотни виселиц. На привокзальной площади, на Куликовом поле, на Привозе, на Французском бульваре, на Александровском проспекте.

Работа шла споро, и через час-другой уже можно было вешать.

И они начали…

Ловили и вешали… Ловили и вешали…

Всех подряд…

Вешали… Вешали… Вешали…

И вскоре уже не стало свободных виселиц!

Тогда стали вешать на ветках акаций, выписанных Дюком де Ришелье из Европы, на старинных газовых фонарях, зажигавшихся в давние времена лихими фонарщиками, на витых чугунных решетках балконов, спорящих по красоте с балконами Барселоны. Пришлось даже вешать на ярко раскрашенных детских каруселях, и трупы повешенных выглядели особенно зловеще в окружении веселых лошадок и слоников.

Одним из повешенных был профессор Григорий Фудим.

Свидетельствует Александр Сапин: «То, что я увидел там, до сих пор остается в моей памяти страшным кошмаром: повсюду валялись трупы убитых евреев, а на столбах – повешенные. В ужасе я побежал по городу. И на других улицах картина была та же: сотни трупов повсюду. В одном из них я узнал своего товарища Абрашу Каминского, в другом – Фудима, известного в Одессе преподавателя физики…»

Тысячи, тысячи повешенных.

Страшное, вызывающее тошноту зрелище.

Свидетельствует Владимир Рабинович: «23 и 24 октября, куда ни кинешь глаз, кругом виселицы. Их тысячи. У ног повешенных людей лежат замученные, растерзанные и расстрелянные.

Наш город представляет собой страшное зрелище: город повешенных…»

С 7 часов утра и до 12 часов дня, за пять часов, в Одессе было повешено около 5 тысяч человек. Одесса стала городом повешенных.

Впрочем, в нашем городе, в нашей Одессе «такое» не могло бы произойти.

«Такое» достойно было только «Города Антонеску».

Вот и сбылась мечта бесноватого фюрера. Еще в 1922-м он обещал, что, придя к власти, прикажет «поставить на площади Мариенплац в Мюнхене столько виселиц, сколько поместится… и вешать будут жидов, одного за другим, и висеть они будут столько, сколько позволят элементарные нормы гигиены. И, как только снимут одних, сразу же будут повешены следующие, пока в Мюнхене не останется ни одного жида…»

Теперь виселицы стоят на площадях Одессы.

Теперь евреев, одного за другим, вешают в Одессе.

Вот они – эти повешенные евреи – на фотографии.

Немецкий фельдфебель сделал этот снимок – «на память» – и, помещая его в альбом, подписал, чтобы не было уже никаких сомнений: «JUDEN».

Этот немец, убитый впоследствии под Сталинградом, был, как видно, заядлым фотографом – в Париже он снимал Эйфелеву башню, в Дрездене мосты и церкви, а в Одессе – повешенных.

Достопримечательностью Одессы стали повешенные евреи.

ИЗ ДНЕВНИКА АДРИАНА ОРЖЕХОВСКОГО

«23 октября, 12 часов дня. В данный момент наша улица оцеплена, рум. с. делают обыски и выводят евреев. На Куликовом поле уже несколько человек висят…»

Достаточно! Довольно! Opri!

Наконец, где-то в районе полудня, прозвучала команда: «Opri!»

Дело заключалось в том, что некуда было вешать!

Не было мест на ветках акаций, на фонарях, на балконах.

Не было мест даже на каруселях.

Повсюду висели люди со сведенными в конвульсиях ногами и вывороченными лиловыми языками.

Да и сами командующие – генералы Мачич и Трестиореану – были в смятении: акция явно начала выходить из-под контроля.

Создавалось впечатление, что «людские ресурсы» теряют рассудок. Создавалось впечатление, что солдаты превращаются в зомби, что вот-вот, еще немного, и они станут вешать друг друга.

Шутка ли – каждый из них повесил не менее сотни людей!

Каким нужно быть варваром, чтобы сделать это и не сойти с ума!

Вот ведь даже сам архитектор «окончательного решения» Генрих Гиммлер, увидев однажды расстрел евреев, упал в обморок.

Увидел, заметьте, не повешение, а всего лишь расстрел. И даже не массовый – а так… смешно сказать!.. расстрел какой-то сотни жидовок и жидовских ублюдков.

Было это в августе 1941-го в оккупированном Минске.

Узнав, что Гиммлер собирается посетить Минск, группенфюрер Небе, командующий Эйнзатцгруппе «В», решил порадовать патрона захватывающим зрелищем расстрела. Вначале Гиммлер был даже доволен этим.

«Хорошо, что я смогу хоть раз увидеть все сам», – сказал.

Но когда он действительно увидел «все сам» – увидел, как люди падают в расстрельный ров, как продолжают там шевелиться и звать на помощь, он потерял сознание. Хорошо еще, что подручный его, группенфюрер Вольф, успел подхватить слабонервного шефа и помог добраться до личного «хорьха» с номером «SS-1».

Результатом этого спектакля не стал, конечно, отказ от расстрелов, но возможности уничтожения были расширены с помощью так называемых «душегубок» – автофургонов, позволяющих удушить выхлопными газами до 70 человек и исключавшими прямой контакт с жертвами.

Возможный контакт с жертвами волновал не одного Гиммлера.

Адольф Эйхман в свое время, будучи в оккупированном Львове, очень был озабочен тем, что такое убийство может повлиять на «наших замечательных парней»[14].

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ЭЙХМАНА

Тюрьма «Рамле», Израиль, 1991 год

Кое-как добрался до Львова, прихожу к начальнику гестапо и говорю ему: «Это ужасно, что там делается… Ведь там из наших замечательных парней воспитывают садистов…»

Эйхман был озабочен, но «замечательные парни» все-таки не вешали, так сказать, индивидуально, а только (!) расстреливали и применяли при этом только (!) «военные методы».

За этим особенно следил группенфюрер Олендорф.

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ОЛЕНДОРФА

Стенограмма заседания Международного военного трибунала

Нюрнберг, 3 января 1946 года

Допрос ведет представитель США, полковник Джон Эймен

Олендорф: Некоторые командиры не придерживались военных методов уничтожения и проводили индивидуальные расстрелы выстрелом в затылок.

Эймен: Вы возражали против этого?

Олендорф: Да, я был против.

Эймен: Почему?

Олендорф: Так как это вызывало нежелательную психологическую реакцию как у жертв, так и у тех, кому приказано провести этот расстрел…».

Но румын, видимо, мало волновала эта «интеллигентская психология».

У нас все по-честному, по-простому – нечего антимонии разводить.

Убивать, так убивать. Вешать, так вешать.

И вешали… Вешали без перерыва… пять часов.

Наверное, давно уже следовало прекратить.

Но генералы – Мачич и Трестиореану – все не решались.

Дело в том, что приказ Антонеску предписывал повесить 18 тысяч жидов, а они?

А они за все это время сумели повесить только пять…

Всего 5 тысяч!

Генералы прекрасно понимали, что их ждет в случае невыполнения приказа.

И тогда вдруг возникла «блестящая идея»: поскольку в городе нет больше мест для повешенья, следует просто вывести всех оставшихся жидов за город и там добить.

Ну вот и отлично! Вот и решение проблемы!

Местом бойни был выбран Дальник – небольшое село в 14–15 километрах от Одессы.

Правда, повесить там, как требовалось, еще 10–13 тысяч жидов… недостающих до 18 тысяч!.. вряд ли будет возможно…

Ну что ж – расстреляем!

Так или иначе, но Ордонанс № 561 будет выполнен.

К двум часам дня на стенах домов и на афишных тумбах был расклеен приказ, обязывающий евреев Одессы завтра, 24 октября 1941 года, явиться на Дальник:

«Всем жидам, проживающим в городе Одессе, независимо от пола и возраста, в течение 24 часов явиться в п. Дальник для регистрации паспортов, имея при себе запас провизии на трое суток. За неисполнение приказа вышеуказанные лица будут нести ответственность по закону военного времени, смертной казнью через повешение».

Обратите внимание!

Это точно такой приказ, по форме и по содержанию, как тот, что появился ровно месяц назад, 27 сентября, в Киеве.

Евреи Киева вышли тогда из своих домов и пошли на смерть к Бабьему Яру.

Неужели евреи Одессы завтра поступят так же?

Неужели пойдут на смерть на Дальник?

Обиталище повешенных

Ну, вот и закончился этот день – 23 октября 1941 года.

Улицы опустели.

Ушли на «заслуженный» отдых убийцы, а жители «Города Антонеску» схоронились в своих домах, задвинули запоры, задраили ставни.

Город стал обиталищем повешенных.

Живыми казались тела их, раскачивающиеся на ветру.

А может быть, и правда, в них все еще теплилась жизнь.

Ведь тут и там все еще раздавались стоны, все еще слышались хрипы.

Все еще капала алая кровь на синие базальтовые плитки тротуаров. Капала и собиралась в огромные лужи, над которыми все еще вился пар.

ИЗ ДНЕВНИКА АДРИАНА ОРЖЕХОВСКОГО

«23 октября 1941 г. В продолжение дня я пошел по Канатной до Троицкой, на углу лежал старый седой еврей с проломанным черепом, громадная лужа крови покрывала тротуар…»

Наступила ночь.

И теперь только гулкие шаги патрулей по брусчатке мостовых нарушали тишину мертвого города. Только тонкие лучики ручных фонариков на мгновение вырывали из темноты искаженные лица мертвецов.

Два первых действия трагедии евреев Одессы окончились.

Завтра утром начнется третье – бойня на Дальнике.

Действие третье: «AD LITTERAM!»

Из дома № 25 по Каретному переулку угнали на Дальник Олечку Полещук, 5 лет – одну, без родителей…

Акт Чрезвычайной государственной комиссии по установлению злодеяний. Архив Яд-Ва-Шем. Иерусалим

Траурный поезд

Одесса, 24 октября 1941 г. На рассвете

Генерал Трестиореану не спал вторые сутки и едва опустил голову на подушку и задремал, как его разбудили.

Возмущенный, он приоткрыл глаза и удивился: перед ним стоял полковник Попеску, которого он вчера вечером проводил на поезд, идущий в Бухарест.

Попеску козырнул и, не говоря ни слова, протянул генералу серый запечатанный сургучными печатями пакет.

Трестиореану сорвал печати, вскрыл пакет, взглянул на его содержимое и удивился еще больше: в пакете был новый приказ Антонеску – Ордонанс № 562.

Что за ерунда?

Как уехавший вечерним поездом в Бухарест полковник очутился на следующее утро в Одессе? И как к нему попал секретный приказ маршала?

О, это очень интересная история – мы узнали о ней совершенно случайно непосредственно от ее участников.

Вчера, во второй половине дня, прекратив наконец кровавую оргию повешения и решив вопрос продолжения уничтожения жидов на Дальнике, «каналья» Трестиореану, вместо того чтобы немедленно завалиться спать, вынужден был отправиться на железнодорожный вокзал.

В этот час на полуразрушенной платформе одесского вокзала проходила необычная церемония – небольшая группа высших румынских офицеров прощалась с погибшими при взрыве комендатуры товарищами. Здесь были все наши недавние знакомые: новый военный комендант города генерал Генерару, высокочтимый генерал Мачич, туповатый полковник Стэнкулеску, примарь Пыньтя и самый главный убийца и вешатель – военный претор, подполковник Никулеску-Кока.

Бывший военный комендант Ион Глогоджану, в виде обгорелых останков, в ящике из оцинкованного железа на специальном траурном поезде отправлялся в Бухарест, где его встретят как героя и похоронят со всеми положенными почестями. Вместе с Глогоджану в таких же ящиках ехали останки еще нескольких офицеров – их тоже похоронят в Бухаресте. Погибшие солдаты не удостоятся такой чести. Их зароют позднее – неподалеку от взорванного Дома на Маразлиевской – в парке имени украинского поэта Тараса Шевченко.

Траурный поезд генерала Глогоджану сопровождала свита во главе с тем самым полковником Попеску, который так неожиданно объявился в Одессе и так невежливо разбудил генерала Трестиореану.

Траурная церемония была короткой, но и она утомила участников: нужно принять во внимание, что все они, так же, как и Трестиореану, с момента взрыва комендатуры не сомкнули глаз и теперь с нетерпением ждали окончания этой томительной процедуры.

Но вот наконец отгремел салют, траурный поезд дал прощальный гудок и отправился в путь – через Тирасполь, Тигину и Кишинев в Бухарест.

Теперь и глава траурной свиты, полковник Попеску, утомленный хлопотами, мог отдохнуть – он удобно устроился в одноместном купе, сбросил китель, стер с лица подобающее случаю траурное выражение и принялся за принесенный денщиком обед. Поесть этот толстяк любил, и на его здоровый аппетит не могли повлиять ни ящики из оцинкованного железа, загруженные в соседний вагон, ни предстоящий долгий переезд в Бухарест.

По правде сказать, Попеску сам напросился на эту поездку – соскучился по любимой жене Мириям, да и Одесса с ее улицами, заваленными трупами, могла свести с ума кого угодно. Полковник был рад, что покинул «Город Антонеску», и уже предвкушал удовольствия, ожидавшие его в Бухаресте.

Но у судьбы были на его счет другие планы.

Вечером того же дня, когда траурный поезд остановился на несколько минут в Тигине, Попеску вызвали в штаб 4-й армии. Полковник вначале был удивлен, а в дальнейшем, видимо, и ошарашен, когда начальник штаба генерал Тэтэряну вручил ему серый запечатанный сургучными печатями пакет и приказал немедленно возвращаться в Одессу.

Пакет следовало передать в собственные руки генералу Трестиореану.

Ну вот, снова секретный пакет и снова генерал Трестиореану. И снова «немедленно», точно так же, как в случае с полковником Стэнкулеску.

Делать нечего. Разочарованный крушением мечты повидаться с женой, полковник Попеску на предоставленной ему штабной легковушке отправился обратно в Одессу. К утру 24 октября он был уже в штабе 10-й пехотной дивизии, разбудил генерала Трестиореану и вручил ему проклятый пакет.

Тот сорвал печати и вскрыл пакет.

В пакете, как вы уже знаете, был новый приказ Антонеску – Ордонанс № 562[15].

Мы, конечно, расскажем вам об этом странном приказе, но пока позвольте сказать несколько слов о судьбе полковника Попеску, к которому мы испытываем искреннюю симпатию.

Трагедия полковника Попеску

Передав пакет генералу Трестиореану, Попеску вернулся к своим обычным, мучительным для него обязанностям.

Это может показаться странным, но полковник румынской армии Попеску испытывал глубокое отвращение к тому, что творила его родная армия в Одессе, и особое отвращение к актам варварского уничтожения евреев. Такое нетипичное поведение румынского офицера было связано с тем, что жена Попеску – та самая красавица Мириям, которую он так мечтал увидеть, была еврейкой. Этот прискорбный факт мешал карьере полковника и отравлял ему жизнь. Начальство смотрело на него косо и в конце концов поставило его перед выбором: армия или еврейка.

Попеску выбрал еврейку, и был уволен из армии.

Мириям не смогла простить себе несчастья, постигшего мужа по ее вине, и покончила жизнь самоубийством.

Вернувшись однажды домой, Попеску с ужасом увидел висящую на люстре жену. Окна комнаты были распахнуты, и труп Мириям легонько раскачивался на ветру.

Полковник был потрясен. Перед его глазами сразу возникла Одесса и тысячи повешенных евреев, раскачивающихся на ветру…

Как будто несчастная Мириям заплатила жизнью за его, Попеску, быть может, невольное участие в этом злодействе.

Война закончилась. В Румынии к власти пришли коммунисты, и Попеску, как офицер королевской румынской армии, был арестован. Единственным его преступлением… вот ирония судьбы!.. была доставка в Одессу Ордонанса № 562.

Ион Попеску был приговорен к пожизненному заключению.

И какой невероятный парадокс: в подземелье страшной тюрьмы «Жилава» баловница-судьба свела офицера румынской армии Попеску, арестованного за участие в уничтожении евреев, с еврейским юношей Шмайей Авни, арестованным за сионистскую деятельность[16].

И чего только не бывает на свете – они подружились!

Сердобольный Шмайя опекал одинокого тучного и неопрятного старика, доживавшего свои дни на нарах третьего яруса, под потолком, куда он с трудом мог забраться, и даже помогал ему выносить переполненную нечистотами парашу.

В благодарность за это старик раскрывал ему свою душу: показывал пожелтевшую фотокарточку молодой красавицы-еврейки и рассказывал о далеком прекрасном городе Одесса, который в октябре 1941-го стал монстром по имени «Антонеску».

Шмайя Авни выбрался из тюрьмы «Жилава».

Ион Попеску умер в тюрьме.

«Приказ – камуфляж»

Итак, Ордонанс № 562…

Необычный, можно сказать, даже странный, приказ.

Мы назвали его «Приказ-камуфляж».

И постараемся объяснить почему.

Прошли всего одни сутки с тех пор, как 22 октября, около полуночи, Антонеску отдал свой первый приказ – Ордонанс № 561.

И вот теперь он отдал второй – Ордонанс № 562, в котором, на удивление, речь снова идет о мерах, которые следует применить к виновникам взрыва на Маразлиевской.

Но ведь этот, второй приказ фактически дублирует первый?

Зачем это нужно?

Как вы, наверное, помните, Ордонанс № 561 требовал «повесить на площадях Одессы 18 тысяч жидов». Антонеску отдал приказ этот ночью, сгоряча, а утром, как видно, понял, что совершил ошибку. Сам ли он до этого додумался или же «милый друг» Михай напомнил ему о Гаагских конвенциях, запрещающих террор по отношению к гражданскому населению, – это уже не имеет значения.

Но при «свете дня» тот первый приказ выглядел как-то «не очень»…

И черт его знает, как это все дальше сложится, как карта ляжет…

И не придется ли понести ответственность?..

Просто отменить Ордонанс № 561 не представлялось возможным, тем более, что его уже начали выполнять. Оставалось только каким-то образом спрятать его – «закамуфлировать».

Так и было сделано.

Ордонанс № 561 подменили!

Ордонанс № 561 просто подменили Ордонансом № 562!

Теперь Ордонанса № 561 как бы и не существовало. Тем более, что написан он был от руки, в одном экземпляре и, как надеялся Антонеску, попав по назначению, был уничтожен.

Ордонанс № 562 стал, таким образом, единственным приказом и в нем уже нет речи о 18 тысячах жидов, которых следует повесить, – число намеченных жертв не названо прямо, а связано с числом погибших при взрыве. Виновников взрыва следует «не повесить», а «казнить». И, самое главное, будущие жертвы названы не «жидами», а «коммунистами», которые, видимо, действительно осуществили взрыв. Жидов же приказ обязывает не вешать и даже не казнить, а только задерживать в качестве заложников.

Так что все стало гораздо «красивее»: за каждого погибшего офицера казнить столько-то коммунистов, а за каждого солдата – столько-то.

И все… И никаких жидов. И никаких виселиц.

ОРДОНАНС № 562

Бухарест, 23 октября 1941 г., 12 часов 30 минут

Как следствие того, что произошло с военной комендатурой Одессы 22 окт. 41 г., Маршал Антонеску приказывает:

Так как мы почти уверены в том, что акция в Одессе была задумана коммунистами, и чтобы на будущее предотвратить такие акции, домнуле Маршал приказывает начать жестокие репрессии следующим образом:

За каждого погибшего немецкого или румынского офицера будет казнено 200 коммунистов. За каждого солдата по 100…

Все коммунисты Одессы будут взяты в заложники, а также по одному человеку из каждой еврейской семьи…

Глава Военного Кабинета, полковник Давидеску

Ордонанс № 562 не подлежал уничтожению, и даже наоборот – он должен был сохраниться и стать своего рода «алиби» для Антонеску. Настанет день и в 1946-м, на Процессе «Великого национальной предательства» в Бухаресте, «Красная Собака» не только не будет отпираться от Ордонанса № 562, но даже попытается использовать его для своей защиты. Когда ему задали вопрос, кто дал приказ о казни евреев, он с готовностью ответил: «Я дал этот приказ. Я отдавал много еще более репрессивных приказов, как это делали все государства в то время… Мы не казнили евреев. Мы не казнили детей. Я издавал приказы для репрессий, а не для убийств…»

Ордонанс № 562 настолько вошел в историю, что в любой энциклопедии, в любой монографии, в любых мемуарах вы обязательно найдете о нем упоминание. И сможете прочесть, что в октябре 1941-го в Одессе… какой кошмар!.. румынские оккупанты за каждого погибшего при взрыве комендатуры офицера казнили 200 коммунистов, а за каждого солдата – 100.

И это – ложь! Ордонанс № 562 никогда не выполнялся!

Да и не мог быть выполнен.

Ну, давайте посчитаем. При взрыве комендатуры погибли 66 человек: генерал Глогоджану, 4 немецких офицера, 15 румынских офицеров и еще 46 унтер-офицеров, солдат и гражданских лиц.

Простой расчет показывает, что казнить в таком случае нужно было 8600 коммунистов: за офицеров – 4000, а за унтер-офицеров, солдат и гражданских лиц еще 4600.

Но где, скажите на милость, румыны могли найти в Одессе столько коммунистов? У нас и до войны их было всего чуть более 12 тысяч – точнее, 12 192.

Верхушка эвакуировалась, а те, что рангом пониже, ушли на фронт. Речь могла идти о сотнях, а не о тысячах.

И еще. Полковник Попеску доставил Ордонанс № 562 в полдень 24 октября 1941-го. К этому времени уже были повешены более 5 тысяч евреев и шла ускоренная подготовка ко второму этапу уничтожения – на стенах домов, на воротах и на афишных тумбах уже был вывешен приказ «всем жидам города Одессы явиться на Дальник».

Так что не надо «охать и ахать» по поводу «страшного» Ордонанса № 562. В жизни и смерти евреев Одессы все было гораздо страшнее.

На Дальник…

Одесса, 24 октября 1941 г. Около 8 часов утра

«Дал-ны-к»…

Это труднопроизносимое слово намертво врезалось в память румын.

Дальник – проклятый Дальник – последний рубеж обороны Одессы, который никак не могла одолеть доблестная румынская армия.

Дальник действительно взять было непросто. Ведь именно здесь, на Дальнике, впервые вступили в бой знаменитые ракетные установки, названные ласковым женским именем «Катюша».

Эффект был потрясающим! Вначале румыны замерли в оцепенении, а затем с истошными воплями пустились в бегство. За один только день, 2 октября 1941-го, на Дальнике было уничтожено более 1000 румынских солдат, и сотни две еще сдались в плен.

Дальник был проклятием для румын.

Теперь он станет проклятием для евреев Одессы.

Рваные клочья тумана, словно из милосердия, белым саваном окутали трупы повешенных. Мертвая тишина, как беззвучное эхо прошедшей ночи, накрыла улицы. Мертвая тишина, тем более странная, что город начал уже заполняться живыми людьми.

Это евреи…

Они выбираются из своих домов, и с каждой минутой их становится все больше и больше – сотни, нет, тысячи, тысячи…

В основном это женщины – старые и молодые.

Женщины с детьми.

Но как не похожи они на наших полногрудых громкоголосых еврейских женщин!

У этих женщин бледные лица, покрасневшие от слез глаза, узелки и корзинки в руках. Дети одеты тепло – в пальтишках и шапочках, на тоненьких шейках повязаны яркие шерстяные шарфики. Красные, зеленые, желтые…

Боже мой, почему их так много, этих веселых шарфиков?

Боже мой, почему их так много – детей?

Медленно идут евреи, неуверенно. Словно еще не решили – идти или не идти. Словно все еще ждут какого-то чуда, которое вот-вот случится, и тогда… и тогда не надо будет уже идти.

Но чуда нет. И они идут.

Пробираются меж повешенными. Обходят трупы замученных. Стараются не наступить на лужи уже запекшейся крови. Идут…

И вот их уже целые толпы, со всех концов города тянутся на Молдаванку – по Софиевской и Петра Великого, по Херсонской и Нежинской, по Преображенской, по Большой и Малой Арнаутской…

Тянутся к Прохоровской, которая выведет их на бесконечную Дальницкую, а оттуда уже прямая дорога на Дальник.

Но у самого устья Прохоровской, в треугольном скверике, на бывшем Толкучем рынке, где до революции торговали всяким старьем, они почему-то останавливаются.

Историки потом напишут, что это румынские власти приказали собраться в скверике. Но это, конечно, не так. В румынском приказе речь шла только о Дальнике, а люди стали собираться здесь сами, спонтанно. Вместе они, видимо, чувствовали себя более уверенно. Всех не повесят…

Долго топтались они в нерешительности здесь, на родном им «толчке». Собирались группками, по четыре-пять человек. Переходили из одной группки в другую. Прислушивались к разговорам и сами вступали в разговор.

Страшились и в то же время надеялись – не на смерть же – на регистрацию.

Туман постепенно рассеивался, и вот уже хмурое осеннее утро обернулось не менее хмурым осенним днем.

Время приближалось к полудню.

Нужно было идти.

И они пошли…

Но только ступили на Дальницкую, все стало вдруг до ужаса ясно: Дальницкая оцеплена и… обратной дороги нет. Теперь они фактически шли под конвоем, теперь их уже гнали прикладами, добивая, пристреливая отстающих.

А по обеим сторонам этой проклятой Дальницкой стояли неведомо как попавшие сюда жители… нет-нет, конечно, не жители нашей Одессы… а мародеры из «Города Антонеску». Им почему-то было очень весело – они что-то кричали бредущим евреям, вырывали у них узелки и корзинки, срывали с женщин платочки, сдергивали с детей их яркие – красные, зеленые, желтые – шарфики…

Между тем и положение в городе изменилось. Тех, кто не вышел с утра на Дальник добровольно, теперь выгоняли силой. Из Тюремного замка, где все еще в темном углу под лестницей дрожала Ролли, солдаты выдворили несколько сот евреев и тоже погнали на Дальник. В суматохе этой акции девочку и ее родителей, прикрытых распахнутой дверью, к счастью, не заметили.

ИЗ ДНЕВНИКА АДРИАНА ОРЖЕХОВСКОГО

«24 октября 1941 г. У нас во дворе с утра рев. Оказывается, расклеен приказ, чтобы все евреи пошли регистрироваться в Дальник, а это всего 19 км расстояние.

Я пошел по улицам до центра города. Всюду во всех дворах собираются евреи со своими пожитками и направляются в Дальник.

Описать всю эту картину невозможно. Старики и старухи, еле волочащие ноги, больные и калеки на костылях…

Я себе не могу представить, как они пройдут это расстояние… Уже два часа. В семь совершенно темно…»

Из дома № 21 по Каретному переулку ушли на Дальник муж и жена Тернопольские. С ними был 6-летний сынишка.

Из дома № 23 по тому же Каретному ушла на Дальник старушка Бродская, 65 лет, а из дома № 25 – Ева Господино, 30-ти лет, с 3-летним Шуриком.

Из того же дома № 25 по Каретному переулку угнали на Дальник Олечку Полищук, 5-ти лет – одну без родителей.

Акты… Акты…

Знакомые с детства одесские улицы, переулки…

Детские имена…

Все эти Шурики, Яники, Эрики, Олечки…

Олечка, Олечка Полищук…

Да неужели в доме № 25 по Каретному переулку не нашлось ни одной соседки, ни одной истинно русской женщины, которая взяла бы тебя к себе в дочки и спасла бы от смерти?

Счастливая случайность

На Мясоедовской, во дворе городской больницы № 1, которая называлась Еврейской, поскольку была построена в 1800-м на деньги еврейской общины, собираются врачи, медсестры. Все они евреи, получившие распоряжение главного врача, профессора Кобозева, выйти на Дальник.

Распоряжение было неожиданным, и люди были удивлены.

Профессор Кобозев – видный окулист, ученик Филатова, – получив приказ оккупантов, тоже был удивлен. И даже более того – профессор был испуган. Вся эта история с Дальником ему не нравилась, особенно потому, что и в его семье все, кроме него самого, были евреи: жена его Марья, а значит, и дочери – Таня и Наташа, и внуки – Вовочка и Толик, отцы которых тоже…

Ах, да что говорить…

Нет, он, конечно, не мог предположить, что ждет врачей на Дальнике, но все равно не с легкой душой приказывал им идти. Жену свою, дочерей и внуков он, кстати, даже не думал туда отправлять.

Между тем евреи уже собрались и прикрепили на рукава белые повязки с Красным Крестом. Этот отличительный знак – Красный Крест на белом фоне – был учрежден еще в 1864-м на международной конференции в Женеве и с тех пор во всех войнах служил охранной грамотой для медицинского персонала.

Предполагая, что будет так и на этот раз, евреи построились и приготовились идти на Дальник.

В этой колонне должен был идти один ребенок и только по счастливой случайности не пошел. Этим ребенком был Янкале.

Янкале все последние месяцы жил вместе с мамой, бабушкой и тетей на территории больницы в бомбоубежище. Мама его, которую все ее знавшие называли Фаничка, работала здесь секретарем, и ей разрешили, как и многим другим сотрудникам, поместить семью в больничное бомбоубежище.

Сегодня утром, в общей спешке не вполне уразумев, о чем речь, Фаничка вместе с Янкале тоже вышла на больничный двор и даже приладила на рукав повязку с Красным Крестом. Но затем, обнаружив, что идти придется до Дальника, поняла, что это невозможно: ни мать ее, ни сестра, страдавшая с детства полиомиелитом, не смогут пройти пешком 15 километров, да и для Янкале это будет, наверное, тяжело.

Единственный выход идти на Дальник одной, а всю семью оставить на несколько дней здесь, в больнице. Правда, для этого следовало получить разрешение жены главврача – Марьи Михайловны, бывшей здесь «хозяйкой».

Строго-настрого наказав Янкале ждать ее во дворе и «не двигаться с места», Фаничка бросилась на поиски Марьи Михайловны.

Марья Михайловна Кобозева была, мягко говоря, своеобразным человеком. Грузная, неопрятная, с всклокоченными седеющими волосами, облаченная в какой-то нелепый салоп и фильдеперсовые чулки с живописными дырами, она представляла весьма неожиданный контраст мужу – профессору, красивому и элегантному мужчине.

Но профессор любил жену. Они прожили вместе более 40 лет, с тех самых пор, как во время Первой мировой познакомились в военном госпитале в Симеизе, где Маня, совсем еще юная медсестричка, ухаживала за ранеными. Ради нее будущий профессор Кобозев бросил жену и, забрав троих детей, начал новую жизнь с любимой, которая воспитала его детей и народила ему еще нескольких. И сегодня они, все вместе, живут здесь, в подвале одного из корпусов Еврейской больницы, которой она правит, как своим собственным домом.

Найти Марью Михайловну было нетрудно: по всем этажам раздавался ее зычный голос, которым она – дружелюбно, впрочем, – распекала кого-то за нерадивость.

Фаничка пошла на голос и, торопясь и смущаясь, высказала Кобозевой свою просьбу. Та как-то сразу согласилась, но только в отношении матери и сестры – присутствие старушки и инвалида в больничной палате не должно было вызвать вопросов. Но Янкале – это другое дело. Положить десятилетнего мальчика, да еще еврея, в мужскую палату невозможно.

«Ребенка вам придется взять с собой», – сказала Кобозева, не упомянув, конечно, о том, что в этой мужской палате, она укрывает раненых советских моряков.

Перевод матери и сестры в женскую палату занял достаточно много времени. Но в конце концов все устроилось.

Несколько прощальных слов: «Не беспокойтесь. Все будет хорошо. Мы вернемся завтра или, самое позднее, послезавтра утром», и она помчалась к воротам – туда, где собиралась колонна, идущая на Дальник.

Но… на пустом больничном дворе был один только Янкале, который послушно, «не двигаясь с места», ждал мать.

Колонна ушла.

Фаничка была в растерянности.

Какая беда! Как теперь они доберутся до Дальника!

Но как иногда шутит судьба – беда обернулось счастьем.

Все врачи и медсестры Еврейской больницы, ушедшие на Дальник, погибли, и если бы мать и сын были в этой колонне, то к вечеру этого дня их уже не было бы в живых.

Банальность Зла

Евреи Одессы вышли на Дальник.

До-бро-вольно!

И если бы они этого не сделали, то румыны никак не смогли бы выявить их в огромном заполненном трупами городе.

Но они облегчили убийцам «работу» и сами… сами!.. пошли на смерть!

Точно так же, как в Киеве, точно так, как везде.

И убивали их всех, практически, одинаково…

Удивительно! Невероятно!

Ведь совершалось это злодейство в десятках различных мест, и совершали его тысячи, никогда не встречавших друг друга убийц – немцев, румын, украинцев, литовцев…

Что это? Одна и та же методика уничтожения?

Именно так!

Одна и та же дьявольская методика уничтожения!

И автором этой уникальной методики был не кто иной, как Адольф Эйхман.

Личность Эйхмана всем хорошо известна, и совершенные им преступления тоже ни для кого не секрет. Как глава еврейского реферата гестапо, он всегда был в эпицентре оргии уничтожения: именно он был создателем Эйнзатцгруппе СС, действовавших на территориях СССР, и именно к нему поступали их кровавые рапорты, именно он был организатором совещания в Ванзее, послужившим началом «окончательного решения», и именно его подпись стоит под протоколом этого совещания…

Да и сам он однажды с гордостью заявил: «Я сойду в могилу смеясь, поскольку тот факт, что на моей совести смерть шести миллионов жидов, дарит мне необычайное удовлетворение».

Но вот о том, что все массовые убийства совершались по разработанной им методике, никто никогда почему-то не упоминал.

Об этом удивительном факте рассказал в своих воспоминаниях американский судья Майкл Масманно[17].

После завершения Международного Нюрнбергского процесса в том же Нюрнберге в 1946–1948 годах проходили еще 12 отдельных процессов Американского военного трибунала. Председателем процесса № 9, касавшегося Эйнзатцгруппе СС, был судья Масманно.

И хотя на скамье подсудимых Эйхмана не было, судье пришлось уделить ему много внимания и изучить все документы, связанные с его «деятельностью».

В процессе этой мучительной, по словам Масманно, работы он неожиданно обнаружил, что «честь» создания методики массового уничтожения принадлежит Эйхману.

Эйхман не присутствовал на процессе Эйнзатцгруппе СС по «уважительной», так сказать, причине – в те дни он скрывался от правосудия и продолжал успешно скрываться еще лет пятнадцать, до того самого вечера, когда однажды на темной улочке Буэнос-Айреса его не выследили агенты израильского «Моссада».

В тот вечер Эйхман задержался на службе и очень спешил домой, где ждала его к ужину семья – любимая жена Вероника и четверо сыновей.

Он уже подходил к дому, когда его окликнул мужской голос.

«Минуточку, сеньор!» — сказал по-испански незнакомый мужчина.

Эйхман обернулся и едва успел подумать, что обычные эти слова прозвучали немного странно и что окликнувший его человек, наверное, иностранец, как почувствовал, что летит в пропасть…

И он действительно полетел – в Израиль. С комфортом полетел – на специально присланном за ним военном самолете.

И вот он здесь, в Иерусалиме, в зале суда за пуленепроницаемым стеклом, под охраной полицейских…

Но все равно, все равно – ему страшно…

Страшно в этом, наполненном болью и ненавистью зале, страшно от этих, окружающих его лиц, от этих, смотрящих на него глаз, страшно от вдруг восставших из мрака картин его кровавого прошлого…

Страшно… и руки его дрожат, и рот кривится, и он уже не думает хвастаться миллионами уничтоженных, а вновь и вновь повторяет, что он «лично» против евреев ничего не имеет и что он «лично» ни одного еврея не убил.

Эйхман пытается спасти свою шкуру, и это не удивительно.

Удивительно другое!

Удивительно, что в этом зале, где трудно дышать, где люди не в силах вынести ужаса воспоминаний, бьются в истерике и падают без чувств, есть человек, способный пожалеть убийцу и даже… даже!.. найти ему оправдание.

Таким человеком была Ханна Арендт.

Ханна Арендт – одна из самых знаковых фигур духовной жизни ХХ века, ученица великого немецкого философа Эдмунда Гуссереля, любовница другого великого философа Мартина Хайдеггера и сама блестящий философ, еврейка, бежавшая из Германии, – осмеливается оправдывать… оправдывать!.. Эйхмана?!

Ханна Арендт присутствовала на процессе Эйхмана как корреспондент газеты «Нью-Йорк таймс», и этот процесс стал для нее… «счастливым лотерейным билетом».

Преступления, совершенные Эйхманом, натолкнули ее на идею «обыденности», по сути – «банальности зла», и в своих репортажах она, пытаясь оправдать убийцу, развивала именно эту идею. А вернувшись в Америку, опубликовала книгу под тем же названием: «Банальность Зла»[18].

Книга стала бестселлером, и Ханна Арендт, как говорят, «проснулась знаменитой».

С тех пор прошло много лет и мало кто, кроме профессионалов, помнит сегодня о Гусереле и Хайдеггере, но имя Ханны Арендт и название ее книги знает каждый школьник.

Идея «банальности зла» сама по себе, наверное, интересна.

Но можно ли подходить с такой философской меркой к конкретному преступнику?

Арендт рисует Эйхмана как маленького банального и даже жалкого человека.

И зубы у него… извините!.. гнилые, и шея морщинистая, и сам он «лично» никого не убивал. Его ни в чем нельзя обвинять – он просто «щепочка», случайно попавшая в зловонный поток коллективного банального зла.

Да, действительно – маленький и банальный, и зубы гнилые, и шея… шея тоже, конечно, морщинистая… и сам он, быть может, «лично» никого не убивал…

Но он отнюдь не «щепочка», попавшая в поток банального зла!

Адольф Эйхман – само это Зло!

Банальное или какое другое – это не имеет значения!

Он тот, кто своим заостренным, как нож мясника, умом и четкими действиями немецкого бюрократа упорядочил «энтропию террора» и превратил террор в эффективную и беспощадную машину уничтожения.

И в этом его самое большое преступление.

Дьявольская методика

Одним из средств упорядочения «энтропии террора» стала разработанная Эйхманом дьявольская методика уничтожения.

Методика складывалась не сразу. Вначале это была просто удачная «придумка», такое, скажем, личное ноу-хау.

В 1938-м, когда Эйхман, молодой еще тогда унтерштурмфюрер, был послан по «жидовским делам» в Вену, ему пришлось столкнуться с проблемой «обнаружения жидов». Речь в те далекие дни, впрочем, не шла об уничтожении, а только о принуждении к эмиграции.

Это была голубая мечта Адольфа Гитлера – Вена без жидов!

Мы помним, как действовали они ему на нервы в развеселой Вене начала ХХ века, когда он, бездомный бродяга, проводил свои ночи в вонючих ночлежках и выпрашивал миску супа на монастырской кухне.

Теперь время пришло – им придется убраться из Вены.

Эйхман горел желанием выполнить приказ фюрера, но, проболтавшись несколько недель в Вене, понял, что он невыполним.

Как, скажите на милость, можно принудить жидов убираться, если даже не знаешь, где их искать?

Вот тогда и возникла эта «придумка», в каком-то смысле даже «парадокс»: найти и принудить жидов убираться могут только сами жиды!

Отлично! Он приглашает «к себе», во дворец Ротшильда, нескольких лидеров местной еврейской общины и, обаяв их доброжелательным отношением, объединяет в некий еврейский комитет.

Еврейские комитеты – «юденраты»…

Сложный неоднозначный вопрос…

Кто они – эти врачи, адвокаты – элита еврейских общин – предатели или герои?

Что знали они, о чем догадывались, когда сотрудничали с нацистами?

Многие в конце концов погибли, а те, кому удалось сохранить жизнь, провели весь остаток ее на чужбине.

Но тогда, в 1938-м, «придумка» сработала.

С помощью юденрата, во главе которого стоял один из раввинов Вены – Беньямин Мурмельштайн, – были составлены списки евреев и более 120 тысяч покинули страну.

Адольф Эйхман снискал славу «специалиста по еврейскому вопросу» и в 1939-м, когда было создано Главное управление имперской безопасности РСХА, получил пост начальника еврейского реферата гестапо.

Та же «придумка» была использована в Польше, где без юденрата, наверное, не было бы Варшавского гетто.

Польша в те дни лежала в развалинах.

Города превратились в руины, улицы потеряли названия, дома – номера.

А люди – поляки, евреи, местные и депортированные из Германии – забились в подвалы, в щели, без электричества, без воды…

Как среди этих развалин обнаружить евреев?

Но путь был уже известен – юденрат!

В Варшаве был создан юденрат во главе с инженером Адамом Черняковым. Черняков разослал по городу своих «активистов», и они, пробираясь между развалинами, переходили из подвала в подвал, из щели в щель и убеждали затаившихся там евреев заполнять специальные «опросные листы».

Число обнаруженных евреев составило 268 016 взрослых и 91 611 детей.

Всех их согнали в гетто и впоследствии уничтожили.

А глава юденрата Адам Черняков покончил жизнь самоубийством. В записке, оставленной им жене, всего несколько слов: «Я беспомощен. Мое сердце разрывается от боли. 23 июля 1942».

После начала операции «Барбаросса» Эйхману пришлось расширить свою «придумку» и превратить ее в настоящую методику. Ведь речь теперь шла уже не об эмиграции и даже не о концентрации в гетто, а об уничтожении.

О физическом уничтожении сотен тысяч людей!

И не стоило пускать это дело на самотек, не стоило полагаться на интеллигенцию, «наших замечательных парней». Здесь нужна была стандартизация – совершенно конкретные точные указания.

Ну подумайте сами!

Входит, допустим, некая Эйнзатцгруппе «А», «В», «С» или, скажем, «D» в некий город – города в большевистской России огромные, многоэтажные, разрушенные войной, жидов много – десятки, иногда сотни тысяч.

Ну, вначале, конечно, повеселились, сожгли синагогу, убили несколько сотен случайно попавшихся под руку жидов, изнасиловали десяток девочек, а дальше?

А дальше-то что делать? Как быстро и по возможности «чисто», не пачкая рук, уничтожить враз сотню тысяч человек?

Чтобы это осуществить, нужно, как минимум, прежде всего их обнаружить.

Обнаружить, сконцентрировать в одном удобном месте, а потом уже убивать.

Вот так и родилась она – эта дьявольская методика уничтожения.

И кто, как не Эйхман, мог ее «родить»?

Как вы уже догадались, методика состояла из двух почти равнозначных частей: концентрация и убийство.

Для концентрации предлагались два пути.

Первый состоял в том, что на стенах домов вывешивается какой-нибудь абсолютно абсурдный приказ, требующий от всех жидов явиться в определенное место, скажем, в целях «переселения» или «регистрации паспортов» или еще в целях какой-нибудь хрени, это не суть важно. Важно только подчеркнуть, что тот, кто не явится, будет наказан «по законам военного времени».

И все… И жиды сами вылезут из своих укрытий.

Вылезут и пойдут в указанное место, и повезут в колясках своих ублюдков, и потащат своих стариков. До-бро-вольно!

Второй путь более сложен и более длителен. В этом случае следует создать юденрат, и он уже выполнит все, что требуется.

Оба пути проверены и надежны. Пользоваться можно по выбору – первым, или вторым, или двумя сразу, вначале первым, а затем для надежности вторым.

Поиск места убийства тоже особых усилий не требует – следует по возможности делать это за пределами населенного пункта. В поле, в лесу всегда есть что-нибудь типа оврага или противотанкового рва, в котором удобно расстреливать. Ну а если оврага и рва нет в наличии, то нужно заставить жидов самим вырыть себе могилу.

Теперь собственно убийство.

И здесь все четко прописано: ставить на край оврага на колени или же укладывать на дно, с какого расстояния стрелять, какую команду давать на расстрел и как закапывать…

Весь этот бесценный материал был обработан. Разделен на параграфы, подпараграфы, подподпараграфы, сведен в особую инструкцию и спущен исполнителям.

А уж как они ее исполняли! Как исполняли!

Как эта инструкция исполнялась, шокированный мир узнал из свидетельских показаний группенфюрера Отто Олендорфа.

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ОЛЕНДОРФА

Стенограмма заседаний Международного военного трибунала,

3 января 1946 г.

Допрос ведет обвинитель от США полковник Джон Эймен.

Эймен: Расскажите Трибуналу, как проводились эти казни?

Олендорф: Евреев после регистрации собирали и перевозили к месту казни.

Как правило, местом казни был противотанковый ров или просто яма. Казни осуществлялись по-военному, по команде…

Эймен: Что делали с телами после расстрела?

Олендорф: Их зарывали в этой яме или в противотанковом рву…

Эймен: В каком положении расстреливались жертвы?

Олендорф: На коленях или стоя…

Вот так, строго по инструкции, действовали немцы. Так это было в 1939-м в Польше под Острув-Мазовецком. Так это было двумя годами позднее, в сентябре 1941-го, в Киеве в Бабьем Яру.

Но ведь именно так, точно так действовали и румыны!

Создается впечатление, что они действовали по той же самой инструкции.

И это правда!

Инструкцию привез в Бухарест Густав Рихтер.

Вы помните, как перед «командировкой» его инструктировал Эйхман?

Так вот, кроме всех прочих ценных указаний он вручил ему и инструкцию.

И румыны, известные своей неорганизованностью, на этот раз не подвели – действовали строго по инструкции, только иногда с некоторыми «милыми отсебятинами», вот как в Меркулештах.

ИЗ ОБВИНИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

против полковника Эмиля Матьяша

Народный суд Румынии, май 1946 г.

После того как 8 июля 1941-го румынская армия вошла в Меркулешты, всем жидам было приказано выйти на окраину. Мужчин отделили от женщин и детей и заставили углубить танковый ров. С наступлением темноты лейтенант Юджин Михайлеску установил их группами по 10 человек лицом ко рву и расстрелял…

Когда с мужчинами было покончено, настал черед женщин и детей. С ними поступили так же…

Когда последняя женщина была убита, на месте, где стояли ожидавшие расстрела жиды, остался один мертвый младенец. Он лежал на земле, как сверток из грязных тряпок…

В тот страшный день в Меркулешты случайно попал полковник Александро Мандрейа. Как показал на процессе Мандрейа, он пришел в ужас, увидев обнаженные трупы со вспоротыми животами и обломками досок, торчащих из женских детородных органов.

Все это было. Было на окраине местечка Меркулешты 8 июля 1941 года.

Три месяца назад…

А сегодня евреи Одессы уже идут.

Идут на Дальник.

И где-то там, среди них, бежит, торопится Фаничка и тащит за собой Янкале.

Бойня на Дальнике

Дальник стал огромной могилой для евреев Одессы.

Несколько тысяч молодых и смелых, которые первыми покинули «толчок» на Прохоровской и засветло добрались до Дальника, расстреляли сразу в противотанковых рвах, которые во время блокады города вырыли одесситы.

Их отбирали группами по 40–50 человек, связывали между собой и, столкнув в ров, расстреливали.

Акция проходила под командованием подполковника Никулеску-Кока.

Помогал ему командир 2-го пулеметного батальона подполковник Деляну.

А еще…

Об этом никто никогда не говорил, но за бойней на Дальнике наблюдали весьма привилегированные «гости» – сам командующий Эйнзатцгруппе «D» Отто Олендорф и его подчиненный, командующий Эйнзатцкоммандо «ЕК-11в» Вернер Брауне.

Штурмбаннфюрер Брауне прибыл в расположение Эйнзатцгруппе «D», в Николаев, в сентябре 1941-го и получил назначение… в Одессу.

Мы слышали о том, что некий штурмбаннфюрер Брауне был в Одессе, но долго не могли ничего о нем разузнать и вынуждены были даже поехать «искать» его в Нюрнберг. И вот что нам удалось установить.

Карл Рудольф Вернер Брауне – 32-летний доктор юриспруденции, выпускник Йенского университета, был уже вполне сформировавшимся палачом, накопившим огромный опыт убийств на посту главы гестапо в Везермюнде.

По всем свидетельствам, он был очень «положительным» человеком: примерный христианин, примерный семьянин, отец трех очаровательных детей и, как истинный патриот Фатерланда, частый посетитель гиммлеровского официального бардака «Лебенсборн», где непорочные арийки совокуплялись с чистыми арийцами мужского пола и рожали от них таких же чисто арийских отпрысков – для пополнения нации.

Эту свою «положительность» Брауне сполна продемонстрировал в октябре 1941-го в истекающей кровью Одессе, а затем, отбыл в Симферополь, где принял участие в «Рождественской акции», в процессе которой в противотанковых рвах на Феодосийском шоссе было расстреляно 10 000 евреев.

В 1947-м Брауне был судим тем самым Американским военным трибуналом, председателем которого был Майкл Масманно.

На суде он вел себя нагло, признавал участие в массовых убийствах и даже бахвалился: «Это происходило под моим руководством. Однажды я даже присутствовал при экзекуции вместе с господином Олендорфом. Мы оба признали, что экзекуция проводится в полном соответствии с инструкцией…»

Ну вот и еще одно свидетельство: экзекуция проводится в полном соответствии с инструкцией!

Брауне, правда, не сказал, где именно проводилась экзекуция, но мы, изучив документы, привезенные из Нюрнберга, сумели это установить.

Группенфюрер Олендорф неоднократно лично присутствовал при убийствах. По его собственному признанию, он присутствовал при убийствах в Николаеве, осуществленных Эйнзатцкоммандо «ЕК-11a», и при убийствах в Ананьеве, осуществленных Зондеркоммандо «SK-10 b».

Но при убийствах в Симферополе он присутствовать не смог – из-за плохого состояния дорог. Не постарались большевики – не подготовили дороги!

ИЗ ПОКАЗАНИЙ ОЛЕНДОРФА

НА ПРОЦЕССЕ ЭЙНЗАТЦГРУППЕ СС В НЮРНБЕРГЕ

«По техническим причинам, в связи с состоянием дорог я не мог инспектировать все массовые экзекуции. В тех случаях, когда я не мог присутствовать лично, я направлял своих помощников с тем, чтобы они могли представлять меня.

Я хорошо помню, что Шуберт инспектировал экзекуции, проведенные «Коммандо-11b» под руководством Вернера Брауне в декабре 1941-го в Симферополе…»

Но если Олендорф в Симферополь не ездил, а Брауне утверждает, что однажды «они с господином Олендорфом вместе присутствовали на экзекуции», то это значит…

Это значит, что они вместе присутствовали на экзекуции… в Одессе на Дальнике!

Это значит, что после взрыва Дома на Маразлиевской сам обер-убийца Олендорф прибыл в Одессу и присутствовал на бойне. Немудрено, что убийство проходило с такой звериной жестокостью, видимо, всем участникам очень хотелось отличиться.

В 1947-м на процессе «Эйнзатцгруппе СС» фигурировали 24 обвиняемых и приговор трибунала гласил: «Никогда прежде 24 человека не представали перед судом по обвинению в убийстве свыше миллиона себе подобных».

Трудно сказать, откуда взялись эти странные цифры – всего 24 обвиняемых и всего «свыше миллиона» жертв?!

Ладно, пусть всего 24 обвиняемых и пусть «свыше миллиона» жертв!

Но почему к смертной казни были приговорены всего 14 убийц?

И почему из этих 14-ти повешены были только четверо?

Первый – командующий Энзатцгруппе «D» группенфюрер Отто Олендорф.

Второй – командующий Эйзатцгруппе «B» бригаденфюрер Эрих Науман.

Третий – палач Бабьего Яра, командир Зондеркоммандо «SK-4a», штандартенфюрер Пауль Блобель.

И четвертый – наш «положительный» герр Брауне.

Ни один человек, ни один еврей не остался на Дальнике в живых.

И то, что произошло, известно лишь из свидетельских показаний самих убийц.

Шли часы.

Противотанковые рвы были уже до краев заполнены трупами.

А толпы евреев из Одессы все прибывали и прибывали.

Убийцы начали нервничать.

Счет вели скрупулезно – пока удалось расстрелять около 4000. Вместе с теми 5000, повешенными вчера в городе, это всего 9000.

А Ордонанс № 561 требовал вдвое больше!

Во рвах места нет. Что делать?

На счастье, здесь же, неподалеку, стояло несколько амбаров для хранения зерна.

Чем амбары хуже противотанковых рвов!

Несколько тысяч евреев загнали в амбары.

В пробоины в стенах – память недавних боев – вставили пулеметы.

Теперь «дело» пошло быстрее.

Час за часом косят людей пулеметные очереди, и их треск сливается с дикими криками жертв.

Наступает ночь. А в амбарах все еще остаются живые люди, те, которых не смог настичь пулеметный огонь, те, которые, чтобы укрыться от этого слепого огня, прижались к стенам, легли на пол.

Убийцам все это уже надоело – они обливают амбары бензином и поджигают вместе с запертыми там живыми людьми.

Всю эту долгую октябрьскую ночь полыхало пламя. Его гигантские сполохи окрашивали кровью небосвод. Всю эту долгую октябрьскую ночь метались в амбарах сжигаемые заживо люди. Обожженные, голые, обезумевшие, они делали отчаянные попытки выбросить из огня детей, выбраться как-то самим…

Мало кому это удавалось. А тех, кому удавалось, расстреливал из пистолета сам подполковник Никулеску.

Впрочем, это были уже не люди, а горящие факелы.

Да и подполковника Никулеску вряд ли можно было назвать человеком – весь покрытый копотью и кровью, он скорее похож был на дьявола из преисподней.

Один из участников этого чудовищного преступления, младший лейтенант 10-го пулеметного батальона Алексе Някшу расскажет когда-нибудь, что в ту безумную ночь на Дальнике он видел в отсветах пламени пятилетнего ребенка, выброшенного матерью из огня. Подняв послушно ручонки, он бродил один между трупами.

Ребенка застрелили не сразу – убийцы подарили ему еще минут десять жизни[19].

Ордонанс № 563: «ВЗОРВАТЬ!»

Дальник, 25 октября 1941 г. Позднее утро

Еще вчера в разгаре убийств, когда залитые кровью евреи падали в расстрельные рвы, а убийцы, в ужасе от содеянного, отходили куда-то в сторону и начинали молиться Богу, в Одессу пришла еще одна телеграмма из Бухареста.

Это был уже третий за последние сутки приказ Антонеску – Ордонанс № 563.

На этот раз адресатом, правда, был не «каналья» Трестореану, а старший по званию – генерал Мачич.

ИЗ ОРДОНАНСА № 563

генералу Мачичу – командующему 2-м армейским корпусом

24 октября 1941 г.

Маршал Антонеску приказывает:

Все лица, подлежащие казни по приказу № 562 от 23.10.41, но еще не казненные, а также те, которых можно подвести под этот приказ, должны быть загнаны в заранее заминированные бараки и взорваны.

Взрыв следует произвести в день похорон наших жертв.

Этот приказ следует уничтожить сразу же после ознакомления.

Глава Военного кабинета, полковник Давидеску

Евреев Одессы уже расстреливали, вешали, сжигали живыми, теперь их ждет еще одна казнь – они будут взорваны в заминированном бараке.

Трудно поверить в существование такого документа!

И поэтому в этой книге мы приводим его фотокопию.

Посмотрите внимательно!

Даже если вы не знаете румынского языка, то легко поймете, о чем идет речь, и сможете удостовериться в его подлинности.

Прежде всего номер приказа – вот он в первой строке: № 563.

Затем адресат: «general Macici».

Вначале как будто бы было написано Тресториану, а затем зачеркнуто и добавлено «Масici».

Далее: Маршал Антонеску «ordin» – «приказывает».

Пункт второй: «cladir» – «загнать», «in prealabil minata» – «в предварительно заминированные» бараки и «выбросить в воздух» – «aruca in aer».

Последний, третий пункт требует уничтожить приказ сразу же после ознакомления. И тем не менее рукописная копия приказа сохранилась.

Как это произошло?

Телеграмму из Бухареста принял вечером 24 октября 1941-го капитан Иванэску.

Он обязан был тут же ее расшифровать и передать генералу Мачичу, которому она была адресована. Но он, по его словам, в тот вечер якобы «не нашел» Мачича.

Странно, не правда ли?

Ведь были же у генерала адъютанты, которым можно и нужно было передать столь важную телеграмму? Был еще и «каналья» Тресториану, который так же, как и Мачич, отвечал за уничтожение евреев.

Но Иванэску «не нашел» Мачича – ни вечером, ни ночью и передал ему телеграмму только утром – 25 октября 1941-го.

Отчаянный капитан сделал еще одно вопиющее нарушение воинской дисциплины – сохранил копию расшифрованной телеграммы!

Дважды в Одессу звонили из Бухареста и напоминали о необходимости уничтожить все следы Ордонанса № 563.

И тем не менее…

Дальнейшая судьба капитана Иванэску не известна. Известно лишь то, что его мужественный поступок не смог предотвратить преступление.

Один из заполненных евреями и еще не сожженных амбаров был заминирован и взорван. Взрыв прогремел не в день похорон погибших при взрыве комендатуры, как требовал Антонеску, но все же в достаточно «символичное время» – в 17 часов 30 минут – примерное время взрыва Дома на Маразлиевской.

Мощная взрывная волна разбросала исковерканные человеческие тела по всей округе. Земля была залита кровью и усеяна останками.

Сами убийцы, солдаты и офицеры, были потрясены этой картиной. Даже на полях сражений не приходилось им видеть подобного ужаса.

Говорят, что в этом последнем амбаре не было еврейских мужчин – только дети и женщины.

Дом на Дзержинского

На улицах Одессы еще висели, раскачивались на ветру 5 тысяч повешенных, на Дальнике уже были расстреляны и сожжены еще около 22 тысяч, когда 24 октября 1941-го немцы вошли в Харьков.

И все повторилось по тому же сценарию.

Как в Киеве, как в Одессе.

Вначале евреев просто вешали и убивали на улицах, а через несколько дней прогремел взрыв: 14 ноября в 3 часа 30 минут утра взлетел на воздух Дом на Дзержинского, который занимал военный комендант генерал-майор фон Браун.

В тот же день прогремело еще несколько взрывов, и сегодня уже известно, что все эти взрывы осуществил коллега нашего генерала Хренова, полковник Старинов.

Говорят, что саперы ошибаются только один раз. Полковник Старинов, наверное, ни разу не ошибся, потому что прожил жизнь длиною в 100 лет – с 1900 года, когда родился где-то на пути в Москву, в будке железнодорожного сторожа, и до 2000-го, когда умер в Москве знаменитым профессором.

Всю свою жизнь этот человек занимался минами – противотанковыми, противопехотными, минами замедленного действия, минами-сюрпризами и, наконец, минами, управляемыми по радио.

Одну из таких мин установили в Харькове в доме № 17 по улице Дзержинского. Этот одноэтажный особняк был построен в 30-х годах для первого секретаря ЦК компартии Украины, будущего «врага народа» Косиора.

В 1939-м, после расстрела Косиора, его занял Хрущев, а теперь вот – фон Браун.

Генерал не сразу занял этот престижный особняк – он панически боялся советских мин, а потому вначале расположился в какой-то хибарке на окраине Харькова и послал в особняк саперов. Профессиональные немецкие саперы сразу же обнаружили в подвале под грудой угля огромную мину, обезвредили ее и доложили генералу, что дом «чист». И никому не пришло в голову, что прямо под этой миной спрятана еще одна – управляемая по радио, которая только и ждет сигнала на взрыв.

В тот же день, 13 ноября 1941-го, около полуночи, фон Браун переехал.

А на рассвете прогремел взрыв.

Когда растаял вызванный взрывом дым, от Дома на Дзержинского осталась лишь огромная яма да обломки рояля, принадлежавшего когда-то «врагу народа» Косиору.

Генерал Георг фон Браун погиб. Точно так же, как три недели назад погиб в Одессе генерал Ион Глогоджану.

Реакцию гитлеровцев нетрудно было предугадать.

Она была такой же, как в Киеве, как в Одессе, – 14 декабря 1941 года по приказу нового военного коменданта генерал-лейтенанта фон Путткамера около 25 тысяч евреев пригнали в Дробицкий Яр и расстреляли.

И вот что удивительно, расстрелом евреев Харькова руководил прибывший специально для этой цели из Киева палач Бабьего Яра, штандартенфюрер Блобель. Точно так же, как для уничтожения евреев Одессы прибыл из Ясс подполковник Никулеску-Кока.

Когда закончилась эта война, еще многие годы, во время паводков, из Дробицкого Яра всплывали человеческие кости. Белые и блестящие, они как будто светились и были видны издалека среди зелени первой травы.

И тут возникает вопрос: почему все эти взрывы, не имеющие вроде бы военного значения, прогремели на Украине, причем именно в тех городах – Киеве, Одессе и Харькове, где было большое число евреев. Ведь именно эти взрывы дали возможность и немцам, и румынам в качестве карательных мер «с полным правом» осуществить массовое убийство.

И еще…

Если было известно заранее, что взрывы спровоцируют убийство, то почему после Киева была Одесса, а после Одессы – Харьков?

Что же, без этих взрывов нельзя было одолеть Гитлера?

И тут мы снова возвращаемся к Гаагской конвенции, о которой так своевременно напомнил «Красной Собаке» утром 23 октября 1941-го «милый друг» Михай.

Краеугольным камнем этой конвенции является «принцип гуманизма».

Принцип как будто вполне понятен, но его соблюдение затруднено, поскольку связано с вопросом «военной необходимости».

Между «принципом гуманизма» и «военной необходимостью» существует прямая корреляционная связь и… извечный вопиющий конфликт.

И в этом конфликте Гаагская конвенция отдает безусловный приоритет «принципу гуманизма».

По существующим международным законам, государство для сохранения своего суверенитета имеет «право на войну», но и во время войны оно обязано соотносить свои действия с «принципом гуманизма». И никакая ссылка на «военную необходимость» не может оправдать создание угрозы для жизни, здоровья и достоинства людей.

Насилие может быть применено только в целях «преодоления противника» и только против «участников военных действий» – это норма международного права.

Нарушение нормы является военным преступлением[20].

После освобождения Харькова при раскопках Дробицкого Яра был найден труп десятилетней девочки в осеннем пальтишке, со сквозным пулевым ранением теменных костей.

И еще один труп – семилетней девочки в валенках и теплой шапочке…

И еще один труп… И еще… И еще…

Все мы – выпавшие из своих колыбелей – в расстрел.

Все мы – выползшие из-под мертвых идей и тел.

Мертвецами мы были завалены.

Труп – на трупе, а сверх всего

придавило нас трупом Сталина, —

еле выбрались из-под него…

Евгений Евтушенко

«Дробицкие яблони». Тбилиси, 2004

До последней буквы!

Дальник, 26 октября 1941 г. Рассвет…

Мы снова на Дальнике.

Все кончено.

Безумная ночь уступила место зловещему утру.

Еще не остыла кровь в расстрельных рвах, еще дымятся взорванные амбары, и воздух все еще пропитан запахом смерти…

Сворачиваются и уходят из Дальника убийцы: солдаты 10-го пехотного батальона, агенты Оперативного эшелона SSI, «наши замечательные парни» из Эйнзатцкоммандо «ЕК-11b».

Завтра воскресенье – убийцы уходят на заслуженный отдых.

Но, несмотря на воскресенье, в 10 часов утра глава Военного кабинета полковник Давидеску требует от командующего 4-й армией генерала Якобича доложить о результатах выполнения Ордонанса № 563.

Ответ был краток: «Ордонанс № 563 выполнен AD LITTERAM».

Ордонанс № 563 выполнен «до последней буквы».

Преступления, которые совершили убийцы по приказам «Красной Собаки», были так ужасны, что человеческий разум отказывается их постичь.

За 10 дней варварства в Одессе было уничтожено – расстреляно, повешено, сожжено и взорвано – более 64 тысяч евреев:

17—18 октября на улицах города и в порту убито – 8000;

19 октября в артиллерийских складах сожжено – 25 000;

23 октября, после взрыва Дома на Маразлиевской, повешено – 5000;

24 октября на Дальнике расстреляно – 4000;

24—25 октября на Дальнике сожжено и взорвано – 22 000.

На Дальнике убийцы сумели уничтожить 26 тысяч человек.

Но ведь вышло-то на Дальник больше, гораздо больше, где-то около 90 тысяч.

Что стало с ними?

ИЗ ДНЕВНИКА АДРИАНА ОРЖЕХОВСКОГО

«24 октября 1941 г., вечером. Темень на дворе ужасная. Выстрелы очень редки, вероятно потому, что всех «врагов» выгнали из города.

Моя мысль невольно следует за этой толпой, которая сейчас или еще плетется, или где-нибудь у дороги сделала привал на ночь. Но где, в степи, на голой мокрой земле, с ребятами, стариками, больными, усталые, продрогшие и голодные? Ведь вся эта толпа не меньше чем 100 тысяч, если не больше.

До Дальника они не могли дойти за такое короткое время, т. к. в путь пошли не раньше 11–12 часов, а многие и того позже. Значит, за 8 ч. пути 19 км не пройдут без привычки и с тяжелыми узлами в руках. Да и в Дальнике нет пристанища для такой массы людей.

А сколько нужно времени, чтобы эту массу зарегистрировать?

По моему мнению, никакой регистрации там не будет, а просто подержат их там некоторое время и отправят по домам.

Правда, это было бы в лучшем случае.

Но что еще можно придумать?»

А вот и придумали!

Те, кто пришел на Дальник в первой половине дня, все, до единого, были расстреляны, сожжены и взорваны.

А тех, кто добрался сюда к вечеру, как Фаничка и Янкале, загнали на местное кладбище. К ночи 24 октября там скопилось около 60 тысяч человек.

Никулеску был в полной растерянности.

Опять перебор?! Ну, точно, как в картах…

Что с ними делать, со всеми «этими жидами»?

Уничтожить их нет никакой возможности – ни во рвах, ни в амбарах места нет.

Да и солдаты устали.

Пока начальство там, генералы Мачич и Трестиореану, прохлаждаются, он тут один должен за всех отдуваться.

Никулеску приказывает оцепить весь район и оставить всю эту жидовскую сволочь здесь – на кладбище – на ночь.

Для предотвращения возможных эксцессов солдаты выудили из толпы немногих бывших там мужчин, увели в ближайшую балку и расстреляли. Затем – еще один необходимый шаг – сбор «холодного оружия» и «драгоценностей».

На этом интерес к жидам испарился, и их оставили в покое.

И наступила ночь.

В эту ночь вряд ли кто-либо из евреев мог уснуть. Эта ночь, освещенная заревом горящих амбаров и наполненная дикими криками сгорающих заживо людей, показалась им удивительно короткой. Слишком короткой.

О чем они думали, наши матери, бабушки, сидя всю эту ночь на могильных плитах? О чем молились? На что надеялись?

С рассветом солдаты подняли евреев с земли, вывели за ворота кладбища и погнали.

В этой толпе шла и Фаничка, держа крепко за руку сына.

От Янкале: Мы бежим с Дальника

Одесса, 24 октября 1941 г. 8 дней и ночей под страхом смерти

Я хорошо помню то утро и двор Еврейской больницы, и большие черные ворота, и много людей. На рукавах у них белые повязки с Красным Крестом.

Они собираются идти «на регистрацию», на Дальник.

И мы должны идти вместе с ними.

Но Дальник, как все здесь говорят, далеко, и бабушке будет тяжело до него дойти, а у тети Цили вообще ноги больные, и она не может ходить.

Поэтому мама побежала к жене доктора Кобозева просить разрешения оставить их ненадолго в больнице, пока мы не вернемся с «регистрации».

Я ждал маму во дворе у ворот, где вся колонна стояла.

Но пока мама бегала к Кобозевой, колонна ушла.

И теперь нам придется ее догонять.

Поэтому мы пошли быстро-быстро.

На тех, кто шел медленно, нападали бандиты. Один раз я даже сам видел, как двое парней вырывали сумку у старенькой бабушки. Бабушка упала и стала кричать: «Люди, люди, помогите! Грабят!»

Но никто ей не стал помогать, и мы не стали, потому что очень спешили, боялись опоздать на «регистрацию».

Но вот наконец мы, кажется, пришли – справа от нас забор и ворота.

У ворот солдаты. Они загоняют нас внутрь.

Что это? Кладбище?

Люди сидят на плитках, на земле. Мы тоже садимся.

Стал накрапывать дождь. Где же эта «регистрация»?

Хочется есть. Мама достала из сумки сухарики.

Она все оглядывается по сторонам, ищет врачей из нашей больницы, которых мы так и не догнали. Врачей почему-то здесь нет.

Зато она вдруг заметила папу – мой папа не жил с нами и, наверное, пришел на Дальник один.

«Янкале, посмотри, вон папа, подойди к нему!» — сказала мне мама.

Я подошел.

Папа увидел меня, обрадовался, поцеловал.

Но тут солдаты стали собирать мужчин на работу.

Один толкнул папу прикладом: «Гайда! Гайда! Работа!», а потом посмотрел на меня, зыркнул так своими глазищами и говорит: «Мальчушку собой. Большая мальчушка!»

Папа отступил от румына и как закричит: «Беги к маме! Слышишь, беги! Скорее – к маме!»

Я побежал…

Быстро так побежал, даже запыхался.

Сел возле мамы на полу ее плаща и почему-то заплакал.

Солдаты стали ходить между могилами и забирать у нас перочинные ножики и другие всякие вещи. Мама тоже сняла с пальца свое колечко.

Стемнело. Я очень хотел спать и положил голову к маме на колени.

Земля была сырой и неровной.

Со всех сторон подбирался холод.

Я спал и не спал. Слышал сквозь сон какие-то крики по-русски и по-румынски. Где-то плакали дети. Где-то строчил пулемет. Где-то, наверное, был пожар, потому что небо было все красное и пахло дымом.

Мужчины, которых увели на работу, обратно уже не вернулись.

Не вернулся и мой папа.

Больше я его никогда не видел, и даже его фотографии у меня нет.

А в ту ночь я, наверное, все-таки заснул, потому что вдруг слышу, мама шепчет мне в самое ухо: «Проснись, Янкале, проснись! Нужно идти!»

Открываю глаза. Вижу: солдаты толкают людей прикладами, орут: «Станд мама луй, репете!» – «Встать, вашу мать, быстро!»

Все вокруг нас поднимаются с земли. Собирают вещи, идут к воротам.

Кто-то спрашивает: «Куда нас гонят?»

Кто-то говорит: «На станцию Дачная».

Люди идут, выходят через ворота на дорогу и сворачивают направо. Мама крепко держит меня за руку. Вдруг она наклоняется ко мне и тихо так говорит: «Янкале, мы должны бежать».

Я не понял. Как бежать? Куда бежать?

Мы идем по краю дороги, вдоль придорожной канавы, очень близко к канаве, и тут мама оглядывается по сторонам и тащит меня за плечи куда-то вниз и…

Мы падаем в канаву…

«Ушибся?» — тихо спрашивает.

«Ничего», – так же тихо отвечаю я.

Мы прижимаемся к земле. Вдавливаемся в грязь.

В тумане нас, кажется, никто не заметил.

Лежим. А колонна уходит.

Вот уже затих шум, не слышно окриков румын…

Мама осторожно выглядывает из канавы: вокруг никого нет.

Мы выползаем на дорогу.

Счищаем с одежды грязь и идем.

Идем туда, откуда пришли.

Идем обратно в Одессу…

Между-действие первое: Когда в Одессу пришла война

…каждый хотел бы родиться в Одессе, но не всем это удается….

Леонид Утесов

Мадригал

Одесса, 26 июня 1941 г. До трагедии евреев осталось 110 дней и ночей

Теперь оставим ненадолго двух еврейских детей в «Городе Антонеску» – Ролли в Тюремном замке, а Янкале в Еврейской больнице, куда они дотащились после отчаянного бегства с Дальника.

Оставим их под угрозой ежеминутной смерти.

И вернемся на четыре месяца назад к тем дням, когда в Одессу пришла война.

26 июня 1941-го.

Пятый день идет война.

Где-то на Западном фронте германские бронированные клинья завершают окружение Минска и уже угрожают Смоленску и Москве. Где-то на Юго-Западном механизированный корпус генерал-лейтенанта Дмитрия Рябышева уже вступил в неравный бой с танковой группой генерал-фельдмаршала Людвига фон Клейста.

А на Южном фронте все еще тишина – объединенные румынские и немецкие армии под командованием генерала Антонеску все еще ждут чего-то. Ждут и не начинают наступление, но, несмотря на это, в Одессе объявлено военное положение.

В город пришла война.

Правда, пока еще трудно представить красавицу Одессу в военной шинели.

Трудно представить, что этот обычно искрящийся весельем город в одночасье станет суровым. Трудно представить, что в летних прозрачных сумерках вдруг не зажгутся старинные газовые фонари у Оперного театра, что в десять вечера захлопнутся двери гастронома на углу Дерибасовской и Преображенской, а еще через час прекратится показ кинофильма в Кино-Уточкино в Городском саду. Трудно представить, что еще до полуночи разойдутся по домам завсегдатаи ресторана гостиницы «Лондонская» на Николаевском бульваре – обычно они расходятся только на рассвете. Трудно представить, что с двенадцати ночи и до четырех с половиной утра будет действовать «комендантский час» и улицы станут темными и безлюдными.

Но еще труднее представить, что через 110 дней и ночей Одесса станет «Городом Антонеску».

О-де-с-с-а…

Само это слово, протяжно звучащее в устах одесситов, ласкает слух.

Одесса всегда была необыкновенным городом. Городом, который очаровывал, пленял, городом, который буквально влюблял в себя.

Прямые, зовущие в море улицы, ансамбли зданий, каждое из которых – шедевр легендарных зодчих Фраполли, Боффо, Бернардацци…

О-де-с-с-а…

Вслушайтесь в музыку этого слова.

Вряд ли есть в мире другой такой город, где люди способны шутить и смеяться даже тогда, когда на душе «скребут кошки». Шутить и смеяться над всем и над всеми и в первую очередь над собой. Шутить и смеяться, и рассказывать анекдоты, смешные и грустные, чисто одесские анекдоты, которые в страшные сталинские времена могли стоить рассказчику по меньшей мере ГУЛАГа.

Вряд ли есть в мире еще одна такая «нация» – «одесситы», которая говорит на столь странном наречии – конгломерате множества языков, щедро сдобренном особым одесским юмором и смягченном неповторимой чисто одесской интонацией.

Во все времена, даже самые трудные, «весело» было жить в Одессе!

Мы, наверное, все-таки пристрастны к нашему родному городу, как когда-то «намеренно пристрастен» был Ицхак Бабель: «…и пристрастен я действительно и, может быть, намеренно, но parole d’honneur, в нем… в этом городе!.. что-то есть».

Так что же есть в ней, в Одессе?

В чем ее колдовство?

Откуда эта странная магическая сила?

Что это?

Пьянящий аромат белой акации по весне? Согретые ласковым летним солнцем пески Аркадии? А может быть, это стук созревших светло-коричневых каштанов о синие базальтовые плиты тротуара? Или мокрые от первого дождя багряные листья платанов на дорожках Французского бульвара?

Почему она так притягивает к себе, даже издалека, даже после долгих лет разлуки?

Почему так ощутимо присутствует в жизни покинувших ее людей?

Почему слагает ей проникновенные стихи Вера Инбер, давно уже ставшая «ленинградкой»? Почему Петр Нилус, ставший «парижанином», «готов отдать все деревья мира за одну акацию на Херсонской улице»? Почему, по признанию Леонида Утесова, одно лишь случайно услышанное слово «Одесса» заставляет трепетать его сердце, а Ефим Лодыженский, большую часть своей жизни проживший в Москве, раз за разом продолжает воссоздавать ее образ?

Почему в дневниковых записях Юрия Олеши, сделанных в Петербурге и в Москве, возникают вдруг одесские каштаны: «Каштаны… Каштаны… Забуду ли когда-нибудь это дерево, цветущее розовыми свечами?.. Не птица ли это? Странная, расфуфырившая хвост, усатая птица!»

Почему великий мастер детектива Жорж Сименон, посетивший однажды Одессу, приезжает сюда снова через 30 лет, чтобы показать этот город сыну?

Почему так пронзительна боль Владимира Жаботинского: «Вероятно, уже никогда не видать мне Одессы. Жаль, я ее люблю. К России был равнодушен всегда… Но Одесса – другое дело: подъезжая к Раздельной, я уже начинал ликующе волноваться…»?

Почему даже герцог Арман дю-Плесси де-Ришелье, бывший по редкой случайности первым нашим градоначальником, продолжал и в Париже, в зените славы, тосковать по «волшебному городу» и писал друзьям: «Ни время, ни бурные события не в силах заставить меня забыть Одессу. Сей волшебный город манит меня, и я не могу уже более противиться этому. Да и зачем?»

Какая щемящая тоска…

Так не тоскуют по городу. Так тоскуют по любимому человеку.

Вот оказывается, в чем заключается колдовство!

Вот откуда она, эта магическая сила!

Это любовь!

Одесса с самого дня ее рождения была окутана любовью.

Одесса – это плод любви.

Плод любви

Правда это или красивая сказка, но Одесса – это плод любви.

Плод любви мужчины и женщины.

Может быть скоротечной, может запретной, может в чем-то неправильной…

Но кто дал право нам, грешным, судить Любовь?

Любови бывают разные: одна взовьется, шутихой, криком страсти прорежет ночное небо, осветит все вокруг и… погаснет. Другая – жестокая, как лесной пожар, отгорев, оставит после себя лишь выжженные сердца.

А есть и такая, что тлеет всю жизнь, как угли домашнего очага, согревая своим теплом все вокруг. Какая из них «правильная»? Какая «запретная»?

И плоды у этих любовей разные, и это не обязательно «чудо великое дети».

Плодом любви может быть и божественная музыка, и талантливая книга.

Плодом любви может быть… город.

Итак, факты, подернутые легким флером сказки.

1768 год. Российский Балтийский флот, изрядно потрепанный после тяжелого перехода, бросил якорь в итальянском порту Ливорно. И пока на кораблях идет ремонт, командующий этим флотом, граф Алексей Орлов – родной брат фаворита российской императрицы Екатерины II, с приятностью проводит время в Неаполе, во дворце короля Фердинанда IV.

Граф Алексей пришелся здесь, что называется, «ко двору». Он подружился с королем и свел знакомство с придворными, среди которых блистал министр иностранных дел дон Мигель де Рибас-и-Бухонс и, ни в чем не уступая красавцу-отцу, его сын – 17-летний юноша, почти мальчик, дон Хосе де Рибас.

Об этом мальчике и пойдет речь.

Так как именно он, этот мальчик, станет основателем Одессы.

Дон Хосе де Рибас, испанец, родившийся под солнечным небом Италии, был удивительно хорош собой и прекрасно образован. Он очаровал Орлова и, несмотря на разницу в возрасте, стал его другом.

Эта дружба изменила судьбу де Рибаса.

В те дни шла русско-турецкая война, и граф Орлов, отправляясь на битву с турецким флотом, взял с собою Хосе.

Четыре года длилась война – де Рибас и Орлов провели их вместе. Вместе проливали кровь на полях сражений, вместе бражничали и куртизанили в минуты отдыха. Но вот наконец в июле 1774-го был подписан мир, и Балтийский флот, который отныне будет именоваться Черноморским, возвратился в Италию, а с ним и наши знакомцы – граф Алексей Орлов и дон Хосе де Рибас.

Но почему граф Орлов, вместо того, чтобы отправиться в Россию и насладиться причитающимися ему почестями, вернулся в Италию?

Напомним: Алексей – один из пяти братьев Орловых, выполнявших различные «деликатные» поручения Екатерины. Вот и теперь ему предстояло выполнить одно из таких поручений, касавшееся на этот раз некой девицы, выдававшей себя за княжну Тараканову – дочь покойной императрицы Елизаветы.

Екатерина приказала Орлову изловить «самозванку».

Граф прекрасно справился с поручением – влюбил в себя несчастную княжну, заманил на свой корабль и доставил в Петербург. На этом история княжны Таракановой закончилась – ее заключили в Алексеевский равелин, и вскоре она ушла из жизни – то ли заболела чахоткой, то ли захлебнулась во время наводнения.

Принимал ли участие де Рибас в поимке Таракановой?

Спорный вопрос. Многие историки отвергают это предположение и утверждают, что де Рибас действительно помогал Орлову, но не в поимке Таракановой, а в доставке в Петербург внебрачного сына Екатерины – 10-летнего Алеши Бобринского.

Так или иначе, но в конце 1775-го дон Хосе де Рибас вместе с графом Орловым прибыл в Петербург и был представлен императрице Екатерине II.

Да неужели это возможно?

Никому не известный чужестранец – «гишпанец», да еще в какой-то мере иудей… отец его и-Бухонс был мараном!.. вот так запросто был представлен российской императрице?

Оказывается, возможно. Если, конечно, за дело берется такой прохиндей, как граф Орлов. Зная влюбчивость Екатерины, Алексей решил «подсунуть» ей де Рибаса, насолив тем самым Потемкину, сменившему его брата в постели императрицы.

И хитрость удалась! Как оказалось, это был удачный момент – Екатерина уже оправилась от родов своей дочери Лизаветы, отцом которой был Потемкин, а отношения с ним самим у нее разладились. Так что не привыкшая проводить свои ночи в одиночестве императрица была свободна для новой любви.

И тут… И тут перед ней предстал неотразимый «гишпанец»!

И Екатерина не смогла отвести от него глаз.

Так что великий лорд Байрон, видимо, не случайно выбрал его прототипом героя романа «Дон Жуан»[21].

Хосе действительно был неотразим. Женщины всех возрастов и сословий падали в его объятия. Байрон так описывает впечатление, которое он произвел на Екатерину:

Екатерина всем понять дала,

Что в центре августейшего вниманья

Стал лейтенант прекрасный…

А де Рибас? Какое впечатление императрица произвела на него?

А он? Не знаю, полюбил ли он,

Но ощутил тревожную истому

И был, что называется, польщен…

Ее улыбка, плавность полноты

И царственная прихоть предпочтенья…

Ее живое, сочное цветенье —

Все это вместе, что и говорить,

Могло мальчишке голову вскружить…

Ему всего – 24.

Ей – 46, но что из этого?

Она влюбилась.

И мальчишка «гишпанец» стал в одночасье чуть ли не самой важной персоной в Петербурге. Он получил звание майора, огромное жалованье и престижный пост воспитателя Алеши Бобринского. А еще, и это, наверное, самое главное, Екатерина удостоила его высшей наградой Мальтийского ордена – Большим Крестом Иоанна Иерусалимского.

И весь этот «дождь благодеяний» пролился на голову Иосифа Дерибаса, как теперь его будут называть, в один запомнившейся ему день… или ночь?.. 21 апреля 1776 года, когда во дворце был большой бал в честь дня рождения императрицы.

Правда, право носить Мальтийский Крест он получит лишь через два года – срок, определенный для «послушничества» перед посвящением в рыцари.

Значит ли это, что Дерибас был посвящен в рыцари?

Да, именно так.

Дерибас успешно прошел весь срок «послушничества» и, получив специальное разрешение Великого Магистра, в котором нуждался, поскольку имел в своем роду… страшно подумать!.. людей иудейской крови, стал Рыцарем Справедливости Мальтийского ордена.

И этот, незаслуженно забытый историками факт определил его судьбу.

Итак – 21 апреля 1776 года…

Дерибас на всю жизнь запомнил эту дату!

Через девять месяцев после этой ночи императрица Екатерина II родила еще одного ребенка – сына, которого нарекли Иосифом Сабиром.

Обратите внимание на имя «Иосиф» и фамилию «Сабир» – Иосифом теперь, как сказано, называют Хосе де Рибаса, а «Сабир» – это слово-перевертыш. При обратном прочтении оно звучит как «Рибас».

Дерибас никогда не отказывался от своего сына. Но то, что мать его Екатерина, оставалось тайной. Мы почерпнули эту информацию из работ одесского краеведа Анатолия Горбатюка, а он, в свою очередь, воспользовался случайно попавшей к нему рукописью Сергея Положенского, протоирея Берлинского собора. В этой уникальной рукописи приводится разговор между Дерибасом и Потемкиным[22].

Дерибас просит Потемкина принять на военную службу своего 13-летнего сына Иосифа Сабира. Потемкин интересуется матерью отрока. И Дерибас, ничуть не смущаясь, отвечает: «Мать Иосифа императрица Екатерина!».

Говорят, что светлейшего князя чуть удар не хватил.

Чего это он? Не знал, что ли?

Положенский считает, что материнство Екатерины скрывали, поскольку опасались ревности жены Дерибаса – Анастасии.

Но мы уверены, что это не так.

Камер-фрейлина Анастасия, 36-летняя старая дева, которую Екатерина выдала замуж за Дерибаса всего через месяц после той памятной ночи, просто не могла не знать о любви этих двух.

Об этой любви знали все!

А уж Анастасия, которую современники характеризуют как очень хитрую, много повидавшую на своем веку особу, несомненно, была «в курсе».

И вряд ли она имела право ревновать – Дерибас никогда не жил с ней под одной крышей, а после посвящения в рыцари их отношения и вовсе стали формальными. Ведь Рыцарь Справедливости Мальтийского ордена давал обет «безбрачия» и не только не мог быть женат, но не имел права «держать в своем доме женщину» моложе пятидесяти лет.

Кстати сказать, на любовь вне стен дома этот обет не распространялся!

Так почему же все-таки материнство Екатерины скрывалось?

Осмелимся высказать предположение.

В июне 1775-го Екатерина, как сказано, родила дочь от Потемкина, а в феврале 1777-го – сына от Дерибаса. Двое детей за два года от двух разных мужчин…

Неудобно! И перед собственным народом, и перед всем просвещенным миром, к которому она, считавшая себя ученицей Вольтера, желала принадлежать. Тем более неудобно, что отец ее сына, чужестранец, на 22 года моложе ее. Так что ничего не поделаешь, Сабира пришлось скрыть.

А любовь? Любовь – это совсем другое дело.

Любовь можно простить. Ведь простили же императрице десятка два фаворитов!

Екатерина была великой во всем, и даже милость ее к людям, которых любила, не знала предела.

Екатерина, следует сказать,

Хоть нравом и была непостоянна,

Любовников умела поднимать

Почти до императорского сана.

Избранник августейший, так сказать,

Был только по обряду невенчанный

И, наслаждаясь жизнью без забот,

О жале забывал, вкушая мед.

И Дерибаса она осыпает подарками – жалует ему имение и 800 душ крестьян, дарит шпагу, украшенную брильянтами, присваивает чины и награждает орденами.

Лукавые заморские послы

Осведомлялись – кто сей отрок новый,

Который пробирается в «орлы»…

Которому уже почти готовы

И должности, и пышные хвалы,

И награждений дождь многорублевый,

И ордена, и ленты, и к тому ж

Дарения десятков тысяч душ.

Она была щедра, любовь такая

Всегда щедра!..

Но… пришло время, и, как это часто бывало у Екатерины, страсть ее к Дон Жуану погасла. Вместе с тем, хотя фавориты всякие разные сменяли один другого, дружеское расположение… или любовь?.. к Дерибасу оставалась неизменной, и даже в последние годы ее жизни, бывая в Петербурге, он непременно посещал ее.

Но еще до этого печального времени Екатерина сделала Дерибасу царский подарок: она подарила ему… город!

27 мая 1794 г.

В этот день вышел Высочайший указ, в котором предписывалось Гаджибею (или Хаджибею) быть городом: «Уважая выгодное положение Гаджибея при Черном море и сопряженные с оным многия пользы, повелеваем мы нужным устроить тамо военную гавань купно с пристанью для купеческих судов…».

«Главным устроителем» назначался генерал-майор Дерибас, и он же для этой цели получал 26 тысяч рублей золотом[23].

Вот она – тайна «рождения» Одессы, – и сейчас она будет озвучена впервые!

27 мая 1794 г.

Самый счастливый день жизни Дерибаса и… самый печальный день…

Именно в этот день, 18 лет назад, всего через месяц после той памятной ночи дон Хосе де-Рибас вынужден был жениться на Анастасии – вздорной старой деве, с которой едва был знаком.

Похоже, что ни Дерибас, ни Екатерина не забыли эту печальную дату.

Похоже, что Екатерина подарила Дерибасу город именно в этот день, чтобы «замолить» свой тогдашний грех – «вымолить» прощение у отданного на заклание прекрасного юноши, который пошел на эту ненавистную ему женитьбу только ради нее, Екатерины, чтобы погасить слухи о ее «запретной» любви.

С тех пор прошло 18 лет. Он жил все эти годы так, как хотел.

Сражался и побеждал. Любил многих женщин. Не зря же именно его выбрал Байрон на роль Дон Жуана?

По-своему, наверное, любил Екатерину, да и она по-своему любила его.

И вот теперь Высочайший указ превратил этот день, 27 мая, в самый счастливый день его жизни: Гаджибею быть городом!

Гаджибей…

В ночь на 14 сентября 1789 года Дерибас с горсткой запорожских казаков штурмом взял эту крепость. Хиленькая, надо сказать, была крепостица. Мрачные развалины замка над морем, несколько хаток, разбросанных по степи, кофейня грека Аспариди, где можно выпить чарку кипрского вина, и гарем коменданта крепости Ахмет-паши. Гарем, как видно, особенно пришелся по вкусу победителям – ведь не случайно одесские краеведы нашли при его раскопках железную пряжку от пояса российского солдата.

Крепостица, конечно, хиленькая, но… расположение: у самого Черного моря!

Значение Хаджибея для России можно сравнить только со значением Петербурга. Император Петр I основал Петербург и открыл «окно в Европу», а он, Дерибас, на месте Хаджибея построит город и даст своей новой Родине выход в Черное море.

Гордости Дерибаса нет предела. Он верит, что новый город прославит его в веках, и только не знает, что этот город, вкупе с Мальтийским Крестом, станет причиной его трагической смерти.

Вот и эту давнюю нераскрытую тайну трагической смерти Дерибаса вы узнаете первыми!

Но сегодня у нас еще 1794 год, и Дерибас строит Одессу.

Своими руками он 22 августа заложил медный «пятак» под фундамент первого дома, опорожнил бокал вина и тут же разбил его о камни – на счастье!

Этого «счастья» судьба отмерила ему всего два года.

В ноябре 1796-го умерла Екатерина II.

Императором стал ее сын Павел.

Мать и сын… Величественная, почти гениальная мать и щупленький инфантильный сын. Павел ненавидел мать, убившую, как он считал, отца и укравшую у него престол, и теперь, став наконец в 42 года императором, он с каким-то дьявольским удовольствием разрушал все, что имело к ней хоть какое-то отношение.

Так, он сразу же обратил взор на Дерибаса.

В Дерибасе его бесило все, все то, что не было дано ему, Павлу, все то, что привлекало к нему мать: и красивое лицо, и гордая осанка, и уверенность в себе, и даже сияющий на его груди Мальтийский Крест.

Павел мучительно ревновал мать к этому своему ровеснику, годившемуся ей в сыновья, и вскоре после вступления на престол он снимает Дерибаса с поста устроителя Одессы и вызывает его в Петербург.

Жребий брошен – 10 января 1797 года Дерибас покидает Одессу и на подаренном Екатериной дорожном возке, «украшенном царицыным гербом», едет в Петербург.

Едет навстречу своей смерти!

Нет-нет, он, конечно, не знает об этом.

Напротив – он настроен по-боевому.

Его имя – дон Хосе де Рибас!

Всю жизнь он служил России!

Он покоритель многих вражеских крепостей. Кавалер многих орденов. Сама императрица Екатерина II пожаловала ему Большой Мальтийский Крест. И еще, и еще, и еще…

Подумаешь, император… так его перетак…

Если возможно было убрать с дороги императора Петра III, то почему бы не сделать того же с его инфантильным сыном?

И по прибытии в Петербург, Дерибас начинает смертельную игру… и назовем уже вещи своими именами: Дерибас готовит убийство императора Павла I.

К осуществлению своего плана он привлекает двух верных друзей: графа фон дер Палена, губернатора Петербурга, и генерала Панина, родного племянника бывшего воспитателя Павла – известного графа Никиты Панина.

Все шло отлично, и заговор стал уже приближаться к развязке, когда вдруг…

Когда вдруг, неожиданно, отношение Павла к Дерибасу изменилось.

Бывшему любовнику императрицы возвращены все регалии, присвоены новые титулы и даже, взамен за отобранную Одессу, поручено строительство укреплений Кронштадта.

В то же время изменилось отношение императора и к Одессе – он возвращает городу все дарованные Екатериной льготы и выделяет из казны еще 250 тысяч рублей золотом. Любопытно, что эта сумма почти в десять раз больше той, дарованной Екатериной, а это значит, что бедняга Павел, даже став императором, все еще продолжает «состязаться» со своей покойной великой матерью.

Но что же все-таки произошло, что заставило императора изменить отношение к Дерибасу и к его детищу?

Более 200 лет одесситы рассказывают байку о том, как им удалось «растопить сердце императора» с помощью отправленного в Петербург ящика «апельсиновых фруктов».

Ну не смешно ли это?

Что бы там ни говорили, но император Павел I был образованным человеком, владел несколькими иностранными языками и более двух лет прожил в Европе. В Париже он «имел счастье» откушать за столом короля Людовика XVI, а в Венеции в его честь был устроен карнавал на площади Сан-Марко.

Так неужели же за все это время во дворцах королей и дожей не случилось ему попробовать апельсинов?

А иностранные послы, а многочисленные гости Петербурга?

Неужели ни один из них не привез в холодный Петербург эти экзотические плоды?

Ведь привезти их из Европы было гораздо легче, чем из Одессы.

Нет-нет, красивая «оранжевая» байка не выдерживает проверки логикой.

Неожиданная милость императора, с нашей точки зрения, имела гораздо более глубокие причины.

Вернемся на тридцать лет назад, в 1760 год.

Цесаревичу Павлу исполнилось 6 лет. Вместо мамок и бабок к нему приставили воспитателя – графа Никиту Панина.

Человек исключительного ума, знаток истории и философии, граф Панин был, как многие просвещенные люди того времени, масоном. И так уж случилось, что цесаревич с раннего возраста жил в атмосфере мистики.

Один из младших воспитателей Павла однажды сделал в дневнике такую запись: «Читал Его Высочеству историю ордена Мальтийских кавалеров. Изволили потом забавляться… представляя себя кавалерами Мальтийскими…»

Наследнику было тогда 11 лет и, играя «в рыцарей», он даже прилаживал себе на грудь сделанный из цветной бумаги Мальтийский Крест. А книга, о которой шла речь, – это «История ордена Святого Иоанна Иерусалимского», сочинение аббата Верто (1724).

С течением времени детское увлечение Павла не прошло, как это часто бывает, а только усилилось. Он окружал себя атрибутами Мальтийского ордена и даже приказал построить в парке Гатчинского дворца некое подобие храма – круглую беседку, названную им Темпль.

И можно только представить себе, как бесил его Мальтийский Крест, подаренный Екатериной не ему, мечтавшему о нем с детства, а Дерибасу.

Но обстоятельства сложились так, что в дни, когда готовилось его убийство, все давние обиды уже померкли. Теперь он, как никогда, был близок к осуществлению своей детской мечты – его самого уже посвятили в рыцари и со дня на день он должен был стать покровителем Мальтийского ордена.

Это знаковое событие произошло 29 ноября 1797 года, когда в Петербург прибыл посол Мальтийского ордена граф Джулиано де Литта.

Парадный экипаж посла торжественно проследовал по улицам столицы во дворец, где в тронном зале на золоченом троне Екатерины восседал император Павел I с древней российской короной на голове.

Граф де Литта вошел в зал в сопровождении трех кавалеров ордена, несущих на парчовых подушках рыцарскую кольчугу, десницу Святого Иоанна и… Большой Мальтийский Крест. Сделав три глубоких поклона, граф произнес речь и передал императору просьбу стать покровителем Ордена.

Павел поблагодарил за оказанную ему честь и… взяв дрожащими руками цепь с Мальтийским Крестом, накинул ее на шею…

Вот оно! Свершилось!

Теперь и на его груди будет вечно сиять Мальтийский Крест.

А в ноябре 1798-го, после того, как Наполеон высадился на Мальте, изгнанный с острова Мальтийский орден нашел прибежище в России, и Павел I был провозглашен Великим Магистром.

Теперь он часто встречался со своим «братом» – Рыцарем Справедливости Дерибасом. Теперь он видел в Дерибасе уже не юношу, отнявшего у него когда-то материнскую любовь, а благородного рыцаря, овеянного славой боев с неверными. Он часами мог слушать рассказы Дерибаса об осаде вражеских крепостей, о блистательных победах и фатальных поражениях, о жизни и смерти. Он осыпал своего новоявленного друга милостями и в конце концов пожаловал ему звание адмирала.

А как же заговор, как же подготовка к убийству?

Подготовка к убийству продвигалась медленно или, можно сказать, совсем не продвигалась. И, самое удивительное, что именно Дерибас делал все возможное, чтобы запущенная им адская машина застопорилась.

А впрочем, что же здесь удивительного?

Ведь Дерибас был Рыцарем Справедливости, одним из главных обетов которого, кроме «безбрачия» и «бедности», был обет «послушания и подчинения».

Мог ли Дерибас нарушить этот обет?

Мог ли поднять руку на Великого Магистра?

Нет, и еще раз нет!

Больше – никаких заговоров!

Но это никак не устраивало его друзей-заговорщиков. Дело осложнялось тем, что в заговоре был замешен английский посол сэр Уайтворт – в Лондоне знали о готовящемся убийстве, были рады ему и снабжали заговорщиков золотом.

Дерибас стал мешать им, и судьба его была решена.

30 ноября 1800 года он внезапно… заболел.

Вроде ничего серьезного, так, легкое недомогание…

Но через два дня этот вчера еще полный жизни человек скончался.

Сомнений нет – Дерибаса отравили.

Присланный графом Паленом лекарь потчевал «больного» всякими микстурами, а сам граф двое суток не отходил от постели «друга».

Смертельная игра, затеянная Дерибасом, закончилась для него самого смертью.

Одесса становится Одессой

Дерибаса не стало. Одесса осиротела.

И кто знает, как сложилась бы судьба нашего города и наша собственная судьба, если бы 9 марта 1803 года в Одессу не прибыл… градоначальник.

Но давайте уж все по порядку…

Дерибаса не стало. И теперь ничто не мешало заговорщикам осуществить то чудовищное, что было задумано оскорбленным Рыцарем Справедливости и им же приостановлено.

Около трех месяцев ушло на подготовку, и в темную ночь, с 11 на 12 марта 1801 года российский император Павел I был убит.

Эту весть его сыну – наследнику Александру принес под утро граф Панин.

В этот ранний час 23-летний наследник не спал, сидел в одиночестве в своем кабинете и… плакал. Панин, как видно, не ожидал увидеть такую картину и даже позволил себе повысить голос.

«Извольте править!» — выкрикнул он фальцетом.

Александр вытер слезы и стал «править». И правил, надо сказать, совсем неплохо.

Воспитанный своей великой бабкой Екатериной, он возобновил многие ее начинания.

И какое удивительное везение: в Одессу был назначен «градоначальник» – французский эмигрант, граф де Ришелье.

Что так? Неужели перевелись уже все сановники, алчущие высоких назначений?

Нет, конечно, «сановники» никогда и нигде «не переводятся».

Но Одесса… две тысячи километров от Петербурга, глухомань, ни балов, ни «маскератов», да и жалованье не ахти…

Желающих не было…

А Ришелье? Ну, это сегодня он выглядит таким «хрестоматийным».

Еще бы! Премьер-министр Франции!

А тогда, в 1803-м?

Безвестный эмигрант, камергер погибшего на эшафоте Людовика XVI…

Да, конечно, аристократ, потомок легендарного кардинала де Ришелье, владелец родового поместья…

Но все это там – во Франции.

А здесь, в России? Ни родственников, ни друзей, ни крыши над головой – гол как сокол. Хорошо еще, что молодой император Александр I, товарищ по службе в Кирасирском лейб-гвардии полку, предложил ему пост градоначальника.

И Ришелье поехал в Одессу.

Нет, конечно, не так, как ездил когда-то Дерибас – в удобном возке матушки Екатерины, на собственных лошадях, со слугами и адъютантами. У Ришелье в те дни не было ни собственных лошадей, ни слуг, ни адъютантов. Он поехал один, с потрепанным чемоданчиком, на почтовых.

Итак, 9 марта 1803 года после долгого изнурительного пути первый градоначальник нашего города – Арман Эммануэль де Виньеро дю Плесси, граф де Шиньон, герцог де Ришелье – прибыл в Одессу.

Непокорная каштановая шевелюра, черные, немного печальные глаза, благородный овал лица, нос с горбинкой, своенравный изгиб губ – он был красив, этот высокий тридцатисемилетний француз, в удивительно чистом русском языке которого так неожиданно звучало грассирующее «эр-р».

В тот мартовский день, когда почтовая карета привезла Ришелье в Одессу и остановилась на покрытом грязью пустыре, считавшемся центральной площадью города, картина, представшая перед ним, поразила герцога: круто сбегающий к морю обрыв, несколько сот жалких строений и сооруженная наспех «от монарших щедрот» церквушка Николая Мирликийского…

А дальше, на север, до самого горизонта, голая степь.

Нет, не такой Ришелье представлял себе Одессу. Не такой она виделась ему в мечтах под скрип колес раздолбанной почтовой кареты.

Герцог был потрясен. Куда занесла его судьба?

И тут, наверное, произошло чудо!

В ту самую первую минуту, когда Ришелье, распахнув дверцу кареты, спрыгнул в жидкую грязь пустыря, это гиблое, на первый взгляд, место, покорило его. В ту самую первую минуту, когда глазам его явилась необозримая бирюзовая даль моря, а обласканного весенним солнцем лица коснулся аромат степных трав, Ришелье полюбил это гиблое место и дал себе слово превратить его в райский сад.

Но начинать пришлось все с нуля.

Дюк, как фамильярно стали звать его одесситы… да и мы с детства привыкли так его называть… нашел для себя небольшой одноэтажный домишко, который стал «дворцом градоначальника». Здесь, в пяти тесных комнатах, разместились… не очень, правда, понятно как… три адъютанта, несколько иностранных послов и выживший из ума глухой старик аббат Лабдан – воспитатель герцога, с которым он никогда не расставался.

Женщин там не было, как не было их и в доме Иосифа Дерибаса.

Жена Ришелье, горбунья Розалина-Сабина де Рошешуар, с которой когда-то, в 16 неполных лет, он был обвенчан, жила в Париже, а связей с другими дамами… света и полусвета… у него не было.

Почему? История об этом деликатно умалчивает.

Промолчим и мы – не наше с вами, знаете, это дело!

Все свое время Дюк отдавал городу и его многочисленным гостям – купцам и вояжерам, которые стали стекаться в Одессу, когда слава о ней и ее необыкновенном градоначальнике облетела Европу.

Дюк был действительно необыкновенным человеком. День его был расписан по минутам – с утра он принимал посетителей, объезжал город и порт, заглядывал в острог, заходил в мелочные лавки, останавливал на улице прохожих и расспрашивал о житье-бытье, а по вечерам сиживал в «кофейном заведении» и посещал вечеринки в частных домах.

Но самым главным делом его было, конечно, строительство города и порта. И вот уже по плану, начертанному мастерской рукой полковника Франца де Волана, проложены первые прямые, открытые всем ветрам улицы – Дворянская, будущая Петра Великого, и Гимназическая, будущая Дерибасовская.

И вот уже Тираспольская застроена складами и магазинами.

И вот уже на Ремесленной поселились приглашенные из Германии немцы-ремесленники, а в окрестностях города на землях, купленных у графа Потоцкого, основаны первые немецкие поселения – Гросс и Кляйн Либенталь.

И вот уже на месте того самого пустыря, на котором когда-то остановилась почтовая карета, красуется Соборная площадь – «Соборка» нашего детства. А вместо церквушки Николая Мирликийского радует взор красавец – Преображенский собор.

Насажены сады, построена «биржевая зала», устроена набережная, которая станет Николаевским бульваром, и «благородный институт», который станет Новороссийским университетом.

И вот уже более 500 судов ежегодно бросают якоря в порту. Они привозят невиданные заморские ткани, диковинные фрукты, привозят кофе, табак, халву и рахат-лукум. И уходят, нагруженные пшеницей, кожей и костью.

А в 1808-м из Парижа, Неаполя и Стамбула прибыли послы – те самые, которых Ришелье по доброте души своей приютил «во дворце».

А в 1809-м Дюк выстроил для своих одесситов театр. И не просто театр, а настоящий храм искусств – по проекту швейцарца Тома де Томона, и певцов для этого храма, так же как саженцы акации, выписал из Италии.

С тех пор по весне наш город всегда напоен ароматом акации, придающим особую прелесть звукам моцартовского «Дон Жуана», льющимся из Оперного театра как память об «устроителе города» – байроновском Дон Жуане де Рибасе.

И под эти волшебные звуки Одесса становится Одессой.

Той Одессой, в которой когда-нибудь родимся и мы. Той Одессой, которую мы любили и которую не в силах забыть.

Прошло одиннадцать лет.

27 сентября 1814 года Дюк покинул Одессу.

Тысячи одесситов «со слезами и воплями» провожали его до заставы.

Дюк покинул Одессу и… остался в ней навсегда.

Остался в легендах, остался в душах людей.

Остался на Николаевском бульваре, где у начала Бульварной лестницы стоит его бронзовый памятник. Лицо первого градоначальника обращено к морю, к гавани, в которую со всего света заходят корабли. Здесь, у Дюка, по утрам гуляют молодые матери с колясками, а по вечерам собирается молодежь.

Одесситы не забывают Дюка. И немалую роль в этом играет память о его благородстве и толерантности: католик по вероисповеданию, он никому не мешал жить по своим обычаям – ни православным, ни мусульманам, ни иудеям…

Одесса и евреи

Евреи появились в Одессе в те давние времена, когда наш город еще был крепостью, носившей имя Гаджибей. Об этом свидетельствует почти стертая надпись на одном из камней кладбища, затерянного на обрыве Хаджибеевского лимана: «Здесь спрятана женщина набожная, г-жа Двося, дочь (слово стерто) рабби Абрама (слово стерто, вероятно, «скончалась») первого числа (слово стерто, вероятно, «месяца») Адар 5530 года (от сотворения мира, то есть где-то в марте 1770-го)».

И далее на иврите: «Да будет душа ее присоединена к сонму вечно живущих».

По ревизии 1795 года, в Одессе проживали «150 евреев мужска и 96 женска пола», а к средине XIX века из 400 тысяч жителей евреи уже составляли около 125 тысяч.

Еврейская община Одессы существенно отличалась от традиционных еврейских общин. Это касалось и внешнего вида, и языка, и соблюдения религиозных предписаний[24].

Многонациональный характер города-порта, интенсивность его светской жизни с явно выраженной торговой спецификой оказывали огромное влияние на его жителей, в том числе и на евреев. Вместо традиционной черной одежды одесские евреи носили одежду европейского покроя, брили бороды, общались между собой на русском и чаще посещали Оперу, чем синагогу.

И нечего удивляться, что религиозные евреи, приезжавшие «по торговым делам», поражались существующему здесь «разврату» и говорили, что «на сорок верст вокруг Одессы полыхает геенна огненная».

За несколько лет до того, как переселиться в наш город и полюбить его, Мендле Мойхер-Сфорим писал другу: «Ничего не скажешь, Одесса город красивый. Жаль только, что людей здесь нет! Посуди сам, можно ли здешних жителей назвать людьми?.. Ты взгляни только, как на бульваре мужчины ходят с бабенками под руку! Ведь это же срам!»

Но одесские евреи мало внимания обращали на эти обвинения – они наслаждались жизнью. Летними вечерами они дефилировали по Дерибасовской и Николаевскому бульвару, сиживали в кафе, покуривая, несмотря на субботу, и в зависимости от сезона то «прихлебывая» ароматный турецкий кофе, то «тая» вместе с божественным одесским мороженым.

И сидящий за мраморным столиком в кафе Фанкони еврей Иосиф Тырмос ничем не отличался от сидящего за тем же столиком его лучшего друга – грека Василия Хиони.

В этом было еще одно важное отличие еврейской общины Одессы: она была неотъемлемой частью всего населения. Ближайшими соседями евреев часто оказывались люди другой веры. Еврейская больница на Молдаванке принимала на лечение всех больных, еврейский сиротский дом давал пристанище всем осиротевшим детям, а еврейская столовая отпускала обеды всем голодным.

Казалось, что в этом благословенном городе, где витал еще благородный дух Дерибаса и Ришелье, нет и не может быть ненависти к евреям.

Но так только казалось. И именно в Одессе в 1821-м разразился первый в России еврейский погром. И не важно, что послужило причиной – конкуренция между лавочниками или слухи об участии евреев в убийстве патриарха в Константинополе.

Важно то, что в этом грязном деле, кроме прибывших из Константинополя моряков, участвовали и «добрые» соседи: те, которые многие годы жили бок о бок с евреями, те, которых бесплатно лечили в Еврейской больнице, те, которых бесплатно кормили в еврейской столовой.

Погром 1821-го стал предвестником многих еврейских погромов – погромов 1859, 1871, 1881-го и, наконец, предвестником зверских убийств 1941-го, совершенных во время оккупации в «Городе Антонеску».

Да, в Одессе, казавшейся надежной пристанью для евреев, не раз и не два бывали погромы. И, вместе с тем, в XIX и даже частично в XX веке евреи продолжали стремиться в этот благословенный город.

Так в средине XIX века ветер Истории занес в Одессу прадедов Ролли и Янкале. И трагическая судьба их семей, как капля морской воды – микрокосм, повторяющий суть бурных вод Мирового океана, – повторила судьбу евреев Одессы.

Столетняя история их семей – это история евреев Одессы.

На Молдаванке музыка играет…

После поражения в Крымской войне Бессарабия, бывшая ранее частью Российской империи, отошла к румынским княжествам. И каких только бед не пришлось пережить живущим на этой земле евреям – травлю, погромы, депортации…

В то же время в России, казалось, повеяли новые ветры. Реформы императора Александра II не обошли стороной и евреев.

Слухи о «сладкой жизни» евреев России достигли Бессарабии, и евреи Бессарабии стали собираться в дорогу. Продав за бесценок какое-никакое имущество, они погрузили узлы на запряженные мохнатыми лошаденками каруцы, посадили поверх них детишек и отправились в Одессу искать «свое еврейское счастье».

Несколько суток и более ста километров пути по грязи старого Бессарабского тракта, и вот она наконец – Одесса!

Но что это? Застава закрыта, въезд в город запрещен…

Нет, конечно, городские власти как будто бы были рады переселенцам, но огромный поток бессарабских евреев испугал одесситов.

Ну подумайте сами! На элегантных улицах Одессы, на ее площадях и обсаженных белой акацией бульварах, где по проекту Франциско Боффо уже возведен Воронцовский дворец, где гордо красуется Преображенский собор и Оперный театр, где по вечерам по Дерибасовской дефилирует нарядная публика, вдруг обоснуются облепленные грязью каруцы?

Будут мычать коровы, ржать лошади, реветь давно не мытые дети?

Будет вонять навозом?

Нет! И еще раз нет!

Бессарабских евреев не пустили в город.

Переселенцы вынуждены были расположиться за городской чертой.

Территория эта была, на самом деле, вполне пригодна для жизни.

Она представляла собой огромную, богатую родниковой водой низину, так называемую Водяную балку. С годами ее стали называть Молдаванка.

Молдаванка почти с первого дня ее возникновения стала каким-то цельным самобытным миром. Красочный конгломерат ее жителей, их легкий нрав, веротерпимость и не всегда законные занятия придавали ей какой-то особый пряный аромат. Молдаванка, пожалуй, была больше Одессой, чем сама Одесса.

Одесские аристократы – всякие разные снобы с Дворянской и Дерибасовской – смотрели на Молдаванку свысока и в то же время гордились ею. И если Одесса прославила Молдаванку, то Молдаванка еще в большей степени прославила Одессу.

Но почему, спросите вы, мы уделили так много времени рассказу о Молдаванке?

А потому, что одним из первых переселенцев, прибывших в средине XIX века на Молдаванку, был Мордехай Бошняк – прадед Янкале.

Мордехай поселился не где-нибудь, а в самой «престижной» части Молдаванки – на Прохоровской. И дом построил не как-нибудь, а по типовому проекту самого Франциско Боффо.

Сегодня дом Мордехая выглядит не очень презентабельно. Но по тем временам это было прекрасное сооружение с приподнятым аттиком, классическими карнизами и массивными деревянными воротами.

Старая адресная книга «Вся Одесса» сохранила имена домовладельцев Молдаванки и среди них: «Бошняк Морд. Мовш. Прохоровская 11, дмвл.».

Мордехай был, как видно, состоятельным человеком – вскоре он открыл магазин флотской одежды в городе – на Военном спуске.

Военный спуск, уже замощенный привезенной из Италии брусчаткой, был в те годы главной транспортной артерией, соединявшей центральный рынок Привоз с Практической гаванью порта. Здесь, в этом новом одесском порту, уже развевались флаги со всех концов земли, скрипели лебедки, звенели цепи, звучали команды «Вир-р-ра! Май-на!» и виртуозная ругань морского люда. А когда по ночам затихал порт, весь этот морской люд, жаждущий развлечений, выплескивался на манящий огнями Военный спуск.

Здесь, на Военном спуске, было бесчисленное множество всяких погребков, кабачков и обжорок, где можно было угоститься жареными бычками и упиться до потери сознания бессарабским вином. Бесчисленное множество всяких сомнительных «меблирашек» и даже вполне официальных бардаков, где дорогих гостей приветливо встречали доступные женщины. Бесчисленное множество всяких магазинов и магазинчиков, лавок и лавочек, где можно было не только купить все на свете – от якорных цепей, до ленточек для бескозырок, но и продать абсолютно все – от краденого брильянтового колье до рваной тельняшки.

Матросскому люду здесь было раздолье. Но и богатые господа с Дерибасовской и Дворянской не гнушались ни здешними развлечениями, ни здешними магазинами, заваленными дешевыми «импортными» товарами.

Удивительно, но большинство хозяев всех этих заведений были евреями.

Не смейтесь, пожалуйста, но корабельные маклеры – это Розенфельд и Розенблит, торговцы корабельными принадлежностями – это Маргулис, Израильсон и Лехтцинд, торговцы готовым платьем – Брустейн, Хаймович и Цукерман, а хозяин съестной лавки… О, это весьма уважаемый месье Шмуэль Фридман…

В эту пеструю мозаику легко вписался Мордехай Бошняк.

Магазин его процветал, хотя окружение было несколько, скажем, «экзотическим». В том самом доме № 4, где помещался его магазин, располагались и меблирашки пани Барбары Заржицкой. А в соседнем доме № 2, принадлежащем мадам Хае Шварцер, за балконами под полосатыми маркизами шумел портовый кабак и соблюдали достойную тишину комнаты для свиданий.

Весело! Но это Военный спуск.

Это Одесса средины XIX века.

Экзотика немало способствовала процветанию всех заведений Военного спуска и, в частности, процветанию магазина флотской одежды Мордехая.

Шли годы. Подрастали сыновья – Иосиф, Рафаил и Давид.

И вот уже старшему Иосифу пришло время жениться. И невеста сыскалась ему —17-летняя мейделе по имени Слува, дочь делового партнера – Мили Тандета.

Мастерская Тандета пошивала ту самую флотскую одежду, которую продавал Бошняк, и помещалась она тут же на Военном спуске, в двухэтажном доме, принадлежавшем некогда князю Гагарину, а теперь вот господину Зонштейну.

Пробил час, и Слува вышла замуж за Иосифа.

Свадьбу сыграли знатную. Настоящую. Еврейскую.

Вот уж играла музыка на Молдаванке!

Конец «Вороньей слободки»

Молодых поселили в отцовском доме на Прохоровской, благо, места хватало и в доме, и в пристроенных к нему флигелях.

Жили счастливо. Пошли дети: сначала дочери – Циля, Фаня и Аня, а потом и сын, названный в честь ушедшего в мир иной деда Тандета – Милей.

И все бы хорошо. Но грянул грозный 1920-й.

Вы помните, как 7 февраля 1920-го по обледенелой брусчатке мостовых процокала конница Гришки Котовского?

В тот день закончилась веселая жизнь Военного спуска – разгромили его, как «Воронью слободку». Только перья летели из пуховых перин пани Барбары Заржицкой, да ветер гнал к морю лоскутья полосатых маркиз мадам Хаи Шварцер.

Кануло в пропасть, исчезло имущество Мордехая – все его магазины и здесь, на Военном спуске, и на Александровском проспекте, и на Толкучем рынке. Самого Мордехая к тому времени уже не было в живых, а взрослые сыновья его – Иосиф, Рафаил и Давид – сразу же были арестованы и сгинули в Доме на Маразлиевской.

Слува осталась одна. Дом на Прохоровской национализировали, а ее с четырьмя детьми поселили во флигеле, в небольшой квартирке на втором этаже. Теперь никто и не вспоминал, кому когда-то принадлежал этот дом. И только дворник Прокоша, много лет проработавший у Бошняков и исправно получавший на праздники свой рубль на водку, завидев Слуву, сдергивал с головы картуз и кланялся.

Прошло еще десять лет – настал 1930-й.

Одессу трудно было узнать. Разруха. Голод.

Старшая дочь Циля ничем не может помочь семье – она инвалид, младшая Анечка хоть и окончила гимназию, все никак не может определиться в жизни, а сын Миля еще подросток. Вся надежда на среднюю дочку – Фаничку. А у той как раз что-то не сладилось в семейной жизни, и она на сносях вернулась домой к матери.

Здесь, на Прохоровской, 11, в старом доме Мордехая Бошняка, 3 ноября 1930 года Фаничка родила сына – Янкале.

Это радостное событие ухудшило и без того трудное положение семьи. Фаничке пришлось бросить учебу и пойти работать секретарем-машинисткой в Еврейскую больницу. Но зарплата ее была ничтожной, и Слува в отчаянье приняла решение отправить младшенькую за границу – в Харбин. Там, в Харбине, у нее был родной человек – старший брат ее Барух, сын покойного Мили Тандета.

Как и почему Барух оказался в Харбине – это отдельная длинная история, не имеющая прямого отношения к нашему рассказу. Но устроен он был хорошо, владел, как когда-то отец его, магазином готового платья, и Слува была уверена, что он поможет ее девочке. Не чужой ведь!

Анечку собрали в дорогу. Плакала старая Слува. Плакали сестры.

А в Харбине…

А в Харбине все сложилось не так, как виделось, как мечталось. Много горя пришлось хлебнуть избалованной одесской гимназисточке. И в конце концов она вынуждена была согласиться на брак с богатым вдовцом, годившемся ей в отцы. Муж, правда, оказался порядочным человеком и любил ее по-отечески. А она, после всех перенесенных испытаний, чувствовала себя Синдереллой, в полном смысле попавшей из кухни во дворец.

Но сказка длилась недолго – в 1935-м СССР продает КВЖД и возвращает всех советских граждан на Родину.

Счастливые «харбинцы», как теперь стали их называть, поехали домой. Весело, с песнями, на особом поезде, украшенном флагами и снабженном багажными вагонами для нажитого за границей добра.

Но… как только этот особый поезд пересек советскую границу, веселье кончилось: багажные вагоны отцепили, добро конфисковали, а «харбинцев» объявили японскими шпионами и арестовали.

Все они, за малым исключением, погибли.

Анечка, как советская гражданка, тоже подлежала эвакуации.

Правда, на том, удобном на первый взгляд поезде «харбинцев» она не поехала, а отправилась на пароходе, а посему живая и невредимая добралась до Одессы.

Но какая это была Одесса?

На дворе был кровавый 1937-й.

В городе правил бал Большой террор.

Сталинские «националы»

Начальной точкой Большого террора можно условно считать тот роковой день, когда Сталин спустил с цепи Ежова.

Теплым осенним вечером 25 сентября 1936 года вождь, отдыхавший в Сочи, отправил Молотову, остававшемуся в Москве «на хозяйстве», телеграмму: «…Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначить т. Ежова на пост наркомвнудела…»

Ежов был назначен, и… началась «ежовщина».

Не следует, впрочем, забывать, что Ежов, при всем к нему отвращении, был всего лишь марионеткой – исполнителем воли властителя.

История знает немало кровавых властителей. Взять хотя бы царя Ирода, правившего Иудеей в IV веке до н. э., но даже Ирод, убивший жену свою Мариамну и собственных сыновей, кажется «пуделем» по сравнению с товарищем Сталиным.

Террор, развязанный Сталиным в 1937-м, по своей беспредельной жестокости превзошел злодеяния Ирода.

Нет, мы, конечно, не станем рассказывать здесь обо всех преступлениях, совершенных во время Большого террора.

Вспомним только одну особую акцию, направленную против так называемых «националов». И вспомним лишь потому, что эта акция прямо касается трагической судьбы наших родных и нашей личной судьбы.

«Националами», с подачи Сталина, стали называть всех граждан Страны Советов нерусской национальности, включая тех, кто долгие годы жил в России и был человеком русской культуры.

«Харбинцев» тоже считали «националами», хотя они представляли собой не «национальность» в общепринятом смысле этого слова, а некую «общность» людей, живших в силу различных причин какое-то время в Харбине.

Национальная акция была задумана широко. Сегодня уже рассекречены документы, в которых определены целевые группы репрессируемых, «лимиты» репрессий по каждой группе и даты начала репрессий по географическим регионам.

Для каждой целевой группы были установлены и «преступления», которые следовало инкриминировать ее членам, и стандартные меры наказания за каждое «преступление».

«Националы» обычно обвинялись в связях с разведкой страны их базовой национальности, в терроризме и в антисоветской агитации. А мера наказания ограничивалась двумя основными категориями: 1-я категория – расстрел, 2-я – лишение свободы на 10 лет.

Дела «националов» в суды не передавались, а решались особыми «тройками» НКВД, без участия обвиняемых и бесполезных в данном случае адвокатов. Решение «тройки» обжалованию не подлежало и приводилось в исполнение немедленно.

За 15 месяцев проведения «национальной акции», с 25 августа 1937-го до 15 ноября 1938-го, было осуждено 335 513 «националов» и большая часть из них – 247 157 – расстреляны.

Почему Сталин взялся за «националов»?

Почему приказал расстреливать?

У историков на этот счет есть различные версии. И откровенно смехотворные, как, например, «психическая неполноценность вождя», и, более близкие к истине, как необходимость «перманентной чистки» – главного условия жизнеспособности советского режима. По этой последней версии, целью акции против «националов» являлось создание атмосферы страха, подавляющей любое инакомыслие. Когда репрессии осуществляются непрерывно, а жертвы выбираются произвольно, чуть ли не по «таблице случайных чисел», ни один человек не может быть уверен в своей неприкосновенности, и это каким-то непостижимым образом укрепляет единоличную власть вождя.

Правда, в случае «националов» случайной выборки не было.

«Националы» уничтожались все до единого, тотально.

Начальник 3-го отдела УНКВД Москвы, товарищ Постель, принимавший участие в акции, а впоследствии и сам арестованный, показал на допросе: «Арестовывали и расстреливали целыми семьями, в числе которых шли совершенно неграмотные женщины, несовершеннолетние и даже беременные, их всех, как шпионов, подводили под расстрел…только потому, что они “националы”».

И тут на ум приходит известный гитлеровский эвфемизм: «очистка».

Да-да, именно «очистка».

«Очистка» русского народа от всякой иностранной «нечестии».

Сталин уже «очищал» страну от купцов и домовладельцев, от дворян и священников, от «кулаков» и «подкулачников». Теперь пришла очередь «националов».

Первый подписанный Ежовым приказ по «националам» за номером 00439 вышел 25 июля 1937 года. Он обязывал местные органы НКВД, в соответствии со спущенными «лимитами», в 5-дневный срок арестовать всех германских подданных, в том числе и политических эмигрантов. По этому приказу было осуждено 30 608 человек, из которых более 80 % были расстреляны.

Прошло около месяца, и 11 августа 1937-го вышел второй приказ, под номером 00485, предписывающий начать операцию против поляков, и в течение 3-х месяцев было арестовано и осуждено 139 835 поляков.

А дальше настал черед и всех остальных: латышей и греков, румын и финнов, норвежцев, эстонцев, литовцев, персов, мингрелов, японцев, корейцев, китайцев…

Каждая национальность в свое время, по своему приказу.

Евреи, кстати, отдельной национальностью не считались, по их поводу никакого специального приказа не было. Они входили в состав каждой из национальностей: польские евреи, немецкие евреи, греческие евреи.

Особенно сложное положение было в Одессе, поскольку здесь почти в каждой еврейской семье были родственники за границей и каждый еврей мог быть объявлен польским, немецким, греческим и даже японским шпионом. Этим объяснялось и то, что «лимиты» по «националам» в Одессе были особенно высоки.

Приказ о «харбинцах» под номером 00593 вышел 20 сентября 1937 года, и в течение нескольких месяцев были выявлены и арестованы все разъехавшиеся по стране реэмигранты.

Все – именно так требовал приказ!

Арестовано было 46 317 человек, из них расстреляно 30 992.

Усиленно искали «харбинцев» и в Одессе. Каждую ночь по городу сновали «черные вороны», увозя в подвалы Дома на Маразлиевской удивленных людей. Все они очень скоро, не переставая удивляться, признáют себя и японскими шпионами, и членами террористических организаций, и даже диверсантами. И напишут признательные показания и назовут «сообщников»…

Дела их будут рассмотрены «тройкой», и большая часть будет приговорена к расстрелу.

«Лимиты» на расстрел – 70–80—90 % – устанавливал сам Сталин.

Александр Яковлев, председатель Центральной комиссии по пересмотру дел людей, осужденных по политическим статьям, приводит написанную рукой Сталина записку, по которой Красноярскому краю был установлен дополнительный лимит на расстрел: «Дать дополнительно Красноярскому краю 6600 человек «лимита» по 1-й категории. За И. Ст. В. Мол.».

И люди стали исчезать. Вчера человек еще был на работе, шутил с сослуживцами, встречался с друзьями, играл с соседями во дворе в домино, а сегодня его уже нет, и сослуживцы, друзья и соседи даже боятся спросить о нем.

Бабушка Слува, разумеется, не знала о выходе приказа по «харбинцам».

Но то, что многие из знакомых дочери по Харбину арестованы, наверняка знала – в Одессе слухи распространяются молниеносно.

Знала она и то, что члены семьи реэмигрантов высылались в Сибирь, а дети отправлялись в детские дома особого режима.

Опасность нависла над всей их маленькой семьей.

Выход один – Анечка должна бежать. Бежать туда, где ее никто не знает. Где нет дворника, нет соседей, которые, прилипнув к окнам, видели ее триумфальный приезд с горой чемоданов и огромным, окованным железом сундуком.

И снова Анечку собирают в дорогу. И снова плачет старая Слува.

И снова: «Все будет хорошо, моя девочка. Даст Бог, этот кошмар окончится, и мы снова будем вместе…»

Но кошмар не кончился.

После отъезда Анечки страх «разоблачения» не покинул маленькую семью.

Все они, бывшие ранее семьей купца и домовладельца, стали теперь еще и семьей «реэмигрантки». И одно только слово сварливого соседа или донос дворника мог решить их судьбу.

Этот постоянный страх наложил отпечаток на всю их дальнейшую жизнь и сыграл свою роковую роль в те дни, когда в город пришла война.

От Янкале: Откуда я взялся

Молдаванка, 26 июня 1941 г.

Когда в Одессу пришла война, мне было десять лет.

Жили мы на Молдаванке, можно сказать, даже в самом ее сердце – на углу Прохоровской и Костецкой, напротив Пожарной каланчи.

Дом этот когда-то принадлежал моему деду, а еще раньше – моему прадеду.

Прадед – Мордехай Бошняк, был купцом какой-то гильдии и у него, как в сказке, было три сына – Иосиф, Рафаил и Давид.

Старший Иосиф стал моим дедушкой, а жена его Слува – моей бабушкой.

Дом на Прохоровской был огромный. Он был построен квадратом и состоял из нескольких флигелей – одноэтажных и трехэтажных. В трехэтажных жили родственники и жильцы, а в одноэтажных была пекарня и магазины.

Внутри дома был двор с большими деревянными воротами.

Советская власть весь этот дом забрала, а нам оставила только маленькую квартирку во флигеле на втором этаже. Но и после этого нас почему-то продолжали считать домовладельцами, и я помню, как наш дворник Прокоша, встретив бабушку, снимал картуз и уважительно говорил: «Добрый день, мадам Бошняк!»

В этом доме на Прохоровской, принадлежавшем моему прадеду, я родился.

И я мог бы начать рассказ о себе словами Бабеля: «Я родился в Одессе, на Молдаванке…» и продолжить словами Утесова: «…каждый хотел бы родиться в Одессе, но не всем это удается».

Но мне удалось – я родился в Одессе, на Молдаванке.

Больше всех моему рождению радовалась бабушка – она тайком от соседей привела из синагоги старого «моэля» и по еврейской традиции на восьмой день мне сделали обрезание.

И имя дали мне по еврейской традиции: Яков-Иосиф.

Яковом звали отца моего папы – и в честь него мне дали имя Яков. А Иосифом звали отца моей мамы – и в честь него мне дали имя Иосиф. Так я стал Яковом-Иосифом. Два имени всю мою жизнь доставляли мне неприятности – вызывали недоумение и подозрительность, и я чувствовал себя неловко, как будто бы в чем-то виноват.

Бабушка Слува называла меня ласково: «Янкале».

А мальчишки во дворе называли «Янкель-Дудль» и, завидев меня, начинали орать: «Янкель-Дудль скушал штрудель!» Я очень обижался на эту дразнилку, но штрудель, сладкий пирог из слоеного теста, – очень любил. Жаль только, что бабушка пекла его редко – только на праздники. Много вкусных вещей готовила бабушка на еврейские праздники.

Песах… Бабушка приходит из синагоги. Вся семья садится за накрытый белой скатертью стол. Ярко горят свечи. Все выглядит празднично – и стол, и одежда, и лица моих родных.

Я сижу за столом вместе со всеми на маленькой подушечке, которую положили на стул, чтобы мне было повыше. Рядом бабушка. На руках у нее Зоинька – дочка дяди Мили. Нам весело, мы гримасничаем и хохочем. Зоиньки давно уже нет в живых. Ей было восемь, когда она погибла вместе со всеми евреями в 1941-м…

Я очень люблю праздники, и мне вспоминается еще один.

Однажды летом бабушка сказала, что сегодня у нас праздник – сегодня к нам приезжает Анечка.

Анечка – это младшая сестра моей мамы, а значит, моя родная тетя, и я очень разволновался. Весь день я помогал бабушке печь штрудель и готовить для Анечки постель – сам таскал тяжеленные пуховые подушки.

«Кик вус махт дер кляйнэр!» – «Посмотри, что творит этот малыш!» – смеясь, говорила бабушка моей маме.

И вот наконец приехала Анечка. Молодая. Нарядная.

Она приехала к нам из Харбина. Там, в Харбине, она жила в большом и красивом доме. У нее были даже, как у принцессы, слуги и две собаки – огромный дог и рыжий щенок боксер. Но Анечке было грустно, она соскучилась и захотела вернуться домой. Она ехала к нам долго, сначала на поезде, а потом на пароходе и привезла много подарков: четырнадцать чемоданов, большущий деревянный сундук и настоящий патефон с пластинками Лещенко.

Теперь Анечка будет жить с нами. В честь ее приезда бабушка накрыла стол, и я постарался сесть рядом с моей новой тетей. Что-то притягивало меня к ней – она была такая красивая и от нее так вкусно пахло!

Бабушка налила мне в тарелку бульон из курочки с монетками жира и длиннющей белой лапшой. Когда втягиваешь ее в рот, брызги летят во все стороны и слышно бульканье.

«Не тяни коня за хвост!» — говорит мне тетя Аня. От стыда я краснею, на глаза наворачиваются слезы.

«Посмотри, ведь это просто – набираешь в ложку немного бульона с лапшой, а затем губами сжимаешь ложку и все. Ты понял?»

Я понял и с тех пор никогда «не тяну коня за хвост».

Многому из того, что должен знать «интеллигентный» одесский ребенок, научила меня тетя Аня. Но недолго пришлось нам пожить всем вместе. Вскоре я услышал новое слово: «ре-эми-грант-ка».

Моя тетя Аня, оказывается, «реэмигрантка».

И ей нужно уезжать. И бабушка плачет и рассказывает соседям, что Анечка уезжает в Москву «продолжать образование».

Анечка сложила свои вещи в маленький чемоданчик и уехала. Часть привезенных из Харбина нарядов бабушка продала в театры – их можно было носить только на сцене, а остальные украл наш дворник Прокоша, когда в Одессу вошли румыны.

В Москве моя тетя нашла пристанище у доброй старушки Марьи Долматовны, в старом деревянном доме на Ново-Басманной. Они жили вдвоем в маленькой полутемной комнате, где Анечка, бывшая Синдерелла, давала уроки английского языка приходящим ученикам, чаще всего бесплатно. И до самой смерти своей жила моя тетя в страхе, потому что была «преступницей» – «реэмигранткой».

А у нас, в Одессе, тем временем все шло своим чередом. Я все реже вспоминал мою тетю, потому что пошел в первый класс, а потом и в школу Столярского – моя бабушка была уверена, что я стану «великим музыкантом».

У нас в семье все любили музыку. Мама и тетя Циля играли на старом бабушкином пианино Чайковского, Шуберта, дядя Миля – модную на Молдаванке «Мурку», а папа «крутил патефон», и, когда я приходил к нему в гости, мы вместе слушали оперы.

Я тоже начал учиться играть на пианино, но вскоре мне это надоело, и я стал просить маму купить мне маленькую скрипочку. Мама сначала не хотела, но потом сдалась, купила скрипочку-четвертушку и повела на экзамен к Столярскому.

В нашем доме уважали Столярского. Бабушка называла его по имени-отчеству – Петр Соломонович, и говорила, что он сын «клейзмера», и, чтобы стать «великим музыкантом», я обязательно должен у него учиться.

И вот наступил день, когда меня одели в новый бархатный костюмчик, завязали под воротничок белый бант, и я вместе с мамой отправился на экзамен к Столярскому. Мы поднялись на второй этаж старой консерватории, той, что была напротив немецкой кирхи, и устроились на стульях в большой комнате, перед залом, где проходил экзамен.

Сидели мы долго. Я даже устал так долго тихо сидеть. Но тут подошла наша очередь, и я один без мамы вошел в зал. Справа от меня стоял огромный черный рояль, за которым на круглом стульчике сидел молодой парень, наверное, учитель, а прямо передо мной на возвышении другие учителя. Один из них, как мне показалось, был этот самый бабушкин Столярский.

Он был совсем не страшный – маленький, толстый, с круглой головой и круглыми очками. Посмотрел на меня, улыбнулся и спрашивает, вежливо так, как у взрослого: «Ну-с, молодой человек, ноты вы знаете?»

«Знаю», – ответил я.

«Сейчас посмотрим. Подойдите к роялю и отвернитесь».

Я подошел и отвернулся. «Дайте ему ноту!» – приказал Столярский тому, что сидел за роялем, и я услышал ноту. Отгадать ее было совсем нетрудно – мы часто играли так с тетей Цилей.

«Какая это нота?» – спросил Столярский.

«Фа! Фа!» – радостно закричал я.

«Правильно, мальчик. А теперь, какая?».

«Си бемоль».

«Хорошо. А аккорд можете отгадать?».

«Могу!», – уже уверенно сказал я, и услышал аккорд: «Рэ фа диез ля».

«Ну, молодец!».

Потом учитель постучал по крышке рояля несколько раз и попросил меня повторить. Я повторил. «Очень хорошо, мальчик. Хватит!» — сказал Столярский.

Так я был принят в школу Столярского.

Дома нас встретила бабушка: «Этот мальчик будет-таки знаменитым!»

Но предсказанию бабушки не суждено было сбыться. Переучиваться с пианино на скрипку оказалось нелегко. От долгих упражнений болела рука, а от долгого стояния болели ноги. Однажды я даже залез под стол, и никакие уговоры не могли заставить меня вылезти и взять в руки ненавистную скрипку.

Папа пригрозил мне ремнем.

Но бабушка сказала: «Мы даф нышт уродовать ребенка!»

Так закончилась моя карьера «великого музыканта».

А вскоре нам всем стало уже не до музыки.

В Одессу пришла война.

Между-действие второе: Все дороги ведут в… Одессу

Если бы можно было, я бы хотел подъехать на пароходе, летом, конечно, и рано утром… Встал бы перед рассветом, когда еще не потух маяк на Большом Фонтане, и один одинешенек на палубе смотрел бы на берег…

Владимир Жаботинский

Карикатура на директора, или Пешком в Одессу

Одесса, 26 июня 1941 г. До трагедии евреев осталось 110 дней и ночей

Неисповедимы пути Господни.

Удивительны пути-дороги, веками приводившие евреев в Одессу.

И вызывает изумление, как не только глобальные исторические события, а иногда и мелкие, казалось бы, незначительные происшествия меняют судьбу человека.

Мы уже рассказывали вам о том, как прадед Янкале – Мордехай Бошняк – после вступления на престол императора Александра II стал одесситом.

Теперь речь пойдет о Ролли, о том, как одесситом стал ее дед – доктор Иосиф Тырмос.

История эта длинная. Но вы, как нам кажется, никуда не спешите?

В 1874 году в столице Таврической губернии, Симферополе, произошло событие, не имевшее глобального исторического значения: два местных еврейских учебных заведения – Еврейская государственная школа и школа «Талмуд-Тора» – решили объединиться. Целью этого объединения, инициированного лидерами еврейской общины, было повышение уровня образования детей, которое, видимо, оставляло желать лучшего[25].

Решение, как будто бы, правильное, но как его осуществить?

В ту пору в небольшой еврейской общине Симферополя не было раввина, обладавшего необходимыми знаниями для осуществления такой серьезной реформы, и община обратились за помощью в известный центр еврейской учености – «Бейт-Мидраш ми Вильно». Эта высшая раввинская семинария, основанная в 1847 году, готовила раввинов так называемого «нового толка» – сведущих не только в религиозных, но и во многих светских науках.

Однако, как оказалось, найти раввина, согласного покинуть «Литовский Иерусалим» и отправиться на край света в какой-то там Симферополь, было не просто. Несмотря на то что прошло уже около 100 лет с тех пор, как Симферополь стал столицей Таврической губернии, он все еще оставался глубокой провинцией.

И все же такой человек нашелся. Это был молодой, 25-летний раввин, недавно окончивший «Бейт Мидраш», Авраам Тырмос.

Дело в том, что Авраам был родом из Греции. А Симферополь, или, точнее, Симферопулюс, был основан когда-то в древности греческими мореплавателями. Здесь многие говорили по-гречески, а на центральной площади все еще журчал фонтан, сооруженный слепым от рождения Апостолом Ставропуло, который, как говорят, прозрел, омыв лицо целебной водой из бьющего на этом месте источника.

И вот, как видно, учитывая «греческую сущность» этого города, рав Тырмос согласился отправиться в Симферополь. Хотя возможно, что «греческая сущность» здесь вовсе и ни при чем, а был он, Авраам, как легендарный его соотечественник Одиссей, просто любителем приключений.

От Вильно до Симферополя тысячи километров, и прежде чем пуститься в путь, Авраам решил заехать домой, в Афины, где не был уже много лет из-за мучительного разрыва с отцом.

Отец Авраама – Иосиф Тырмос – известный в городе врач, жил в комфортабельном особняке на Плаке.

Греческая медицина всегда занимала особое место в мире. Начало тому положил Алкмеон Кротонский, который еще в VI веке до н. э. ввел понятие о здоровье как о гармонии сил природы в человеческом организме. Врачи, как и скульпторы, в Греции принадлежали всегда к самой привилегированной части общества и были, в большинстве своем, очень богатыми людьми.

Доктор Иосиф Тырмос, видимо, не был исключением. И, как многие люди его круга, несмотря на иудейское происхождение, вел светский образ жизни. Он не носил традиционной еврейской одежды, не соблюдал субботу, не посещал синагогу и не лишал себя удовольствий, которые в те времена предоставляли своим гражданам Афины.

Жизнь улыбалась Иосифу.

И только старший, любимый сын его Авраам омрачал ее.

Аврааму претила светская жизнь отца. С каждым днем его все больше и больше привлекала религия. И однажды, наговорив много горьких слов отцу и выслушав от него еще больше, Авраам ушел из родительского дома. Покинул свою солнечную родину ради суровой северной страны и трудных лет учебы на чужом ему языке иврит в «Бейт-Мидраш ми Вильно».

Прошли годы. И вот теперь он возвращается в Афины, чтобы примириться с отцом и получить его благословение.

Нет-нет, они не плакали при встрече. Иосиф, скорее всего, не простил сыну отказа продолжить афинскую династию врачей, но все же благословил его и проводил до Пиреуса, откуда на греческом торговом судне тот отправился сначала в Одессу, а затем на российском прогулочном – в Ялту.

От Ялты до Симферополя уже «всего ничего» – только через Ай-Петри перевалить…

Симферополь, представший глазам молодого раввина, ничем не напоминал знакомые ему города – суровый красавец Вильно, сверкающие Афины и празднично-элегантную юную Одессу.

Пыльные, лишенные названий улицы, глинобитные домики, мусульманские мечети, развалины древнего скифского городища – весь этот антураж навевал уныние. Тем не менее Авраам очень быстро вошел в жизнь этого города, получил пост инспектора Объединенной гимназии и стал так называемым «казенным раввином», фактически главой общины.

В его обязанности входило «объяснение законов Российской империи и разрешение, возникавших в оных, недоумений», ведение книг записей рождений и смертей, а по праздникам – чтение проповедей в синагоге. Он женился, построил комфортабельный дом в центре города, а затем еще один, на берегу моря в Коктебеле, и стал уважаемым человеком, бессменным членом различных государственных комиссий. О нем нередко писали в местных газетах. Так и о смерти его – 24 июля 1916-го – в газете «Еврейская жизнь» была опубликована большая статья, освещавшая панихиду, на которой держал речь «сам рав Диамант», и оповещавшая читателей, что в память Авраама Тырмоса учреждена стипендия, которая даст возможность трем лучшим ученикам еврейской гимназии продолжать образование. Именно эта особая, скажем так, «публичность» Авраама позволила его правнучке Ролли так много узнать о своих «корнях».

У прадеда Авраама было два сына. Старший – Александр, гордость отца, получил образование в Германии и, по слухам, в советские времена был одним из создателей Киевской электросети. Судьба его оказалась обычной для личностей такого масштаба – в ноябре 1937-го он был арестован и сгинул где-то в ГУЛАГе.

Упомянули об этом мы только вскользь, поскольку нас в данном случае интересует младший сын Авраама – Иосиф.

Иосиф, названный так в честь афинского доктора Иосифа Тырмоса, в отличие от брата его, Александра, был, что называется, «непутевый». Нет-нет, учился-то он прекрасно, но никаких авторитетов не признавал и особое неприятие его вызывал образ жизни отца.

Казалось, что весь «афинский сценарий» повторяется.

Сын снова восстает против отца. Только на этот раз от религии уходит сын.

С точки зрения Авраама, сын вел себя безобразно – делал все, «чего хочет его левая нога» – последним его «художеством» стала карикатура на директора гимназии. Карикатура талантливая, злая, нарисованная для всеобщего обозрения мелом на классной доске.

Скандал был ужасный!

Сына Авраама Тырмоса выгнали из гимназии!

Стыд и гнев обуяли Авраама.

Разговор его с сыном так же, как тот, давнишний, разговор его с отцом, получился тяжелым. И в какой-то момент Авраам не сдержался и… выгнал сына из дома.

А сын? А сын его поступил точно так же, как некогда поступил он сам.

Собрал вещички в маленький узелок, кликнул любимую собаку, взял палку и отправился…

Как вы думаете куда?

Ну, да, конечно, вы угадали.

Иосиф отправился в Одессу. Пешком.

И, как ни странно, дошел.

Так, летом 1885 года Иосиф Тырмос-младший – дед Ролли – стал одесситом.

Лекарь – внук лекаря

Как гласит семейная легенда, покинув родительский кров, Иосиф пошел в горы и по заросшему лесом склону взобрался на вершину Ай-Петри к водопаду Учан-Су.

Дорогу он знал хорошо – каждый год с наступлением лета вся семья их ездила по этой дороге в Коктебель. Спустившись от водопада к морю, Иосиф нанялся юнгой на первый попавшийся корабль и в один прекрасный день очутился в Одессе на пресловутом Военном спуске.

Отсюда жизнь 17-летнего сына симферопольского раввина могла повернуться в любую сторону. Но она повернулась так, как повернулась: Иосиф поступил на недавно открывшийся медицинский факультет Новороссийского университета, закончил его с отличием и стал врачом.

В эту историю трудно поверить!

Ведь юноша прибыл в совершенно чужой для него, необычный город без денег и без единого родного или хотя бы знакомого человека!

Семейная легенда на этот счет сохранила несколько версий. По одной из них, озвученной самим Иосифом, он всего добился сам: поступил учеником к столяру, стучал молотком день и ночь и этим зарабатывал себе на жизнь и на учебу.

Так ли это или все-таки Авраам помог ему закончить университет – сегодня уже не имеет значения. Важно лишь то, что Иосиф Тырмос действительно стал врачом, и жаль, что афинский дед его не дожил до этой минуты.

Давняя мечта старого лекаря Иосифа Тырмоса осуществилась: внук сделал для него то, чего не пожелал сделать сын.

Внук, носящий к тому же его имя – Иосиф Тырмос, продолжил династию врачей, и тем самым как будто бы продолжил его жизнь.

Одной из знаковых вех этой жизни стала женитьба на Иде, дочери Якова Перкеля – богатого негоцианта, владельца фирмы «Колониальные товары».

Ида была красивой девушкой – миниатюрная брюнетка с огромными синими глазами, но вот ума ей явно не хватало, и нелегко ей, наверное, было быть женой такого неординарного человека, как Иосиф.

А Иосиф, между тем, оставался все тем же Иосифом, как в детстве, и снова делал все, «чего хотела его левая нога».

Нет, конечно, он много работал, принимал больных и на Дворянской, 14, в собственном двухэтажном доме, полученном, кстати, в приданое за Идой, и на Александровском проспекте, 25, в «хирургической клинике с постоянными кроватями», которую он держал вместе с коллегами – Ауслендером и Маргулисом, и на Хаджибеевском лимане в грязелечебнице.

Как специалист по «мочеполовым болезням», он был очень востребован, особенно среди страдавших этими «стыдными болезнями» офицеров всех перебывавших в Одессе белых, зеленых и красных армий, и для того, чтобы попасть к нему на прием, следовало записаться заранее по телефону, номер которого в те давние времена состоял всего из четырех цифр: «16–29».

Но работа никогда не являлась главной для Иосифа.

Иосиф спешил жить. Любил вкусно поесть у Фанкони, любил красивых женщин, породистых собак, породистых лошадей и новую свою игрушку – одно из первых в Одессе авто. Он сам водил автомобиль, что было редкостью по тем временам. И еще большей редкостью было то, что за рулем этого странного, на наш взгляд, авто можно было увидеть его 17-летнюю дочь Ролли.

Да-да – одна из дочерей Иосифа носила имя Ролли.

У Иосифа было три дочери. Старшая – типичная одесская барышня Нора, средняя – бесшабашная Ролли и младшая – Наташа, или, как ее называли, Тася.

Нора погибнет в 1942-м в «Городе Антонеску».

Ролли умрет в 1919-м от «испанки».

А Тася, та самая Тася, которая в память о сестре назвала дочь ее именем, проживет очень долгую, очень тяжелую и полную самых невероятных событий жизнь и уйдет в мир иной в глубокой старости.

Иосиф любил своих дочерей и, вообще, как сказано, любил жизнь во всех ее проявлениях. Но самой большой его страстью было море. Случалось, что он, забросив своих «высокопоставленных пациентов», уходил на кораблях РОПИТа простым судовым врачом в Константинополь, Пиреус, Александрию, а то еще дальше – в Китай и Японию и привозил оттуда всякие невиданные вещицы: африканские маски, японские нэцке, китайские вазы клуазоне и даже, однажды из Парижа, две удивительные шубы из меха обезьяны.

Тырмосы жили широко. Дом их стоял, как сказано, на Дворянской, где размещались многие заведения культурного толка: Новороссийский университет, Дворянское собрание, Частные скрипичные курсы Петра Столярского, Рисовальная школа Манылама, литературный кружок «Коллектив поэтов» и Школа танцев Казимирова, о которой Владимир Хенкин пел свои знаменитые куплеты: «Кавалеры приглашают дамов, там, где брошка, – там перед…».

На первом этаже дома помещалась клиника, на втором – девятикомнатная квартира, в которой жила семья, а под крышей, на антресолях, – горничные, гувернантки, кухарка и лакей Викентий.

Викентий служил у Иосифа много лет, с большим шиком носил его старые костюмы и очень следил за престижем «своей» семьи. Так, на торжественных приемах, объявляя о приходе очередного гостя, он обязательно добавлял к его имени какой-нибудь «благородный» титул, и старенькая тетя Роза с Костецкой в его интерпретации звучала как «Мадам Чёчь Роз!»

Приемы у Тырмосов бывали часто – Иосиф любил людей, любил друзей.

Самым близким другом его был один из первых авиаторов современности, грек по национальности Василий Хиони.

Человек, к сожалению, смертен…

Василий Хиони совершил более 500 опаснейших показательных полетов, в том числе и на летательных аппаратах собственной конструкции. И именно он учил летать рыжего заику Сережку Уточкина. Но Уточкина помнят и чтят в Одессе, вот и памятник ему недавно соорудили, а о Хиони мало кто знает.

Иосиф дружил с Хиони много лет и не мог, конечно, предполагать, какой трагедией обернется эта дружба для его дочери Таси и внучки Ролли.

В августе 1927 года Иосиф с друзьями, как обычно, собрались в Ялту – на «бархатный сезон». Жену свою и дочерей он в такие поездки обычно не брал, предпочитая мужскую компанию. Но на этот раз решил доставить удовольствие недавно вышедшей замуж Тасе и ее избраннику Изе.

Погода была чудесная, море тихое, и 18 августа 1927 года «Ленин» бросил якорь у набережной Ялты. На следующее утро вся компания, верхами на нанятых у чеченцев низкорослых лошадках, отправилась на прогулку в горы. Проводником служил Иосиф. Он давно мечтал показать друзьям «свою» Ай-Петри, «свой» Учан-Су, ту «точку отсчета», откуда он, мальчишка, изгнанный из родительского дома, начал свой жизненный путь.

От Ялты до Учан-Су около шести километров. Но подъем тяжел.

Всадники долго двигались по извилистой горной тропе между соснами в густом тумане. А потом как-то сразу кончился лес, уплыл туман, и они оказались на уступе огромной скалы. Над ними со стометровой высоты падала искрящаяся в солнечных лучах «летящая вода» Учан-Су. А далеко внизу белым кружевом пенилось море.

Непередаваемое, восхитительное зрелище!

Прогулка удалась. Вернувшись к вечеру на корабль, вся компания плотно поужинала и расположилась на верхней палубе. Слушали доносящуюся с набережной Ялты тихую музыку, вдыхали аромат магнолий и, прихлебывая терпкое крымское вино, любовались золотыми нитями падающих звезд.

Иосиф был счастлив.

Тронутый до глубины души этим возвращением в юность, в Крым, на Ай-Петри, он прилег возле дочери на шезлонг и заснул.

Заснул, чтобы уже никогда не проснуться.

Внезапная смерть Иосифа потрясла всю компанию.

Вернуться в начало жизненного пути с тем, чтобы завершить его – в этом была какая-то мистика.

И прав, наверное, глубоко уважаемый нами мессир Воланд: «…человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен…»[26].

«Шпионаж» в пользу Греции

После смерти Иосифа заботу о его семье взял на себя Хиони.

Особенно много внимания уделял он Тасе – как видно, не мог забыть минуты, проведенные на палубе корабля у шезлонга уснувшего навеки друга…

Летние месяцы Тася с семьей жила на принадлежавшей Хиони даче, на 10-й станции Большого Фонтана, а зимой он частенько забегал к ней в юридическую консультацию, где она, окончив Институт народного хозяйства, начала служить.

В те годы Хиони, руководитель одесской школы авиации, был человеком известным и уважаемым – в 1921-м на самолете своей конструкции он совершил первый беспосадочный перелет из Одессы в Москву, а в 1928-м был одним из первых кавалеров ордена Трудового Красного Знамени.

Но 11 декабря 1937-го вышел очередной сталинский приказ по «националам».

Вы еще не забыли об этих приказах? Мы рассказывали вам о них в связи с «харбинцами», к которым принадлежала Анечка – тетя Янкале.

По этому новому приказу, носящему номер 50215, с 15 декабря 1937 года следовало начать аресты греков.

И одним из первых арестованных в ночь на 15 декабря был Василий Хиони.

Знатного авиатора обвинили по статье 54-1а УК УССР в «шпионаже в пользу Греции». Его «судила», конечно, «тройка», и приговор был, конечно, расстрел.

В ту же ночь, 15 декабря, когда арестовали Хиони, была арестована большая группа греков – потомков Дмитрия Инглези – крупного негоцианта ришельевской эпохи, бывшего с 1818-го по 1821-й городским головой Одессы.

Вместе с ними была арестована… нет, вы не поверите!.. вместе с ними была арестована Лиза, бабушка Ролли – мать ее отца Изи[27].

Так сталинская акция против «националов» уже тогда, в 1937-м, каким-то невероятным образом связала судьбы Ролли и Янкале.

Арестованная по обвинению в «шпионаже», 60-летняя бабушка Лиза была типичной еврейской «идише-маме», посвятившей свою жизнь семье, и единственным ее «преступлением» была дружба с семьей Инглези.

Во время ареста Лизы сотрудник 3-го отдела УГБ товарищ Китайгородский, по ордеру № 3307, провел тщательный обыск в ее квартире, и, согласно имеющемуся у нас протоколу, основными вещественными доказательствами ее «шпионской деятельности» оказались две заграничные открытки, десять заграничных патефонных пластинок и… «разливная ложка белого металла».

Невероятно, но «дело» бабушки Лизы, ввиду его особой серьезности… шутка ли – «групповуха»!.. рассматривалось на самом высоком уровне с участием товарищей Вышинского и Ежова.

Из протокола Комиссии НКВД и Прокуратуры СССР,

№ 24 от 31 января 1938 г.

Присутствовали:

1. Народный комиссар Внутренних дел Союза ССР, тов. Ежов

2. Прокурор Союза ССР – тов. Вышинский

Слушали:

Материалы на лиц, обвиняемых в шпионской, диверсионной и националистической деятельности, представленные Управлением НКВД по Одесской области в порядке директивы НКВД № 50215 от 11 декабря 1937 года.

В протоколе, подписанном Ежовым и Вышинским, фигурируют 98 человек, в большинстве своем греки, 29 человек приговорены к расстрелу, остальные 68 – к заключению в лагеря на 10 лет.

Хиони нет в этом списке. Видимо он, «птица высокого полета» – в прямом смысле этого слова – заслуживал отдельного заседания комиссии НКВД, а может быть, и более «высокой» подписи.

Но расстреляли его вместе со всеми греками – 14 февраля 1938 года.

Так что в тот день расстреляно было не 29, а 30 человек.

Из «шпионской группы» бабушки Лизы были расстреляны двое: Георгий Савоста и Агафья Сапелкина. А бабушке повезло – она, как указано в 36-й строке протокола, за свою «контрреволюционную деятельность», в которой почему-то не созналась, получила «всего» 10 лет.

Отсидев 17 месяцев в одесской тюрьме, бабушка Лиза 21 июля 1939-го пошла по этапу в Казахстан, в город Караганду, в печально известный КАРЛАГ № 2.

СПРАВКА

КАРЛАГ НКВД СССР, 10 декабря 1939 г.

Брейтбурд Л. Х., осуждена Ос. совещанием НКВД СССР 11.02.39 на 10 лет.

Отбывает срок с 15. 12.37 г.

Работает поваром, работает хорошо, пищу приготовляет вкусно и своевременно, помещ. содержит в чистоте.

Нач. (неразборчиво).

Бабушку Лизу, так и не уразумевшую, в чем она, собственно, должна была признаваться, еще мучили на допросах в Доме на Маразлиевской, когда 17 января 1938 года арестовали… Тасю.

Принято считать, что в 1938-м террор уже начал затихать. По крайней мере, за весь этот год было арестовано всего 638 509 человек, тогда как в прошлом 1937-м это число составило 936 750. Расстрелы, однако, продолжались: 326 618 человек в 1937-м и 353 074 – в 1938-м. [ГАРФ, Ф9401, оп. 1, д. 4157, л. 201–205, рукопись.]

Да и аресты греков не прекращались.

И хотя официальным обвинением Таси являлась «преступная связь с резидентом японской разведки» – секретарем японского консульства Чэмурой, причиной ареста, была несомненно дружба с Хиони.

Почти каждый допрос ее касался Хиони[28].

Допросы шли ежедневно, а вот следователи менялись – вначале это был оперуполномоченный 3-го отдела УНКВД Максимов, его сменил некто Каганер, а когда Каганера арестовали и расстреляли, в дело включился товарищ Собко.

На первых допросах Тася все отрицала, но после побоев начала давать «признательные показания».

Из протокола допроса обвиняемой Тырмос Н. И.

от 23 марта 1939 года

Допрос вел оперуполномоченный УНКВД Собко.

Вопрос: Чем вы желаете дополнить свои показания?

Ответ: Я желаю уточнить свои показания в части знакомства с Хиони. Я показывала, что познакомилась с Хиони в 34 году при найме дачи. Теперь я вспомнила, что в действительности я познакомилась с Хиони еще в 27 году на пароходе по пути в Крым, куда я с мужем сопровождала моего больного отца. После этого я до 34 года Хиони никогда не встречала.

Вопрос: Кто познакомил вас с Хиони?

Ответ: На палубе стояла группа врачей, в том числе и врач Кригер, Розен, Гигелашвили, мой отец, и кто-то из них, кажется, мой отец, познакомил меня и моего мужа, Брейтбурда Исидора Самойловича, с Хиони.

Подписи: Тырмос, Собко, 23 марта 1939 г.

Тася, конечно, лгала в своих «признательных показаниях». И относительно Хиони, с которым она познакомилась не в 34-м и не в 27-м, а, видимо, в 1911-м, будучи еще ребенком. И относительно секретаря японского консульства Чэмуры, который, вопреки ее утверждениям, конечно, бывал у них в доме и даже имел обыкновение, сидя под олеандрами на балконе, наслаждаться ароматным «колониальным» чаем со свежими булочками – кулинарным шедевром бабушки Лизы.

Но шпонкой Тася конечно же не была.

Никакой.

Ни греческой, ни японской.

Как не была шпионкой бабушка Лиза, как не был шпионом создатель первых летательных аппаратов Василий Хиони.

Тася не была шпионкой, но…

Но если хорошенечко покопаться в ее жизни, то было в ней нечто такое, что в те времена могло привести эту жизнь к концу.

«Аз», «Буки», «Веди»

Это может показаться невероятным, но в 1920-м Тася, 17-летняя еврейская барышня – ученица престижной женской гимназии Ольги Кандыба, являлась членом подпольной белогвардейской организации «Азбука».

Этот сногсшибательный факт раскопал в секретных архивах НКВД создатель одесского Литературного музея Никита Брыгин[29].

История «Азбуки» малоизвестна. Все материалы, касающиеся этой организации и сегодня, почти через 100 лет после ее разгрома, засекречены.

«Азбуку» создал в октябре 1918-го в Киеве Василий Шульгин.

И тут нужно сказать несколько слов о Шульгине. Хотя для того, чтобы познакомиться с этим удивительным человеком, «нескольких слов» будет наверняка недостаточно.

Шульгин – это знаковая фигура в российской истории или даже, как говорят, «парадокс российской истории». Талантливый журналист, талантливый оратор, баснословно богатый человек, Шульгин, по рождению и по воспитанию, был монархистом. И вместе с тем, именно он 2 марта 1917-го в Пскове принял из рук императора Николая II отречение от престола.

Бессменный редактор одной из популярных антисемитских газет – «Киевлянин», Шульгин был антисемитом. И в то же время в самый разгар ритуального «дела Бейлиса» выступил с большой газетной статьей в защиту евреев. Тираж был, естественно, немедленно конфискован, а сам Шульгин три месяца просидел в кутузке.

Три месяца за евреев в кутузке! Круто!

Трудно понять и осмыслить поступки этого человека.

Всегда – в бою! Всегда – в эпицентре событий!

В мае 1920-го Шульгин объявился в Одессе.

Впрочем, слово «объявился» не очень удачно в этом случае.

Не «объявился», а «затаился». Как и почему это произошло – длинная история. Шульгин подробно рассказал ее в романе «1920»[30].

Революция отняла у Шульгина все: поместья, заводы, земли. Отняла у него газету, отняла блестящую карьеру – кто знает, каких высот алкал он достичь?

Революция была для него катастрофой. Он мог бы, конечно, как многие его друзья бежать за границу. Но не сделал этого.

И вот теперь он в Одессе. В большевистской Одессе.

Удивительно, но этот период в жизни Шульгина почему-то почти не известен. Он жил на окраине города, неподалеку от Куликового поля, на втором этаже дома номер 6 по Пироговскому переулку, в квартире 19. И, несмотря на поддельные документы, чувствовал себя в относительной безопасности, поскольку считалось, что лидер русских монархистов давно «почил в Бозе». По слухам, им же организованным, он «умер от тифа, где-то в степях Бессарабии» – об этом прискорбном событии писала даже какая-то желтоватая газетенка.

В человеке, ходившем по улицам Одессы, трудно было узнать Шульгина – элегантного аристократа с веселыми глазами и ухоженными пшеничными усами.

Теперь это был неопрятный согбенный старик, облаченный в какую-то немыслимую кацавейку и еще более немыслимую шляпу на облысевшей голове. Особенно поражала его длинная седая борода – поскольку в прошлой жизни его лишь однажды видели небритым: в трагический день отречения императора.

Впрочем, теперь внешний вид мало волновал лидера российских монархистов – все его мысли и чувства были отданы «Азбуке».

Целью этой, уникальной в своем роде, подпольной организации было возрождение Единой и Неделимой России. Филиалы ее были в Москве, Петербурге и Киеве, а руководящий центр – в Одессе. Точное количество участников осталось неизвестным, но, видимо, было весьма значительным. А верхушка включала 33 человека по числу букв славянского алфавита.

Каждый из этой верхушки был зашифрован буквой – от «Аз» до «Ять». Сам глава «Азбуки» носил кличку «Веди», а представитель «Азбуки» в ставке Врангеля в Крыму назывался «Слово».

Одесса 1920-го была идеальным местом для «Азбуки».

Одесса 1920-го…

Бандиты, налетчики, воры, фальшивомонетчики…

Кражи, грабежи и убийства случаются даже днем, а с наступлением темноты страшно на улицу выглянуть.

Одесская Чрезвычайка бандитами особенно не интересовалась. У нее и без них хватало «работы». Так что для «темного элемента» здесь было раздолье.

Эта криминальная среда была идеальным фоном для подпольной деятельности белогвардейских организаций. Белогвардейцы тысячами стекались в Одессу из захваченных большевиками центральных районов страны – надеялись бежать морем в Турцию или в Румынию. И многим это действительно удалось, но некоторые не успели и теперь искали возможности хотя бы напакостить.

«Азбука» Василия Шульгина могла предоставить им эту возможность. Да и цели ее казались святыми.

Куда уж святее: «Единая и Неделимая». И жизни не жалко!

Но Тася?

Какое отношение могла иметь Тася к «Азбуке»?

Тасю в «Азбуку» вовлек Эфэм.

Эфэм и Тася…

Какая странная романтическая история.

Полностью выпадающая из контекста окаянных дней Одессы 1920-го, трагических дней Одессы 1937-го и уж, тем более, из зловещих дней и ночей «Города Антонеску».

Итак, Одесса. 1920 год. Весна.

И ничего, что в Одессе большевики.

И ничего, что свирепствует Чрезвычайка.

После ночного дождя воздух чист, и прозрачен, и наполнен терпким запахом акаций и опьяняющим ароматом любви.

По посыпанной желтым песочком аллее Николаевского бульвара идут двое: высокий 27-летний мужчина и рядом с ним, доверчиво опираясь на его руку, тоненькая 17-летняя девушка, почти ребенок.

Это Эфэм и Тася…

Эфэм, а точнее Филипп Могилевский, племянник Шульгина, сын его родной сестры, принадлежит к верхушке «Азбуки» и обозначен буквой «Ять».

До апреля 1920-го Эфэм был редактором газеты «Единая Русь», помещавшейся на Александровском проспекте. Но по профессии он не журналист, а скульптор, и поэтому иногда проводит мастер-классы в Рисовальной школе Манылама на Дворянской. Здесь он и познакомился с Тасей, которая, как приличествует дочери доктора Тырмоса, параллельно с занятиями в гимназии училась рисованию и музыке.

По словам Шульгина, Филипп был очень красив. Особенно поражали его огромные глаза, в которых была какая-то обреченность, будто предчувствие ранней смерти. Все девочки в Рисовальной школе были влюблены в «милого Эфэма», и Тася, конечно, тоже.

А Филипп? Оставшись в Одессе без Лены – жены, сбежавшей в Константинополь, этот взрослый уже мужчина вдруг, неожиданно для себя, увлекся девчонкой, смотревшей на него влюбленными глазами и с восторгом внимавшей его «шпионским» рассказам.

То, что Тася еврейка, Эфэма, видимо, не смущало. Он сам по отцу был евреем, хотя и «принял Христа».

«История порой шутит», – пишет Никита Брыгин.

Ну действительно, разве это не «шутка»: дочь доктора Тырмоса – член подпольной организации антисемита Шульгина?!

Брыгин: «Каких-нибудь полгода назад он [Филипп Могилевский. – Авт.], вальяжный, преуспевающий, неспешно двигался вот здесь, Французским бульваром, рука об руку с милой барышней, юной поэтессой Наташенькой из «Сына Отечества»…

Они шли и болтали о пустяках. Он выговаривал ей, что ее рифмы из последних стихов… принадлежат не дамской, а писарской, прачечной поэзии, что название ее будущего сборника «Белый крест» тоже не блещет новизной, отдает фрунтом, свирелью и барабаном. А она весело хохотала и тащила его в Фанкони…»

Стихи Наташеньки действительно «отдавали свирелью»:

Пусть трелью рассыпаются весенние свирели,

Я вышью для любимого по радужной канве.

У солнечного мальчика подвешены качели

На тонких нитях радости в вечерней синеве…

Наталья Тырмос. «Белый Крест». Одесса, 1919

Личный архив авторов

Нет, Эфэм, конечно, не прав. Несмотря на «свирели», а может быть, именно благодаря «свирелям», стихи эти очень «дамские». Впрочем, вполне возможно, что те, другие, «отдающие белогвардейщиной», Тася предпочитала не вспоминать.

А Брыгин, между тем, продолжает, и мы, не полагаясь на память дочери, можем познакомиться с той ролью, которую играла Наташенька в «Азбуке». Дело заключалось в том, что доктору Тырмосу принадлежали несколько домов на Французском бульваре, купленных им в 1910 году у наследников покойного мещанина Станислава-Марьяна Криммера за 38 тысяч рублей[31].

Один из этих домов, номер 9 по Юнкерскому переулку, по своему расположению как нельзя лучше подходил для явочной квартиры.

И вот Наташенька, рисковая душа, предоставила дом своего отца в распоряжение Эфэма, то есть в распоряжение «Азбуки».

Дом этот был, конечно, не единственной явочной квартирой Шульгина. Такие квартиры были у него во многих районах города: на Внешней, на Княжеской, на Елисаветинской – в кафе «Отдых» и в доме со шпилем…

Но дом в Юнкерском переулке считался самым безопасным. Какое-то время там скрывалась даже спутница жизни Шульгина с двумя его сыновьями: белогвардейцем Лелей и вихрастым подростком Димкой.

Сам Шульгин в своих воспоминаниях не однажды вспоминает этот дом, бежать из которого в случае опасности можно было через окно.

И все же, как ни надежны были явочные квартиры и как ни верны были «верные люди», время работало против «Азбуки». Кольцо вокруг подпольщиков сжималось. О том, что Шульгин жив, Чрезвычайка наконец догадалась, и для поимки этого опасного преступника в Одессу прибыл сам Феликс Эдмундович Дзержинский.

Шпионская игра, которой так легкомысленно увлеклись Эфэм и Тася, совсем не была игрой. Многих участников «Азбуки» арестовали и в октябре 1920-го расстреляли. Среди них был Эфэм.

И только Шульгин сумел уйти от чекистов: в августе 1920-го на старой рыбацкой шаланде он и двое его сыновей переправились в Крым к Врангелю.

На этом одесская эпопея Шульгина, продолжавшаяся три неполных месяца, завершилась. Но впереди у «парадокса российской истории» оставалось еще более полувека жизни, и судьба ему уготовила много интересного, в том числе даже… кто мог предположить?.. даже встречу с Никитой Хрущевым.

О гибели скульптора Филиппа Могилевского долго шептались девчонки в Рисовальной школе, сочувственно поглядывая на Тасю. А она как-то сразу повзрослела и уже не предпринимала попыток «играть в шпионов».

Чрезвычайка ее не трогала. То ли из «пренебрежения» к незначительной роли в «Азбуке», то ли из «уважения» к доктору Тырмосу, постоянными пациентами которого, как мы уже говорили, были многие твердокаменные чекисты.

Однако имя гимназистки Наташеньки Тырмос, как и явочная квартира в Юнкерском переулке, все-таки сохранилось в архиве НКВД, в деле «Азбуки». А иначе мы знали бы о ней только по фантастическим рассказам Таси, которые всегда казались ее дочери слишком абсурдными, чтобы быть правдой.

Но нет, как оказалось, все это правда.

И май, и Эфэм, и любовь, и «Азбука».

Все это было, но было давно, в 1920-м.

А в 1938-м, когда Тасю арестовали, об «Азбуке» никто уже ничего не знал.

Слишком много крови утекло с тех пор в гараже Дома на Маразлиевской, слишком много «поколений» чекистов сменилось за это время.

Так что Тасю теперь обвиняли «только» в шпионаже на пользу двух иностранных государств – Греции и Японии.

Прямых доказательств ее преступной деятельности не было. Но этот «незначительный факт» вряд ли мог иметь существенное значение, и схлопотать бы ей лет 10 без права переписки, если бы…

Смерть Цыпленка

…Если бы Сталин не принял решения произвести «замену переменной».

И правда, пора было, пора!

«Злая марионетка», товарищ Ежов уже совершил все, что было необходимо, и вполне мог уйти со сцены, освободив это место для новой «доброй марионетки».

«Доброй марионеткой» стал Лаврентий Берия.

Историки называют Берию «сталинским монстром». И правда – наверное, так же, как Сталин, он мог без проблем залить кровью страну. Однако в те дни перед ним стояла совсем другая задача.

С приходом Берии что-то вдруг изменилось.

Аресты «шпионов и диверсантов» пошли на убыль, постановления Особого совещания стали более мягкими, и в то же время из бездны ГУЛАГа начали возвращаться недорасстрелянные «враги народа»: военачальники, ученые, артисты да и простые «преступники», так и не сумевшие понять, с какой именно иностранной разведкой они были связаны.

Под эту новую волну попала и Тася. За все свои «тягчайшие преступления» она получила всего лишь три года вольной высылки в Казахстан в славный город Кокчетав.

Как только Изя узнал, что Тасю отправили в ссылку, он принял решение ехать за нею, так же, как в царские времена ехали за мужьями жены декабристов.

Но обратите внимание, с каким комфортом ехала к мужу на каторгу воспетая Некрасовым княгиня Трубецкая: «Покоен, прочен и легок на диво слаженный возок. Шесть лошадей в него впрягли, фонарь внутри его зажгли. Сам граф подушки поправлял, медвежью полость в ноги клал…»

У Изи не было ни возка, ни шестерки лошадей. Много дней он трясся в грязном вагоне допотопного карагандинского поезда от Петропавловска до Караганды, а там еще как повезет…

И ехал он не один…

Изя вез в ссылку Ролли!

На свидание – нет, на знакомство с матерью, которую она не знала.

Ролли прибыла в Кокчетав в средине апреля 1941-го.

Кокчетав – маленький городок, затерянный в казахской степи.

В Одессе в апреле уже весна, а в Кокчетаве мороз доходит до 25 градусов, и город был завален снегом по самые крыши своих хибарок.

В зимнее время центром общественной жизни служит деревянный барак кинотеатра, в летнее – озеро Копа, на лесистых берегах которого жители варят огромных озерных раков, и во все времена – базар, настоящий восточный базар с шумом и сутолокой, с кумысом и пресными лепешками, базар, на который можно заехать на верблюде и, не слезая с него, сделать все необходимые покупки.

С давних царских времен Кокчетав служил местом ссылки «политических», а в сталинские времена сюда повалил поток «врагов народа». Говорят, что только в 1939-м в хибарках Кокчетава ютилось около 15 тысяч.

В одной из таких хибарок поселилась Тася.

Здесь было две так называемых комнаты. В первой, большой проходной, помещались хозяева с детьми и собаками, к которым в холодные ночи присоединялся теленок и несколько кур и гусей во главе с огромным кусачим гусаком Митькой.

А заднюю маленькую, в которую можно было попасть только пройдя мимо Митьки, сдали Тасе. Оплата за нее, достаточно высокая, включала мытье пола и чистку картошки, чего избалованная дочь доктора Тырмоса так и не смогла освоить.

Теперь в этой маленькой комнатушке, вместе с Тасей, папой и привезенным из Одессы игрушечным Зайцем, будет жить Ролли.

Мечта ее исполнилась – наконец-то она увидела свою маму.

Но… и здесь нужно сказать правду – «эта мама» ей совсем не понравилась!

И даже более того – они обе, мать и дочь, не понравились друг другу.

У Таси, измученной допросами, не было сил для того, чтобы подружиться с избалованной четырехлетней девчонкой. А та, в свою очередь, не желала признавать эту чужую ей женщину.

Тася совсем не похожа была на фею из сказки о Золушке, на которую она обязательно должна была быть похожа. Ролли отказывалась называть ее «мамой» и убегала из жалкой маленькой комнатушки, от страшного гуся Митьки на сопки с новоявленным другом – желтолицым казашонком по имени Сабур.

Изя, как мог, старался скрасить для дочери жизнь в этом странном для нее мире в обществе странной незнакомой ей женщины. Не имея возможности купить в Кокчетаве какие-нибудь игрушки, он купил на базаре цыпленка, надеясь, что это маленькое существо развлечет его девочку.

И правда – Ролли полюбила Цыпленка, разговаривала с ним, гладила его белые перышки, кормила из рук. Удивительно, но и Цыпленок к ней привязался. Он с радостью мчался на ее зов и с удовольствием дремал у нее на коленях.

А с Тасей отношения не налаживались. Ролли почти ничего не ела из приготовленной ею еды и с каждым днем становилась прозрачнее. Тася, как вы понимаете, не умела кухарничать, но, понимая, что так продолжаться не может, решилась сварить для дочери бульон из курицы.

И в качестве «курицы» выбрала… Цыпленка.

Узнав о смерти Цыпленка, Ролли рыдала так горько и громко, что в маленькой их комнатушке собрались все соседки. Они стояли вдоль стенки рядком, качали желтолицыми головками и цокали лиловатыми язычками, то ли сочувствуя безутешной Ролли, то ли жалея безвременно погибшего Цыпленка.

К бульону из «курицы», конечно, никто не притронулся.

А Изя понял: нужно уезжать. Он сложил немногие их пожитки в черный чемодан, взял за руку ребенка и…

И в мае 1941-го они уже были в Одессе.

А в начале июня из ссылки неожиданно вернулась Тася.

Что-то там, видимо, произошло у них в Кокчетаве, и Тасе разрешили уехать.

Все это действительно получилось как-то неожиданно. По первоначальному плану Изя собирался вообще найти в Кокчетаве работу и пожить там несколько лет. Ведь Тася даже после окончания срока ссылки не имела права на возвращение в «режимный» город Одессу, да и бабушка Лиза отбывала свой срок неподалеку – в КАРЛАГе. Но самое главное, вдали от Одессы было более безопасно – меньше шансов быть арестованным по какому-нибудь невероятному обвинению.

Но все сложилось иначе…

Так случайное незначительное, на первый взгляд, событие – смерть Цыпленка – стало поворотным пунктом в судьбе целой семьи.

Смерть Цыпленка привела их в Одессу, к которой стремительно приближалась война.

От Ролли: Приблудная Лошадь

Одесса, 26 июня 1941 г.

К нам приблудилась Лошадь.

Нет, не так.

Сначала, вдруг, откуда-то взялась Война.

А потом уже приблудилась Лошадь и взялась Незнакомая Тася – вместе с Лошадью и Войной.

Незнакомая Тася – это на самом деле моя мама. Только я с ней не успела познакомиться, потому что Тасю, которая, как оказалось, была… шш-ш-ш!.. шпионка, арес-то-вали и посадили сидеть в тюрьму!

Правда, потом я с ней все-таки познакомилась.

Но это было уже в Ссылке.

Попасть в эту Ссылку, на самом деле, я хотела давно, потому что у нас про нее все только и говорили, только и слышно было: «в ссылку», «из ссылки»…

А теперь вот и я ехала в эту Ссылку и могла сама посмотреть, что это за Ссылка такая. И потом, кроме Таси, там живет еще моя баба Лиза, с которой я тоже не успела познакомиться, потому что она тоже… шш-ш-ш!.. шпионка.

Только она не японская, как Тася, а греческая и живет не в Ссылке, а так просто, как пионерка, в лагере.

Ссылка была далеко – и мы с папой сначала ехали на извозчике, а потом на поезде. Ехать на поезде было даже веселее, чем на извозчике. В нашем вагоне все говорили про Ссылку и ехали в Ссылку. Особенно я подружилась с одной маленькой старенькой старушкой, которая ехала к сыну, он был, кажется, не японский и не греческий, а какой-то даже немецкий шпион.

Мы ехали на поезде весь день и всю ночь, и еще день и еще ночь, и еще, и еще. Я бегала по всему вагону, болтала с маленькой старушкой и хвасталась своим Зайцем и новым вышитым карманчиком на красной ленточке, который одевался через голову. Старушке карманчик очень нравился, только она считала, что нельзя класть в него конфеты, которые я раньше держала во рту, потому что они слипнут карманчик.

Ну и что, что слипнут! Пускай себе слипают!

А еще на одной станции папа купил мне большой зеленый Огурец!

И когда наступил вечер и небо в окне стало лиловым, как чернило, а под потолком зажглась маленькая желтая лампочка, папа накрыл наш черный чемодан газетой, положил на нее этот мой Огурец, и я стала его кушать вместе с булкой и крутым яйцом. А потом папа уложил меня на верхнюю полку спать, потому что завтра нам надо было рано вставать.

Завтра мы приезжаем в Ссылку. Я стала думать про Незнакомую Тасю и, кажется, заснула.

И тут как раз и начались все эти не-прият-нос-ти-и.

Завтра еще не наступило, когда наш поезд вдруг остановился. В окошке, которое теперь было черным, как наш чемодан, замигали маленькие огоньки, и оказалось, что мы уже приехали в Ссылку. И что нам нужно быстренько вылезать, потому что, как прокричала наша проводница, «поезд стоит здесь всего три минуты!»

Пока папа собирал наши вещи, проводница надела на меня шубку и капор, выставила из вагона на снег.

И вот я стою и стою на снегу, папы нет и нет вокруг никаких людей. Только одна высокая чужая тетка. Она, эта тетка, стоит рядом со мной и ничего не говорит, только смотрит и смотрит на меня какими-то черными глазищами.

Я тоже тогда на нее немножко посмотрела.

Но больше смотреть не стала, потому что как раз в это самое время мой папа вместе с черным чемоданом соскочил с подножки, а наш поезд загудел и вроде собрался ехать куда-то в другую Ссылку…

И тут, вдруг та высокая и чужая, которая смотрела, к-аа-к прыгнет на меня, как начнет меня хватать и душить…

Я, наверное, очень испугалась, потому что заревела, еще громче, чем поезд.

А папа бросил чемодан на снег и стал меня от этой чужой отдирать.

Еле-еле отодрал!

Из письма Таси к дочери в Израиль,

6 февраля 1977 г.

«Моя дорогая девочка, почему-то мне стало очень грустно в последние дни, не знаю, увидимся ли… Ты же пойми, что не всякому на роду было написано пережить столько, сколько пережила я. Так получилось у нас все нелепо с тобой, но я тебя не виню ни в чем, да и ты, собственно, меня винить не можешь. Миллионы пострадали, и мы с тобой оказались среди них. Возможно и даже наверное, что все, происшедшее со мной в 1938 году, послужило этому твоему отчуждению и нашему разрыву…

Вокзал. 11 часов, а поезд придет в 2 ночи…

Как долго тянутся часы…

Огни. Поезд тащится еле-еле – остановился.

Я стою оцепеневшая, вижу – из вагона незнакомые люди ставят в снег маленькую фигурку в белой лохматой шубенке и в капоре. Я знаю – это моя дочь, мой ребенок, это – ты, но я не могу двинуться, я каменная, я держу в руке маленького коричневого мишку, которого я раздобыла, чтобы ты отвлеклась и не почувствовала моего волнения…

Белое существо стоит, и стою я.

Из вагона с чемоданами вылезает папа, тогда я бегу к белому существу, я на коленях в глубоком снегу, я сую тебе медвежонка, я ничего не могу говорить, я душу как-то тебя, прижимаю.

Оно, ледяное это существо, никак не реагирует, оно меня не знает, не любит, не помнит, не хочет знать меня…» [32]

Еле-еле папа меня отодрал, а потом взял на руки, вместе с валенками и с калошами, и стал успокаивать. А она все еще что-то бормотала, и, кажется, даже плакала, и совала мне в руки мишку – маленького коричневого.

Нужен мне ее мишка! У меня свой Заяц есть у папы в чемодане!

А потом вдруг оказалось, что эта чужая, которую я так испугалась, была как раз та Незнакомая Тася, с которой я так хотела познакомиться и даже приехала для этого в Ссылку.

Но Тася, когда я с ней познакомилась, почему-то знакомой не стала, а стала еще больше Незнакомой. Совсем Незнакомой.

А потом, как-то, не знаю точно как, мы с папой опять оказались в Одессе, в нашей старой квартире, в доме дедушки Тырмоса, и Тася тоже там была, потому что у нее вся ссылка кончилась и она к нам приехала. И тут откуда-то взялась Война, и к нам приблудилась Лошадь.

Лошадь к нам приблудилась сразу, как только Зина-Бензина на своей машине, которая называется «пикап», перевезла нас на дачу.

С Зиной-Бензиной я познакомилась давно.

Она каждое утро увозила папу строить Оборону, потому что была Война и на нас наступали немцы, и нужно было очень быстро строить эту Оборону, а мой папа был как раз ин-же-нер.

Папа всегда сидел в кабине рядом с Бензиной, и я, когда ездила кататься, тоже залезала в кабину к нему на колени. Но в тот день, когда мы переезжали на дачу, в кабине сидела Тася, и я ни за что не захотела залезать к ней на колени. Папа сначала сердился, а потом посадил меня в кузов, на мешок с одеялами и сам сел рядом. Так мы и поехали. Ехали-ехали и въехали на дачу.

Тут сразу вокруг нас собрались дачные дети. Всем им очень понравилось, как это я сижу так высоко, на мешке с одеялами, и они захотели узнать, как меня зовут. Я им и прокричала: «Меня зовут Ролли! Ролл-и и ни в коем случае, не Ролл-я. Ролли – это такое имя, в котором есть две буквы «л». А на конце одна буква, которая называется “игрек”».

С этого дня дачные дети стали звать меня «Роль-игрек».

Наша дача называется – «дача Хиони», потому что хозяин ее Хиони – больший друг дедушки Тырмоса. Его, Хиони этого, потом все равно арестовали, еще раньше, чем Тасю, потому что он тоже был… шш-ш-ш!.. шпион.

Все они, что ли, шпионы?

За забором Хиони была еще другая дача, которая называлась «Реске», а вот, кто он этот Реске – шпион или не шпион, я уже и не знаю.

Но на Хиони можно было бегать везде по дорожкам, а если хотелось вдруг побежать на Реске, нужно было спрашивать разрешение у Таси. Спрашивать у Незнакомой разрешение было неинтересно, потому что она всё равно никогда и ничего не разрешает. Она для того и сидит целый день на даче, чтобы не разрешать. А сама говорила, что сидит, потому что она из ссылки.

Когда к нам приблудилась Лошадь, Тасе она не понравилась, хотя Приблудная очень красивая – коричневая с белой звездочкой на лбу. Но Тася сердилась и требовала от папы: «Отправить Лошадь! Не-мед-лен-но!».

Папа не соглашался.

«Тася, – говорил он. – Идет война. Кто знает, что будет дальше. Лошадь нам просто необходима».

И Лошадь осталась. Папа привязал ее в саду, за кустами. Я очень любила эту Приблудную, и когда Тася не видела, добывала для нее сахар – огромные голубые кусища – из серого мешка, который стоял на полу и назывался: «запасы».

И эти «запасы» ни в коем случае, ну, совершенно ни в коем случае, нельзя было трогать. Но Приблудная сахар очень любила и даже тихонько ржала от удовольствия, когда я кормила ее с ладошки.

Вечером, когда Зина-Бензина привозила папу с Обороны, он отвязывал Лошадь и вел ее на аллею, к крану, поить и немножко купать.

Всю дорогу – от кустов и до самого крана – я сидела на спине у Приблудной, а за нами бежали дачные дети и дразнили меня: «Роль-игрек! Роль-игрек!» Им тоже хотелось покататься, и папа однажды посадил вместо меня одну толстенную девчонку.

Что тут было! Приблудная рассердилась, дрыгнула задней ногой и попала копытцем мне прямо в живот.

Я полетела в кусты и поцарапалась о колючки, а папа ужасно испугался и стал искать по всем дачам доктора, чтобы он посмотрел мне на живот.

На соседней даче, не на Реске, а на какой-то другой, как раз жил доктор – про-фес-сор Часовников. Он прятался там от красных.

У нас на дачах все тогда прятались. Только и слышно было, как шепчутся дачные бабушки:«Этот прячется от бомбежки, тот от красных, а тот еще от чего-то, кажется, от фронта». Тася пряталась от Ссылки, а я часто пряталась от нее – залезала на дерево, чтобы она не могла меня найти.

Часовников не хотел приходить и смотреть мне на живот. Но когда Тася ему объяснила, что «эта девочка – внучка доктора Тырмоса», согласился. Пришел, посмотрел на живот и даже потрогал его немножко. А потом похвалил Лошадь и объяснил папе, что она ни в чем не виновата, что удар был не сильный и что «вообще, не о чем говорить».

И все осталось, как было, и Приблудная Лошадь, и Незнакомая Тася, и папина Оборона, и Война.

Действие четвертое: Визит наместника Дьявола

Мы были там – мне страшно этих строк,

Где тени в недрах ледяного слоя…

Одни лежат; другие вмерзли стоя,

Кто вверх, кто книзу головой застыв…

Данте Алигьери. «Божественная Комедия»

Транснистрия, или Мечта о «Романия Марэ»

Одесса, 3 ноября 1941 г., понедельник. Хмурый дождливый полдень

Теперь нам все-таки придется вернуться туда, куда возвращаться до боли трудно, нам придется вернуться в «Город Антонеску».

Последний месяц осени выдался особенно холодным. Погода день ото дня становилась все хуже. Серые лохмотья туч опустились так низко, что, казалось, щупальца дождя цепляются за черепичные крыши домов.

В понедельник, 3 ноября 1941 года, где-то с полудня, по городу поползли странные слухи о том, что «еврэям вышла амнистия».

Особенно волновался Привоз. Что значит – «вышла амнистия»?

Их что, всех выпустят из тюрьмы, и они припрутся сюда?

Может, еще и бебехи свои потребуют – мебеля, пианины, кастрюли малированные? Ничего себе!

Вначале была еще какая-то надежда, что это только слухи. Но к вечеру на улицах действительно стали появляться вышедшие из Тюремного замка евреи.

Город был в недоумении.

После всего, что произошло, после сотен пристрелянных и забитых – на Дерибасовской, на Петра Великого, в Городском саду, после тысяч повешенных на Александровском проспекте, после десятков тысяч, выгнанных на Дальник, казалось, что судьба евреев уже решена.

А тут нá тебе – «амнистия»…

Город чего-то не понял.

А между тем все было просто.

Да и «амнистии» никакой, на самом-то деле, не было.

Просто кто-то отдал приказ, ворота Тюремного замка растворились и из них начали выходить женщины и дети.

Но кто был этот «кто-то», посмевший дать такой невероятный приказ?

Вряд ли кто-нибудь знает, что приказ очистить Тюремный замок от женщин и детей отдал губернатор Транснистрии, профессор Георге Алексяну.

Профессор Алексяну был близким другом «семьи».

В давние времена он учился вместе с Михаем в Бухарестском университете, а впоследствии, в соавторстве с ним, опубликовал монографию, посвященную вопросам Уголовного права. Так же, как и Михай, Алексяну был ярым антисемитом, приверженцем самых крутых мер против «этих жидов».

Так что, как видите, его назначение губернатором Транснистрии было «вполне оправданно».

Д Е К Р Е Т № 1

19 августа 1941 г.

Мы, генерал Ион Антонеску, верховный главнокомандующий, постановляем:

Ст. 1. Территория, оккупированная между Днестром и Бугом, за исключением Одессы… входит в состав румынской администрации.

Ст. 2. Назначаем нашим представителем в Транснистрии господина профессора Георге Алексяну…

Ст. 7. Назначаем резиденцию управления Транснистрией в г. Тирасполе…

Дан сегодня, 19 августа 1941 г., в нашей главной ставке. Антонеску

[ООГА, 1829, с/393, оп. 1, д. 411, л. 128. Перевод с румынского.]

Вот еще одна роковая дата, которую нам предстоит запомнить, – 19 августа 1941 года, день рождения Транснистрии.

Транснистрия возникла внезапно, словно материализовалась из навязчивой мысли полубезумного человека и, сделав свое черное дело, исчезла, как исчезают следы на прибрежном песке, смытые волной Мирового океана.

Взгляните на карту!

Контур Транснистрии действительно напоминает след – след гигантской стопы Дьявола. Да и сама она, Транснистрия, не что иное, как Империя Дьявола. Все атрибуты в наличии: адское пламя костров, ходячие человеческие скелеты, окровавленные младенцы и опьяненные кровью демоны, вершащие черную мессу.

Взгляните еще раз на эту стопу: на одном из ее когтистых пальцев – жемчужина, окруженная голубым кольцом Черного моря. Это – наша Одесса…

Итак, вначале была навязчивая мысль или, если хотите, мечта – извечная мечта о «Романия Марэ».

Мечта о великом Румынском государстве, уходящем далеко за Нистру – за Днестр, далеко за границы всегдашней маленькой и жалкой Румынии.

Мечта о великом Румынском государстве, которому подчинены… только не смейтесь, пожалуйста!.. большинство стран Европы, побережье Черного моря и еще огромный кус Украины, аж до Днепра.

В это великое Румынское государство должна была войти, естественно, и Одесса.

Сумасбродная, на первый взгляд, мечта?

Но представьте себе, что однажды она почти осуществилась!

После окончания Первой мировой войны в Париже проходила мирная конференция, в которой участвовали 27 стран-победительниц, среди которых была и Румыния.

Румынию, правда, только с натяжкой можно было считать «победительницей». Она воевала в этой войне, надо сказать, прескверно, потеряла почти всю свою территорию и в конце концов подписала сепаратный мирный договор с Германией.

Но в 1918-м, когда поражение Германии стало уже очевидным, успела, что называется, «догнать паровоз», пристроилась к победителям и обеспечила себе участие в «дележе добычи». По подписанному в 1919-м Сент-Жерменскому договору, ей «перепала» часть территорий, принадлежавших Австро-Венгрии, и Бессарабия, входившая в Российскую империю.

Мечта о «Романия Марэ» начала сбываться!

Все эти замечательные события не могли бы произойти, если бы в конференции не участвовала весьма представительная румынская делегация, одним из членов которой был 37-летний подполковник Ион Антонеску.

Немало усилий приложил тогда будущий Великий кондукаторул для осуществления мечты о «Романия Марэ». Он даже брошюрку специальную сочинил с обоснованием «особых прав» румын на эти, чужие, земли: «Румыны. Происхождение. Прошлое. Жертвы и Права».

Антонеску на полном серьезе был уверен в «особых правах румын» и мечту о «Романия Марэ» пронес через всю свою жизнь до расстрельного столба, до того, последнего, контрольного выстрела в «Долине персиков» тюрьмы «Жилава».

И можно только представить себе, как омрачила ему жизнь пресловутая «уступка» Бессарабии и Северной Буковины в 1940-м. Он считал эту «уступку» позором. И «то», что произошло, действительно было позором. Но еще большим позором было то, «как» это произошло.

Танки «падают с неба»

Ровно за год до начала операции «Барбаросса», 22 июня 1940 года, на железнодорожной станции Ротонд в Компьенском лесу Франция подписала акт о своей капитуляции.

Этот акт, унизительный, как все акты о капитуляции, стал еще более унизительным, поскольку Гитлер потребовал, чтобы процедура происходила в салон-вагоне маршала Фердинанда Фоша, в том самом белом салон-вагоне, где когда-то был подписан акт о капитуляции Германии.

Уинстон Черчилль назвал это событие «Первым поворотным пунктом Второй мировой войны».

Сталин, видимо, был того же мнения и сделал «ответный ход». Через три дня после подписания акта о капитуляции, 26 июня 1940-го, Молотов вызвал в Кремль германского посла фон дер Шуленбурга и потребовал от него дать «совет» румынскому правительству «уступить» Советскому Союзу принадлежавшую когда-то России Бессарабию, а также…заодно уже!.. никогда ей не принадлежавшую Северную Буковину.

Запомните эту «уступку» Бессарабии и Северной Буковины – мы не раз еще будем к ней возвращаться!

Шуленбург, конечно, был «несколько удивлен» странной, на первый взгляд, формулировкой требования «захвата» территории и тут же сообщил об этом требовании в Берлин – имперскому министру иностранных дел Иоахиму фон Риббентропу. Тот пришел в ярость и побежал к Гитлеру. И если Шуленбург был «несколько удивлен», а Риббентроп в ярости, то Гитлер впал в настоящую истерику.

Но выхода у него не было: несмотря на все опубликованные самые дружественные соглашения и не опубликованные еще более дружественные протоколы, на румынской границе, угрожая нефтяным скважинам Плоешти, уже стояла советская Южная армия под командованием героя Халкин-Гола генерала Жукова.

Скрепя сердце Гитлер согласился на «наглое», с его точки зрения, требование, и правительству Румынии был передан совет: «уступить!»

Дело сладилось.

Для предотвращения нежелательных инцидентов договорились, что румынские войска будут ежедневно отходить с «уступаемой» территории на 20 километров, а советские войска будут эту территорию занимать…

Все, как будто бы, было предусмотрено. Но…

Жуков, скорее всего по приказу Сталина, не ожидая отхода румын, вторгся на «уступаемую» территорию, обогнал отходящие румынские войска и вышел намного раньше их к реке Прут.

Румыны, видимо, не уразумев, как это могло произойти, решили, что русские высадили танковый десант.

Началась паника: «Десант! Русские танки на переправе! Сталин идет на Бухарест!»

Офицеры бросали солдат. Солдаты бросали оружие. Вереницы беженцев усиливали неразбериху. Намеченный организованный отход превратился в бегство.

С презрением смотрели на это местные жители. Случалось, что солдат забрасывали камнями, случалось, что с офицеров срывали погоны…

Говорят, что наибольшее унижение выпало на долю будущего Великого кондукаторула, командующего 3-й румынской армией, генерала Антонеску, бежавшего из Кишинева.

Действия Жукова противоречили договоренности, и румынский посол в Москве обратился с жалобой к Сталину.

Сталин позвонил Жукову.

Вспоминает Жуков: «Сталин спросил меня: «Какие-такие танки вы высадили на переправе через реку Прут?»

«Никаких танков мы не перебрасывали, – ответил я. – Да и перебрасывать не могли, не имели подходящих самолетов. Это румынам с перепугу показалось, что танки падают с неба». Сталин рассмеялся…»[33]

Сталин рассмеялся…

Жуков доставил ему удовольствие.

А Антонеску не смог забыть, как русские танки «падали с неба».

Не смог забыть позора «уступки».

Священные права румын

Антонеску не смог забыть позора, и он прямо говорит об этом, посылая своих солдат на смерть 22 июня 1941-го:

«Румыны! Сегодня я решил начать священную войну!

Перед лицом Бога, перед лицом Истории я беру на себя ответственность вернуть румынскому народу то, что у него было отобрано через унижение и предательство.

Солдаты! Вперед! Умрите за землю ваших отцов и ваших сыновей!» [34]

Но вся эта патриотическая риторика сегодня уже не отражает претензий Антонеску. Сегодня ему уже, как пушкинской старухе из «Сказки о рыбаке и рыбке», хочется большего. Сегодня он уже снова мечтает о «Романия Марэ», о землях за Днестром, за Нистру, как тогда в 1919-м.

И знаете, у него для этого есть все основания!

Ведь скоро, очень скоро, эти вожделенные земли будут принадлежать Румынии.

Да что Румынии!

Эти земли будут принадлежать ему!

Ему лично – Великому кондукаторулу, чье имя будет записано на скрижалях Истории.

Ему обещал это сам Адольф Гитлер!

Вы помните ту, первую встречу Антонеску с Гитлером 22 ноября 1940-го в Берлине, когда между ними так неожиданно вспыхнула «любовь»?

Еще тогда, в ту первую встречу, еще до начала операции «Барбаросса», Гитлер обещал ему «территории до самого Днепра».

ИЗ ПИСЬМЕННЫХ ПОКАЗАНИЙ АНТОНЕСКУ

Нюрнбергский процесс, документ СССР-1535

5 января 1946 г.

…Гитлер подчеркнул, что Румыния не должна стоять вне этой войны, так как для возвращения Бессарабии и Северной Буковины она не имеет другого пути, как только воевать на стороне Германии. При этом он указал, что за нашу помощь в войне Румыния сможет оккупировать и администрировать и другие советские территории, вплоть до самого Днепра…

Показания написаны мною собственноручно.

Маршал Антонеску

Удивительно, но Гитлер, видимо, действительно был расположен к этому «маленькому румыну», на которого он имел редкую возможность смотреть сверху вниз. Он и вправду решил сделать широкий жест и отдать Антонеску во временное пользование… ну, конечно, во временное!.. любые советские территории, которые тот пожелает.

Этому необычному жесту Гитлера есть документальное подтверждение.

Земля «за Нистру», или «Яблочный пирог»

В тот счастливый летний день, 16 июля 1941 года, в ставке Гитлера «Вольфшанце», в Восточной Пруссии, вся нацистская шатия, в эйфории от своих невероятных побед, с нескрываемым удовольствием обсуждала вопрос раздела «Яблочного пирога».

Раздела «Яблочного пирога»?

Ну, да. А что тут удивительного?

Именно так – раздела «Яблочного пирога», или, если хотите, раздела «Appfel Kuchen».

В руках Германии в это время уже была почти вся европейская часть Советского Союза – огромная территория с многомиллионным населением.

Вполне реальным казался захват Крыма и даже Кавказа.

На повестку дня стал вопрос «освоения» этих новых земель или другими, более точными, словами вопрос их разграбления.

И вот 16 июля 1941-го в ставке Гитлера «Вольфшанце» как раз и проходило совещание, которое, с нашей легкой руки, вошло в историю под названием «Совещания о Яблочном пироге»[35].

«Пирогом» Гитлер тогда назвал все захваченные им земли.

Но почему «пирог»? Откуда взялась такая красочная метафора?

Дело в том, что совещание на этот раз проходило не в личном бетонном бункере фюрера, а в офицерской столовой, помещавшейся в небольшом деревянном бараке, носившем гордое имя «Das Teehaschen» – как напоминание о любимом «Чайном домике» Гитлера в Оберзальцбурге.

Совещание началось в 3 часа дня после скромного обеда, завершившегося чашкой эрзац-кофе и ломтиком «Appfel Kuchen», испеченным личным поваром фюрера. И вполне естественно, что, когда встал вопрос об аппетитных землях России, первое, что пришло на ум Гитлеру, во рту которого еще оставалось волшебное послевкусие «Appfel Kuchen», был пирог.

Ароматный яблочный пирог с корицей.

Огромный Русский пирог!

ИЗ ПРОТОКОЛЬНОЙ ЗАПИСИ БОРМАНА

Ставка фюрера, 16 июля 1941 г.

« В основном дело сводится к тому, чтобы освоить ОГРОМНЫЙ ПИРОГ, чтобы мы, во-первых, овладели им, во-вторых, управляли и, в-третьих, эксплуатировали…».

[Нюрнбергский процесс, документ Л-221]

Вот тут-то на вопрос Геринга: «…какие районы обещаны другим государствам?», Гитлер ответил: «Антонеску хочет получить Бессарабию и Одессу с коридором, ведущим на запад и северо-запад».

Гитлер называет вожделенную мечту Антонеску «коридором, ведущим на запад и северо-запад». Земля «за Нистру» еще не получила своего прóклятого Богом имени «Транснистрия». Но…

Гитлер уже сказал.

Борман уже записал.

И притязания Антонеску обрели вполне «законную» силу.

Он, естественно, не читал записей Бормана, но это не имело значения, поскольку Гитлер, желая поощрить подельника и зная, как важны для него эти земли, подтверждал свои обещания на каждой встрече, в каждом телефонном разговоре, в каждом письме…

Письма пишут разные…

ХХ век – это все еще век эпистолярного общения.

«Письма пишут разные, слезные, болезные, иногда прекрасные, чаще – бесполезные…»

Нет, конечно, Константин Симонов не имел в виду письма Гитлера.

Гитлер умел и любил писать письма.

Письма Гитлера, и давно известные, и недавно обнаруженные в частных коллекциях, и даже умело сфабрикованные, вызывают немалый, в том числе и меркантильный, интерес. Одно из недавно обнаруженных писем, написанное будущим фюрером в 1919 году и посвященное, кстати, евреям, было продано в июле 2011-го в Нью-Йорке за 150 тысяч долларов!

Письма Гитлера к Антонеску исключают подделки – их оригиналы надежно спрятаны в Государственном архиве Бухареста. Одно из этих писем, самое роковое для нас, датированное 14-м августа 1941-го, пришло к Антонеску 16 августа.

В то утро он только что проснулся и еще лежал на своей узкой походной кровати, под которой заботливой рукой Веттурии были сложены кости мертвых животных и другие магические предметы, служившие ему «оберегом» от всех напастей.

Вот и пришло время поближе познакомить вас с Веттурией Гога, вдовой Октавиана Гога и, как уже говорено, женщиной из ряда вон выходящей.

Ну, прежде всего она – певица и не просто певица, а оперная дива, голос которой, по свидетельству всех, кому довелось его слышать, звучит, как волшебная флейта Моцарта. А еще – она красавица, чертовски сексуальная даже в свои 57 лет и всегда окруженная целым сонмом поклонников. А еще – она баснословно богата, и ей принадлежит один из самых восхитительных средневековых замков Румынии…

И эта женщина является почему-то… членом «семьи» Антонеску?!

Странно, не правда ли?

Слухи об этой «семье» ходят разные, часто весьма нелицеприятные.

И хотя ничего доподлинно не известно, говорят о каких-то «особых отношениях», связывающих Антонеску с Веттурией и Михаем, и даже… вы не поверите!.. об «особых отношениях» этих двух с его женой Марией.

А еще, вы знаете, что говорят… и это уже совершенный нонсенс!.. говорят, что Веттурия – шпионка Сталина?!

Антонеску смеется над этими слухами.

Веттурия – шпионка?! Смешно!

Но мы, в отличие от него, не стали бы смеяться.

Нам, в отличие от него, известна еще одна удивительная женщина – Ольга Чехова.

Тоже, кстати, красавица и тоже актриса, водившая «дружбу» с Гитлером.

И что, интересно, сказал бы Антонеску, если бы вдруг узнал, что после войны Веттурия, одна из немногих близких ему людей, репрессиям не подвергалась.

И что, интересно, сказал бы Антонеску, если бы вдруг узнал, что пришедшее к власти коммунисты по какой-то странной причине не конфисковали ее огромное состояние и даже оставили ей замок, в котором она прожила всю оставшуюся жизнь.

Ольга Чехова тоже, кстати, репрессиям не подвергалась и даже, как говорят, советским орденом была награждена.

А что, быть может, и у Веттурии в шкатулке с бесценными драгоценностями хранился какой-нибудь советский орден?

Все это Антонеску, к счастью для него, не узнал.

А сегодня… да плевал он на сплетни!

Веттурия была нужна ему, и, что греха таить, он просто не мог без нее жить и даже на встречи с Гитлером возил.

Итак, в то утро, 16 августа 1941 года, когда «Красная Собака» проснулся на своей узкой походной кровати, ему принесли… письмо от Гитлера.

И какое письмо! Теплое, дружеское!

Полное хвалебных слов в адрес его доблестной армии и в его, Антонеску, адрес…

И подпись: «Всем сердцем преданный Вам Адольф Гитлер».

Так начался сегодня этот счастливый день – самый счастливый, наверное, в его жизни, когда, как казалось, все исполнилось, все сошлось[36].

Нет-нет, он больше не маленький жалкий заморыш Ионика, не рыжий прыщавый юноша Ионель, даже не молодой лейтенант, упавший с лошади в школе для верховой езды. Теперь он «прочно сидит в седле».

Теперь он – Великий кондукаторул.

Теперь он – друг фюрера, который подписывает личные письма к нему: «Всем сердцем преданный Вам…».

Теперь он на вершине Славы! На вершине Власти!

И только не знает, не ведает, что все уже «решено», все «отмерено». Не знает, что «Аннушка уже разлила масло», не знает, что путь, по которому он идет, ведет в «Долину персиков» бухарестской тюрьмы «Жилава»…

Но не будем о грустном!

Сегодня – письмо от Гитлера!

Фюрер снова подтверждает свои обещания относительно Бессарабии и Северной Буковины и предлагает…

Трудно поверить! Гитлер предлагает Антонеску, кроме Бессарабии и Северной Буковины, «взять под свою ответственность» еще огромный кусок территории Украины – от Днестра до Днепра.

ИЗ ПИСЬМА ГИТЛЕРА

14 августа 1941 г., Берлин

Ваше Превосходительство!

Наши объединенные войска на Южном фронте стремительно преследуют врага.

Территории на восточной стороне Буга в скором времени будут очищены до самого Черного моря. В этом положении предлагаю, чтобы Вы, генерал Антонеску, после завоевания низовий Днепра, взяли под свою ответственность безопасность территории от Днестра до Днепра…

Всем сердцем преданный Вам, Адольф Гитлер

[Arh. Statului, Bucuresti, fond P. C. M., nr. 476/1941, fila 117. Перевод наш. Выделено нами. – Авт.]

Ну вот и свершилось!

От Днестра до Днепра! Вот она – «Романия Марэ»!

Конечно, «Красная Собака» не так наивен чтобы поверить, что Гитлер готов вот так, просто, «за здорово живешь», подарить ему богатейшие территории Украины.

Предложение, конечно, заманчиво. Но действовать нужно осторожно, не спешить и помнить, что сегодня… пока!.. самое главное – это земля «за Нистру».

И уже на следующее утро, 17 августа 1941-го, несмотря на воскресный день, Антонеску засел за написание хитроумного ответа Гитлеру.

ИЗ ОТВЕТА АНТОНЕСКУ

17 августа 1941 г., Бухарест

«Ваше Превосходительство!

Подтверждаю получение Вашего письма от 14 августа 1941, на которое имею честь ответить Вам следующее:

Согласно желанию Вашего Превосходительства, обязуюсь обеспечить охрану, порядок и безопасность на территориях между Днестром и Днепром…

Что касается административного управления и экономической эксплуатации, то из-за отсутствия средств и подготовленных органов власти, я могу взять на себя ответственность только за территорию, что простирается между Днестром и Бугом…

Примите, Ваше Превосходительство, мое особое уважение.

Преданный Вашему Превосходительству, генерал Антонеску»

[Arh. MApN, fond 1000, dosar 123. Перевод наш. Выделено нами. – Авт.]

Ну вот! Дело сделано.

Теперь Антонеску может считать, что вожделенная земля «за Нистру» у него, что называется, «в кармане». И еще до получения каких-либо формальных подтверждений в понедельник, 18 августа 1941-го, он решает «ковать железо, пока горячо», и отправляется в Тигину для того, чтобы издать декрет, подтверждающий его вечную власть над этой землей.

Но почему, собственно, в Тигину?

О, это длинная история.

«Токана де пурчел»

Тигина – на румынский манер, или Бендеры – на русский, со дня своего основания во II веке до н. э. то и дело меняла «хозяев» – здесь были фракийцы и скифы, половцы и печенеги, турки и татаро-монголы, венгры и молдаване.

Но вот наконец 16 мая 1812 года в Бухаресте был подписан договор, по которому Тигина «навечно» отошла к Российской империи и стала называться Бендеры.

Более 100 лет продолжалось это «навечно».

Более 100 лет Бендеры принадлежали России.

Но в феврале 1918-го город вновь был захвачен румынами и вновь стал Тигиной.

Такая вот чехарда!

Прошло еще 22 года, и в 1940-м Сталин вернул Тигину вместе с ее прежним именем – Бендеры. Власть русских на этот раз, правда, продлилась недолго – уже 23 июля 1941-го румыны снова захватили город, который снова обрел имя Тигина.

Итак, в понедельник, 18 августа 1941-го, Антонеску отправился в Тигину.

От Бухареста до Тигины около 380 километров, и «Патрия», пройдя к шести часам вечера почти половину пути, остановилась на маленькой железнодорожной станции «Фокшаны», где ее догнал черный «мерседес» германского посла фон Килленгера, который, в отличие от своего патрона Гитлера, любил быструю езду.

Для высокого гостя в салон-вагоне «Патрии» был сервирован роскошный ужин с марочным коньяком, ароматным кофе… Эрзац-бурду, вроде той, что угощались в ставке Гитлера, Антонеску не признавал!.. и обязательной «токаной де пурчел».

Но неужели ради этой мамалыги, то бишь «токаны», хотя бы и с поросенком… «де пурчел!»… стал бы потомственный германский аристократ барон фон Киллингер таскаться в «Фокшаны»?

Нет, конечно же нет.

Это был… всем встать!.. приказ фюрера!

Киллингер должен был обсудить с Антонеску несколько архиважных вопросов.

Для «Красной Собаки» «архиважной» была территория «за Нистру».

Для Гитлера – «очистка» этой территории от жидов.

Разногласий, по сути, между ними не было.

Антонеску уведомил Киллингера о своем намерении уже завтра, 19 августа, по прибытии в Тигину, подписать декрет об образовании на территории «за Нистру» нового губернаторства по имени «Транс-Нистрия».

Киллингер не возражал, но попросил Антонеску от имени фюрера воздержаться от публикации этого декрета… временно, конечно, временно!.. до получения официального разрешения.

Антонеску был неприятно удивлен.

А в чем, собственно говоря, проблема?

Киллингер уклонился от ответа, и Антонеску, не посмев настаивать, обещал воздержаться от публикации.

Киллингер удовлетворенно хмыкнул, глотнул коньяк, поморщился и напомнил еще об одном требовании фюрера: очистить упомянутую территорию от жидов.

Это требование, в отличие от первого, не смутило «Красную Собаку», и он обещал его выполнить.

Собеседники, видимо, остались довольны друг другом и где-то в 23:30 распрощались.

Слегка захмелевший фон Киллингер с трудом втиснул свое грузное 55-летнее тело на заднее сиденье «мерседеса» и помчался сквозь ночь в Бухарест. А Антонеску отправился в спальный вагон, не забыв приказать, чтобы утром, по прибытии в Тигину, к нему явились генералы Кристеску и Василиу.

День рождения Земли Проклятой

Ну вот и наступил этот роковой день, 19 августа 1941 года, когда земля «за Нистру» получила наконец свое проклятое имя – «Транснистрия».

В этот день «Красная Собака» подписал «Декрет № 1», но, к своему великому сожалению, не опубликовал его.

Официально образование Транснистрии будет провозглашено только спустя два месяца, 17 октября 1941-го, после того, как румыны войдут в Одессу.

Но, фактически, это чудовище уже существует!

И теперь основная задача – «очистить» ее от жидов.

Именно с этой целью он вчера приказал вызвать к себе двух самых главных своих палачей: главу SSI Кристеску и главу Жандармского легиона Василиу.

Оба они были его друзьями и участниками всех его преступлений. Оба они будут вместе с ним арестованы, и оба в 1946-м предстанут перед судом Румынского Народного Трибунала. Только жандарм Василиу вместе с патроном будет расстрелян, а гестаповец Кристеску сумеет «отвертеться». Одним из его наглых трюков будет отказ давать показания под предлогом того, что «согласно правилам SSI, после ухода из этой организации он не имеет права разглашать известную ему информацию».

И Трибунал… представляете!.. согласился с этим абсурдным доводом.

Но кое-что Кристеску все-таки поведал миру.

Признался в том, что 19 августа 1941-го в Тигине «Красная Собака» поручил ему и генералу Василиу повторить в Транснистрии то, что они так «успешно» выполнили в Бессарабии и Буковине.

По словам Кристеску, приказ был устным: «Оперативный эшелон SSI» и «Жандармский легион» просто должны были действовать «…согласно своим рабочим планам и в духе инструкций Руководителя государства».

Среди документов, найденных в лабиринтах SSI, действительно не нашлось приказов, касавшихся «очистки», но солдафон Василиу, гораздо менее хитроумный, чем Кристеску, не озаботился уничтожением улик, и в подвалах жандармерии обнаружилась две директивы Антонеску, от 19 августа 1941-го: «Инструкция для администрации Транснистрии» и «Инструкция на операции жандармерии». В чем заключались эти инструкции, можно судить по числу замученных в Транснистрии еврейских детей.

Что касается Одессы, то она в эти августовские дни все еще «держала оборону», а посему в Транснистрию не вошла. Но сразу же по получении телеграммы генерала Якобича о «захвате крепости» Антонеску издает еще один высочайший декрет, и Одесса становится столицей Транснистрии.

С этого «счастливого» дня прошло почти три недели, и вот сегодня, 3 ноября 1941-го, в свою столицу прибыл губернатор Транснистрии Алексяну.

Визит его продолжался всего несколько часов и не сопровождался официальными церемониями, приличествующими такому важному событию. Ситуация в городе все еще была напряженной – существовала опасность эксцессов с засевшими здесь «вооруженными до зубов жидами»!

Махровый эгоист, Алексяну никогда не стал бы рисковать своей драгоценной жизнью и не стал бы соваться в это проклятое место, если бы…

Если бы не приказ Маршала.

Эта чертова Одесса

Итак, 3 ноября 1941 года, в понедельник, в одиннадцатом часу утра, усталый и злой, как черт, Алексяну, преодолев около 100 км по искореженному войной Тираспольскому тракту, прибыл в Одессу. У заставы его встречали «отцы города»: новый военный комендант генерал Николае Гинерару, военный претор подполковник Михаэль Никулеску-Кока и примарь Герман Пыньтя.

Ноябрь, наверное, не лучшее время для посещения нашего города. Шедший всю ночь мелкий колючий дождь под утро ненадолго затих, а теперь, как будто бы отдохнув и набравшись сил, превратился в настоящий ливень.

Губернатор, нахохлившись, как большая черная птица, даже не счел нужным выйти из машины, он только опустил боковое стекло и с неприкрытым неудовольствием выслушал сбивчивый доклад Никулеску о том, что в городе спокойно и все «вооруженные жиды», оставшиеся в живых после проведенных акций, «разоружены» и заперты в Тюремном замке.

Впрочем, домнуле губернатор могут сами, так сказать, лично, в этом убедиться.

«Домнуле губернатор» пожелали убедиться лично – ведь именно для этого они и притащились в эту чертову Одессу!

Алексяну поднял стекло в знак того, что доклад окончен, промокшие до нитки «отцы города» разбежались по машинам, и губернаторский кортеж тронулся.

В головной машине ехал Никулеску – предполагалось, что именно он знает самый безопасный маршрут в этом ужасном городе, где каждую минуту мог прозвучать взрыв, а из каждой подворотни могли выскочить «вооруженные жиды».

Алексяну ехал во второй машине. С ним поместился Пыньтя – он, как вы помните, до революции жил и учился в Одессе и, как опытный чичероне, намеревался обращать внимание губернатора на все достопримечательности города. Он же, Герман Пыньтя, и рассказал впоследствии своим друзьям-приятелям об этом визите.

Замыкающей была машина военных.

Несмотря на все старания водителей, кортеж двигался медленно.

Улицы все еще были перепаханы бомбами и снарядами, засыпаны щебнем и осколками стекла, перекрыты мешками с песком и брусчаткой, вывороченной из мостовых. Все это затрудняло движение и выводило из себя избалованного Алексяну, который, забывая о своей «интеллигентности», выражал возмущение смачным матом, становившимся особенно красочным, когда машину подбрасывало на булыжниках или когда водитель, пытаясь объехать очередную баррикаду, выскакивал на тротуар.

Пока особого впечатления на Алексяну Одесса не производила.

Косые струи дождя размывали очертания зданий, делая город призрачным, виртуальным.

Кортеж губернатора проехал через Молдаванку, по Прохоровской, мимо дома, построенного когда-то прадедом Янкале, Мордехаем, миновал треугольник старого Толкучего рынка, откуда евреи Одессы на прошлой неделе вышли на Дальник, и выехал на Большую Арнаутскую. Машины прибавили ход и, ревя моторами, пересекли Преображенскую, пугающую рогами вывороченных трамвайных рельс, Александровскую, с которой все еще не успели убрать виселицы, и, проехав два квартала по Пушкинской, обогнули каланчу и выехали на Люстдорфскую дорогу.

Справа показалось Первое трамвайное депо, и Пынтя использовал удобный момент, чтобы довести до сведения губернатора усилия муниципалитета и свои личные титанические усилия по восстановлению города, разрушенного большевиками при отступлении. Особенно тягостно отсутствие электричества, тарахтел он, поскольку с этим напрямую связана и подача воды, и ввод в действие трамвая. Но городская электростанция выведена из строя – взорвана и залита водой лимана, затопившего Пересыпь…

Пынтя старался из-за всех сил, расписывая трудности муниципалитета, но Алексяну слушал его, что называется, вполуха. Его сейчас интересовали только жиды. Что греха таить, он немного побаивался встречи с ними. Даже «разоруженные» и даже за стенами тюрьмы они казались ему опасными.

Но вот и Тюремный замок…

Тюрьма возвращается…

Алексяну вышел из машины и… был поражен.

Тюремный замок всегда поражал всех – тюремщиков и арестантов, взрослых и детей. Да, и детей…

И тем более удивительно нам читать в иных «супер-научных» монографиях и воспоминаниях бывших узников описания нашего Тюремного замка, состоящего, дескать, из каких-то отдельных корпусов, связанных какими-то переходами…

Уважаемые историки и не менее уважаемые бывшие узники, кто хоть раз побывал за стенами Тюремного замка, запомнил его на всю оставшуюся жизнь. И если даже попытается забыть, тюрьма к нему вернется.

Вернется так, как возвращается к Ролли.

Тюрьма возвращается. Тюрьма всегда возвращается…

Но вот и Тюремный замок.

Алексяну вышел из машины и вошел в Тюрьму.

Высокий откормленный 44-летний мужчина в черном дорогом пальто с каракулевым воротником, в черном котелке на лысеющей голове прошел по серым гранитным плиткам двора, краем глаза отметил потеки крови на расстрельной стене и вдруг… остановился.

Остановился в проеме раскрытых дверей на «Круг».

Остановился и оцепенел.

Оцепенел от нахлынувшего на него мерзкого смрада.

Оцепенел от захлестнувшего его страшного воя.

Оцепенел от месива человеческих тел, в котором угадывались и детские маленькие тельца. Эти маленькие особенно взбесили губернатора.

Ну, Никулеску, – «Футус мама луй!»

Набить жидовскими ублюдками тюрьму???

Нужно сказать, что Алексяну напрасно гневался на Никулеску.

Никулеску действовал по инструкции.

Подполковник Никулеску-Кока всегда действовал по инструкциям и согласно приказам. Мы помним, как он выполнил все ордонансы «Красной Собаки» – до последней буквы – «AD LITTERAM!».

Вот и касательно тюрьмы он действовал по инструкции № 14420 от 18 октября 1941 г., требующей «эвакуировать в городскую тюрьму всех евреев Одессы, независимо от пола и возраста…»

«Независимо от возраста» – значит, включая детей.

Инструкция была выпущена военным командованием Одессы – «Гурун» и основана на приказе вышестоящей инстанции – «Вранча», расположенной в Тигине.

Но Алексяну в данный момент не интересовали инструкции.

Гнев его касался другого.

Как и докладывал ему Никулеску, жиды действительно были заперты в тюрьме.

Тюремный замок был «забит». Но кем?

Разве это те «вооруженные и разоруженные», о которых шла речь?

Тюремный замок был забит бабами и жидовскими ублюдками!

«Почему здесь так много баб? – рычал губернатор. – Где мужчины? Где разоруженные жиды?»

Как он сможет объяснить все это безобразие Маршалу?

Алексяну повернулся на каблуках, и слова его прозвучали угрожающе: «Немедленно разгрузить тюрьму. Выбросить всю эту мразь. Изловить мужчин. Всех до одного. Разоружить и запереть здесь в тюрьме.

Вы слышите – за-пе-реть! Всех до од-но-го! Это приказ Маршала».

К машине Алексяну почти бежал, скользя по омытым дождем дворовым плиткам.

За ним трусила перепуганная свита.

Ролли в тот день не видела губернатора. Когда перед ним открылись железные двери на «Круг», она и Изя оказались, на счастье, прикрыты этими дверьми.

А вот Тасю приход Алексяну застал на «Круге» – она была человеком общительным, и даже здесь, в Тюремном замке, находила знакомых. Тася, конечно, сразу обратила внимание на человека, так неожиданно возникшего в светлом проеме дверей. Она, естественно, не знала, что этот человек губернатор Транснистрии. Да и о том, что такая, проклятая Богом земля существует, не знала.

Но Алексяну запомнила…

Запомнила его дорогое пальто с каракулевым воротником, запомнила черный котелок на голове и весь его сытый холеный вид, так разительно отличавшийся от всех, кто окружал ее в эти дни. Запомнила и несколько брошенных им румынских слов, оказавшихся на поверку площадным матом.

Тася запомнила Алексяну на всю свою дальнейшую жизнь и после войны часто рассказывала друзьям о странном, на ее взгляд, визите губернатора.

Тени прошлого

Алексяну вернулся в машину. Теперь, когда приказ Антонеску был выполнен, он решился проехать по улицам этого города, о котором так много было говорено в Бухаресте. Он поедет в головной машине – обложенный матом Никулеску немного задержится в тюрьме.

И кортеж, теперь уже медленнее, двинулся в обратный путь – по Люстдорфской дороге, мимо кладбищ и трамвайного депо, до Куликового поля и на Пушкинскую. Здесь, на Пушкинской, ждала Алексяну наконец Ее Величество Одесса.

Дождь прекратился, а ветер, подувший с моря, разогнал сизые тучи, и в просвет между ними выглянуло солнце.

Выглянуло и… осветило город.

Да, конечно, разрушенный, растерзанный…

Да, конечно, заваленный обломками, битым стеклом, мешками с песком. Да, конечно, плененный.

И все же, несмотря ни на что, необыкновенный. Несмотря ни на что, прекрасный. Прекрасный, даже в глазах врага.

Алексяну опустил стекло и стал с любопытством осматривать «свою столицу»: голые ветки платанов, с которых осенний ветер еще не успел сорвать мохнатые орешки, причудливые венецианские окна Биржи, кариатиды у входа в гостиницу «Бристоль».

А кортеж уже въезжает на Думскую площадь и сворачивает на Николаевский бульвар.

Трудно сказать, что знал Алексяну об Одессе. Но он, доктор юриспруденции, был, несомненно, образованным человеком и наверняка не только слышал об этом городе, но и читал о нем. Теперь он видит его воочию.

Разглядывает по-хозяйски любимые нами с детства «изюминки» Одессы, словно присваивая их.

Вот здание Думы, украшенное статуями Меркурия и Цереры. Здесь Ролли училась когда-то кататься на маленьком двухколесном велосипедике. Вот курчавый наш Пушкин, так сильно смахивающий на еврея.

А вот и наш добрый старый Дюк, к которому с воплями радости мчался Янкале, когда заканчивались наконец ненавистные уроки скрипки в новом здании школы Столярского на Сабанеевом мосту.

Возле памятника Дюку Алексяну вышел из машины и долго стоял у истоков розово-серого гранитного водопада Бульварной лестницы.

Здесь тишина. И лестница в листве

Спускается к вечернему покою…

И строго все: и звезды в синеве,

И черный Дюк с простертою рукою.

Юрий Олеша, «Бульвар». 1917

О чем думал он, «новый хозяин» Одессы, стоя здесь, у Дюка?

О чем думал бронзовый Дюк, видя перед собой одного из тех, кто превратил его Одессу в «Город Антонеску»?

Но времени мало – день уже стал клониться к вечеру, и кортеж двинулся дальше. Вдоль бульвара. Мимо дворцов Маразли, Родоканаки, Эфруси, к завершающему аккорду Николаевского бульвара – Воронцовскому дворцу, ампирному шедевру Фрациско Боффо.

Более 100 лет назад этот дворец принадлежал одному из знатнейших вельмож России – Новороссийскому губернатору, графу Михайлу Воронцову.

Воронцов был третьим значимым «устроителем» Одессы – после дона Хосе де Рибаса и Дюка де Ришелье. О первых двух мы уже рассказывали, теперь поговорим немного о Воронцове.

Наш город многим обязан этому человеку[37].

Время правления Воронцова называют «золотым веком Одессы».

Как и его великие предшественники, всю свою жизнь Воронцов отдавал городу, тратя на его благоустройство даже собственные средства. Он строил дворцы, мостил улицы, сажал сады и парки. При нем был устроен этот пленительный Николаевский бульвар, при нем построены вдоль бульвара эти дворцы, при нем сооружена эта единственная в мире гигантская лестница.

При Воронцове была проведена в город питьевая вода с Фонтана, построена грязелечебница на Куяльнике, устроены библиотека и музей, заложен Ботанический сад. При Воронцове появился в Одессе первый пассажирский пароход, который так и был назван «Одесса». При Воронцове был поставлен маяк, на котором во время тумана ревел ревун, и в эфир шла морзянка: Одесса… Одесса… Одесса…

И для себя Воронцов построил в Одессе дом, не дом – дворец.

Белоснежный, над самым обрывом, с колоннады которого можно видеть Черное море – летом синее и искрящееся в солнечных лучах, а зимой – суровое, бурное, и по-настоящему черное.

Воронцов умер в Одессе в 1856-м. Благодарные одесситы возвели ему бронзовый памятник на Соборной площади. Гранитный постамент окружен чугунными цепями, и любимым развлечением для нас, детей, было качаться на этих цепях.

Знал ли Алексяну изначально, кому принадлежал дворец, или ему подсказал это Пыньтя? Скорее всего, что знал.

Иначе зачем бы он, спотыкаясь о горы мусора, казалось, без всякой надобности, бродил по этим заброшенным залам?

Что его здесь так привлекло? Какие тени мерещились ему здесь?

Высокая седовласая фигура графа?

Пленительный профиль его молодой жены – Елизаветы Ксаверьевны?

А может быть, та курчавая голова поэта, которую видел на Думской площади?

Вот уже более ста лет, когда речь заходит о жене Воронцова, люди, считающие себя «интеллектуалами», многозначительно подмигивают и роняют: «Да, да, конечно, Пушкин, как же… Ах, вы не знали?»

О страстном романе этих двух чесали языками все, кому не лень.

Болтали о тайных встречах в гроте на Большом Фонтане, о прощальном подарке – кольце-талисмане с еврейскими якобы письменами и даже о планах совместного бегства в Италию…

Что тут правда, что ложь, сказать трудно, да и не нам судить. Но Елизавета Ксаверьевна действительно была чудо как хороша, даром что не красавица. Милое лицо в ореоле золотых волос, насмешливые голубые глаза и, видимо, совсем не женский ум. Не случайно же самый завидный жених России – Михайло Воронцов – в свое время так увлекся ею. А теперь вот и Пушкин…

«Могучей страстью очарован», не счесть часов проводил он в салоне жены своего всесильного патрона. Не счесть стихов ей посвящал, все свои одесские рукописи исчерчивал ее профилем.

Видимо, и она увлеклась. Хотя уж не девочка – 32-й пошел.

Воронцов, конечно, ревновал. По его собственным словам, он «был безумным ревнивцем, готовым убить Пушкина за один лишь взгляд на Элизу…»[38]

Но Пушкин любил искушать судьбу. Он не только продолжал волочиться за женой патрона, но еще разразился хлесткой эпиграммой на его счет:

Полугерой, полуневежда,

К тому ж еще полуподлец!..

Но тут, однако ж, есть надежда,

Что полный будет наконец.

Одесса, 1824

Эта наглая эпиграмма, знакомая теперь каждому школьнику, оказалась, видимо, последней каплей. Пушкину пришлось расстаться с Одессой и отправиться в ссылку в самую глушь российскую, в село Михайловское…

Но вот, к вящей радости свиты, Алексяну наконец стряхнул с себя наваждение, нарушил затянувшееся молчание и сказал Пыньте, что намерен сделать этот дворец своей резиденцией. Приказал произвести ремонт и, самое главное, убрать намалеванные на стенах изображения Сталина в окружении детей.

Счастливые детские лица особенно раздражали Алексяну – они напоминали ему о трех его собственных малолетних детях и о жене, Мелани Стефанеску, с которой он собирался разводиться.

Казалось, что затянувшийся осмотр Воронцовского дворца завершен.

Но Алексяну не двинулся к машине, а к ужасу свиты, похлюпал по дорожкам парка к колоннаде и, как многие до да и после него, замер у тосканских ее колонн, вслушиваясь в звериный рев разбушевавшегося моря.

Снова пошел дождь. Вспышки молний на мгновение вырывали из темноты гигантские черные волны и белую кружевную пену на их гребнях. Начиналась гроза. Пора было возвращаться.

Проделав обратный путь вдоль Николаевского бульвара, кортеж миновал Оперный театр и на Дерибасовской угол Ришельевской повернул на Дерибасовскую…

«Амнистия»

Алексяну все еще, с непонятным для свиты упорством, блуждал по заваленным мусором залам Воронцовского дворца, когда из ворот Тюремного замка начали выходить евреи.

ИЗ ДНЕВНИКА АДРИАНА ОРЖЕХОВСКОГО

«4 ноября 1941 г. По грязной с лужами дороге длинной вереницей плелись выпущенные из тюрьмы евреи. Огромное большинство из них были старики и старухи. Они еле плелись, вид их был ужасен, многие из них были буквально древние слепые калеки, некоторые с огромными синяками под глазами.

Пять человек несли на носилках не то уже умершего, не то больного. Какая-то старуха лежала, скорчившись, мертвой.

Другая лежала на мокрой земле и лишь едва шевелила руками. Толпы молча проходили мимо нее, спеша поскорее уйти от места ужаса…

И я прошел, и она осталась лежать и ждать помощи только от смерти, только она одна сжалится над ней…

Среди этих несчастных, выпущенных из Тюремного замка и идущих теперь в город пешком по Люстдорфской дороге, шла Тася.

Она шла под проливным дождем без зонтика, без плаща, без косынки на голове. Холодные струи стекали с ее волос и заливали глаза. Мокрое платье прилипло к телу. Модные открытые туфли были полны жидкой грязи.

Она шла по улицам родного города и не узнавала его. Не узнавала эти серые дома, эти глухие ворота, отмеченные белыми крестами в знак того, что нет здесь евреев.

Румынские солдаты не останавливали ее. Только самые молодые смеялись и кричали ей вслед обидные, скорей всего скабрезные слова. Но она не обращала на них внимания, не понимая, а может быть, и не желая понимать.

Она шла и тащила за собой плачущую Ролли, не в силах взять ее на руки.

Она шла, не зная, куда на самом деле идет.

Их собственный дом, старый дом доктора Тырмоса, примыкавший задней стеной к Центральному почтамту, был разрушен вместе с почтамтом, взорванным большевиками при отступлении. И теперь ей ничего не оставалось, как идти к ее старшей сестре Норе, на Софиевскую, 17, куда несколько дней назад она привела свою мать Иду.

Тася шла на Софиевскую и знала, что не сможет долго там оставаться. Но это ее не тревожило. Сейчас ничто ее не тревожило. Ни мать, ни сестра, ни плетущаяся за ней Ролли. Все мысли ее были там, в Тюремном замке, где остался Изя.

Когда по приказу Алексяну женщин и детей стали выгонять из Замка, Тасю тоже обнаружили за дверьми и приказали убираться.

«Мердж деича! Мердж деича! Пошла отсюда!» – кричал солдат, норовя ударить ее прикладом.

Тася пыталась увертываться, но убираться не собиралась.

Тем более что Ролли вцепилась в Изю и громко орала.

Солдаты, оставив на время Тасю, взялись за девочку. Они оторвали ее от отца и вышвырнули через открытые двери на гранитные плитки двора.

Тася в отчаянье металась между мужем и дочерью, распластанной без движения на плитках. Теперь она уже не увертывалась от прикладов, а только пыталась устоять на ногах и кричала Изе: «Не трогайся с места! Никуда не уходи! Слышишь? Жди меня! Я приду к тебе завтра! Я приду!»

И она действительно пришла.

Нет, не пришла. Приехала. Прикатила.

Прикатила на извозчике – прямо во двор Тюремного замка.

«Картина маслом»

Это невероятное происшествие, наверное, надолго запомнилось всем, кому «посчастливилось» в нем участвовать.

В полуденный час, когда все тюремное начальство по обыкновению обжиралось за стенами вверенного ему «военного объекта», через ворота, открытые для выхода «амнистированных» женщин и детей, во двор тюрьмы въехало лакированное ландо, из которого выпорхнули две расфуфыренные дамы.

Одна – высокая 36-летняя брюнетка, на плечах которой красовался дорогущий палантин из черно-бурых лис, а вторая – на десять лет старше – миниатюрная блондинка, облаченная в светлое пальто, отороченное норкой.

Брюнетка в палантине, как вы, наверное, уже догадались, это, конечно, Тася.

Наряженная в модные довоенные шмотки, с умело уложенными волосами и ярко накрашенными губами, она уже ничем не напоминала вчерашнюю арестантку.

А миниатюрная блондинка – это Татьяна, жена инженера Рорбаха, товарища Изи, немца по национальности.

Женщин сопровождал мальчишка в форме немецкого офицера – племянник Татьяны, который успел уже, к счастью или к несчастью для него, вступить в немецкую армию.

Дамы размахивали немецким «аусвайсом», представлявшем собою нечто типа охранной грамоты, лопотали по-немецки: «Я-я! Я-я! Зер гут!» и совали румынским солдатам советские деньги, имевшие в эти дни еще какую-то ценность.

Офицерик тоже активно участвовал в представлении – цедил сквозь зубы немногие известные ему из школьной программы немецкие слова и отчаянно щелкал каблуками.

Как говорили у нас в Одессе: «Картина маслом».

Вся эта пестрая компания под недоумевающими взглядами румынских солдат бесстрашно вступила в открытые двери на «Круг» и буквально через минуту вынырнула оттуда, ведя под руки… ну да, конечно!.. ведя под руки Изю!

Грязного, оборванного и… недоумевающего не меньше румынских солдат.

Счастье только, что Изя не сопротивлялся, поскольку все-таки сумел узнать в расфуфыренной брюнетке свою собственную невероятную жену.

С помощью офицерика Изю втолкнули под опущенный верх ландо, туда же, расточая улыбки и соря советскими деньгами, впрыгнули, возможно, излишне поспешно дамы.

Офицерик, оставшийся без места, устроился рядом с кучером. Кучер гикнул, и ландо благополучно выкатилось из тюремных ворот и, набирая скорость, понеслось в город.

Все это хорошо подготовленное представление заняло, по свидетельству его участников, не более 15–20 минут. Но Тася, конечно, не смогла бы осуществить его без помощи Татьяны Рорбах. Жаль только, что, когда пришло время, она ничем не сумела помочь Рорбахам. После освобождения города в 1944-м всю семью Рорбах выслали в Сибирь. Сам Рорбах там умер. А Татьяна вернулась в Одессу только через 28 лет, в 1969-м, уже глубокой старухой. Судьба племянника, вступившего в немецкую армию, неизвестна.

Изю привезли на Софиевскую к Норе.

На этот раз его жизнь была спасена.

От Ролли: Мимо белых крестов

Одесса, 3 ноября 1941 г., понедельник. Люстдорфская дорога 18 дней и ночей под страхом смерти

А дождик идет и идет…

И мы с Тасей тоже. Идем и идем.

Тася идет так быстро, что я никак не могу ее догнать.

Я устала, а она не хочет взять меня на руки и даже не хочет со мной разговаривать.

А я не хочу идти.

Сяду вот тут, прямо в грязь, и буду сидеть, пока папа за мной не придет.

Сяду. И все…

И села. И сижу. И реву…

И тут чужая какая-то бабушка взяла меня на руки и понесла.

Долго несла. Я уже и плакать перестала.

А потом мы с Тасей снова идем вдвоем.

Идем и идем…

Мимо закрытых красных ворот, на которых мелом зачем-то нарисовали большие белые кресты. Мимо поломанных трамвайчиков, которые я раньше видела…

И я уже, прямо честное слово, не могу идти. У меня коленки болят – разбились от плиток во дворе, когда меня солдаты от папы отдирали.

Но потом мы с Тасей вышли из ворот, и она мне обещала, что папа тоже обязательно выйдет. Она со мной тогда еще разговаривала.

А теперь – нет. Идет и молчит.

Но мы уже, кажется, пришли.

Пришли к тете Норе – дочке бабушки Иды.

Раньше, когда еще не было войны, Нора была красивая, как моя большая кукла Адя с синими закрывающимися глазами. У Норы глаза тоже были синие закрывающиеся, а волосы черные, длинные-предлинные.

Но сегодня она показалась мне старенькой, как бабушка Ида. Согнутая какая-то, и серый платок вокруг попки завязан. И плачет все время.

Плачет и целует. То бабушку целует, то меня, а то мальчика своего Эрика. Эрик совсем еще маленький, ему, кажется, только еще три года, а Нора его так прижимает, что даже, наверное, задушить может. Прижимает и приговаривает: «Это все, что у меня осталось!»

Тася говорит, что Нора не виновата – она хорошая. Просто, другой ее сын Гарик, который учился на моряка и даже носил бескозырку, ушел куда-то, кажется, в Николаев, вместе с другими такими мальчиками.

А еще дядя Саша, муж тети Норы, вдруг оказался опять-таки… немецкий шпион, и его арестовали. И поэтому Нора так прижимает Эрика и всех нас целует.

Ночью я спала на большой тети Нориной кровати и никак не хотела просыпаться, а когда проснулась, к нам уже приехал папа. Тася говорит, что это тетя Таня привезла его к нам на извозчике.

Жалко только, что я на этом извозчике не покаталась.

И еще жалко, что папа немножко заболел.

У него, кажется, какая-то «дер-зер-терия». Бабушка говорит, что это от ржавой воды, которую он пил в тюрьме.

Ой, это же я – я – я – виновата!

Это я собрала ту воду из трубы для дождя в баночку от консервов!

«Гостиница» на Костецкой

Да, наверное, не напрасно волновался Привоз – «еврэям» и вправду «вышла амнистия», потому что по улицам тянутся сотни еврейских женщин с детьми.

В этой, кажущейся бесконечной, толпе идет Фаничка, держа, как всегда, крепко за руку Янкале. Так уж случилось, что именно сегодня, 3 ноября 1941 года, в тот самый день, когда Янкале исполнилось 11 лет, им представилась возможность вернуться домой – в старый дом Мордехая, на Прохоровскую, 11.

Нет, конечно, они и представления не имели, что ждет их дома. Не знали, что все еврейские квартиры уже разграблены. Не знали, что и у них уже ничего из мебели и домашней утвари не осталось.

ИЗ ДНЕВНИКА АДРИАНА ОРЖЕХОВСКОГО

«4 ноября 1941 г. Сегодня утром нас разбудили и сказали, что соседка К. сошла с ума. Она не могла перенести ужаса, пережитого в тюрьме, а тут дома, в довершение ко всему, она застала разграбленную целиком свою квартиру…»

Вы, наверное, помните, как неделю назад, 25 октября 1941-го, проведя ночь на Дальнике, где были расстреляны, сожжены и взорваны более 25 тысяч евреев, мать и сын вместе с колонной оставшихся в живых евреев вышли из ворот кладбища.

Вы, наверное, помните, как они сумели выбраться из этой, обреченной на смерть, колонны и пошли обратно в Одессу, в Еврейскую больницу.

Вся их маленькая семья снова устроилась в бомбоубежище на территории больницы, где они до прихода румын укрывались от бомбежки. Это малопригодное для жилья место казалось им теперь надежным убежищем.

Но это только казалось. Прошла неделя, и к ним неожиданно заявилась жена профессора Кобозева и потребовала освободить помещение. Больница, мол, нуждается в бомбоубежище – возможны бомбежки русских.

И вообще. Вы меня понимаете…

Да, они понимали.

Фаничка пыталась, конечно, упрашивать Кобозеву, но добилась только разрешения оставить здесь снова мать и сестру – и снова только на несколько дней. Самой же ей вместе с Янкале нужно было уходить.

А куда? Хотелось бы домой, на Прохоровскую.

Но несколько дней назад она уже проверяла эту возможность – пошла домой, надеясь взять оставшуюся там одежду.

Но это едва не окончилось трагедией.

Зайдя во двор, она столкнулась с Прокошей Юрченко, тем самым дворником, который до революции служил у ее отца. И он, всегда такой предупредительный, на этот раз и не подумал сдергивать с головы картуз и вместо обычного: «Дэнь добри, барышня Бошняк!» — закричал: «Геть выдсэля, жидовская морда! Щас полицая позову!»

И Фаничка, стыдно сказать, убежала.

Убежала из своего собственного дома.

Так что путь на Прохоровскую был им закрыт.

Но та же Кобозева рассказала, что здесь неподалеку, на Костецкой, некая женщина держит гостиницу и за очень умеренную плату сдает на ночь кровати.

Мать и сын пошли на Костецкую.

Поднялись по чугунной лестнице на деревянную галерею и вошли в гостиницу.

Вся эта так называемая «гостиница» представляла собой несколько небольших смежных комнат, запруженных евреями.

Счастливчикам достались кровати и стулья, а остальные расположились на полу.

Толстая неопрятная женщина, видимо, хозяйка, получив деньги за ночлег, указала им место в углу на полу, потребовав от занявшей этот угол семьи потесниться.

Керосиновая лампа с закопченным стеклом едва освещала эту убогую комнату, наполненную дыханием спящих измученных людей. Янкале с грустью вспомнил, что сегодня день его рождения и что бабушка Слува всегда в этот день пекла сладкий штрудель с орехами и изюмом. Безуспешно пытаясь «восстановить» во рту вкус любимого штруделя, он задремал.

Но спал, как видно, не долго.

Разбудили его странные звуки: крики, хлопки – выстрелы, что ли?

Открыв глаза, он увидел тени мужчин, одетых в румынскую форму. Они вырывали что-то из рук людей, сопровождая эти действия ударами и дикой бранью.

Тут нужно сказать несколько слов о происходящем.

Ноябрь 1941-го выдался в Одессе морозным. Голод, разруха, отсутствие электричества и фактическое безвластие служили прекрасной почвой для расцвета преступности. Румынские солдаты да и местные темные элементы, переодевшиеся в румынскую форму, по наводке дворников врывались в квартиры, где прятались евреи, и устраивали погром.

Именно такой погром и происходил в ту ночь на Костецкой.

И даже вполне возможно, что «заказчицей» была сама хозяйка «гостиницы».

Погром продолжался не менее часа. Но вот наконец, собрав награбленное, погромщики ушли.

Избитые евреи заснули только под утро. Разбудила их хозяйка. Она торопилась избавиться от этих, теперь безденежных «гостей»: «Выметайтесь усе и по-быстрому! Домой маршируйте, домой. Балакають, вам, жидам, амнистия вышла!»

Услышав об «амнистии», евреи действительно мгновенно «вымелись» и разбрелись по домам.

Фаничка вместе с Янкале тоже пошли домой – на Прохоровскую.

От Янкале: Погром в «гостинице»

Одесса, 3 ноября 1941 г., понедельник «Гостиница» на Костецкой 18 дней и ночей под страхом смерти

Бомбежки уже давно нет, но мы почему-то все еще живем в бомбоубежище.

Стараемся никому не попадаться на глаза.

Но вчера к нам вдруг пришла Марья Михайловна и сказала маме, что всех, кто находится в больнице, теперь проверяют, и если нас найдут, то у них будут «неприятности».

Сказала, что нам нужно уходить.

Мама, конечно, стала ее упрашивать, и упросила оставить здесь бабушку и тетю Цилю, и даже поклялась ей, что скоро их заберет.

Мы с мамой ушли на Костецкую. Там, на Костецкой, кажется, в том самом доме, куда я когда-то ходил покупать молоко, была квартира, где за плату можно было переночевать.

Ну, пришли мы в тот дом, постучали в ворота, поднялись на второй этаж и вошли в квартиру. Там было полно народу. Все сидели и лежали, где попало, мы тоже устроились в углу на полу.

Стало темнеть. На стол поставили керосиновую лампу с поломанным черным стеклом. Я смотрел и смотрел на это стекло и заснул.

Разбудил меня странный шум. Кто-то, кажется, тарабанил в ворота. Кто-то кричал: «Полиция! Полиция! Тушите свет!» Кто-то задул лампу.

Я плохо помню, что было дальше. Кажется, в темноте я потерял маму. Со страху выскочил из комнаты на балкон и присел у стены. Хотел спрятаться, но было поздно. Какие-то люди в румынской форме осветили меня фонариком. Схватили и втолкнули обратно в комнату.

Стали бить кулаком по лицу и выворачивать карманы.

«Деньги! Золото! – кричали по-русски. – Где мать твоя спрятала золото?»

Тут ко мне подбежала мама: «Не трогайте его! Не трогайте! У нас ничего нет!» Ее ударили чем-то острым, порвали плащ, вырвали сумку.

Когда всё у всех отобрали, собрались уходить и еще прокричали нам на прощанье: «Чтоб к завтрему ни одного жида здесь не было! Кого найдем – расстреляем!»

Мы остались до завтра.

А завтра, то есть, на самом деле, сегодня, все стали вдруг говорить, что вышел новый приказ и что нам будто бы разрешается жить дома.

И мы пошли домой на Прохоровскую.

Это было здорово, особенно потому, что сегодня как раз мой день рождения.

Мне сегодня исполнилось 11лет.

Визит завершен – «Gata!»

Уже совсем стемнело, и город, лишенный электричества, как всегда в эти дни, погрузился во мрак. Но вдруг, неожиданно, в ту самую минуту, когда кортеж губернатора повернул на Дерибасовскую, в окнах жилых домов появились редкие огоньки.

Это был слабый мерцающий, но все-таки вполне электрический свет. И Пыньтя тут же поспешил напомнить домнале губернатору, что, как он уже имел честь докладывать, коммунисты при отступлении взорвали электростанцию. И только вчера стараниями его самого, Пыньти, вместо электростанции была введена в действие небольшая электроустановка Маслобойного комбината и дан свет в жилые дома на центральных улицах.

Пыньтя трещал и трещал, не замечая, что Алексяну все это не интересно.

Слишком много впечатлений за один день: исковерканный город… Тюрьма… бушующее море… висящий над ним бульвар… Лестница… Тюрьма… Воронцовский дворец… Тюрьма… Тюрьма… Тюрьма…

Алексяну устал. Он прикрыл воспаленные глаза и пожаловался Пыньте, что больше всего на свете хотел бы сейчас снять с себя одежду, в которую, как ему казалось, навечно въелся мерзкий смрад тюрьмы, опрокинуть стакан коньяка и лечь в теплую постель…

А еще он хотел бы хотя бы на миг перестать слышать вой этой тюрьмы, перестать видеть месиво этих тел на «Круге» и эту высокую женщину в отрепьях, смотрящую прямо на него большими черными горящими глазами.

Тася не забыла Алексяну, но и он, как видно, ее не забыл.

Но вот наконец и застава.

Пыньтя вылез из машины, а Алексяну приспустил стекло и процедил сквозь зубы подбежавшему на полусогнутых Никулеску: «На твою ответственность. Футус мама… Я сказал. Выбросить баб и ублюдков. Запереть мужчин. Ну, все. Гата…»

И шоферу: «Поехали».

На этом визит наместника Дьявола завершился.

Но для евреев Одессы этот, оставшийся неведомым им визит сослужил какую-то странную службу.

Прежде всего он породил слухи об «амнистии».

Хотя какая может быть «амнистия» в данном случае?

«Амнистия», по определению… от греческого «amnestia»… представляет собой «освобождение от наказания лиц, совершивших уголовное преступление и отбывающих за это преступление наказание, установленное законом».

По данному определению слово «амнистия» никак не могло быть применено к женщинам и детям, неповинным ни в каких «уголовных преступлениях».

Но «амнистия» так «амнистия»!

Четвертое действие трагедии евреев Одессы неожиданно закончилось.

Антракт!

Выпущенные из тюрьмы и те, другие, не вышедшие на Дальник, а схоронившиеся по разным углам, потянулись в свои разграбленные квартиры.

Стали разыскивать родных, узнавать о судьбе знакомых.

Надеялись на возможность какого-то «существования».

Надеялись, несмотря ни на что.

Несмотря на рано наступившую в этом году страшную зиму.

Несмотря на отсутствие топлива, еды, электричества.

Надеялись на чудо. Но чуда не произошло. Надежда оказалась напрасной.

Румыны не оставили «амнистированных» евреев в покое, а приказали, пока суд да дело, нашить на одежду желтую звезду.

И теперь, отмеченные желтой звездой, они оказались во власти любого румынского солдата, любого местного подонка, могущего оскорбить, ограбить, убить…

Но вскоре и этому, так называемому, «существованию», придет конец.

Вскоре антракт закончится.

Прозвенит звонок, поднимется занавес, и начнется еще одно действие трагедии евреев Одессы.

Действие пятое: Три парада

Нет! Парад – не пропаганда,

Планку выше поднимай!..

Прямо с этого парада

Шли колонны в смертный бой!

Александр Твардовский,

«Василий Теркин», 1941

Парад Победы

Бухарест, 8 ноября 1941 г., суббота 10 часов 00 минут утра

Выбравшись из Одессы, Алексяну помчался в Бухарест и с дрожью в голосе доложил «Красной Собаке» обо всем, что видел.

Честно доложил.

Как говорится, правду, только правду и ничего, кроме правды.

Растерзанный серый город, опасность террора, Тюремный замок, «Круг» и… жидовские ублюдки…

Как отреагировал на этот доклад Антонеску, нет нужды говорить – вы уже достаточно хорошо знакомы с «Красной Собакой», чтобы представить себе содержание его получасового монолога.

Но вот наконец он успокоился и сказал: «Баста!»

Да пошел он к дракулу, этот проклятый город.

Не будет он ждать пока все эти канальи там, в Одессе, очистят этот, как его, Тюремный замок и запрут в него тех, кого должны были запереть изначально.

Ведь он приказывал им!

«Ведь мы им приказывали? Да или нет?» — допрашивал он Алексяну, говоря о себе, как обычно, в третьем лице.

Алексяну подобострастно закивал, и Антонеску совсем успокоился.

Ну, вот и все – и незачем ему ехать в Одессу.

Он проведет свой парад здесь – в Бухаресте.

И проведет его в эту субботу, 8 ноября, в день памяти великого Михая Витязула, и он легким движением пальцев погладил сияющий на груди орден Витязула.

На этот раз Антонеску был прав. Очистка Тюремного замка оказалась нелегким делом.

Нет, конечно, тюремное начальство, напуганное визитом Алексяну, делало все возможное для выполнения приказа. Солдаты бесстрашно вошли на «Круг» и с криками «Дей друму! Ла Касса!» пытались поднять людей, сопровождая эти требования пинками боканч по животам скорчившихся на полу старух, ударами прикладов по плечам сидящих на этом полу женщин, а то и пуская в ход штыки. Но все это не давало желаемых результатов.

Испуганные люди не понимали, чего от них хотят.

Не понимали румынских слов «ла касса!» – «домой!»

Боялись потерять с трудом отвоеванное место – метр на метр вонючей лужи у стены. Не хотели расстаться с остающимися в тюрьме отцами и сыновьями.

Но если валявшихся на «Круге» еще удавалось каким-то образом вышвырнуть, то для очистки верхних этажей солдаты вынуждены были карабкаться по скользким железным лестницам и, задыхаясь от смрада нечистот, вытаскивать из-под нар схоронившихся там женщин и детей.

При этом они не жалели «лестных слов» в адрес «этих жидов», и «этого губернатора», и даже в адрес «этого маршала».

Тем не менее к 7 ноября 1941-го Тюремный замок был очищен.

Увы, не все, кого пригнали сюда в первые дни оккупации, ушли «по амнистии» – многих, очень многих, уже не было в живых.

Так, «при невыясненных обстоятельствах» погибла угнанная из дома № 34 по Петра Великого вся семья Юнчевских: дедушка Соломон, жена его тетя Роза и их 10-летняя внучка Риточка. [Акт ЧГК № 455.]

И при тех же «невыясненных обстоятельствах» – семья Саковых, угнанная из дома № 30 по улице Преображенской, – муж, жена и трое детей: 14-летняя Ева и 5-летние близнецы Софочка и Боренька. [Акт ЧГК № 94.]

Этот скорбный перечень можно было бы продолжать и продолжать. Люди здесь ежедневно гибли сотнями. Но и те, избитые и измученные, кто вернулся в свои жилища, не всегда выживали. Вот, например, старушка Баумштейн из дома № 8 по Петра Великого, которой в тюрьме выбили глаз и содрали кожу с лица, через несколько дней после возвращения скончалась. [Акт ЧГК № 74.]

Так или иначе, но к 7 ноября 1941 года Тюремный замок был очищен и готов принять «разоруженных жидов-мужчин».

Но это уже не имело значения.

«Красная Собака» уже решил: парад будет проведен в Бухаресте завтра – в субботу 8 ноября 1941-го, в день памяти Михая Витязула.

Великий господарь, воевода Михай Витязул чел Мааре, в далеком XVII веке правил небольшим Дунайским княжеством по имени Валахия. Человек он был, видимо, храбрый и с успехом защищал свое княжество от турецких нападок. Но в то же время и сам нападал на соседей и присваивал их земли. Так, он почти удвоил территорию Валахии, заложив таким образом основу современного Румынского государства.

Правители этого государства во все времена любили «рядиться в доспехи» Витязула, и не случайно молодой румынский король носит имя – Михай.

Мамочка Кириакица, к сожалению, нарекла своего сыночка Ионом, а не Михаем, но «Красная Собака» все равно отождествлял себя с Витязулом.

Ведь именно он, как когда-то Витязул, всю жизнь печется о создании «Романия Марэ». Ведь именно он, как когда-то Витязул, изгнал захватчиков из Бессарабии и Буковины, освободил Транснистрию, а теперь вот поставил на колени крепость-Одессу. И как символично, что парад его великой Победы состоится именно сегодня, 8 ноября, в день памяти Витязула[39].

Но вот наконец он настал – этот долгожданный день – день парада Победы

Ровно в 10 часов утра 21 артиллерийский залп возвестил всему миру, что Парад начался. На ступеньках Королевского дворца на площади Виктория – Его Величество король Михай I и Великий кондукаторул, маршал Ион Антонеску.

«Красная Собака» стоит справа от «мальчишки» и на ступеньку выше – так он выглядит не столь невзрачным рядом с высоким королем. Среди приглашенных представитель фюрера фельдмаршал Кейтель, королева-мать Елена, жена Антонеску Мария и члены его «семьи» – домна Веттурия и «милый друг» Михай.

Антонеску в эйфории.

Его гордыня достигла таких высот, что, готовясь к параду, он осмелился пригласить в Бухарест самого фюрера. Он даже предполагал вручить ему орден Витязула, ставя этим себя, кавалера ордена, и фюрера на один уровень.

Гитлер, сославшись на занятость, отказался.

Делать нечего – пришлось удовлетвориться Кейтелем, и ему же вручить орден Витязула.

Но все это мелочи, мелочи! Главное – Парад!

Восторженный отчет об этом событии румынские СМИ разнесут по всей планете:

«Под Триумфальной аркой… чем не Париж?.. проходят овеянные славой войска. Это вернувшиеся в Бухарест герои, одержавшие победу над крепостью-Одесса.

Во главе прославленный генерал Иосиф Якобич. Это он поставил Одессу на колени!

Бухарест встречает своих героев. Бульвары и площади украшены флагами и цветами. Тротуары заполнены праздничной толпой. Энтузиазм неописуем!

Проходят кавалеры ордена Михая Витязула – их белые пелерины вызывают бурные аплодисменты. Проходит немецкая группа войск во главе с генералом Хауффе.

И снова гремят аплодисменты. И снова гремит: “Ура!”».

[Газета «Timpul», Бухарест, 10 ноября 1941 г. Перевод наш. – Авт.]

Парад завершен. По традиции в Королевском дворце состоялся торжественный обед для кавалеров ордена Витязула с участием короля Михая I и дорогого гостя фельдмаршала Кейтеля.

Оба они, и Михай, и Кейтель, стали сегодня кавалерами ордена Витязула.

Придет время, и король получит еще один орден.

Этот орден будет тоже напоминать о победе, но уже о другой победе!

А пока в Королевском дворце идет обед и приветственную речь «толкает» Антонеску: «История, с ее жестокой справедливостью, будет судить наши деяния. Румынский народ победил! Победил не только в битве на Востоке, он победил в великой битве за национальное возрождение…

На этом торжестве мы оказываем честь фельдмаршалу Кейтелю, посланцу фюрера, который помог нам вернуть наши права и нашу честь…

Да здравствует Король! Да здравствует Румыния!

Да здравствует Германия!» [40]

Обед проходил торжественно, и только одно небольшое облачко омрачало праздничное настроение «Красной Собаки». Во время обеда он сидел рядом с Кейтелем и все допытывался, «какое впечатление производят участвующие в параде бравые румынские воины?»

«Бравые румынские воины», по правде говоря, показались Кейтелю жалкими, но он тактично уклонялся от ответа и мямлил что-то несуразное[41].

Антонеску понял и обиделся.

Ну, что же, этот спесивый немец может думать все, что ему угодно. Но Одесса захвачена! «Odessa a cazut!»

Со всего мира идут в Бухарест поздравления.

Их набралось уже штук 200! Кроме телеграммы от Гитлера есть еще телеграмма от Муссолини, письма от Геринга и Риббентропа, открытки от учениц женской школы № 7, от патриарха православной церкви Никодима и даже от какого-то… еврейского раввина Даяна.

Одесса захвачена, и в честь этого исторического события, назло всем врагам, он проводит сегодня свой Парад.

Гитлер, конечно, даром что друг, унизил его своим отказом. А сам, между прочим, Москву не взял, и свой германский парад на Красной площади не устроил.

И даже, более того – вчера, 7 ноября, вместо германского парада… какой позор!.. на Красной площади прошел большевистский парад.

И этот парад принимал… сам Сталин.

Сталин, который, как все они были уверены, уже проиграл войну!

Парад мужества

Москва, 7 ноября 1941 г., пятница 8 часов 00 минут утра

Гитлер действительно был уверен в том, что 7 ноября, в день, когда на Красной площади обычно проходит парад, он проведет там свой парад Победы.

На передовые позиции уже прибыли из Берлина киношники, чтобы увековечить торжественное вступление его войск в Москву, а он со своей стороны уже подготовил речь, которая вдохновит солдат перед штурмом: «Солдаты! «Перед вами Москва! Заставьте ее склониться! Москва – это конец войны!»

Москва, конечно, ощущала опасность.

Еще две недели назад, 15 октября 1941-го, вышло постановление ГКО за номером 801/сс «Об эвакуации столицы СССР г. Москвы в г. Куйбышев». И уже на следующий день, 16 октября, в тот трагический для нас день, когда румынские варвары вошли в Одессу, в Москве началась паника.

Магазины закрылись, трамваи не вышли на линии, а люди… люди толпами бежали куда глаза глядят. Эту панику, конечно, нужно было остановить и остановили: 19 октября в столицу были введены войска НКВД.

Панику остановили, но бегство все равно продолжалась.

Уехали иностранные дипломаты, ученые, врачи, весь аппарат ЦК и даже некоторые члены Политбюро. В специально оборудованном вагоне в Тюмень отправился «вечно живой» Ленин.

Из Оружейной палаты вывезли ценности. Из тюрем – «врагов народа».

По постановлению ГКО Сталин тоже должен был эвакуироваться.

На аэродроме им. Чкалова в полной готовности его ждали четыре «Дугласа», а на одной из железнодорожных станций – поезд.

Весь мир был уверен, что «русские на пороге краха».

Весь мир ждал, что Геббельс вот-вот прокудахчет по радио о захвате большевистской столицы.

Но вместо этого по радио…

Вместо этого по радио ровно в 8 часов утра – знакомые позывные Москвы, и ненавистный голос Левитана торжественно объявляет, что на Красной площади… «на-чал-ся военный па-рад!»

Если Сталин хотел потрясти мир, то он этого добился.

Мир был потрясен!

На Красной площади действительно начался военный парад в честь 24-й годовщины Октябрьской революции.

Как обычно, параду предшествовал митинг, который прошел накануне вечером на станции метро «Маяковская».

Вы только представьте себе!

Заснеженная, темная, кажущаяся мертвой Москва[42].

Тихо, только скрип шагов сотен идущих по снегу людей.

У входа метро «Маяковская» оцепление.

Красноармейцы, светя фонариками, проверяют пропуска.

Эскалатор уходит вниз. В глаза ударяет резкий свет. В серебряном зале метро две тысячи самых достойных. Нет и не может быть здесь всяких «сомнительных», типа родственников «врагов народа», расстрелянных или отправленных в ГУЛАГ без права переписки.

На трибуну поднимается Сталин.

В отличие от обычных его выступлений, на этот раз перед ним листки с напечатанным текстом. Но он подготовил этот текст сам – Сталину не нужны ни «спичрайтеры», ни «имиджмейкеры». Да он и слов таких, наверное, не знал.

И может быть, именно поэтому речь его потрясает.

Даже грузинский акцент и ошибки в построении фраз не умаляют ее силы.

И мы сегодня, спустя более полувека, сидя у экрана компьютера на севере Тель-Авива, невольно подпадаем под власть этого голоса.

Мы смотрим старый документальный фильм, снятый на станции метро «Маяковская» 6 ноября 1941 года, и слушаем речь человека, принесшего нам и нашим близким так много горя, и… верим ему.

Немцы у стен Москвы, Гитлер ждет с нетерпением рапорт фон Бока о захвате столицы, весь мир поет последнюю осанну России, последнюю осанну Сталину, а он, как всегда, полон сверхчеловеческого спокойствия:

«Предпринимая нападение на нашу страну, немцы считали, что наверняка смогут покончить с Советским Союзом за полтора-два месяца. Факты, однако, показали всю легкомысленность и беспочвенность этого плана. Теперь можно считать, что этот сумасбродный план провалился…»

Наперекор всему, вопреки всем очевидным фактам Сталин верит в победу.

И люди, заполонившие в этот вечер станцию метро «Маяковская», тоже начинают верить. Они разнесут эту веру по улицам и переулкам заснеженной Москвы. И она, эта вера, отрадная для одних и страшная для других, умноженная в тысячи тысяч раз, облетит весь земной шар и достигнет Лондона, Вашингтона, Берлина и… Бухареста, где «Красная Собака» Антонеску готовит свой парад Победы над «крепостью-Одесса».

Нет-нет, 7 ноября 1941-го в Москве нет ничего похожего на оперетку, которая будет представлена завтра в Бухаресте. Нет музыки, нет цветов. Нет весело галдящих детей.

Холодно в Москве. Валит густой снег.

С 5 часов утра на Красной площади стоят войска.

Лица бойцов суровы. Это специально снятые с фронта и введенные в столицу воинские части. Это курсанты военных училищ, полки особого назначения, ополченцы.

Подготовка к параду проходила в строжайшей тайне. Знали о ней только несколько человек, но и они даже в разговорах между собой не решались произнести слово – «парад».

И поэтому мир узнал о параде в Москве только утром 7 ноября 1941-го, когда заработали все радиостанции Советского Союза, когда в эфир понеслась мелодия «Широка страна моя родная» и Левитан объявил, что «воен-ный парад на-чал-ся!»

Приспешники Гитлера, предвидя реакцию, боялись доложить ему о происходящем, и когда он случайно услышал доносящиеся из репродуктора характерные звуки военного парада, то даже подумал вначале, что это парад вермахта, захватившего очередной советский город.

Тем ужаснее было прозрение!

Фюрер орал так, что, казалось, вот-вот рухнут стены новой рейхсканцелярии. Он обозвал своих генералов ослами и свиньями и приказал немедленно поднять в воздух всю авиацию и снести с лица земли всю Красную площадь, вместе с Мавзолеем, и вместе с этим… Сталиным.

Несмотря на нелетную погоду, бомбардировщики Люфтваффе двинулись к Москве. Но, как обычно, прорваться не сумели: большая часть была сбита еще на подступах к столице, остальные ушли восвояси.

А на Красной площади идет… военный парад.

На Мавзолее Сталин. За густой пеленой снега трудно разглядеть его лицо, но голос, многократно усиленный репродукторами, многократно повторенный эхом, громом разносится по всей Красной площади.

Сталин, как кажется, обращается к каждому, стоящему здесь человеку. Но говорит он для всей Москвы, для всей страны, для всего мира.

И так же, как в речи, произнесенной им вчера на станции метро «Маяковская», и так же, как в речи, произнесенной им по радио 3 июля 1941-го, он повторяет те самые «ключевые слова», которые должны были врезаться… и врезались!.. в коллективную память всего Человечества.

Те самые «ключевые слова», которые должны были обеспечить… и обеспечили!.. внешнюю и внутреннюю политическую победу СССР[43].

Те самые, «ключевые слова», которые должны были стать… и стали!.. залогом военной победы: «Вероломное нападение… Сочувствие и поддержка всех народов… Отечественная война…»

В этой его исторической речи Сталин, зная силу отечественных войн, сделал особый упор на жертвенность, которую должен проявить советский народ, связав ее с подвигами, совершенными великими предками: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова…»

Нет, не случайно он вспомнил Кутузова. История повторяется. Над Родиной снова, как в 1812-м, нависла опасность. У стен Москвы снова, как в 1812-м, супостат: «Ребята! Не Москва ль за нами? Умремте ж под Москвой, как наши братья умирали!..»

Под Москвой непобедимая немецкая армия фактически потерпела свое первое существенное поражение, отложившее отпечаток на ход войны. По словам известного немецкого историка Пауля Кареля, «Под Москвой хребет немецкой армии надломился… Под Москвой впервые поколебалась вера Германии в непобедимость вермахта…»[44].

Все прогрессивное человечество было поражено «Парадом мужества» русских. Гораздо меньше все это «прогрессивное человечество» было поражено другим парадом – «Парадом смерти», который состоялся на следующий день, 8 ноября 1941 года, в растерзанной Одессе.

Парад смерти

Одесса, 8 ноября 1941 г., суббота Раннее утро

Ну что ж, вернемся в Одессу.

Вернемся в «Город Антонеску».

В тот город, где очищенный от женщин и детей Тюремный замок уже готов принять евреев-мужчин.

Но прежде чем заключить этих «вооруженных» – «разоруженных»… не знаешь даже, как их следует называть!.. но прежде чем заключить евреев-мужчин в тюрьму, нужно было, как минимум, их обнаружить – выманить из подвалов, из чердаков, из катакомб…

Как это осуществить?

Ну, естественно: да здравствует наш старый знакомый – маленький жалкий, ни в чем не повинный, оберштурмбаннфюрер Адольф Эйхман!

Румыны снова применят дьявольскую методику Эйхмана и объявят «регистрацию».

Регистрация?! Но как это возможно?

Ведь «регистрация» уже была?

Еще две недели назад около 90 или даже 100 тысяч евреев ушли на «регистрацию» на Дальник?! Ушли и сгинули без следа?!

ИЗ ДНЕВНИКА АДРИАНА ОРЖЕХОВСКОГО

«28 октября 1941 г. [О тех] кого погнали в Дальник, ничего не известно. Ходят всякие чудовищные слухи, но они не проверены…»

После той, с позволения сказать, «регистрации», когда оставшихся в живых погнали неведомо куда, в город тайком вернулись лишь несколько человек. Видимо, мало было таких отчаянных, как Фаничка, которая нашла в себе силы выброситься в канаву и этим спасла от смерти и себя, и сына.

Да, действительно, одна «регистрация» евреев уже была, так сказать, состоялась.

Ну и что? Теперь состоится еще одна.

И, если возникнет необходимость, состоится еще одна. И еще одна…

До полной «очистки» города!

И вот 7 ноября 1941-го одновременно вышли два приказа о регистрации.

Первый требовал от всех мужчин-евреев в течение 48 часов явиться в тюрьму и за неподчинение грозил расстрелом.

Второй касался коммунистов и был значительно мягче – явиться в течение трех дней в префектуру полиции, и за неподчинение – арест.

Оба эти приказа были опубликованы в «Одесской газете» № 5.

И если приказ о регистрации евреев был назван «приказом» и подписан военным претором Никулеску, то приказ о явке коммунистов был назван «объявлением» и подписан: «Военное командование».

Одесса была уже «приучена» к приказам, появлявшимся время от времени на афишных тумбах и на воротах домов, а теперь вот и в газете, выходившей, правда, пока только три раза в неделю. Так что и эти два новых приказа были прочитаны и… поняты.

Поняты правильно.

Евреям – в тюрьму и расстрел за неявку.

Коммунистам – в полицию с гарантией жизни и свободы.

Прошла ночь.

Наступило утро 8 ноября 1941-го, утро Михая Витязула, то самое утро, когда улицы Бухареста были заполнены праздничной толпой, когда гремела музыка и проходил торжественный парад Победы над «крепостью-Одесса».

В это утро улицы Одессы тоже заполнились толпой, только не столь праздничной, как в Бухаресте. В основном это были евреи, мужчины, не призванные в свое время в Красную армию: пожилые, все еще прилично одетые, и молодые, совсем еще мальчики, с узелками в руках, куда еврейские мамочки положили кусочки сухого хлеба, чтобы сынок, проголодавшись в очереди на регистрацию, мог перекусить. Вот они, эти евреи, на фотографии. С «желтыми звездами» на одежде.

Это шествие, в котором принимали участие и женщины – жены и матери, провожавшие своих мужей и сыновей, – тоже было парадом – «Парадом смерти»!

Никто из них не остался в живых.

И теперь только в актах ЧГК промелькнет вдруг имя Бореньки или Монечки, ушедшего 8 ноября 1941-го на «регистрацию» и пропавшего без вести.

Янкале, к счастью, «регистрация» не касалась.

А вот отец Ролли – 37-летний Изя, должен был идти и, будучи уверен, что «следует подчиняться приказам властей», собирался это сделать.

Но Тася об этой «глупости» и слушать не хотела. Зачем, возмущалась она, идти в Тюремный замок, из которого три дня назад она его вытащила?

После бурной сцены было принято решение идти, но не в тюрьму, куда должны были явиться евреи, а в префектуру и только для того, чтобы выяснить, в чем эта «регистрация» заключается.

Ближайшая префектура помещалась на Николаевском бульваре во дворце княгини Нарышкиной.

И вот, 8 ноября 1941-го, с утра пораньше, взяв с собой Ролли, с которой они теперь не расставались, Изя и Тася отправились на регистрацию.

Истинные дети Одессы, они хорошо знали путь на свой Николаевский бульвар: по Казарменному переулку до Гоголя и дальше – по Сабанееву мосту, мимо усадьбы графа Толстого и новой школы Столярского, к Дюку…

Но вот и дворец Нарышкиной. Фаворитка императора Александра I, красавица княгиня Мария Нарышкина выкупила этот дворец у помещика Шидловского в 1830-м и с помощью великого Боффо превратила в шедевр.

Великолепие дворца во все времена возбуждало аппетит «однодневных хозяев» Одессы: в 1919-м дворец служил резиденцией военного губернатора генерала Гришина-Алмазова, советская власть превратила его во Дворец моряка, а теперь вот он стал румынской префектурой.

Стараясь не обнаруживать страха, они приблизились к дворцу.

Еще издали обратили внимание на толпившихся возле него взволнованных женщин. Отталкивая друг друга, они наклонялись к подвальным окошкам и выкрикивали имена: «Коля! Митя! Андрю-ша-а!»

В зарешеченных этих окошках виднелись головы мужчин, видимо, пришедших на регистрацию коммунистов, которых, несмотря на обещания, все-таки задержали и заперли в подвал.

Тася была права: «регистрация» означала арест – арест даже для коммунистов.

Не останавливаясь, они протиснулись сквозь толпу, миновали часовых у входа и проследовали до конца бульвара. А потом и дальше, слегка убыстряя шаг, – по Ласточкина, через Городской сад на Софиевскую.

На счастье, в этот день румынские патрули не останавливали прохожих.

А зачем? В этот день евреи сами шли в тюрьму, «добровольно», так же, как шли на Дальник.

От Ролли: Мы идем являться

Одесса, 8 ноября 1941 г., суббота Дворец княгини Нарышкиной 23 дня и ночи под страхом смерти

Сегодня все, кто про-ис-хождения, должны являться.

Папа сказал, что он хочет являться в Тюрьму.

Я не поняла – зачем ему нужно в Тюрьму?

Что он там забыл? Неужели пальто бабушки Иды, на котором мы все сидели под лестницей?

Но Тася кате-гори-чески не хотела являться в Тюрьму.

Тася хотела являться в префек-ту-ру.

Уф, как они ругались друг на друга.

Тася кричала: «В префектуру! В префектуру!»

А папа кричал: «Приказали в тюрьму! Значит, в тюрьму!»

В конце концов победила Тася.

Вы же знаете – Тася всегда побеждает!

Папа взял меня за руку, и мы все вместе пошли являться в префектуру.

Префектура была на бульваре, где я раньше всегда каталась на моем двухколесном велосипедике, который теперь потерялся вместе со всеми другими игрушками.

Мы шли и шли, пока не пришли и не увидели префектуру.

Префектура была в большом желтом доме с длинными окнами. А под ними еще другие – маленькие, и люди в них виднеются. Правда, не целые люди, а только головы от них. И все они – эти головы – что-то кричат.

А на улице стоят тетки разные и тоже кричат. Одна зовет Колю.

Громко так: «Ко-ля! Ко-ля!»

Хочет, наверное, чтобы этот Коля вышел на улицу или в окошко выглянул.

А этот гадкий Коля и выходить не хочет, и в окошко не выглядывает.

Даже жалко мне эту тетку стало.

А у двери в дом солдаты. Такие, как раньше, в Тюрьме, которые меня от папы отдирали и на плитки выбрасывали. Они на нас, конечно, немножко посмотрели, но не стали кричать и винтовками размахивать. Так что я даже не очень испугалась.

А Тася, как видно, передумала являться.

Потому что папа сильно сжал мою ладошку. Я уже знаю, что, когда он так сжимает, не нужно бояться и плакать и не нужно спрашивать. Нужно просто идти чуть-чуть быстрее.

Вот мы и пошли – чуть-чуть быстрее, и еще чуть-чуть.

Мимо окон. Мимо голов.

Мимо теток и мимо солдат…

Идем и идем. И проходим. И прошли.

И пошли дальше…

И пришли обратно – к тете Норе на Софиевскую.

Охота на волков

Результаты, достигнутые «регистрацией», не удовлетворили Антонеску – слишком мало евреев, с его точки зрения, попало к ним в лапы.

Проблема, видимо, заключалась в том, что в Одессе вообще осталось очень мало мужчин призывного возраста – ведь большая часть из них была призвана в армию или эвакуирована с предприятиями.

Но «Красная Собака» никак не мог это взять в толк.

Ему все казалось, что «вооруженные до зубов жиды» где-то скрываются, и он приказал немедленно их изловить.

И началась «охота на волков».

Настоящая охота с оцеплением, криками загонщиков, выстрелами и пятнами крови на синих базальтовых плитках тротуаров.

Жандармы вновь обходят улицу за улицей, дом за домом.

Ставят оцепление. Вламываются в квартиры и, обнаружив там «жида», даже 70-летнего старика или 13-летнего мальчишку, уводят его вместе с семьей, виновной в «укрывательстве».

Не обходится, конечно, без выстрелов – ведь речь идет не об обычных людях, а об очень опасных, «вооруженных до зубов жидах», и обращение с ними соответствующее.

Жандармы действуют «героически»!

Но самое смешное… если может быть в этом кошмаре что-то смешное!.. самое смешное в том, что на чердаки и в подвалы «герои» не заглядывали – боялись!

Вспоминает Андрей Недзведский – редактор газеты «Большевистское знамя», коммунист, находившийся во время оккупации в Одессе: «…Как только румыны оцепляют дом, собираясь начать обход квартир, я должен уходить на чердак… Чердак оказался надежным укрытием: румыны за все разы, что я прятался под крышей, там не появлялись.

Уже позже мы узнали, что они, как правило, избегают и чердаков, и подвалов. Боятся…» [45]

«Охота на волков» не была бы такой успешной, если бы ей не помогали все «сознательные» жители «Города Антонеску».

Что двигало этими людьми?

Почему они так спешили предать своих соседей?

Хотели выслужиться перед новыми хозяевами?

Зарились на остатки еврейского имущества?

Или, может быть, ими двигала ненависть, просто вековая ненависть к евреям?

В личном архиве авторов хранятся десятки доносов на скрывающихся евреев.

Один из них направила в префектуру 24 ноября 1941 года некая гражданка Тимофеева.

В трехстраничном доносе она перечисляет всех «жидов», проживающих в доме № 12 по Сретенскому переулку: престарелые супруги Френкель, семья Добробродских и пожарник Шура Евдокименко, жена которого носит жидовскую фамилию Штигельман.

Большая часть евреев, пойманных во время «охоты на волков», погибли.

В одном из рапортов румынских властей сообщается, что некий «еврей Катс Р. З., не выполнивший приказ от 7 ноября 1941 года, вместе с женой Катс А. Р. и двумя детьми – Катс А. Р. и Катс Е. Р., был повешен 30 декабря 1941-го в 15:00 во дворе тюрьмы»[46].

Дней через десять после «Парада смерти», где-то 16 или 17 ноября жандармы добрались до Софиевской, оцепили дом Норы и в сопровождении дворничихи Павловой стали вламываться в квартиры.

А дальше – все, как обычно: грабеж, избиение, крики…

Найденных в квартире мужчин выводили вместе с «укрывавшими» их женщинами и детьми во двор, так что крики и плач продолжались и во дворе.

Все жильцы, до которых жандармы еще не добрались, прилипли к окнам.

Тася тоже выглядывала в окно. Изю она закрыла в Нориной спальне, хотя понимала, конечно, что если жандармы ворвутся в квартиру, это его не спасет.

А в том, что они вот-вот ворвутся, не было никаких сомнений.

Ужас сковал маленькую семью. В комнате повисла тишина, особенно ощутимая на фоне криков, доносившихся со двора.

Нора зажала в объятьях Эрика. Бабушка Ида забилась за шкаф. А Ролли взобралась с ногами на диван и, понимая, что сейчас, вот в эту самую минуту, произойдет что-то «страшное», пыталась защититься от этого «страшного» с помощью вышитой крестиком диванной подушки.

Минуты ужаса превращались в часы.

Время близилось к полудню.

Во дворе уже собралась довольно большая толпа евреев.

Жандармы построили их в какое-то подобие колонны и стали выгонять на улицу.

Видимо, «охота на волков» на сей раз закончилась.

Но в доме все еще остались непроверенные квартиры, и жандармы наверняка должны будут вернуться.

Вряд ли сегодня.

Скорее всего, завтра утром. И тогда…

И тогда они найдут Изю и убьют его.

Хотя нет, скорее всего, они убьют их всех, сразу.

Для того чтобы не подвергать опасности мать и сестру, им нужно немедленно, сегодня же вечером, покинуть квартиру Норы.

Как только жандармы ушли, Тася бросилась на поиски нового убежища. К счастью, такое место нашлось в одном из соседних домов.

В этом доме жила давняя знакомая Таси – пожилая женщина по имени Эмилька. С младшей сестрой этой женщины Тася сидела в тюрьме, в 1938-м, а по возвращении из ссылки привезла от нее, давно уже умершей, «привет».

Бедняга Эмилька была благодарна Тасе за этот печальный «привет», а теперь вот считала себя обязанной помочь, хотя знала наверняка, что рискует жизнью.

Дом, в котором жила Эмилька, был разрушен бомбежкой, но квартира ее, по странной случайности, почти не пострадала и висела в сохранившихся стенах дома на уровне четвертого этажа. Главным преимуществом этой квартиры было то, что с улицы дом казался развалкой, каких было много в те дни в Одессе, и трудно было предположить, что кто-то может там жить.

В этой как бы не существующей квартире и согласилась приютить их Эмилька. Ну вот, теперь они могли покинуть квартиру Норы, но до этого им еще следовало позаботиться о драгоценностях.

О драгоценностях?

Да-да, о семейных драгоценностях Тырмосов.

Большая часть их уже пропала, но кое-что сохранилось и все это богатство – золотые монеты царской чеканки, кольца и серьги с брильянтами, золотые браслеты, часы, медальоны, цепи – хранилось у Норы.

А в существующей ситуации – это было очень опасно.

Дело в том, что вчера, 15 ноября 1941-го, вышел особый приказ по драгоценностям, требовавший от жидов в пятидневный срок заявить об имеющихся у них драгоценностях и грозящий, в случае неповиновения, Военным трибуналом.

Они, конечно, страшились трибунала, но заявлять о драгоценностях не собирались и порешили замуровать их в стенку.

Наиболее надежным местом им показалась спальня Норы.

Изя отклеил полоску обоев над изголовьем кровати, очертил своей твердой рукой правильный круг и, стараясь производить как можно меньше шума, выдолбил нишу. Сложил в нее серые полотняные мешочки с драгоценностями, замуровал гипсом и аккуратно заклеил той же полоской обоев.

Так семейные драгоценности Тырмосов оказались замурованными в стенке квартиры Норы на Софиевской, 17, и им предстоит сыграть еще свою роль в судьбе Ролли.

С наступлением темноты они попрощались с родными и ушли.

Больше они никогда уже не увидятся.

Развалка на Софиевской

В квартире Эмилии было две комнаты.

Большая была вся завалена случайными вещами, свидетельствующими о том, что даже порядочная Эмилька не нашла в себе силы отказаться от присвоения «бесхозного» имущества соседей. В меньшей стояла Эмилькина никелированная кровать, буфет и небольшой стол.

«Квартиранты» поместились на маленькой кухне.

Тася спала на полу. А Изю и Ролли спрятали на антресолях – деревянном настиле, устроенном в кухне под потолком.

Антресоли были такими низкими и темными, что вряд ли во время облавы там будут кого-то искать. Положение, конечно, могло усложниться, если Ролли заплачет. Но Ролли, после всего пережитого, после горящей школы на Новосельской, после Тюремного замка и страха, перенесенного во время облавы, казалось, уже разучилась плакать.

Лежа на антресолях, Изя старался отвлечь Ролли от страшной действительности и часами рассказывал ей всякие удивительные истории.

Ролли назвала их «сказками».

Но это не были сказки в обычном понимании этого слова.

Память у Изи была удивительная, и он просто пересказывал дочке содержание своих любимых, тысячу раз читаных и перечитанных книг: Джека Лондона, Марка Твена, Дюма, Вальтер Скотта, Майн-Рида. Он рассказывал о бескрайних просторах Аляски, о волке по имени Белый Клык, о мудром аббате Фарио, храбрых мушкетерах и Всаднике без головы.

Эти «сказки» раздвигали тесные стены антресолей, зажигали на грязном потолке северное сияние, и Ролли видела себя летящей по снежному насту на собачьей упряжке и слышала рокот волн у замка Иф.

Придет день, и точно так же, как Ролли, сын ее Сашка узнает о волке по имени Белый Клык из рассказов деда. А потом он расскажет об этом волке своему сыну с непривычным для нашего слуха именем Арад. Но будет это не скоро, на другом конце земли и на другом языке – на древнем языке иврит.

А пока все еще длится этот чудовищный 1941-й и мы все еще в «Городе Антонеску», в развалке на Софиевской.

Тася в сопровождении Эмильки «навестила» соседей по разрушенному теперь уже дому доктора Тырмоса, и они, соседи, без особой, конечно, радости возвратили ей часть украденных ими вещей. И теперь Эмилька почти ежедневно «бегала», как утверждала Ролли, на Новый базар и меняла эти вещи на картошку и кукурузную муку. Тася ей в этом не помогала. Она занималась «документами».

Документы! Документы!

Самое главное сейчас обзавестись документами, какими-нибудь, пусть самыми абсурдными, фиктивными, поддельными, но подтверждающими их нееврейское происхождение.

Замотанная до самых глаз теплым Эмилькиным платком, без «желтой звезды» на старом Эмилькином пальто Тася целыми днями металась по городу, пытаясь достать для себя и для Изи документы. И хотя Изя считал всю эту «беготню» пустым, бесполезным и очень опасным занятием, она своего добилась.

Организовала две вполне приличные «ксивы».

Собственно говоря, это были не документы в полном смысле этого слова, а копии документов – «фиктивные копии несуществующих документов».

Как считала Тася, создать фиктивную копию несуществующего документа гораздо легче, чем сфабриковать сам фиктивный документ.

Одна из «ксив» представляла собой копию свидетельства о крещении Таси и подтверждала ее православное вероисповедание.

Эта фиктивная копия была удостоверена настоящим нотариусом и заверена настоящей печатью, которую за приличное вознаграждение пришлепнул тот же нотариус.

Вторая «ксива» была еще более хитроумной.

Она касалась Изи и представляла собой копию завещания.

Это «завещание» якобы оставил Изе его родной отец – караим по фамилии Шилибан – и косвенным образом подтверждало, что Изя не еврей, а караим, усыновленный в детстве евреем.

На фиктивной копии завещания, как и на копии свидетельства о крещении, стояла настоящая печать, способная пройти самую тщательную проверку.

Обе копии были выданы вроде бы много лет назад, напечатаны на пожелтевшей бумаге и помечены давними датами.

Обзаведясь этими замечательными «ксивами» и «надежно» упрятав Изю и Ролли на антресолях «несуществующей квартиры», Тася почувствовала себя настолько уверенно, что даже решила устроить «новоселье» и пригласила в гости самого нужного им человека – друга Эмильки управдома Кривеляри.

От Ролли: Новоселье

Одесса, 1 декабря 1941 г. Развалка на Софиевской 46 дней и ночей под страхом смерти

Сегодня у нас большой праздник – но-во-селье!

Это потому, что мы перешли на новую квартиру.

Тася сказала, что все всегда так делают, когда переходят.

Но сначала я должна рассказать вам, как это вдруг мы взяли и перешли.

Все началось с того, что Тася сказала: во-первых!

Это она всегда так говорит: во-первых, во-вторых, чтобы мы с папой знали, что раньше, что потом, и ничего не перепутали!

Ну, так Тася сказала: во-первых, без нас Нора будет в безо-пас-ности, потому что у Норы есть настоящий русский паспорт.

Этот паспорт купил ее муж дядя Саша, когда он еще не был каким-то… ш-шш-ш… шпионом. Потом дядю Сашу арестовали, я вам уже про это, кажется, рассказывала.

Ну, ничего – расскажу еще раз.

Так вот, дядю Сашу арестовали, а паспорт остался.

Паспорт – это было, во-первых.

А во-вторых, как говорит Тася, Нору все любят: дворничка Павлова, и соседи, и даже дворовый кот Мурзик, которого она всегда раньше кормила колбасой.

И вот поэтому, из-за паспорта и из-за кота Мурзика, мы взяли и перешли к Эмильке. Она теперь будет нас ук-ры-вать.

Сначала Тася перевела папу, а потом меня. Мы с ней шли быстро-быстро, у самой стеночки, и я даже всю дорогу молчала и не морочила ей голову. Она заранее меня предупредила, чтобы я не морочила.

А мне что? Я запросто могу не морочить, мне это раз плюнуть.

В дом, в котором живет Эмилька, попала фугаска. Хотя, может быть, даже и зажигалка. Нет, скорее фугаска.

Ну, вот значит – фугаска разбомбила дом и сделала из него развалку. Мы с Тасей прямо так и вошли в эту развалку, хотя там было темно и страшно, но дальше стало еще страшнее, потому что там была лестница. Железная!

Мы стали лезть по этой железной лестнице вверх до самой Эмилькиной квартиры. Но там, в квартире, все уже было хорошо, светло от коптилки и тепло от маленькой печечки в кухне, и там был папа.

Утром Эмилька сварила нам вкусную мамалыгу, и мы с папой стали ее кушать. А Тася не стала. Она завязала голову Эмилькиным платком и приказала нам с папой на всякий случай залезать на антресоли. Когда Тася завязывает голову платком, мы с папой всегда на всякий случай залезаем на антресоли. Пока мы не залезем, она даже убегать не хочет. А убегать ей нужно было обязательно, потому что она убегает за до-ку-ментами.

Она просто заболела этими документами. Так все время и повторяет, как тот белый попугай в зоопарке: «До-ку-менты! До-ку-менты! До-ку-менты!»

Папа тоже иногда говорит, только шепотом: «До-ку-менты…»

Документы Тася придумывает сама, но на все эти документы один Тасин знакомый должен был поставить печатки. Тогда документы будут как настоящие. За этими печатками Тася и бегала, когда завязывала платок и загоняла нас с папой на антресоли.

«Я побегу к нотари-усу! А вы залезайте на антресоли. Быстренько!» — говорила.

В конце концов этот непонятный нотари-ус… с усами он, что ли?.. поставил-таки печатки, а Тася ему за это подарила нашу серебряную сахарницу и чайницу, тоже серебряную, на подносе. Очень Тася радовалась этим печаткам.

«Теперь у нас есть настоящие копии, заверенные нота-нота-риаль-но!» — объясняла она папе.

Я тоже поняла.

Мы теперь будем никакие не евреи.

«Даже слово это забудь!» — сердился папа.

Мы с Тасей будем теперь как будто бы русские. У нас есть про это «копия».

Как ее, Тасю, когда-то крестили в церкви.

И я с ней тоже, как будто бы, ходила в эту самую церковь. Только я этого не помню.

«Ты помнишь! Ты помнишь! – орала Тася. – Ты обязательно должна помнить «это»! Да и что тут особенного помнить? Большой дом и картины на стенах – иконы называются. И мы с тобой там стояли на коленях…»

«Зачем нам надо было стоять на коленях? Нас что, наказали?» — удивилась я.

«Не важно! Стояли, и все…»

У Таси нет времени со мной «лясы точить».

Какие такие «лясы»? Ножики, что ли? Что она ножики точит, как тот страшный дядька, который приходил к нам во двор и точил всем соседям ножики на колесе с искрами: «Паяем, починяем, детей забираем!»?

Вот папа – другое дело. Он никакие «лясы не точит», и он мне все прекрасно объяснил. Это целая история.

Папа – он теперь, как будто бы КА-РА-ИМ.

И его мама – моя баба Лиза, которая в пионерском лагере у Сталина, тоже КАРАИМ. И она теперь родилась в смешном городе Кюрасу-Базаре, где все караимы родятся, и фамилия у нее смешная, как песенка: «Ши-ли-ши-ли-бан»!

А папин папа, он моему папе и не папа вовсе?!

Уф-ф-ф! Он его только сделал своим сыном – у-сынил, кажется.

И вот теперь, по всему поэтому, мой папа КАРАИМ, и у него есть про это КОПИЯ!

Тасин знакомый нотари-ус с усами пьет чай из нашей чайницы серебряной. А у нас есть печатки круглые лиловые… я сама видела!.. а теперь вот еще и новоселье!

Эмилька с утра бегает, как сумасшедшая.

Из комнаты в кухню. Из кухни в комнату.

Это она готовит угощение, потому что вечером к нам придет важный гость – УПРАВДОМ!

Никак я не могла дождаться вечера – очень хотелось мне попробовать плацынды с картошкой, которые испекла Эмилька.

Ну, и на управдома тоже, конечно, хотелось посмотреть – я никогда еще не видела живого Управдома.

Управдом пришел, когда в комнате у Эмильки уже стояло на столике все наше угощенье: и соленые огурцы, и картошка и… плацынды. Он был почему-то старенький и маленький, как гном. Все ходил по комнате, все обсматривал и говорил: «Значит, это здесь вы живете… Значит, здесь… Живете…»

Все обсмотрел, и все ему у нас понравилось. Особенно мой двухколесный велосипедик. Когда дом наш взорвался, велосипедик где-то потерялся. А теперь вот Эмилька его нашла и притащила в развалку. Он стоял у нее в комнате и иногда, когда Таси не было дома, папа разрешал мне на нем немножко посидеть.

Управдом, наверное, никогда не видел такого чудесного велосипедика и все удивлялся: «Вот значит. Такой маленький, а двухколесный. И все есть. Все, как надо. И звоночек настоящий. И педальки…»

А потом его стали усаживать за стол. Все хотели, чтобы ему было удобно. Посадили на один стул. Пересадили на другой. И как стали угощать!

Особенно Эмилька. Ну и Тася тоже: «Попробуйте этого! Покушайте этого! Спирт чистей-ший! Огурчиком закусывайте!»

Управдом выпил весь спирт из графинчика, съел всю картошку и еще две плацынды. Стал совсем красный и собрался уходить.

Тасю он, кажется, хотел поцеловать и даже подпрыгнул немножко, чтоб до щеки ее дотянуться, а папе руку тряхнул и сказал: «Спасибочки вам, значит, за подарочек!»

А потом натянул свое пальтишко и пошел к двери.

Но у двери вдруг передумал уходить, вернулся в комнату и говорит: «Вот, значит, велосипедик я все-таки заберу. Вашей девочке он все равно уже не понадобится».

Взял мой велосипедик под мышку, посадил свою шапку на голову и ушел.

Эмилька закрыла за ним дверь. Тася стала убирать со стола. А папа взял меня за руку, и мы пошли с ним в кухню, на всякий случай залезать на антресоли.

Велосипедик мне уже не понадобится…

Между-действие третье: «Контингент, не подлежащий эвакуации»

Старший Брат смотрит на тебя…

Джордж Оруэлл. «1984»

Возвратить в о/с

Одесса, 22 июля 1941 г. До трагедии евреев осталось 85 дней и ночей

Все, что пришлось пережить нам, двум еврейским детям, в «Городе Антонеску», так невероятно и так чудовищно, что поневоле возникает вопрос: как это могло случиться?

Как могло случиться, что мы остались в Одессе?

Как могло случиться, что наши семьи не эвакуировались?

Ведь и сегодня, более чем полувека после тех невероятных событий, нас часто спрашивают об этом знакомые и даже не очень знакомые люди.

И, не подозревая, что причиняют нам боль, добавляют: «Кто хотел, тот уехал!»

Неужели действительно, кто хотел, тот уехал?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, нужно вернуться к тем дням, когда в Одессу пришла война и фактически сразу началась эвакуация.

То есть как «фактически сразу»?

Героической обороне Одессы и не менее героической эвакуации посвящены сотни статей и десятки книг. Все изучено, описано, увековечено.

Все доподлинно известно.

Известно, что эта эвакуация – «одна из ярчайших страниц борьбы советского народа против агрессора».

Известно, что проведена она была «по четко задуманному плану».

Известно, что все, что намечалось эвакуировать, было эвакуировано – более 80 тысяч бойцов Приморской армии, 15 тысяч человек гражданского населения, 462 орудия, 14 танков, около 25 тысяч тонн оборудования и даже… более 3 тысяч лошадей.

Известно даже, что началась она, эта эвакуация, по личному приказу Сталина: «храбро и честно выполнившим свою задачу бойцам и командирам Одесского оборонительного района в кратчайший срок эвакуировать войска Одесского района на Крымский полуостров»…

Но личный приказ Сталина был получен только 30 сентября 1941-го.

Не свидетельствует ли это о том, что и эвакуация началась 30 сентября?

Нет, не свидетельствует.

Приказ Сталина касался только последнего этапа эвакуации – эвакуации войск Одесского оборонительного района, а эвакуация города началась значительно раньше. И это легко доказать.

Перед нами лежит пожелтевший документ – копия докладной записки начальника Управления Черноморского пароходства товарища Макаренко, направленная 20 апреля 1946 года уполномоченному ЦК партии товарищу Григорьеву[47].

Многие годы этот документ хранился под грифом «секретно».

Отпечатан он был всего в двух экземплярах: один, как сказано, товарищу Григорьеву, а второй – «в дело». Да и тот, что отправлен был товарищу Григорьеву, подлежал возврату в секретную часть особого сектора ЦК Украины.

О необходимости возврата свидетельствует лиловый штамп на титульном листе: «Пiдлягає поверненню до таємної частини Особого сектора ЦК КП(б)У».

И если этого недостаточно, то есть еще и рукописное требование: «Возвратить в о/c».

И документ действительно был возвращен – 6 мая 1946 года.

Но в чем причина такой столь строгой секретности?

Записка начальника Управления является свидетельством того, что Государственный Комитет Обороны, во главе с товарищем Сталиным, дал указание об эвакуации Одессы не 30 сентября, а 8 июля, поскольку уже тогда, 8 июля, допускал, что город может быть захвачен врагом.

ИЗ ДОКЛАДНОЙ ЗАПИСКИ МАКАРЕНКО

29 апреля 1946 г., секретно

Гражданская эвакуация Одессы

8-го июля 1941 г. был получен приказ Государственного Комитета Обороны об эвакуации Одессы…

С 8-го июля и до 16-го октября 1941 г. Черноморское пароходство и одесский порт живут и работают под знаком гражданской эвакуации, обороны и военной эвакуации города…

Но самое интересное, что в действительности эвакуация Одессы началась еще раньше! Еще до получения указания ГКО!

Эвакуация Одессы началась уже в первый день войны одновременно с началом «Беспрецедентной сталинской эвакуации».

Беспрецедентная сталинская

Ранним утром 22 июня 1941-го, когда весь мир был уверен, что «кремлевский диктатор» в шоке от внезапного нападения, Сталин на самом деле совершенно спокойно работал и среди многих важных и неотложных дел занимался организацией ЭВАКУАЦИИ[48].

Экстренное заседание Политбюро, начавшееся в Кремле в 5:45 утра, закончилось в 8:30. Но еще до его окончания, где-то около 7:00 часов, в квартире руководителя Коминтерна Георгия Димитрова раздался телефонный звонок, и через 20 минут он уже был в Кремле.

Правда еще целый час ему пришлось дожидаться в приемной, и в кабинет его впустили только в 8:40 – после того, как оттуда выскочили Тимошенко и Жуков. Военачальники, как, впрочем, и все, находившиеся в это время в приемной, были в явном волнении.

Однако в самом кабинете, к удивлению Димитрова, царило спокойствие. Он так и запишет вечером в своем дневнике: «в кабинете царило удивительное спокойствие, твердость и уверенность, у Сталина и у других…»

Войдя в кабинет, Димитров устроился рядом с Маленковым у длинного совещательного стола. Сталин не мог уделить ему внимания – он сидел поодаль, за своим письменным столом, и был занят разговором с Лазарем Кагановичем.

Разговор шел вполголоса, но Димитров все-таки уловил несколько фраз и, ввиду особой их важности, также отметил в дневнике: «…дипломатические представители, говорит Сталин, должны быть выведены из Москвы и отправлены в другое место, например в Казань…»

Сталин употребляет слова: «выведены и отправлены», но смысл их понятен: «дипломатические представители должны быть эвакуированы в Казань…»

Да-да, именно так: Сталин говорит с Кагановичем об ЭВАКУАЦИИ!

Секретное постановление ЦК о создании «Совета по эвакуации» выйдет только 24 июня 1941-го, но «Беспрецедентная сталинская эвакуация» начнется уже сегодня, в первый день войны – 22 июня 1941 года.

Разговор Сталина с Кагановичем продолжался около часа.

В 9:35 Каганович пулей вылетел из кабинета и со всей своей неуемной энергией занялся организацией эвакуации.

В тот же день только из Белостока и Гродно было отправлено на восток более 30 так называемых «эвакопоездов».

Удивительно, но эвакуация началась буквально мгновенно и, что еще более удивительно, одновременно – из Прибалтики, Белоруссии, Молдавии, Украины. Чем быстрее рвалась на восток германская армия, тем быстрее, уходя от нее, шли десятки, сотни, тысячи тяжело нагруженных эвакопоездов. И все это в хаосе якобы внезапного нападения, в неразберихе первых часов, дней войны. И все это под бомбежкой, навстречу идущим на запад войсковым эшелонам.

И невольно возникает крамольная мысль: а не была ли она, эта ЭВАКУАЦИЯ, подготовлена заранее, еще до «внезапного» нападения?

Ну, давайте подумаем вместе!

По спец. сообщению разведки за № 660569 от 31 мая 1941-го на советской границе было сосредоточено порядка 122 германских дивизий.

Сталин знал, что Гитлер вот-вот ударит. Знал, что Красная армия не сможет сдержать удар. Знал, что придется отступать, и в предвидении отступления готовил грандиозную ЭВАКУАЦИЮ, считая ее одним из факторов Победы.

Первый отчет о ходе эвакуации был получен уже 23 июня, в 4:30 утра. А затем: 24-го в 19:00; 25-го в 1:10 и в 21:45; 26-го в полночь; 27-го в 1:10 утра…

Эвакуация, осуществленная Сталиным, была на самом деле беспрецедентной по срокам, масштабам и по своей исключительной организованности. Продолжалась она около 4-х месяцев, с 22 июня по ноябрь 1941-го.

За это время из западных районов страны было вывезено 2543 промышленных предприятия, сотни высших учебных заведений, научных институтов, лабораторий, библиотек, архивов. А еще – театры, музеи и киностудии. А еще – продовольствие, топливо, зерно, сельскохозяйственные машины, более двух миллионов голов крупного рогатого скота, пять миллионов коз и овец, 200 тысяч свиней, 800 тысяч лошадей…

По железным дорогам нескончаемыми потоками шли на восток эвакопоезда.

По рекам тянулись паромы и баржи. По сельским грунтовкам тащились обозы, плелись измученные люди. А по обочинам гнали ревущий скот и многотысячные колонны заключенных.

Но самой впечатляющей была, конечно, эвакуация промышленности.

Уже в первые месяцы войны германская армия захватила многие важнейшие центры страны, и Гитлер, естественно, надеялся использовать их промышленно-экономический потенциал. Так же, как делал во всех порабощенных им странах.

Однако на этот раз он просчитался.

В предвидении войны Сталин принял, пожалуй, одно из самых важных своих решений – решение о заблаговременной эвакуации промышленности!

Но как возможно было это осуществить?

Как возможно было эвакуировать огромные и современнейшие на то время заводы – металлургические, машиностроительные, авиационные?

Легко ли, просто ли демонтировать многотонные станки, плавильные печи, гидравлические прессы, котлы, турбины, транспортеры?

Ну ладно, допустим – демонтировали, погрузили на платформы, перевезли за тысячи километров.

А дальше-то что?

Где выгружать?

Куда сбрасывать? В поле?

И тут начинается самое невероятное!

Задолго до этого, якобы внезапного, нападения на территориях недосягаемых для врага – за Волгой, за Уралом, в Средней Азии, – при существующих там промышленных предприятиях была подготовлена база, способная «принять» аналогичные или близкие по профилю эвакуированные заводы.

Свидетельствует маршал Жуков: «С военной точки зрения, исключительное значение имела линия партии на ускоренное развитие промышленности в восточных районах, создания предприятий-дублеров по ряду отраслей машиностроения, нефтепереработке и химии…»[49]

Ну вот и разгадка беспрецедентной сталинской эвакуации!

Предприятия-дублеры!

Почти каждый находившийся в угрожаемой зоне значимый завод имел своего «дублера» в тылу. Имел свой заранее определенный «адрес» – в Куйбышеве, в Казани, в Новосибирске, Нижнем Тагиле…

Там, на «предприятиях-дублерах», его уже ждали не только специально выстроенные цеха, но и отправленные туда собственные специалисты, подготовившие все необходимое для монтажа оборудования.

Одновременная перевозка тысяч промышленных предприятий на тысячи километров, в тысячи различных городов требовала точнейшей координации.

Так, например, в начале сентября 1941-го на Урал был отправлен Харьковский паровозостроительный завод – ХПЗ, причем каждое из его подразделений было отправлено на свой «дублер»: танковое – в Нижний Тагил на Уралвагонзавод, дизельное в Челябинск на тракторный.

В течение нескольких месяцев все эти «чужие» друг другу заводы сумели не только осуществить монтаж и наладку собственного оборудования, но и состыковаться, и к концу 1941-го выпустили более 4,5 тысячи танков. Тех самых «Т-34» и «КВ-1», которые наводили ужас на гитлеровцев.

А к началу 1942-го в тылу уже функционировала мощная танковая промышленность, выпускавшая порядка 24-х тысяч танков в год.

Беспрецедентная сталинская эвакуация позволила СССР уже в 1942 году произвести больше военной техники, чем Германия, владевшая почти всей Европой: в 4 раза больше танков, в 3 раза – орудий и в 2 – самолетов.

Эта беспрецедентная эвакуация была явно подготовлена заранее – еще до «внезапного» нападения.

Иначе ее невозможно было бы осуществить!

Так что американский журналист Л. Сульцбергер с полным основанием мог написать в журнале «Лайф»: «Этот осуществленный в гигантских масштабах перевод промышленности на восток – одна из величайших саг истории. Причем речь идет отнюдь не о спорадическом процессе: перевод заводов был подготовлен заранее и в день «P» – планы эвакуации были пущены в ход».

Впервые сочетание слов «предприятия-дублеры» – которое мельком упомянул маршал Жуков, было использовано нами в книге «Сталин. Тайный сценарий начала войны» (М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2005). Факт создания этих необычных «дублеров» заинтересовал нас, поскольку свидетельствовал о том, что Сталин не только знал о приближающемся нападении Германии, но и готовился к нему, и это полностью подтверждало нашу концепцию.

А теперь отвлечемся от беспрецедентной эвакуации промышленности и поговорим о других аспектах эвакуации, скажем, об эвакуации детей.

И в частности, эвакуация детей из Одессы,

Была ли эвакуация детей из Одессы такой же беспрецедентной, как эвакуация одесских заводов?

Ведь именно этот аспект эвакуации имеет к нам самое прямое отношение.

«Контингенты» бывают разные…

Термин «эвакуация», в общепринятом смысле слова, включает в себя не только вывоз промышленных предприятий и материальных ценностей, но также и вывоз гражданского населения:

«Эвакуация – от латинского «еvacuo» – вывоз из местности, находящейся под угрозой захвата или подвергшейся стихийному бедствию, гражданского населения, предприятий, учреждений, художественных ценностей, раненых, больных, пленных…»

Вот оно как – гражданское население, оказывается, на первом месте!

Ну, действительно, ведь эвакуация – это и акт гуманности!

Сталинская эвакуация тоже, естественно, включала эвакуацию населения.

Но была ли она актом гуманности?

По данным Центрального справочного бюро, действовавшего при Совете по эвакуации, в первые месяцы войны было эвакуировано 17 миллионов человек.

Грандиозная цифра! Около 25 % населения всех оставленных западных районов страны.

Эвакуация населения, как и эвакуация промышленности, была под строгим контролем Сталина.

И только Сталин решал, какие группы населения следует эвакуировать.

Уже на пятый день войны, 27 июня 1941-го, по вопросу «контингентов, подлежащих эвакуации», вышло секретное постановление ЦК и СНК СССР «О вывозе и размещении людских контингентов и ценного имущества».

Очень часто в различных источниках проскальзывает мысль о том, что, в соответствии с этим постановлением, эвакуации подлежали в первую очередь детские учреждения, люди пожилого возраста и женщины с детьми.

Но вот перед нами это постановление в его первозданном виде.

Давайте прочтем его вместе.

Нет в нем, в этом постановлении, никакого упоминания ни о «детских учреждениях», ни о «людях пожилого возраста», ни о «женщинах с детьми».

И конечно же нет никакого упоминания об эвакуации детей, не принадлежащих к «детским учреждениям», об эвакуации просто детей, детей вообще и еврейских детей в частности.

Нет о них никакого упоминания – ни в тексте, ни в скобках, ни в примечании, ни мелким шрифтом.

Нет никакого упоминания – ни прямого, ни косвенного.

Нет, и все тут!

В постановлении ЦК и СНК СССР от 27 июня 1941 года четко и однозначно определены четыре «основных контингента, подлежащих эвакуации»:

1. Квалифицированные рабочие, инженеры и служащие вместе с эвакуируемыми предприятиями.

2. Молодежь, годная для военной службы.

3. Ответственные советские работники.

4. Ответственные партийные работники.

Необходимость эвакуации инженерно-технического персонала диктовалась военной необходимостью, и трудно против этого возражать.

Не менее важно было эвакуировать и молодежь, годную для военной службы.

Да и советско-партийную элиту следовало спасти от уничтожения.

Но вот, незадача!

Однозначно определяя «контингенты, подлежащие эвакуации», секретное постановление ЦК и СНК СССР тем самым не менее однозначно определило и «контингенты, НЕ подлежащие эвакуации».

И что бы там не говорили и не писали впоследствии, к этим НЕ подлежащим принадлежали как раз упомянутые «детские учреждения», «люди пожилого возраста» и «женщины с детьми».

И что бы там не говорили и не писали впоследствии, к этим контингентам принадлежали и просто дети, дети вообще и еврейские дети в частности.

Хорошо продуманная и отлично организованная сталинская эвакуация не предусматривала эвакуацию еврейского населения как особого контингента, которому грозила смертельная опасность.

Ведь только за день до принятия постановления о «контингентах», 26 июня 1941-го, убийцы из Эйнзатцгруппе «А» устроили в Каунасе настоящий погром. А в тот самый день, когда было принято это роковое постановление, 27 июня 1941-го, убийства уже совершались в Вильнюсе.

И сколько их еще будет этих убийств, сколько еще еврейских детей будет замучено и сожжено живыми до того проклятого дня, 16 октября 1941 года, когда румынские варвары войдут в Одессу.

Пианино и фикусы

Многие годы бытует миф о том, что внезапность вторжения германской армии на территорию Советского Союза и стремительность ее наступления помешали евреям эвакуироваться и стали причиной их гибели.

Евреи, мол, «не успели эвакуироваться».

Просто не успели эвакуироваться!

Такое объяснение… или оправдание?.. было бы правомерно, если бы уничтожение еврейского населения осуществлялось только в первые дни, пусть недели, войны. Но оно продолжалось более года!

В Прибалтике и на территориях западных районов Украины и Белоруссии евреев действительно начали уничтожать в июне 1941-го.

Но евреев Бессарабии и Северной Буковины уничтожали в июле, а евреев Южной Украины только в августе-сентябре.

В октябре 1941-го настал черед евреев Одессы. И только в ноябре-декабре 1941-го, через пять месяцев после внезапного нападения, «не успевших эвакуироваться» евреев расстреливали в Крыму.

А «не успевшие эвакуироваться» евреи Кавказа погибли в августе-сентябре уже нового 1942-го года, более чем через год после нападения!

За это время евреи МОГЛИ уже, кажется, успеть эвакуироваться!

За это время евреи ДОЛЖНЫ были успеть эвакуироваться!

Вскоре после окончания войны начали распространяться слухи о мерах, принятых Сталиным по эвакуации еврейского населения. Говорили о том, что был даже якобы издан специальный указ Верховного Совета СССР за подписью «самого Калинина». Говорили о том, что евреи якобы эвакуировались с комфортом и везли в эвакуацию «пианино и фикусы».

После всех ужасов Катастрофы необходимость эвакуации евреев казалась такой естественной, что эти слухи поддерживала даже еврейская печать. Так, в 1946 году в одном из бюллетеней «ХИАС» утверждалось, что «…советская власть предоставила тысячи поездов специально для эвакуации евреев, сознавая, что они являются наиболее угрожаемой частью населения…»

Нет, конечно же нет – ничего подобного не было.

Не было специального указа Верховного Совета СССР за подписью «самого Калинина». Не было пианино. Не было фикусов.

Не было тысяч специальных поездов.

Не было даже одного специального поезда.

Не было целенаправленной эвакуации евреев.

Об этом свидетельствуем мы – двое детей, брошенных на смерть в Одессе.

Миф о целенаправленной эвакуации кажется особенно кощунственным на фоне миллионов уничтоженных, особенно кощунственным на фоне чудовищных рвов, оврагов и ям, заполненных трупами женщин и детей.

Из 7,4 миллиона уничтоженных гитлеровцами граждан Советского Союза к еврейскому народу принадлежало только 2,8 миллиона, остальные 4,6 были людьми других национальностей. Но правда заключается в том, что только еврейский народ уничтожался полностью – тотально.

По нашим расчетам, из трех миллионов евреев, брошенных на оккупированных территориях, погибло 93,3 %.

Аналогичный расчет, проведенный для нееврейского населения, показывает, что из 80 миллионов жителей европейской части Союза было уничтожено 5,9 %, что, естественно, не умаляет трагедии гибели каждого человека, трагедии гибели каждого русского, украинского, белорусского ребенка…

Расследованием этих злодеяний, как мы уже говорили, занималась созданная в 1942 году Чрезвычайная государственная комиссия.

Сталин придавал ЧГК большое значение, по идее, она должна была стать единственным неопровержимым источником информации о злодеяниях нацистов, а посему в нее были включены самые известные в мире личности: специалист по военно-полевой хирургии, академик Бурденко, строитель гидроэлектростанций, академик Веденеев, летчица Гризодубова, писатель Алексей Толстой, военный юрист академик Трайнин, борец с «буржуазной» наукой генетикой, академик Лысенко, автор нашумевшей книги «Наполеон» академик Тарле, митрополит Николай и только один партийный функционер Жданов.

А вот председателем комиссии Сталин назначил… Николая Шверника.

Николай Шверник? Где-то мы уже слышали это имя.

Ах да, конечно, Николай Шверник был как раз председателем того самого Совета по эвакуации, о котором мы с вами уже говорили.

Но вот что интересно.

Председателем Совета по эвакуации Шверник стал не сразу!

Вы помните то, первое утро войны, которое запечатлел в своем дневнике глава Коминтерна Димитров?

В то утро Сталин около часа беседовал с Кагановичем об эвакуации и именно ему поручил ее организацию.

Вполне естественно, что Каганович стал и председателем Совета по эвакуации.

Сегодня этот факт забыт, даже, можно сказать, вычеркнут из истории.

Но в нашем личном архиве хранится тому неопровержимое доказательство.

О СОЗДАНИИ СОВЕТА ПО ЭВАКУАЦИИ

24 июня 1941 г.

Строго секретно, особая папка

Для руководства эвакуацией населения, учреждений, военных и иных грузов, оборудования предприятий и других ценностей Центральный Комитет ВКП(б) и Совет Народных Комиссаров Союза ССР постановляют:

Создать Совет по эвакуации в составе тт. Кагановича Л. М. (председатель), Косыгина А. Н. (заместитель председателя), Шверника Н. М. (заместитель председателя), Шапошникова Б. М., Круглова С. Н., Попкова П. С., Дубровина Н. Ф.

Обязать Совет немедленно приступить к работе.

Каганович, как мы видели, к работе «приступил» еще до создания Совета.

Но через две недели, 3 июля 1941-го, Сталин неожиданно сместил его.

Но чем не потрафил Сталину Каганович?

Выходец из бедной еврейской семьи, сын сапожника, Каганович многие годы занимал ключевые посты в стране. Сталин любил Кагановича, по-своему, по-сталински любил, даже как-то бравировал тем, что Каганович, еврей, является членом Политбюро.

Каганович, грубиян и матерщинник, славился своим необычайным организаторским талантом, и именно ему принадлежала честь сооружения Московского метро, названного его именем, и честь строительства канала «Москва – Волга», вымощенного костьми «врагов народа». Да и тогда, в первые дни войны, несмотря на хаос и неразбериху, эвакуация, организованная Кагановичем, шла успешно – по железным дорогам страны курсировали более двухсот эвакопоездов.

И тут – отставка!

Чем она вызвана?

Осмелимся сделать предположение.

А что, если зверства нацистов в эти первые дни войны потрясли даже твердокаменного коммуниста Лазаря Кагановича?

А что, если верный соратник Сталина вдруг вспомнил, что и он, между прочим, сын еврейского народа?

А что, если из пылающей синагоги Белостока «окликнули» Кагановича детские голоса, как из зловонной ямы Бабьего Яра «окликнули» эти детские голоса другого официального еврея – Илью Эренбурга?

А что, если Каганович в первый раз в своей жизни «ошибся» и по своей инициативе начал эвакуацию еврейского населения?

Или, быть может, даже не начинал, а только спросил разрешения начать?

И тогда товарищ Сталин произвел «рокировку».

Сместил Кагановича и назначил на его место Шверника.

Но почему именно Шверника?

А потому, что бывший петербургский рабочий Николай Шверник, занимая пост председателя Совета Национальностей СССР, с 1938 года вершил всю сталинскую национальную политику, и его назначение председателем Совета по эвакуации было порукой тому, что и эвакуация будет осуществляться в соответствии с этой национальной политикой.

Шверник отлично справился с задачей.

И теперь, в ипостаси председателя ЧГК, у разрытых рвов, оврагов и ям, он может полюбоваться результатом своей успешной деятельности.

Назначение председателя Совета по эвакуации председателем ЧГК не было случайностью. Не было даже очередной шуткой Сталина – великого мастера таких «веселеньких шуточек».

Нет, это было продуманное решение. Тем более что и в республиках, и в областях, где в марте 1943-го были созданы местные комиссии, во главе их во многих случаях были поставлены партийные функционеры, отвечавшие ранее за эвакуацию.

Так, после освобождения Одессы в 1944-м председателем Областной комиссии по установлению злодеяний был назначен Анатолий Колыбанов, бывший в дни обороны города первым секретарем обкома и, соответственно, отвечавший за эвакуацию населения.

О товарище Колыбанове у нас речь впереди.

А пока скажем только, что он, товарищ Колыбанов, себя любимого сумел вовремя «эвакуировать»: за 10 дней до сдачи города, 5 октября 1941-го, он отчалил на морском охотнике – маленьком быстроходном боевом корабле, предназначенном для уничтожения подводных лодок.

О бегстве первого секретаря много шуток ходило тогда в Одессе.

Хотя, что тут смешного? Драпанул ну и драпанул!

Его коллеги драпанули еще раньше: 5 июля 1941-го вся партийно-советская элита покинула Одессу, погрузив свои многочисленные пожитки… пианино и фикусы!.. на платформы эвакопоезда, вывозившего оборудование и инженерно-технический персонал Станкостроительного завода им. Ленина. Станкостроительный завод направлялся в Башкирию на подготовленную для него базу Стерлитамакского завода по ремонту нефтеперерабатывающего оборудования, а наша элита осела в Москве, куда вскоре прибудет и товарищ Колыбанов.

Засекреченное «рассекреченное»

Эвакуация одесской элиты была действительно «элитарной», особенно потому, что ей предоставлялось право выбора места жительства в тылу.

Это редкое в те дни право было зафиксировано в секретном постановлении Политбюро от того же 5 июля 1941-го: «О порядке эвакуации партийных и советских работников и семей начальствующего состава Красной армии и Флота и войск НКВД».

Политбюро не ограничилось заботой об элите, а в тот же день выпустило еще одно постановление, касающееся, на этот раз, эвакуации «простого люда»: «О порядке эвакуации населения в военное время».

Оба эти документа явились естественным продолжением постановления о контингентах. Того самого, рокового постановления, в котором четко были определены «контингенты, подлежащие эвакуации», и не было никакого упоминания о всяких разных «других» контингентах.

И теперь это новое постановление должно было, видимо, восполнить пробел – затронуть вопрос о судьбе детей и женщин и даже, может быть, вопрос о судьбе евреев, которым грозила опасность тотального уничтожения.

Такое постановление должно было быть широко опубликовано, чтобы повысить престиж Страны Советов, чтобы показать всему миру, как в самое трудное время эта страна заботится о судьбе своего народа.

Но оно не было опубликовано ни во время войны и ни после ее окончания.

Ну, не странно ли это?

Такое важное постановление и засекречено?

Но… многое изменилось в мире, многие самые строго секретные документы были рассекречены, и вот в 2006 году в сборнике документов «Лубянка», выпущенном Международным фондом «Демократия», на странице 294-й появилось наконец и рассекреченное засекреченное постановление «О порядке эвакуации населения в военное время»[50].

Мы, конечно, ужасно разволновались и тут же стали искать очки, чтобы немедленно прочесть это постановление – узнать наконец что предполагалось сделать относительно эвакуации детей и почему так много еврейских детей осталось в Одессе?

Но волновались мы, как оказалось, напрасно!

Засекреченное постановление, было рассекречено только на треть, начиная с 8-го пункта. Причем все эти, рассекреченные, – 8-й, 9-й и 10-й – касались вопроса «недопущения проникновения эвакуированных и беженцев в Москву».

Вопрос «недопущения проникновения», несомненно, важен, но неужели этим исчерпываются все проблемы, связанные с эвакуацией населения?

Может быть, именно те, оставшиеся не рассекреченными пункты, с 1-го по 7-й, как раз и касаются проблемы детей?

Но тогда почему они остались засекреченными?

Попробуем сделать предположение.

Пункты, которые остались засекреченными, видимо, могли обнажить нечто «такое», что и сегодня, через 75 лет после тех трагических событий, обнажать нельзя.

Но что это может быть?

Что может быть позорного в спасении населения?

Что может быть преступного в эвакуации детей?

Преступной может быть только «НЕ эвакуация»!

Видимо, сталинское постановление «О порядке эвакуации населения» не предусматривало… эвакуации населения!

Не предусматривало эвакуации детей!

Эвакуироваться из Одессы могли только семьи партийных и советских работников, семьи военнослужащих, заслуженные деятели науки, университетские профессора, врачи, писатели, артисты – в общем, люди, представлявшие какую-то «ценность».

Все они эвакуировались организованно по специальным спискам и снабжались так называемыми «эвакоталонами», в которых указывалась дата эвакуации, место назначения и транспортное средство. Люди, снабженные эвакоталонами, получали возможность втиснуться в трюм грузового парохода, влезть на грузовик или на открытую платформу эвакопоезда.

Ну, а те, кому не положены были эвакоталоны?

Те, кто не входил в «контингент, подлежащий эвакуации»?

«Не партийные», «не советские» и «не ценные»?

Эти люди, если они решались эвакуироваться, вынуждены были сделать это самостоятельно – на свой страх и риск.

В этом случае они даже эвакуированными не назывались.

Они назывались «беженцами».

И никто никакой ответственности за них не нес: «Разве вам не понятно – идет война! И так забот полон рот!»

Вдоль всех железных дорог для эвакуированных были устроены «эвакопункты», где они получали продукты питания, одежду, медицинскую помощь. У них были деньги, небольшие, наверное, но все-таки деньги. А в местах назначения им предоставлялись жилье и работа. И самое главное, у них была маленькая такая «бумажка», в которой черным по белому было написано, что имярек с семьей эвакуируется из такого-то пункта в такой-то.

У беженцев не было ничего!

Ни транспорта, ни продуктов питания, ни денег.

Беженцев никто не ждал на эвакопунктах, и тем более никто не будет ждать их там, где они остановят свой бег.

И тут возникает интересный вопрос.

А была ли советская власть вообще заинтересована в том, чтобы эти люди бежали? Была ли советская власть заинтересована в том, чтобы «контингент, НЕ подлежащий эвакуации», эвакуировался?

«АСУ – Мышеловка»

Ответ на этот вопрос дают два знаковых документа:

1. Указ о переходе на 8-часовый рабочий день, на 7-дневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих предприятий и учреждений.

2. Указ о режиме рабочего времени рабочих и служащих в военное время.

Первый указ был выпущен еще до начала войны – 26 июня 1940-го, а второй – ровно через год – 26 июня 1941-го.

В соответствии с этими указами, люди, самовольно оставившие рабочее место, предавались суду по законам военного времени.

И касалось это в Одессе многих: портовиков, железнодорожников, строителей обороны, врачей, медицинских сестер и вообще всех рабочих и служащих, обеспечивающих жизнь города.

Город должен был жить!

Кто-то должен был ухаживать за ранеными, стоять за прилавками магазинов, кто-то должен был печь хлеб, водить трамваи, выпускать газеты. Кто-то должен был, наконец, хоронить умерших.

Эти люди входили в «контингент, НЕ подлежавший эвакуации» просто потому, что нужны были городу.

Нужны, пока город сражался!

Но кроме «нужных», этот контингент включал еще большую группу «не нужных». Или, как говорили у нас в Одессе, «балласт»!

«Балласт», который корабль, терпящий бедствие, сбрасывает за борт!

В эту группу входили дети, старики, инвалиды…

«Балласт» не нужен был городу, но и не мог быть эвакуирован.

Наплыв «балласта» в переполненные эвакуированными тыловые города усложнил бы ситуацию в стране, все силы которой должны были быть направлены на отпор врагу.

Так что, весь «контингент, НЕ подлежащий эвакуации» – нужный и не нужный, – не должен был эвакуироваться.

А для того чтобы этот контингент не поддался панике и не начал вдруг бежать, город был… закрыт.

Закрыт? Но как можно закрыть город?

Да легко!

А Одессу особенно легко в связи с ее особым географическим положением: «прижатостью» к морю и близостью к румынской границе.

Для того чтобы выехать из города в те дни, существовало три пути.

Первый, самый естественный для Одессы, морской. Второй – сухопутный железнодорожный, и третий – тоже сухопутный, гужевой.

Первые два пути полностью контролировались властями и могли быть использованы только людьми, получившими эвакоталоны.

Но Одесса не была бы Одессой, если бы люди, не получившие эвакоталоны официально, не могли бы каким-то образом добыть их неофициально. «Достать», если были в наличии влиятельные… очень влиятельные!.. знакомые, или «купить» за большие… очень большие!.. деньги у ответственных партийных работников, поскольку эти ответственные даже во время войны не забывали о собственной выгоде.

Но, как уже было сказано, «нужные» не имели права оставить свои рабочие места, а посему даже наличие эвакоталонов их не спасало.

А «балласт» чаще всего не имел ни влиятельных знакомых, ни денег, и ему оставалась только гужевая дорога.

Одна-единственная, кстати, грунтовка – на Николаев, поскольку все остальные – Тираспольская, Белгород-Днестровская и Киевская – были отрезаны.

По этой грунтовке, все 120 километров до Николаева, «балласт» должен был пройти пешком или, в лучшем случае, проехать на телеге.

Но для того чтобы купить телегу и лошадь, тоже нужны были деньги.

А пеший поход могли осилить только молодые и здоровые.

Но советскую власть мало заботил вопрос, как доберется «балласт» до Николаева – главное было как раз не допустить его это сделать.

Вот так и случилось, что единственная гужевая дорога на Николаев, которую при всех условиях было трудно осилить, была еще и «перекрыта».

На выезде из города был установлен КПП, и каждый желавший покинуть город – пешком или на подводе – вынужден был предъявить бойцам НКВД свой паспорт.

ПАСПОРТ! ПАСПОРТ!

«Серпастый молоткастый советский паспорт», который Маяковский с такой гордостью вынимал «из широких штанин», именно он стал еще одним фактором, оказавшим влияние на эвакуацию из Одессы.

Паспорт, кстати сказать, использовался с давних времен. В Европе его когда-то должны были предъявлять мореплаватели для получения разрешения на вход в гавань. А в России во времена Петра I действовало специальное уложение, в котором указывалось, что «буде кто поедет в другое государство без проезжей грамоты для измены или какого другого дурна, то того сыскивать крепко и казнити смертию».

Большевики в 1917-м вознамерились построить «новый мир» и прежде всего поломали старый, устранив среди прочего и паспорта. Но в 1932-м, когда строительство «нового мира» было уже в общих чертах закончено, решено было вернуться к паспортам, и 27 декабря 1932 года вышло строго секретное постановление № 57/1917: «Об установлении единой паспортной системы по Союзу ССР и обязательной прописке паспортов».

С этого дня единственным документом, удостоверяющим личность, стал паспорт, который должен был быть прописан… зарегистрирован!.. в милиции.

Прописка требовалась не только для всех постоянных жителей населенного пункта, но и для тех, кто прибыл в него на время. Каждый прибывший должен был в течение 24 часов явиться в милицию и прописаться. Аналогичным образом он должен был поступить выбывая: явиться и выписаться.

Введение единой паспортной системы и обязательная прописка позволили установить тотальный надзор за населением. Каждый человек был известен, каждый, что называется, был «на крючке» и в любую минуту мог быть обнаружен.

Мы не будем здесь останавливаться на всех «прелестях» уникальной сталинской паспортной системы, ставшей в какой-то мере прототипом режима «Старшего Брата» из антиутопии Джорджа Оруэлла «1984». Отметим лишь, что эта система позволяла «навязывать» гражданам страны место их проживания.

Десятки городов были объявлены «режимными».

Знаете ли вы, что на советском «новоязе» значит «режимный» город?

Режимные города были прежде всего «закрыты» для проживания целого ряда опасных групп населения: бывших купцов и бывших домовладельцев, священнослужителей, кулаков, реэмигрантов, заключенных, отбывших срок…

В паспорте, выдаваемом отбывшим срок заключения, с 1940 года ставили штамп: «Выдан на основании ст. 38 (39) положения о паспортах».

Этого штампа было достаточно. С таким штампом путь в родной город был заказан, и человек вынужден был всю жизнь скитаться под постоянным страхом нового ареста.

Режимными в первую очередь были объявлены Москва, Ленинград, Киев, Минск, Харьков и Одесса. Вопрос прописки в этих городах стоял особенно остро, и люди «опасные», а таких среди евреев Одессы было немало, вряд ли могли иметь в своем распоряжении прописанный паспорт.

Объявленной целью проверки паспортов было «вылавливание» засланных немецких шпионов и диверсантов. Но согласитесь, было бы странно, наверное, если бы такие, «засланные», стремились бы тут же покинуть город, да еще пройдя проверку паспортов на КПП?!

Так что основными «вылавливаемыми» были как раз «НЕ подлежащие эвакуации» – «нужные» и «не нужные».

И именно у них так тщательно проверялись паспорта и именно их при малейшем подозрении отправляли в милицию под конвоем. Иной раз, правда, повод для задержания был откровенно смехотворным: странная, с немецким звучанием фамилия, новый чемодан, мягкая шляпа, пенсне.

Так что люди, понимавшие, что паспорт у них «не в порядке», и заведомо знавшие, что им через КПП не пройти, предпочитали не рисковать.

Итак, с одной стороны – постановление о «контингенте, подлежащем эвакуации», и эвакоталоны, с другой – указ о запрещении ухода с работы и КПП.

Одесса превратилась в Мышеловку.

Советская власть по своему желанию с помощью эвакоталонов открывала дверцу, а с помощью проверки на КПП – захлопывала.

Ну чем не Автоматическая Система Управления?

«АСУ-Мышеловка».

Оговоримся, речь здесь идет конкретно об Одессе.

И хотя постановление о «контингенте, подлежащем эвакуации», и указ о запрещении самовольного ухода с работы касались всей страны, не станем делать обобщений.

В каждом городе, видимо, было по-разному, в зависимости от конкретных условий: географического положения, состава населения, возможных сроков и путей эвакуации…

Но в Одессе это было так.

«АСУ-Мышеловка» сыграла свою роковую роль в судьбе евреев Одессы и в нашей личной судьбе.

Ложь по умолчанию

Между тем эвакуация «контингента, подлежащего эвакуации», шла уже полным ходом, хотя после нескольких бомб, упавших на гавань в первые дни войны, нас почему-то не бомбили и слово «война» имело все еще несколько абстрактный характер.

Стоял жаркий июль – время летних отпусков. В эти дни одесские пляжи и базары обычно переполнены приезжими, жаждущими сразу вкусить все радости жизни – от раскаленных плит Ланжерона и песка Аркадии до налитых оранжевым соком абрикос и знаменитых жареных одесских бычков.

Все так и сегодня.

Почти что так.

Ланжерон и Аркадия, абрикосы, бычки.

Но что-то уже изменилось.

Исчезли улыбки с лиц. Потухли глаза.

В безоблачном светло-голубом небе светит блеклое и почему-то кажущееся жестоким солнце. Мужчин почти не видно, а те, которые попадаются, уже в военной форме.

Огромные очереди с утра выстраиваются у сберегательных касс, не меньшие – у хлебных и продуктовых магазинов, хотя все полки уже практически пусты: рефрижератор «Кубань» еще 2 июля 1941-го вывез из городского холодильника 1500 тонн продовольствия.

Все побережье объявлено запретной зоной.

Одесситы перебрались со своих дач в город.

А приезжие как раз всеми силами стараются из этого города выбраться.

Но рейсовые самолеты отменены, пассажирские поезда не ходят, а пассажирские суда уже перекрашены в свинцово-серый цвет и используются только для эвакуации. И даже телеграмму невозможно «отбить» – телеграммы от частных лиц не принимаются и частным лицам не передаются.

По ночам по темным безлюдным улицам печатают шаг бойцы истребительных батальонов, так что проверка паспортов идет не только на КПП, но и на улицах. То и дело тишину ночи нарушают окрики: «Гражданин, куда это вы так спешите?», «Предъявите ваш паспорт!», «Ваш паспорт!», «Ваш паспорт!»…

А с 26 июня, в соответствии с директивой НКВД, за № 148, суду Военного трибунала подлежат не только шпионы и диверсанты, но и «распространители ложных панических слухов».

В директиве, к сожалению, не указывалось, какую именно информацию следует считать «ложными паническими слухами». И теперь каждая испуганная женщина, каждый позволивший себе лишнее слово мужчина могут быть обвинены в распространении слухов и наказаны по законам военного времени.

Для Одессы эта директива имеет особое значение.

Прежде всего потому, что Одесса с самого ее рождения, как мы уже говорили, была «Королевой слухов». А еще потому, что именно в эти дни здесь появились беженцы из Бессарабии.

Вспоминает профессор Саул Боровой:

«На улицах стали появляться тележки, нагруженные жалким скарбом, за ними плелись владельцы этих тележек. Это были бессарабские евреи…

И в глазах постоянных жителей города, тех же евреев, они – эти беженцы – представлялись людьми второго сорта, чем-то жалким и ненужным, и так хотелось отогнать от себя мысль, что и тебе, возможно, придется стать такими, как они…» [51]

Но бессарабские евреи, как бы жалко они ни выглядели, имели одно бесспорное преимущество перед одесскими – они знали ПРАВДУ,

Они знали о том, жестоком еврейском погроме, который прошел в январе 1941-го в Бухаресте. Знали о вырванных языках, выколотых глазах, вспоротых животах. Знали о городской скотобойне, где на крюке, как мясная туша, висела пятилетняя еврейская девочка, на груди которой красовалась табличка с надписью: «Кошерное мясо».

Бессарабские евреи знали, чтó может ждать евреев Одессы, если они попадут в лапы «Красной Собаки». Знали и могли рассказать.

И тогда…

И тогда евреи Одессы сделали бы все возможное и невозможное для того, чтобы спастись, чтобы спасти своих детей, своих стариков. Сделали бы все возможное и невозможное, чтобы выбраться из города, который вскоре превратится в «Город Антонеску».

Они бы ушли, уползли.

С тележками и без тележек, с вещами и без вещей, не важно, как, и не важно, куда, хоть к черту…

В городе могла начаться паника.

А это никак не входило в планы властей.

И поэтому ПРАВДА тщательно скрывалась.

Никакая ПРАВДА не должна была проникнуть в Мышеловку, снабженную маленькой дверцей – открытой для одних и захлопнутой для других.

Основная задача сокрытия ПРАВДЫ была возложена на средства массовой информации, священным долгом которых было, как будто бы, служить рупором этой ПРАВДЫ,

В Одессе в эти дни выходили две ежедневные газеты: «Большевистское знамя» на русском языке и «Черноморська комуна» на украинском. При желании можно было достать и центральные – «Правду» и «Известия».

Но содержание всех газет, пропущенное через жестокую цензуру, было практически одинаковым. Кроме скупых и более или менее правдивых сводок о положении на фронтах газеты были полны фанфарных статей о героизме фронтовиков и самоотверженности тружеников тыла.

И нигде ни одного слова о злодеяниях немцев и румын.

Аналогичными были и радиопередачи. Они содержали лишь сводки от Советского Информбюро и репортажи об откликах мировой общественности на историческую речь товарища Сталина 3 июля 1941-го.

Нет, вы поймите нас правильно, мы вовсе не против газетных статей и радиопередач, воодушевляющих население во время войны.

Мы просто констатируем факт: в те дни средства массовой информации в Одессе, да и по всей стране, преднамеренно утаивали от населения информацию о страшной судьбе евреев, попавших в руки нацистов.

Сегодня, когда заходит речь об этом вопиющем факте, сразу находятся правдолюбцы, вспоминающие о выпущенных перед войной двух антифашистских фильмах: «Профессор Мамлок» и «Семья Оппенгейм».

Да, действительно, в 1938 году вышел на экраны фильм «Профессор Мамлок» по сценарию немецкого писателя Фридриха Вольфа, а в начале 1939-го – фильм «Семья Оппенгейм» по роману Лиона Фейхтвангера.

Но каким аналитическим умом должны были обладать наши одесские бабушки, чтобы связать надуманные страдания семьи немецких евреев в художественном фильме, который им довелось… или не довелось!.. посмотреть три года назад, с реалиями войны и необходимостью бегства из Одессы?

Да что говорить об одесских бабушках!

Иосиф Фудим, высокообразованный умнейший человек, глава большой уважаемой семьи, сказал в эти дни профессору Саулу Боровому: «Никуда не уезжайте. При немцах нам будет очень плохо. Мы будем жить в унижении, страдая. Но у нас будут шансы уцелеть. Стать беженцем – это значит наверняка погибнуть…»

Иосиф Фудим не знал, что ждет его семью.

Иначе он не мог бы сказать Боровому эту фразу. Иначе вся его большая семья наверняка нашла бы возможность эвакуироваться. Иначе румынские варвары не смогли бы повесить на Александровском проспекте его старшего брата – профессора Григория Фудима.

С фактами не поспоришь, факты, как говорят, «упрямая вещь»: советские СМИ утаивали от населения информацию о судьбе евреев.

Утаивали, допустим, скажете вы, но ведь не лгали же?

Нет, лгали!

Существует множество способов злонамеренной лжи.

Еще древние философы отмечали пять способов манипулирования информацией для создания у ее получателей ложного представления о действительности: селекцию, передергивание, искажение, конструирование и… «ложь по умолчанию».

«Ложь по умолчанию», или сознательное утаивание жизненно важных сведений, становится особенно преступной, если этим занимается государство, ответственное за жизнь своих граждан.

А если незнание этой информации приводит к насильственной смерти, то государство автоматически оказывается соучастником убийства.

Но одесситы, как, впрочем, и все граждане Страны Советов, не могли знать, что там утаивает или не утаивает от них власть.

Ну, а кроме того, газеты и радиопередачи были в те дни единственным источником новостей, и жадные до этих новостей люди постоянно дежурили у киосков, ожидая выхода утренних газет, и толпились на перекрестках улиц, где были установлены репродукторы местной радиосети.

Личных радиоприемников ни у кого из них не было: в соответствии с еще одним специальным постановлением «О сдаче населением радиоприемных и передающих устройств» за № 2513/м от 25 июня 1941-го все радиоприемники были сданы.

Так что, как видно, ПРАВДУ можно было услышать только от бессарабских беженцев, которые слишком хорошо знали, почему они стали беженцами и почему все их «богатство» уместилось на маленькой ручной тележке.

Бессарабские беженцы могли рассказать.

Но они молчали. Слишком заняты были своими собственными бедами, слишком заняты вопросом, как им выбраться из этого города, который, как они были уверены, рано или поздно сдадут.

Бессарабские беженцы молчали…

И только в редких случаях, за плотно закрытыми дверьми, шепотом решались рассказать ПРАВДУ.

«Граждане, воздушная тревога!»

Прошел месяц…

Как его описать?

Какой эпитет ему соответствует? Какой «приличествует»?

«Страшный»? «Кровавый»?

Все не то. Все слова слишком «мягкие», слишком тривиальные, что ли…

За этот месяц германская армия продвинулась в глубь страны на сотни километров, сотни тысяч погибли в неравном бою, сотни тысяч попали в плен.

Трагический месяц. И многим уже казалось, что Россия агонизирует.

Самой страшной была потеря Смоленска.

Именно здесь 17 августа 1812 года одержал победу Наполеон, и отсюда он начал свое наступление на Москву, считая, что, если падет Москва, Россия «прекратит свое существование».

Так считал и легендарный германский стратег Карл фон Клаузевиц:

«Огромная Российская империя не есть страна, которую можно, завладев, удерживать полностью – иными словами оккупировать ее.

Нужно было потрясти до основания самый фундамент государства.

Только нанеся решительный удар по самой Москве, Бонапарт мог надеяться…» [52]

Да и Гитлер, который, как известно, боготворил Клаузевица, неоднократно заявлял, что «Москва должна исчезнуть с лица земли».

И вот теперь, после захвата Смоленска, этот долгожданный час настал.

Первый воздушный налет на Москву немцы осуществили в ночь на 22 июля 1941 года, и генерал-полковник Гальдер даже с какой-то гордостью записал в своем знаменитом военном дневнике – «Крейгстагебух»:

«22 июля 1941 года, 31-й день войны. Воздушный налет на Москву. Участвовало 200 самолетов. При бомбежке были применены новейшие 2,5-тонные бомбы»[53].

Правда, гордиться было особенно нечем.

Люфтваффе в Москве «ожидали».

Вокруг Москвы был создан непробиваемый щит: 1000 зенитных орудий, 580 постов службы оповещения и более 600 лучших советских истребителей.

В соответствии с планом, подготовленным комендантом Кремля генерал-майором Спиридоновым, замолкли кремлевские куранты, погасли рубиновые звезды на Спасской башне, кресты соборов и церквей покрылись брезентовыми чехлами, а золотые их главы скрылись под толстым слоем черной краски.

Зубчатую кремлевскую стену застроили макетами зданий, а над Мавзолеем даже возвели «трехэтажку», хотя «хозяин» его давно уже обретался в Тюмени.

Все эти макеты с птичьего полета выглядели вполне реально и, несмотря на их примитивность, должны были предотвратить «новое сожжение Москвы».

Впрочем, к тушению пожаров в полной боевой готовности находились не только пожарные команды, но и более 200 тысяч добровольцев.

И вся эта сложнейшая система ПВО, включавшая около двух миллионов человек, под руководством председателя Моссовета Пронина была полностью готова к приему «гостей»[54].

А еще… и это самое удивительное!.. за несколько часов до налета Люфтваффе Сталин приказал провести тренировочную игру по воздушной обороне Москвы.

Что это ему вздумалось? И почему именно сегодня?

Неужели разведка донесла?

Так или иначе, но 21 июля 1941-го, в 17:00, оперативные группы зенитчиков и авиаторов из штаба ПВО прибыли в неприметный московский особнячок, где их ждал… Сталин.

Оробевшие при виде «живого» Сталина зенитчики разложили свои карты на совещательном столе, а авиаторы – расстелили свои на паркетном полу.

Члены ГКО разместились, как обычно в Кремле, у стены вдоль стола, а Сталин медленно прохаживался по кабинету, аккуратно переступая в мягких своих сапогах через расстеленные на паркете карты, и пристально вглядывался в хорошо знакомую ему путаницу улиц Москвы.

Началась игра – три группы «виртуальных» бомбардировщиков Люфтваффе пытались прорваться к Москве с трех направлений.

Сталин обратился к начальнику штаба ПВО: «Покажите нам, как вы будете отражать массированный налет авиации противника».

Вопросы сыпались один за другим. Зенитчики и авиаторы храбро «держали оборону». Игра длилась около двух часов.

А еще через несколько часов, в 22:05, посты службы оповещения уже докладывали о том, что с трех направлений к Москве идут три группы германских бомбардировщиков.

И все было так, как в игре. Только на этот раз бомбардировщики были реальными – более 200 самолетов одного из самых прославленных германских соединений под командованием генерал-фельдмаршала Кессельринга.

Это он, Альберт Кессельринг, правая рука Геринга, бомбил Варшаву, Роттердам, Лондон. Теперь ему поручено уничтожение Москвы.

Бомбардировщики летели группами, на небольшой высоте, не чувствуя страха – за этот первый месяц войны они привыкли к почти полной безнаказанности.

Но на этот раз перед ними была Москва, и вся система ПВО Москвы сразу пришла в движение – завыли сирены, и тревожный голос репродукторов возвестил: «Граждане, воздушная тревога! Воздушная тревога!»

Пять с половиной часов продолжался налет. Правда, как оказалось впоследствии, большинство бомбардировщиков так и не сумели прорваться к столице: 12 были уничтожены вылетевшими навстречу истребителями, 10 сбили зенитчики, а остальные сбросили свой смертоносный груз на окраинах.

И все же в результате налета было повреждено 37 зданий, а одна из бомб попала в Большой Кремлевский дворец и только по счастливой случайности не взорвалась. Около 800 тысяч москвичей укрылись на станциях метро, но 130 человек погибли и 660 были ранены.

Фельдмаршал Кессельринг, как мог, старался приукрасить результаты бомбежки, а Геббельс вообще с упоением вопил: «Москва горит!», но Гитлер остался недоволен: уничтожение большевистской столицы пока откладывалось.

А вот Сталин, наоборот, был очень доволен и специальным приказом № 241 от 22 июля 1941 года объявил благодарность участникам отражения налета. Это был первый благодарственный приказ Сталина, который только три дня назад, 19 июля 1941-го, принял на себя обязанности народного комиссара обороны.

Благодарственный приказ нового наркома был передан всеми радиостанциями Советского Союза 22 июля 1941 года, в полдень. А вечером Люфтваффе совершило свой первый массированный налет на Одессу.

Одесса – это не Москва

Нет, конечно, Одесса – это не Москва.

И Люфтваффе в Одессе не ждали.

Но кое-что все-таки было сделано. В парке Шевченко установили несколько зенитных орудий, в Городском саду выкопали траншею, которая стала называться «щелью», а в жилых домах очистили от рухляди подвалы…

Кое-где повесили указатели: «В бомбоубежище».

Но все это выглядело как-то несерьезно – оптимистичные по своей природе одесситы все еще не прониклись ощущением опасности.

Эвакуация «контингента, подлежащего эвакуации», конечно, шла, но шла под покровом строгой секретности и не вызывала паники. Нет, разговоры о необходимости эвакуации, конечно, были, какие-то слухи ходили – какая же это Одесса без слухов?

«Еще не известно, что более опасно – уезжать или оставаться», – разглагольствовал интеллигентного вида мужчина в очереди за сахаром у гастронома на углу Дерибасовской и Преображенской.

«Из-за бомбежки многие возвращаются», – вступила в разговор стоявшая за ним полногрудая дама с кошелкой.

«Правда, правда, – поддержала ее какая-то старушенция, явно пытавшаяся «влезть» без очереди. – Соседка моя вчера вернулась. Со всеми чамайданами и баулами. Своими глазами видела. И чамайданы, и баулы. Ей-богу, правда».

И как ни странно, это действительно была правдой.

Где-то действительно, бомбили.

Но все это было «где-то» – где-то под Николаевым, где-то под Кировоградом.

А в городе между тем шла своя жизнь.

Вот и сегодня, в этот синий одесский вечер, улицы полны народу, и даже, несмотря на войну, многие просто гуляют, слышен детский смех, обрывки музыки, звонки трамваев – обычный вечерний шум.

Смеркается. В это время обычно уже зажигаются на улицах старинные газовые фонари, но теперь, что поделаешь, – светомаскировка.

Смеркается. И вдруг…

Пронзительный вой портовой сирены и хрип репродукторов: «Граждане! Воздушная тревога! Воз-душна-я тревога!».

И в ту же минуту все – врассыпную.

Бегут… Бегут, ища укрытие…

Маленькие черные фигурки, как муравьи из развороченного муравейника, с одинаковым выражением ужаса на лицах: беременная женщина с годовалым кудрявым мальчонкой на руках, сухонькая старушка «из бывших» с палочкой, украшенной бронзовой лошадиной головкой, немолодой уже полный мужчина, с выбившейся из-под брючного ремня рубашкой…

Бегут. Одни – вниз по Преображенской к порту, другие – вверх по той же Преображенской к Привозу…

Лиля Гиммельфарб хорошо запомнила этот вечер, когда она, 7-летняя девчонка, гуляла с отцом – профессором Яковом Гиммельфарбом на Соборной площади. Заигравшись с детишками, она не обратила внимания на вой сирены, не поняла значения слов: «Воздушная тревога!» – и очень испугалась, когда папа вдруг больно дернул ее за руку и пустился бежать.

Лиля помнит, что бежали они по правой стороне Садовой, и отец вталкивал ее во все подъезды домов – искал, наверное, бомбоубежище и, не найдя, выскакивал в панике на улицу и бежал дальше. А над ними уже ревели немецкие бомбардировщики[55].

Более 30 «юнкерсов» бомбили Одессу.

Сегодня уже трудно установить, куда именно попали в тот вечер бомбы.

Говорят, что в дом № 3 по Малому переулку, тот, что с мансардой, украшенной лепными карнизами с женскими головками.

Говорят, что в порт – туда, где у Платоновского мола грузились корабли «Ян Фабрициус» и «Ингул».

И вот что удивительно – все одесские дети, пережившие эту бомбежку, и сегодня хорошо ее помнят и уверены в том, что в тот вечер бомбы упали где-то очень близко – прямо в их дом или, в крайнем случае, в соседний. Некоторые «своими глазами видели», как падают бомбы, а иных даже «взрывная волна на камни бросила».

Так возник некий «эффект присутствия», связанный, вероятно, с тем неизгладимым впечатлением, которое оставила эта бомбежка в детской душе.

А может быть, дети просто не в силах были отличить первую бомбежку от второй, третьей, четвертой – ведь каждая из этих бомбежек была для каждого из них «первой» в его детской жизни.

Взрывы бомб сотрясают город.

Горят магазины на Дерибасовской, дворец Нарышкиной на бульваре, телефонная станция на Греческой.

Но вот наконец за одним из стервятников потянулся шлейф черного дыма, другие повернули к морю. Стих гул моторов. Отбой…

И в наступившей тишине внезапно стали слышны крики ужаса.

Из дымящихся руин на носилках выносят ребенка.

У обвалившейся стены лежит убитый старик.

Желтой каменной пылью покрылись листья акаций и каштанов. Под ногами хрустят осколки оконных стекол. На трамвайных путях застыли покореженные вагоны, и, как змеи, свисают с них петли оборванных проводов.

ИЗ ДНЕВНИКА АДРИАНА ОРЖЕХОВСКОГО

« 28 июля 1941 г. В ночь на 22-е июля, т. е. ровно месяц с начала войны, часов в 9 был первый крупный налет…

На целые кварталы выбиты стекла, вырваны оконные рамы, согнуты шторы у магазинов и все превращено в груды мусора и пепла…

Сколько жертв, конечно, никому неизвестно, но гуляющей публики в этот вечер было очень много…

До 22 июля граждане еще чувствовали себя довольно сносно.

Но день 22 июля сразу оборвал жизнь нашего города».

Бежать! Бежать!

Бомбежка Одессы не была спонтанной.

Это была хорошо продуманная акция, выполненная в очень «правильное» для гитлеровцев время.

Все последние дни Приморская группа войск отступала, не имея возможности противостоять 11-й немецкой и 4-й румынской армиям, целью которых было захватить Одессу с суши.

Приказ о захвате Одессы Гитлер отдал 18 июля 1941-го.

ИЗ «КРЕЙГСТАГЕБУХ» ГАЛЬДЕРА

« 18 июля 1941 года, 27-й день войны.

Обстановка на фронте: Согласно указанию фюрера, теперь следует приступить к операции по овладению Одессой…»

Вот оно как, значит, Гитлер уже 18 июля 1941-го требует от Антонеску «овладеть Одессой», и вполне закономерно, что через три дня город бомбят.

Но кроме Гитлера и Антонеску в этой партии есть еще один немаловажный игрок – Сталин.

Сталин, который, как мы с вами помним, знает «всё».

И вот вам доказательство – уже на следующий день после сверхсекретного приказа Гитлера о захвате Одессы, 19 июля 1941-го, и еще до ее варварской бомбежки Сталин отдает приказ преобразовать Приморскую группу войск в Приморскую армию, задача которой удерживать Одессу при любых условиях: «Отойти главными силами к утру 21 июля на восточный берег Днестра, где… во взаимодействии с Черноморским флотом не допустить прорыва противника в направлении Одессы, удерживая последнюю при любых условиях…» [Архив МО СССР, ф. 288, оп. 9900, д. 2, л. 23. Выделено нами. – Авт.]

Варварская бомбежка города потрясла одесситов, и многие в эту ночь приняли решение бежать.

Были среди них и евреи.

Сегодня им кажется, что они спасались от нацистских убийц.

Так, собственно говоря, и произошло: люди, сумевшие сбежать, спаслись от смерти. Но в те июльские дни 1941-го, после первой бомбежки, евреи Одессы не представляли себе, чем может грозить им оккупация. Они вообще не могли представить себе, что Одесса может быть оккупирована. Да и до сдачи города оставалось еще около трех месяцев!

Так что первая волна массового бегства была вызвана не страхом перед оккупацией, а вполне естественным страхом перед бомбежкой, вполне естественным страхом быть убитыми, ранеными или заживо погребенными под развалинами.

Итак, ранним утром 23 июля 1941 года, когда багрово-серое небо над Одессой, казалось, еще не остыло от вчерашних пожаров, началось бегство.

Бежали все: и подлежащие эвакуации с эвакоталонами на руках, и не подлежащие, лишенные эвакоталонов.

Старались выбраться как можно быстрее, не дожидаясь очереди на поезд или на пароход, самостоятельно по Николаевской дороге.

Старая грунтовая Николаевская…

Сохранившаяся почти в первозданном виде со времен Дерибаса и Ришелье.

Изрытая ямами и воронками, сегодня, 23 июля 1941 года, она уже с раннего утра была забита словно взявшимися ниоткуда подводами, повозками, легковушками, грузовиками и тысячами пешеходов, несущими детей, узлы и чемоданы, толкающими тачки и детские коляски…

В этом нескончаемом потоке медленно двигался грузовик, в кузове которого лежали на узлах несколько женщин и детей, среди которых и 11-летний Марик Хромой. Еще вчера, во время бомбежки, его дядька Лева, отчаянный человек, старший лейтенант госбезопасности, имевший в своем распоряжении грузовик, принял решение воспользоваться им для спасения своей семьи[56].

В тот же день, 23 июля 1941-го, и тоже на грузовике, и тоже по Николаевской бежала из города 23-летняя Лида Гиммельфарб. У Лиды, преподавателя университета, как будто бы не было причин выбрать такой тяжелый способ эвакуации – она могла бы уехать с университетом или, еще лучше, с банком, где работал ее отец. Но беда была в том, что во всех этих случаях подготовка к отъезду должна была занять какое-то время, а она, испугавшись бомбежки, решила бежать немедленно и воспользовалась эвакоталонами на грузовик, которые ей «уступили» соседи – пара старых евреев. Будем надеяться, что не пришлось старикам мучиться перед смертью[57].

В тот же день, 23 июля 1941-го, уехала из Одессы 7-летняя Риточка Дубинская. Ее семья воспользовалась повозкой, и она, наверное, навсегда запомнила эту раздолбанную повозку, и наваленные на ней узлы, и плачущую мать, и хромого старика – соседа дядю Володю, со слезами молившего «взять их с женой, тетей Дорой, в эвакуацию» и… отказ отца.

Навсегда запомнила долгий путь по Николаевской, разрывы бомб, стоны раненых, лица убитых…[58]

Страшной была эта Николаевская дорога.

Но, как впоследствии оказалось, именно она, эта страшная Николаевская дорога, была единственным путем спасения для не подлежащих эвакуации евреев Одессы.

Бегство по Николаевской продолжалось с 23 июля до 5 августа 1941-го, до того самого дня, когда передовые отряды 4-й румынской армии прорвались к Хаджибеевскому лиману и окончательно прижали наш город к морю.

Мы часто слышим сегодня от разных весьма компетентных историков о «возможностях эвакуации», которыми не воспользовались недальновидные одесские евреи!

Поймите же наконец, господа историки, что «возможность эвакуации» для «контингента, не подлежащего эвакуации», составляла… 14 дней.

Всего 14 коротких, наполненных ужасом бомбежки дней!

В один из этих последних дней ушла пешком по Николаевской дороге 14-летняя Галюся Финкельштейн[59].

За два дня до этого в квартире Финкельштейнов, в Софиевском переулке № 6, появился молодой человек в запыленной военной форме – это был их родственник Срулик, живший в Бессарабии, в местечке Тарутино.

Всю эту августовскую ночь Финкельштейны не спали.

Срулик рассказал им все – все, о чем молчали советские СМИ. Он рассказал, что вся их семья, спасаясь от румынских убийц, эвакуировалась, а он сам, как видите, мобилизован, часть его стоит под Одессой, и он отпросился на двое суток, специально, чтобы заставить их бежать.

«Что вы сидите? – разорялся Срулик, и его нервный шепот срывался на крик. – Вы не представляете себе, что делается. Если румыны войдут в Одессу, они вас прирежут. Собирайтесь. Времени в обрез. Я привез деньги».

С удивлением слушала Галюся этот странный для детского слуха рассказ и с еще большим удивлением смотрела на свою 90-летнюю бабушку Софью, на окаменевшем лице которой уже читалось решение.

Утром Срулик отправился на поиски лошади и подводы.

Лошадь ему удалось купить, а вместо подводы он нашел «площадку».

Такие «площадки» – плоские телеги с маленькими колесами – одесские биндюжники использовали для перевозки грузов по булыжникам наших мостовых, и они были малопригодны для грунтовой Николаевской.

Но что было делать?

Финкельштейны собрались в дорогу. Уходили все: престарелые дед и бабка, жена их старшего мобилизованного сына с дочкой, младший сын и еще какие-то три еврейские семьи, тоже со стариками и малыми детьми.

Вещей взяли мало, но площадка все равно оказалась загруженной, и места для людей не осталось – все они пойдут пешком.

Вспоминает Галя Киперман, бывшая в те дни 14-летней Галюсей: «В один из первых дней августа, едва забрезжил рассвет, мы тронулись в путь. Через КПП нас провел Срулик, а там нам пришлось расстаться – он должен был вернуться в часть, а мы двинулись на Николаев.

Шли медленно в большой колонне беженцев и не успели еще уйти далеко, когда навстречу нам выскочил конный отряд милиции.

«Возвращайтесь в Одессу! – закричали они. – Нечего панику разводить! Возвращайтесь! Это приказ товарища Сталина!»

Не знаю, внял ли кто-либо этому призыву, но мы продолжали свой путь…»

Скажем правду: воспоминания Гали о конном отряде милиции, пытавшемся повернуть беженцев обратно в Одессу, показались нам, как бы это по мягче выразиться, неправдоподобными.

Скорее всего, Галюся в тот день что-то не поняла. Или, быть может, постаревшая Галя что-то за все эти годы позабыла?

И каково же было наше удивление, когда в фундаментальном исследовании американского историка Александра Даллина мы наткнулись на подтверждение: «В августе 1941-го, иногда без всякой видимой причины, на выезде из Одессы милиция останавливала беженцев и возвращала их в город…»[60]

Так неужели это действительно правда?

Неужели действительно беженцев, «просочившихся» через КПП, пытались вернуть в Одессу?

Неужели действительно это был приказ Сталина?

Страшной была эта Николаевская дорога.

Медленно тянутся запряженные заморенными лошаденками повозки.

Одни – переполненные ранеными, в пропитанных кровью бинтах, другие – нагруженные какой-то домашней рухлядью.

Устало бредут за повозками женщины с серыми от горя лицами.

Плачут сидящие на повозках дети.

Ревут голодные, давно не доенные коровы.

Ревут моторы грузовиков, в напрасных попытках вырваться из этого бесконечного потока, выехать на обочину, обогнать лошадей.

Ржут лошади. Матерятся возчики, хлещут измученных коняг, заставляя их объезжать дымящиеся после последней бомбежки воронки.

Все смешалось, и кажется, что ничто уже и не движется в клубах не оседающей густой пыли.

И раз за разом в небе – немецкие самолеты.

И негде спрятаться, и некуда бежать.

И бомбы. И пулеметные очереди.

И обгорелые остовы грузовиков. И покореженные повозки.

И неубранные трупы лошадей.

И непогребенные трупы людей.

Могла ли старая Слува, бабушка Янкале, маленькая семья которой входила, естественно, в «контингент, не подлежащий эвакуации», думать о бегстве по Николаевской?

Может быть, и могла. Но что это меняло?

Денег на покупку лошади и подводы у них не было, а идти пешком…

Старшенькая ее Циля почти парализована, а сама она, Слува, в ее-то годы, разве сможет преодолеть этот путь?

Да и вообще, о чем говорить? Единственная ее опора – Фаничка, мама Янкале, работает в больнице – там каждый человек на счету, и ей ни за что не дадут разрешения на отъезд, а значит, через КПП они не пройдут.

А тут еще младшая, Анечка, – реэмигрантка из Харбина!

Она-то пока скрывается от ареста в Москве, но если они попытаются эвакуироваться, могут возникнуть вопросы о составе семьи, и что тогда?

Так что, думай, не думай – все одно…

Ну, а Ролли? Почему ее молодые родители даже не пытаются эвакуироваться?

Они, конечно, тоже из «контингента, не подлежащих», но могли бы купить эвакоталоны или воспользоваться той Приблудной лошадью, о которой рассказывала Ролли и которая вовсе не была «приблудной», а купленной Изей за большие деньги именно в целях возможного бегства.

В чем же дело? Почему они не бежали?

Изя, инженер по профессии, с первого дня войны был мобилизован и руководил строительством оборонного рубежа на Дальнике.

Не мог же он дезертировать?

Положение Таси было еще более сложным. Вернувшись из ссылки перед самой войной, Тася, на самом деле, не имела права проживать в «режимном» городе Одессе. Она, естественно, не явилась в милицию и не прописала там свой «замаранный» штампом о ссылке паспорт, а посему проверка на КПП грозила ей новым арестом.

Так что семья Ролли, так же, как и семья Янкале, не могла и мечтать об эвакуации.

И все-таки, все-таки! Они могли бы что-нибудь придумать, что-нибудь предпринять. Могли бы, если бы знали о грозящей опасности. Ведь они это сделали, сделали потом, в гораздо более тяжелых условиях – во время оккупации города…

От Янкале: Я закрываю глаза

Одесса, 22 июля 1941 г. Дом прадеда Мордехая на Прохоровской № 11

А вечером с неба вдруг стали сыпаться бомбы.

Взрывы были такие сильные, что дом наш стал вздрагивать и даже, кажется, раскачиваться. Мы все – мама, бабушка, тетя и я – спустились на первый этаж к соседям Авербухам. Здесь собрались еще несколько семей.

Сидим…

Мне страшно – бомбы воют и, кажется, падают прямо на нас.

Но нет – это в соседний дом, но и у нас со звоном рассыпались стекла, заклеенные крест-на-крест полосками газетной бумаги. С потолка обвалилась штукатурка, и из-за пыли стало трудно дышать.

Соседки вскрикивают: «Готэню! Готэню! Боже мой!»

Света не зажигают, и в комнате темно, но я закрываю глаза и тесней прижимаюсь к маме.

Особенно страшно, когда падают мины – они скрежещут. Я слышал, что к ним специально прикреплены куски железа, чтобы пугать людей…

Когда бомбежка заканчивается, я выбегаю во двор. Здесь уже все наши мальчишки. Мы собираем горячие осколки с рваными острыми краями.

По темному небу скользят и скрещиваются лучи прожекторов.

Вот в них попался маленький фашистский самолет, и небо сразу прорезали огни трассирующих пуль.

Мы радуемся, кричим: «Попался гад! Теперь не уйдет! Пусть его собьют! Пусть собьют фашиста!»

Вот так и закончился этот день – день моей первой бомбежки.

А утром мама сказала: «Хватит! Здесь оставаться опасно. Нам нужно уходить в бомбоубежище».

Бомбоубежище было недалеко, в Еврейской больнице, на углу Госпитальной и Мясоедовской. Я хорошо знаю эту дорогу – однажды мы с бабушкой уже бежали туда, когда я проглотил шарик от шарикоподшипника.

Все мальчишки из нашего двора играли с такими шариками – ставили их на трубочки, дули и смотрели, как они крутятся.

Были такие шарики и у меня.

В тот день я шел с бабушкой по улице и держал за щекой шарик.

И вдруг, сам не знаю как… проглотил его.

Бабушка страшно испугалась.

Закричала: «Вей змир, ребенок может умереть!» — и потащила меня в Еврейскую больницу.

В больнице бабушке дали валерьянку, а мне сделали рентген, и доктор сказал, что все в порядке: шарик уже в желудке и скоро он выйдет и упадет в мой зеленый ночной горшок. Но для этого я должен кушать пюре из картошки со сливочным маслом.

Все произошло так, как сказал доктор.

Однажды раздался стук, и шарик упал в горшок.

Я был разочарован: мой шарик почернел и с ним уже нельзя было играть.

Зато бабушка была счастлива. Этот черный шарик она с гордостью показывала всем соседям.

Так вот, в эту самую больницу мы теперь и пошли.

Бомбоубежище было под землей, и над ним возвышался большой холм.

Внутри – на бетонном полу – матрацы, а на них люди и две собачки.

Собачки прыгают друг на друга, а люди смеются.

Так, в этом бомбоубежище, с людьми и с собачками, мы стали жить.

Жили долго.

Но однажды утром я выглянул на улицу и увидел неподалеку, у водопроводного крана, чужого солдата с винтовкой…

От Ролли: Называется «бом-беж-ка»

Одесса, 22 июля 1941 г. Большой Фонтан, дача Хиони

Ну а потом с дачи стали исчезать дети.

Исчезла Толстая девочка с той круглой веранды, на которой мы устраивали театр и было так весело стоять посредине этой веранды и кричать стихотворение из «Мурзилки»:

«Жили два друга-товарища-ща

В маленьком городе Эн-н,

Были два друга-товарища-ща

Взяты фашистами в плен.

И все зрители – все мамы и бабушки – все хлопали в ладоши, и все смеялись и удивлялись, как это у меня так громко получается.

Так вот Толстая исчезла. Исчезла по секрету.

Вечером была. А утром – нет.

Дачные бабушки шептались у ворот, что Толстая вместе с ее комму-нис-тическим папой ушла в эва-эвакуацию.

В эва-куацию все почему-то ходят по секрету.

Вечером все есть. А утром уже никого нет.

Только мы остаемся.

Папа приезжает теперь на дачу с Бензиной, когда в саду уже совсем темно. И сам он тоже весь темный, даже черный какой-то.

Тася говорит, что это от солнца и от пыли, которая стоит там, на Дальнике, где он строит Оборону. Теперь он со мной больше не играет, а только все шепчется и шепчется с Тасей. Всю ночь: «шу-шу-шу» и «шу-шу-шу».

Даже спать мешают.

«Все… Ну, не все… Но многие… Говорят, что…

Но это слухи…»

И опять в темноте: «шу-шу-шу…»

«А мы?» — это, кажется, Тася.

«Но как же?» — это тоже, кажется, Тася.

«Может быть, лошадь?»

Ой-ой, Тася, кажется, сказала: «Лошадь».

Неужели она опять хочет «отправить» мою Приблудную?

Но вот папин голос заступается: «Нет, лошадь – это потом».

Ну, ладно, значит, еще не сейчас.

«А как же твоя Оборона?» — это опять Тася.

«И самое главное, КПП и мой паспорт… Нет, нет, мы не пройдем… Нас не пропустят…».

Куда это, интересно, мы не пройдем?

И кто это нас туда не пропустит?

И тут так жарко мне стало под одеялом, и так я брыкнула ногой, что сбросила на пол это никому не нужное одеяло.

Папа, наверное, услышал, как я брыкнула и как одеяло упало – он встал с кровати и подошел ко мне:

«Ты почему не спишь?»

«Я сплю, папочка, сплю. Ты только скажи мне, что это КПП? И куда это мы не пройдем?»

И тут вдруг что-то как начало бухать: «Вз-з-бух! Вз-з-з бух!»

Папа завернул меня в это самое никому не нужное одеяло, взял на руки и побежал. Одеяло с меня сползало и волочилось по земле.

Но папа этого даже не замечал.

Он все бежал и бежал. А это что-то все бухало и бухало.

Уже совсем близко.

Папа, наверное, подумал, что сейчас бухнет на нас.

Подумал, испугался, бросил меня на землю и сам упал.

Прямо на меня.

А потом мы все-таки добежали.

Оказывается, мы бежали на дачу Реске, в катакомбу.

Катакомба была длинная-предлинная. И темная.

На полу в ней земля и вода. Грязная.

Мы сидели в катакомбе долго. Папа на скамейке, а я у него на руках.

А в саду все бухало и бухало.

И я уже даже стала бояться,

Но папа сказал, что бояться совершенно не нужно.

Что это просто фугаски – бомбы такие. Совсем не страшные.

Пусть себе бухают, сколько хотят. Только осколки не нужно трогать, а то можно ладошки обжечь.

И все это вместе называется: «бом-беж-ка»…

Между-действие четвертое: Шанс на спасение

Каждый человек имеет право на шанс, но не каждый его получает.

Бернард Шоу

В последний рейс…

Одесса, 1 августа 1941 г. До трагедии евреев осталось 75 дней и ночей

Вот и закончился этот жаркий июль 1941 года.

Июль, который, что бы там ни говорили и ни писали впоследствии, прошел в Одессе под знаком эвакуации.

Эвакуация шла днем и ночью по всем возможным направлениям – морем, по железной дороге, по Николаевской грунтовке. Вся советская, партийная и военная власть города занималась исключительно эвакуацией.

Все разговоры, все слухи касались только эвакуации.

И только удивительно, что вся эта «лихорадка» каким-то непонятным образом не попадала в СМИ и не удостаивалась никаких объяснений властей

Занимаясь исследованием феномена одесской эвакуации, мы просмотрели все местные газеты этого периода на русском и на украинском языках, прочли многие сотни статей и не встретили ни одной, посвященной эвакуации, да и слова такого: «эвакуация» – не встретили.

Между тем в июле были вывезены из города практически все заводы: Станкостроительный им. Ленина, Сталепрокатный им. Дзержинского, Сахарный и Консервный, «Марти», «Кинап»…

А общее число эвакуированных составило – 153 280 человек, то есть более 25 % всего населения.

В основном это был, конечно, «контингент, подлежащий эвакуации»: инженерно-технический персонал эвакуируемых заводов и прочие «ценные» для страны люди. Но попадались и «не ценные», и «не подлежащие», частью – «доставшие» каким-то образом эвакоталоны, частью – сумевшие бежать по Николаевской.

Бомбежка, между тем, продолжалась, и большая часть налетов приходилась как раз на порт. Почти непрерывно ревели сирены.

Рушились портовые здания. Корежились краны.

Тонны воды и ила обрушивались на пришвартованные корабли.

Во время одной из первых бомбежек, 23 июля 1941-го, пострадал стоящий у пирса «Новороссийск», на который успели уже погрузиться 900 молодых ребят-допризывников. Бомба пробила борт корабля, но, к счастью, не взорвалась, хотя среди допризывников были, конечно, и раненые и убитые.

Очевидицами этой трагедии стали матери, пришедшие проводить сыновей.

Не скоро доведется им узнать о судьбе своих мальчиков – несмотря на пробоину, «Новороссийск» ушел на Херсон.

Эвакуация вообще была делом опасным.

Вы, наверное, слышали о «Ленине»?

Странная судьба у этого корабля!

Так иногда бывает и с человеком – один и родится-то нежеланным, и жизнь проживет бессмысленно, и в мир иной уйдет незаметно. А другой – и пожить, как будто бы, не успеет, а вот взовьется шутихой, рассыплется на тысячи искр, осветит все вокруг и навечно войдет в историю.

«Ленин» был построен в Германии в 1909-м.

Тогда, на заре своей жизни, он назывался «Симбирск» и ходил из русского порта Владивосток в Японию и Китай. В дальнейшем «Симбирск» переименовали в «Ленин», перегнали на Черное море и стали использовать как прогулочный на Крымско-Кавказской линии. В те веселые предвоенные времена многие одесситы и гости города, имевшие счастье попасть на «Ленин», могли убедиться в удобстве его кают, уюте салонов и комфортабельности прогулочных палуб.

А в июле 1941-го этот немолодой уже, но все еще быстроходный корабль, перекрашенный в серо-зеленый цвет, стал «солдатом».

Свой первый военный рейс «Ленин» совершил 12 июля. Тогда он вывез запасы сахара и около тысячи человек партийной и советской элиты.

Рейс был удачным, «Ленин» благополучно добрался до Мариуполя.

И вот сегодня, 24 июля, он снова уходит в море.

На этот раз он вывозит ценности Госбанка и несколько тысяч человек партийно-советской элиты. Эти люди хотели покинуть Одессу именно на «Ленине», не только более удобном, чем другие корабли, но и более надежном, ведь не случайно ему доверили ценности Госбанка!

На пирсе сгрудилось огромное число людей. Кроме тех, кто имел на руках эвакоталоны, были здесь еще и имевшие какие-то «записки», да еще и родственники членов экипажа, которые, правда, не имели ни эвакоталонов, ни записок, но зато, как будто бы, «места не занимали», поскольку должны были размещаться в матросских кубриках.

Как только спустили трап, вся эта толпа атаковала корабль.

Давка была невероятная. В ход шли и локти, и кулаки.

Кого-то столкнули в воду. Кому-то сломали руку.

В течение часа забиты были не только каюты и палубы, не только салоны и кубрики, но даже коридоры и камбузы. А тут еще пришел приказ принять на борт 1200 новобранцев и несколько сотен раненых. Новобранцев поместили на верхней палубе, а раненых втиснули в каюты, выдворив оттуда «высокопоставленных» пассажиров.

В результате на «Ленине» оказалось около 4000 человек, что почти в 10 раз превышало число, дозволенных по регистру. Да и груза в двух носовых трюмах было больше положенного.

Но тут, наконец, капитан Иван Борисенко, понимая, что корабль перегружен, приказал отдать швартовы.

И «Ленин», медленно отвалив от причала, на полчаса раньше намеченного времени отправился в рейс. Как оказалось, в последний!

На пирсе остались многие, не сумевшие попасть на корабль, и им хорошо запомнились лица счастливцев, стоящих на палубе.

Да, да, именно так, люди, сумевшие попасть на «такой» корабль, считались «счастливцами»!

Но кто может знать, что готовит человеку судьба?

Оставшихся на пирсе должен был принять на борт танкер «Ворошилов».

И можно только представить себе, что произошло, когда с «Ворошилова» спустили трап. Сотни людей, имевших печальный опыт посадки на «Ленин», ринулись на штурм «Ворошилова».

Летчик 69-го истребительного полка, Герой Советского Союза Алексей Череватенко, жена и сын которого должны были эвакуироваться на «Ленине», вспоминает: «В порт мы все же успели вовремя. Однако, когда я стал наводить справки, оказалось, что «Ленин» снялся с якоря полчаса назад.

Опоздавших комендант порта распорядился отправить на танкере «Ворошилов». Не успели спустить трап, как на берегу началось нечто невообразимое. Сотни людей с чемоданами и узлами ринулись к пирсу…

Наконец мы на палубе. Отыскали уголок между горами канатов и ящиков.

Палубы, коридорчики, корма впритык заполнены людьми…»

Так же, как «Ленин», «Ворошилов» был загружен против всех норм.

В трюмах – оборудование джутовой фабрики, на верхней палубе около 1000 ее рабочих и около 1000 новобранцев. А все остальное пространство – эвакуируемые «контингенты».

Среди узлов и чемоданов вповалку – ученые, врачи, директора предприятий, семьи профессоров Медицинского института Ясиновского, Хаютина, Гогоберидзе, историка Борового, директора Оперного театра Петращука, художника Злочевского, секретаря партбюро психоневрологического диспансера Рубинштейна…

Вспоминает профессор Саул Боровой: «Мне сообщили, в ректорате, чтобы я был наготове. Решением соответствующих инстанций была определена внеочередная эвакуация «ведущих ученых», к которым отнесли и меня: “Ждите указаний и талонов на посадку на пароход…”»[61]

Да, так это было в те дни в Одессе: «соответствующие инстанции», списки «ведущих ученых», «указания», «талоны» да еще и посадка, которую не каждый в силах был одолеть.

И все же, были на «Ворошилове» и «простые люди», те, которых профессор Боровой в своих воспоминаниях свысока называет «мещанско-обывательская публика». Так, один из сотрудников пароходства Муля Тростянецкий устроил на «Ворошилов» всю семью своей жены: старого портного Мойше Шварца, четырех его дочерей, одного из зятьев Гришу Гехтмана, по возрасту не подлежащего мобилизации, и четырех внуков – 2-летнего Яника, 6-летнего Эмчика, 8-летнюю Беллу и 10-летнего Нолика.

И весь этот пестрый и, может быть, даже в обычных условиях несовместимый конгломерат волнуется, причитает, плачет и требует немедленной отправки.

Чего еще ждать? Ведь все они, слава богу, уже на корабле!

Не на «Ленине», конечно, но на худой конец…

Череватенко: «Всеми овладело нетерпение: почему стоим, чего ждем, надо сниматься с якоря… «Ворошилов» выходит в море вслед за “Лениным”».

В ту летнюю ночь Черное море было удивительно спокойно, но «Ворошилов» шел медленно – его скорость составляла всего 5 узлов.

Знали ли люди, которым посчастливилось попасть на этот корабль, что «Ворошилов» практически непригоден к плаванию?

Весь последний месяц эта старая развалюха стояла на ремонте на заводе «Марти» и, не закончив его, вышла в рейс.

Вот что говорит по этому поводу помощник капитана Белинский: «Без пробы, без ходовых испытаний, в ночь под 24 июля т/х «Ворошилов», груженный до отказа оборудованием, приняв на борт 3000 пассажиров, снялся в свой первый военный рейс… решили, не прекращая плавания, вести ремонт левого двигателя и добиться хотя бы частичного восстановления его работоспособности. На борт для этого мы взяли все детали. Не хватало только одной секции вала.

Общее мнение – это не беда! Попробуем-попытаемся».

Итак, загруженный до отказа «Ворошилов» вышел в море.

С ограниченным запасом продуктов. С небольшим запасом воды. С примитивным одноочковым гальюном, к которому сразу же выстроилась длинная очередь.

«Ворошилов» шел медленно, и удивительно, что несмотря на это, где-то на траверзе мыса Луколл догнал быстроходного «Ленина».

Это было, конечно, очень кстати: на «Ворошилове», как и следовало ожидать, окончательно отказал левый двигатель!

И тут, в нарушение всех правил, перегруженный «Ленин» сходит с курса, берет на буксир «Ворошилов» и тащит его в севастопольскую бухту «Казачья».

Двое суток простоял «Ленин» на якоре в бухте «Казачья», ожидая, пока завершится ремонт «Ворошилова». И именно здесь произошло это маленькое, но хорошо запомнившееся очевидцам событие – одно из тех, что любит устраивать шалунья судьба.

Семья какого-то партийного функционера со скандалом требовала перевести ее с «Ворошилова», на который она попала «совершенно случайно!», на «Ленин», где ей, «по статусу!», надлежало находиться. Семья, как видно, была очень «высокопоставленной», и требование ее было удовлетворено.

Вместо нее на «Ворошилов» прибыла другая, менее «высокопоставленная», которая долго возмущалась «несправедливостью».

А потом, наверное, всю оставшуюся жизнь благодарила судьбу за эту «несправедливость»!

Ремонт «Ворошилова» был закончен 27 июля 1941-го.

Солнце уже зашло, когда «Ленин» во главе каравана, в который входила кроме «Ворошилова» еще и «Грузия», снялся с якоря и взял курс на Новороссийск.

Рейс проходил в очень трудных условиях: по узкому фарватеру, огражденному советскими минными полями, и при особом, так называемом «манипулятивном» режиме маяков, когда маяк, как в известном одесском анекдоте, «то тухнет, то гаснет». В связи с этим проводку каравана осуществлял военный лоцман лейтенант Иван Свистун.

О том, что произошло дальше, рассказали многие: капитан «Ворошилова» Александр Шанцберг, его сын, радист Женя, матросы и пассажиры «Ворошилова» и даже оставшиеся в живых матросы и пассажиры «Ленина».

Стояла густая беззвездная июльская ночь. Слева по борту едва заметны были очертания Крымских гор. И тишина – такая глубокая была тишина, что, кажется, ее не тревожил даже плеск волн.

И вдруг…

Неожиданно – где-то на траверсе мыса Сарыч, в голове каравана, там, где находился «Ленин», – яркая вспышка огня и оглушительный грохот.

Через минуту снова – вспышка и грохот…

«Ворошилов» застопорил машину и, пренебрегая правилами светомаскировки, включил прожекторы. Аналогично поступила и «Грузия». То, что увидели сгрудившиеся на палубах люди, никогда не изгладится из их памяти: гигант «Ленин», задрав корму, почти вертикально уходил в морскую пучину.

Прошла минута, другая, и на месте «Ленина» осталась огромная воронка, с дикой силой втягивающая в себя обломки корабля и выброшенных в море пассажиров.

И тут в наступившей минутной тишине раздался крик ужаса.

Кричали все 10 тысяч человек!

И те, кто стоял на палубах «Ворошилова» и «Грузии», и те, кто погибал в воде: «По-мо-гите! Спа-си-те!»

«Ворошилов» спустил на воду шлюпки. Но скольких могли спасти эти старые, почти немедленно наполняющиеся водой, посудины?

На «Грузии» дело обстояло еще хуже.

Когда капитан Габуния отдал команду: «Шлюпки на воду!», пассажиры, испугавшись, что «Грузия» тоже сейчас взорвется, бросились к шлюпкам.

Десятилетний Левушка Киржнер на всю свою жизнь запомнил эту страшную ночь. Семье его повезло: на «Грузию» их устроил один из работников порта – родственник их соседей Авербухов[62].

Киржнеры вместе с Авербухами расположились в каюте. Здесь они смогут отдохнуть от посадки: «Грузию», так же, как «Ленин» и «Ворошилов», брали с бою. Для Киржнеров это было особенно тяжело. Мама Левушки тащила на себе все их пожитки – огромный узел, скрученный из парадной скатерти. А ему было поручено нести… чайник. Этот белый эмалированный чайник он с гордостью пронес через весь город и очень оберегал его во время посадки. Но в самый ответственный момент, когда они должны были наконец вступить на палубу, чайник каким-то образом накренился и… крышка!

Крышка! Крышка! С чайника слетела крышка!

Слетела и… плюх-х… плавно ушла в ржавую воду у борта.

Левушка бросился спасать крышку, но, к счастью, не успел – мама поймала его за руку, а напиравшие сзади втолкнули на палубу.

И крышка от чайника пропала!

Это была, наверное, первая серьезная потеря ребенка.

А впереди его ждали нашпигованное минами Черное море и незабываемая картина уходящего в морскую пучину «Ленина».

Когда прозвучала команда: «Шлюпки на воду!», Левушка вместе со всеми выскочил из каюты и бросился по узкому коридору на палубу. Здесь уже было настоящее столпотворение.

Говорят, что боцман напрасно хрипел в мегафон: «Шлюпки спускаются для оказания помощи пассажирам “Ленина”!». Люди не слышали, не понимали.

В результате всем вместе: «Ворошилову», «Грузии» и сопровождавшему их сторожевому катеру «СКА-026» – удалось вытащить из воды 500 человек.

И если на «Ленине» было около 4000, значит, остальные 3000 погибли!

Для справки: на знаменитом «Титанике» погибло 1500…

Из пассажиров «Ленина» спаслись лишь те, кто находился на палубе и либо умел хорошо плавать, либо сумел добыть спасательный круг.

«Высокопоставленные», разместившиеся в каютах, большей частью там и остались.

Говорят, что капитан Борисенко покинул корабль последним.

Впрочем, его ни в чем и не винили…

А вот лоцмана, 32-летнего лейтенанта Ивана Свистуна, судили и расстреляли.

Причина гибели «Ленина» так никогда и не была установлена.

Но слухи в Одессе, конечно, ходили.

Одни говорили, что «Ленина» потопила румынская подводная лодка «Дельфинул». Другие – что «Ленин» задел глубоководную мину, предназначенную для этого самого «Дельфинула».

А третьи со всей уверенностью утверждали, что «это лоцман-предатель завел корабль на минное поле».

Чего только не придумают в Одессе!

Подобрав порядка 200 оставшихся в живых пассажиров «Ленина», «Грузия» поспешила в Ялту.

А «Ворошилов» почти до утра дрейфовал, опасаясь двигаться дальше в темноте. И только с рассветом, после прибытия нового лоцмана, медленно двинулся на Новороссийск. В пути его обогнала «Грузия», шедшая туда же.

Сошедших с «Грузии» в Новороссийске сразу поразило то, что территория порта оцеплена. Измученные люди сгрудились на пирсе. Странная разномастная толпа: пассажиры «Грузии», имевшие все же какой-то «человеческий вид». И спасенные с «Ленина» – босые, в прилипших к телу обрывках одежды и с ужасом от пережитого в глазах.

Среди этой толпы выделялась тоненькая 18-летняя девушка – Нора Гринфельд. Она вместе с матерью эвакуировалась на «Ленине» – эвакоталоны для них достал главный врач больницы водников, доктор Раппопорт. В момент катастрофы мать и дочь были на палубе и после взрыва оказались в бурлящей воде, но обе, к счастью, прекрасно плавали.

Нору подобрала «Грузия». Среди спасенных маму она не нашла.

И тут начинается самое удивительное!

Два человека, незнакомых друг с другом, – Нора Гринфельд, многие годы живущая в Лос-Анджелесе, и Лева Киржнер, живущий на другом конце света – в Израиле, рассказали нам одну и ту же историю[63].

Лева Киржнер в ту страшную ночь на «Грузии» видел, как одна спасенная с «Ленина» женщина или девушка, не найдя здесь своей дочери или матери, с дикими криками металась по палубе и пыталась броситься в море.

Нора Гринфельд в ту страшную ночь на «Грузии», не найдя своей мамы, хотела броситься в море, чтобы спасти ее, но матросы, к счастью, не дали ей этого сделать.

А теперь, стоя в толпе спасенных на пирсе Новороссийска, Нора ждала прибытия «Ворошилова» – надеялась все-таки, что мама выплыла и ее подобрал «Ворошилов».

И вот показался «Ворошилов» – ведомый лоцманом, он медленно входил в порт. Одним из стоящих на его палубе одесситов был старый друг семьи Гринфельд, профессор Миша Ясиновский. Узнав среди сгрудившихся на пирсе полуголую фигурку Норы, он закричал: «Но-ра! Но-роч-ка! Мама здесь! Мама жива!»

А еще через два часа, здесь же, на пирсе Новороссийска, среди расступившейся… в знак уважения к минуте!.. толпы, мать и дочь плакали в объятьях друг друга.

И кто знает, чего было больше в этих слезах – счастья или горя…

«Статус» эвакуированных

Гибель «Ленина» произвела тяжелое впечатление на одесситов.

Все теперь только об этом и говорили. Спорили, что же все-таки «лучше»: оставаться или уезжать?

Профессор Боровой: «Больше тревожило другое: уезжать или ждать – чего? В те дни с нами почти не расставался наш приятель Сева Розенберг… Розенберг строил планы, как наиболее разумно выехать из Одессы.

Железной дорогой? – Он считал, что это опасно – поезда обстреливаются.

О море он тоже слышать не хотел – потопят.

И у него родился совершенно нелепый план. Достать подводу, на которой осторожно выбираться из опасного района. Он говорил, что у него намечается реальная договоренность, и уговаривал нас присоединиться к нему. Конечно, я решительно отклонил этот план…

А бедный Сева так и не уехал. Он остался и, конечно, погиб».

Сева Розенберг остался в Одессе и погиб. Он был расстрелян весной 1942 года в Тюремном замке. И так уж случилось, что последней, видевшей его в живых, скорее всего была Ролли.

В страшные дни декабря 1941-го, когда Ролли с родителями пряталась в развалке на Софиевской, Сева Розенберг, друг и коллега Таси, с риском для жизни пробрался в развалку, где получил возможность обогреться на маленькой кухоньке и съесть тарелку мамалыги.

О чем тогда говорили взрослые, Ролли не помнит. Помнит только жалкую улыбку Севы при прощании и холодный поцелуй, который он, наклонившись, оставил на ее детской щеке.

Но в июле 1941-го многие одесситы все еще не знают, что же все-таки «лучше» – оставаться или уезжать?

И даже не все обладатели эвакоталонов решаются их использовать.

Гися Бейгельмахер тоже должна была эвакуироваться на «Ворошилове» – эвакоталоны с большим трудом достал ей родственник, занимавший престижный пост директора Привоза. Она и сама, на редкость крупная, 100-килограммовая женщина, работала на Привозе мясником[64].

В назначенный для эвакуации день, погрузив все свои бебехи на огромную двухколесную тачку, Гися с тремя детьми – 3-летней Фирочкой, 11-летним Иосиком и 14-летней Людой – отправилась в порт. Но так уж случилось, что по дороге они попали под бомбежку, и Гися решила не уезжать.

Толкать тяжеленную тачку обратно в город, вверх по булыжникам Военного спуска, против потока стремящихся к порту людей, машин и подвод, было конечно трудно, но Гися справилась. Она вернулась домой на Белинского, 15, и осталась в Одессе, так и не воспользовавшись драгоценными эвакоталонами.

Многие, очень многие, евреи и неевреи, поступили так же: имея на руках эвакоталоны, остались в Одессе.

Как утверждает Александр Даллин, из всех, подлежащих эвакуации профессоров университета, покинула город лишь половина.

Бывали случаи, когда не желавших эвакуироваться вывозили из города насильно. Так, профессора Филатова, по слухам, насильно вывезли в Пятигорск, а профессор Часовников, как вы, наверное, помните, прятался от насильственной эвакуации на 10-й станции Большого Фонтана.

В то же время, когда речь шла о «простых» жителях Одессы, то их нежелание покидать город воспринималось как «патриотизм» и даже чуть ли не «героизм».

О случаях такого героизма «с особым оживлением» рассказывал комиссар одесского гарнизона Дитятковский прибывшему из Севастополя комиссару Азарову: «Дитятковский рассказал, что делается в порту. Особенно оживился, когда говорил о возвращении из Вознесенска нескольких эшелонов с эвакуированными – враг перерезал железную дорогу.

«Вы знаете, многие рабочие и их семьи даже обрадовались этому, – говорил Дитятковский. – Мы хотели отправить их морем, привезли в порт. А они забрали свои вещи и ушли: “Будем защищать Одессу!”» [65]

Интересно, как в процессе войны изменялось отношение к самой идее эвакуации и как изменялся «статус» эвакуированных.

Если где-то в начале войны человек, пытавшийся эвакуироваться, считался трусом, спасающим свою шкуру, а остававшийся считался героем, то после ее окончания все оказалось наоборот.

Если эвакуировался – значит, питал ненависть к врагу.

А если остался и оказался на оккупированной территории – значит, предатель, значит, готовился изменить Родине.

А что, если этот, оставшийся, еще к тому же еврей?

А что, если он не только остался, но еще и… выжил?

О, тогда он всю свою жизнь должен был нести на себе клеймо!

И всю свою жизнь, заполняя анкету при поступлении в институт, при устройстве на работу или даже… смешно вам?.. при записи в школьную библиотеку на вопрос: «Находились ли вы на оккупированной немецко-фашистскими захватчиками территории СССР?» должен был отвечать: «Да, находился».

И в этом коротком ответе: «Да, находился», – сублимировалась вся дальнейшая горькая судьба этого человека, этого еврея, умудрившегося остаться на оккупированной убийцами территории да еще и выжить!

Мы хорошо испытали это на себе!

«Под расписку!»

Но, несмотря на опасность эвакуации, поток эвакуированных не ослабевал.

Одессу покидали… шутка ли!.. – около 5000 человек в сутки.

На одном из последних поездов уезжала семья старого учителя физики Исая Переля: сам Исай, жена его Клара и две дочери – 4-летняя Саночка и 10-летняя Нюся. Эвакоталоны для них достал брат Клары, доктор Моисей Ксендзовский, доцент Мединститута и консультант поликлиники НКВД.

Счастливые Перели погрузилась на открытую платформу товарняка и отправилась… вы не поверите!.. в Нью-Йорк.

Нет-нет, когда-нибудь они действительно попадут в Нью-Йорк.

Но пока речь идет о другом Нью-Йорке.

Оказывается, на Донбассе, неподалеку от Донецка, есть маленький рабочий поселок Нью-Йорк. Звучное это имя дали ему в шутку американские инженеры, строившие в 20-х годах здесь химический завод.

Вспоминает Анна Галак, бывшая в 1941-м Нюсенькой Перель:

«1941 год. Мне 10 лет. Начала войны я не помню, но дальше – бомбежки, сводки по радио, суета – это все достаточно ярко возникает в моей памяти. Помню звуки сирены и гул самолетов. Помню разговоры о необходимости эвакуации…

Погрузка на товарняк. Узлы, корзины, подушки. Едем…

Темнеет. У станции Ковуны появляются немецкие самолеты.

Люди в панике прыгают с платформы. Мы тоже. Поле, кругом снопы. Мы прячемся в одном из них.

На рассвете – тихо. Состав наш разбит до основания. Оставшиеся в живых разбредаются. Мы тоже идем куда-то.

В немецкой колонии Сталиндорф нам дали подводу и лошадь.

Кучером должен был быть папа, а папа мой ничего не умеет, кроме как учить детей. Но все-таки едем… Едем в Нью-Йорк…» [66]

Это может показаться смешным, но добравшись наконец до Нью-Йорка, Исай Перель прежде всего позаботился о том, чтобы «сдать» полученную в Сталиндорфе подводу и лошадь.

Прежде всего и несмотря ни на что – «сдать» государственное имущество!

И обязательно, обязательно получить «расписку»!

Подводу и лошадь сдали, расписку получили, но в Нью-Йорке прожили недолго – начались бомбежки и нужно было бежать дальше.

Они шли пешком и ехали на подводах, тряслись в кузовах грузовиков и задыхались в теплушках товарных поездов, спускались по Волге из Сталинграда в Астрахань на речном пароходике «Академик Тимирязев» и переплывали Каспийское море на корабле «Гелиотроп». Они пересекли четыре республики, одолели многие тысячи километров, пока наконец, спустя год, не попали в Ташкент, откуда весной 1945-го вернулись в освобожденную Одессу.

Сегодня они живут в Нью-Йорке – в настоящем Нью-Йорке! – и часто с друзьями за праздничным столом вспоминают тот 1941-й, и тот донецкий Нью-Йорк, и «государственное имущество», которое… «сдали под расписку»!

История со счастливым концом…

Письмо тов. Сталину

Не все наши истории имеют счастливый конец.

Не всем эвакуированным из Одессы удалось достичь спасительного берега.

Да и берег, на самом-то деле, не был таким уж «спасительным»!

До трагической гибели «Ленина» оставалось еще двое суток, «Ленин» все еще стоял на якоре в бухте «Казачья», ожидая окончания ремонта «Ворошилова», а его пассажиры были все еще живы и счастливы тем, что выбрались из осажденного города, когда в одесском порту началась подготовка к рейсу еще одного каравана кораблей: «Яна Фабрициуса», «Ингула» и «Ногина».

Грузовой пароход «Ян Фабрициус» был одним из самых старых кораблей Черноморского пароходства. Под различными флагами он 26 лет бороздил моря, пока в 1932-м не был куплен Страной Советов и переименован в «Яна Фабрициуса» – давно забытого всеми героя Гражданской.

И так уж случилось, что именно «Ян Фабрициус» 22 июля 1941-го пострадал от первой бомбежки. Старика, правда, наскоро подремонтировали, очистили от ила и загрузили оборудованием завода им. Октябрьской революции, приняв на борт, как обычно, и рабочих этого завода.

Но вот что интересно: среди поднявшихся в тот день по трапу на «Ян Фабрициус» было немало людей, не имевших никакого отношения ни к заводу им. Октябрьской революции, ни к его оборудованию. И тем не менее, у них на руках были эвакоталоны, снабженные штампом отдела кадров этого завода.

Эвакоталоны они, скажем так, «приобрели»… каждый по 2000 рублей наличными!.. у ответственного за эвакуацию завода, заместителя начальника отдела кадров, товарища Холодова.

Именно так удалось попасть на «Фабрициус» профессору Якову Гиммельфарбу, пережившему, если вы помните, вместе со своей 7-летней дочерью Лилькой бомбежку на Соборной площади. Трудно сказать, что побудило профессора, известного специалиста по эпидемиологии, подлежащего, естественно, эвакуации и даже имевшего уже направление на работу в Ростовский противочумный институт, купить эвакоталоны. Скорее всего, это было связано с желанием покинуть город без промедления вместе со всеми родственниками.

На этой «удачной сделке» товарищ Холодов заработал астрономическую по тем временам сумму – около 20 тысяч рублей.

Вспоминает Лилька: «Ясно помню летний день на даче, на 11-й станции Большого Фонтана. Мы собираемся идти на пляж. Вдруг от калитки слышится вопль бабушки Мириям: «Война! Началась война!»

Проходит какое-то время. Мы живем в городской квартире, и меня водят гулять на Соборную площадь. Слышу разговоры о том, что мы уезжаем и берем с собой только самое необходимое. Мне разрешают взять куклу, названную Светланой, в честь дочери Сталина.

Мы едем в порт на подводе, которую «выделил» папе Бактериологический институт. Посадку не помню. Помню только, что нас помещают в глубокий трюм, где много людей. На берег высаживаемся в Мариуполе, а оттуда уже на поезде – в Ростов, где находится Противочумный институт…».

Вся семья Гиммельфарб благополучно добралась до Мариуполя.

Ну а как же рабочие завода им. Октябрьской революции?

Те, которые тоже должны были плыть на «Фабрициусе», но не смогли, так как выделенные им эвакоталоны были проданы?

Не волнуйтесь!.. Товарищ Холодов о них позаботился.

Он организовал конный обоз, и все, кто не попал на «Фабрициус», покинули город по Николаевской дороге.

Об этом тяжелейшем пути – около 600 километров по выжженной солнцем степи, где не было даже кустика, чтобы спрятаться от бомбежки, рассказала нам ехавшая в этом обозе 13-летняя дочь одного из инженеров завода, Белла Кердман.

Большая часть эвакуированных из Одессы прежде всего попала в Мариуполь.

Мариуполь…

Небольшой рабочий городок на Азовском море.

Неказистые одноэтажные домики, день и ночь «опаленные» багровыми сполохами доменных печей завода «Азовсталь».

Когда-то, в давние времена, на месте Мариуполя было греческое поселение, и именно здесь в 1841 году в семье бедного сапожника-грека родился один из самых загадочных русских художников – Архип Куинджи.

Наплыв специфической одесской публики, видимо, произвел «сильное впечатление» на рабочий люд Мариуполя и вызвал определенную реакцию.

Были даже отдельные «сознательные» граждане, которые, вспомнив уникальную лексику 1937-го, «почли своим долгом сигнализировать о безобразном поведении беженцев и требовать их… беженцев!.. беспощадно уничтожать»[67].

ИЗ ПИСЬМА К ТОВАРИЩУ СТАЛИНУ

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Перед нашей страной нависла угроза германского фашизма, вероломно напавшего на нашу родину. Мы, советские патриоты, отомстим германскому фашизму за кровь наших братьев, жен и детей.

Но есть ряд партийных и советских организаций, которые не учли важности данной обстановки и создают панику внутри страны…

Много работников торгующих и финансово-банковских организаций гор. Одессы, не отчитавшиеся перед своими организациями и не получившие путевки на выезд, ограбив магазины и другие учреждения, первым делом умчались на машинах в гор. Мариуполь.

Ряд случаев, когда в Мариуполе у беженцев из Одессы обнаруживали по 20–30 и больше тысяч рублей денег.

Ведь такие деньги честным путем иметь нельзя…

Много людей, бежавших оттуда, бродит без учета.

Приехав в Мариуполь, они кричат во все горло – мы пострадавшие, мы беженцы, а этим моментом по спекулятивным ценам продают на рынке.

Вот таких людей… надо беспощадно уничтожать…

Если я этим письмом нанес политическую ошибку, то пусть советский закон покарает меня жестоко.

18 августа 1941 г. И. Ковалев

[Уникальная лексика доноса сохранена. – Авт.]

В своем отношении к эвакуированным Иван Ковалев не одинок – многие местные жители чувствовали так же или примерно так же.

И это даже можно понять и объяснить экстремальными условиями, в каких они оказались.

Отцы, сыновья на фронте.

Матери, жены в цехах заводов.

Дети голодные, беспризорные.

А тут еще, понимаете, «понаехали».

От фронта спасаются.

Да еще с большими деньгами.

Эвакуированных расселяли по клубам, по школам, но и местное население «уплотняли», подселив приезжих в их и без этого тесные квартирки.

Именно эти, так сказать, объективные, материально-бытовые причины, замешанные на естественной ксенофобии, определяли отношение к приезжим.

А вот что касается еврейской прослойки эвакуированных, то здесь дело обстояло хуже. В дополнение к материально-бытовым причинам, в дополнение к обычному подозрительному отношению к чужакам, здесь начинала действовать и генетическая юдофобия, получившая в последнее время «подпитку» со стороны гитлеровской расовой идеологии и легитимацию со стороны сталинской национальной политики.

О том, что пришлось пережить им в эвакуации, бывшие еврейские дети предпочитают не вспоминать, удерживая в памяти редкие добрые минуты: там кто-то погладил мальца по головке, там, где-то, дали голодной девчушке кусочек сахара.

Ну что ж и такое, конечно, бывало – мир не без добрых людей!

Но вот в Уфе, в 1942-м, местные подростки замучили эвакуированного мальчика-еврея, а жительница города Шадринска Челябинской области вспоминает, что среди эвакуированных «больше бросались в глаза евреи со своей картавой речью, и дети сразу стали их копировать».

Но вернемся в Мариуполь.

Мариуполь фактически не был конечной целью одесситов. Путь их лежал дальше в тыл, но проблема заключалась в том, чтобы выбраться из переполненного эвакуированными города.

Марик Хромой вспоминает тысячи эвакуированных, расположившихся со своими пожитками прямо на земле, как цыгане, или, на специфическом одесском жаргоне Марика, как на толкучке. Вспоминает горы узлов, чемоданов, ящиков и корзин, вспоминает перекрашенные в защитный цвет «эмки» и забрызганные грязью полуторки. И над всем этим столпотворением, вдруг… проливной летний дождь и раскаты грома, которые он, 12-летний мальчишка, напуганный бомбежками, принял за разрывы бомб.

Марик вспоминает, как дядька его, пользуясь своими лейтенантскими кубиками, просто втолкнул их всех в уходивший в Ростов товарняк.

Белла Кердман вспоминает, что и работники завода им. Октябрьской революции уезжали в Ростов на товарняке, и ей с родителями удалось забраться в тамбуре, где их с головы до ног засыпала угольная пыль из паровозной трубы.

Все наши друзья, к счастью, выбралась из Мариуполя, но были, конечно, и те, кто не сумел, и о том, что произошло с ними, свидетельствует совершенно невероятный «репортаж».

«Репортаж из расстрельной ямы»

Речь идет о дневнике молодой девушки, Сарры Глейх, эвакуировавшейся из Харькова в Мариуполь и попавшей здесь в противотанковый ров.

Вся ее семья: отец, мать, сестры и трехлетний племянник Владя – были расстреляны в этом рве, и только Сарра чудом осталась в живых.

Дневник Сарры Глейх – тоненькая школьная тетрадка в розовой веселой обложке – попала к Илье Эренбургу, и он включил его в «Черную книгу».

Еще 1 сентября 1941-го сестры Сарры, мужья которых были на фронте, ходили в военкомат и просили помочь им уехать из Мариуполя. Им отказали: эвакуации, мол, не будет до весны.

Прошел месяц. Положение с каждым днем ухудшалось, и 8 октября в военкомат отправилась Сарра.

На сей раз начальник военкомата был более «любезен» – сказал, что эвакуация их семьи назначена как раз на завтра, 9 октября, и им следует подготовиться.

Этот разговор происходил, повторимся, 8 октября 1941-го, утром. А уже в 12 дня в город вошли убийцы.

И обратите внимание на то, как скрупулезно выполнялась в Ростове дьявольская методика Адольфа Эйхмана, как создавался юденрат, происходила «регистрация» и осуществлялось уничтожение!

ИЗ ДНЕВНИКА САРРЫ ГЛЕЙХ

8 октября. Немцы в городе…

9 октября. Дома абсолютно нечего есть… нет света, воды…

10 октября. Еврейское население должно избрать правление общины… и зарегистрироваться…

17 октября. Завтра утром все зарегистрировавшиеся должны явиться на пункты и принести ценности…

18 октября. В течение двух часов мы должны оставить город. Для стариков и женщин с детьми будут машины…

Рояновы [русские родители мужа Фани, старшей сестры Сарры. – Авт.] пришли просить отдать им внука. Фаня отказалась, плакала. Владю не отдала, решила взять с собой…

20 октября. Мама и папа уехали в 9 ч. утра. Фаня с Владей задержались, поедут следующей машиной…

Мы шли пешком, дорога ужасная, после дождя размыло…

Было часа два, когда мы подошли к агробазе им. Петровского.

Я кинулась искать Фаню и стариков. Фаня меня окликнула, она стариков уже искала, но не нашла, они, наверное, уже в сарае, куда уводят по 40–50 человек…

Дошла очередь и до нас, и вся картина ужаса смерти предстала перед нашими глазами. Здесь уже где-то лежат трупы папы и мамы. Отправив их машиной, я сократила им жизнь.

Нас гнали к траншеям, которые были вырыты для обороны города, велели раздеться… Мы шли по трупам…

Фаня не верила, что это – конец… Лицо у нее сине-серое, а Владя все спрашивал: «Мы будем купаться? Зачем мы разделись? Идем домой, мама, здесь нехорошо!»

Больше я не могла выдержать, начала кричать каким-то диким криком, мне кажется, что Фаня еще успела обернуться и сказать: «Тише, Сарра, тише!» – и на этом все обрывается.

Когда я пришла в себя, были уже сумерки. Трупы, лежавшие на мне, вздрагивали, это немцы, уходя, стреляли на всякий случай…

Я начала выбираться из-под трупов… выбралась наверх и оглянулась – раненые копошились, стонали, пытались встать и снова падали…

Какой-то старческий голос напевал: «Лайтенахт… Лайтенахт…» – и в этом слове, повторявшемся без конца, было столько ужаса!»

«Лайтенахт… Лайтенахт…» — напевал старческий голос.

«Светлой ночи… Спокойной ночи…» — напевала какая-то добрая еврейская бабушка.

Не над детской кроваткой напевала – над разверстой могилою.

Всего за десять дней, с 20 по 30 октября 1941 года, в Мариуполе было расстреляно 9000 евреев.

Были среди них и жители Мариуполя, и эвакуированные из Харькова, такие, как вся семья Сарры Глейх.

Были среди них, наверное, и эвакуированные из Одессы, те самые, о которых писал Иван Ковалев товарищу Сталину, те самые, которые «кричали во все горло – мы пострадавшие, мы беженцы».

Сколько их было? Кто знает?

Какая ирония судьбы: выбраться из Одессы, пройти весь этот полный опасности путь по выжженной солнцем степи, проплыть его в трюме грузового корабля по морю, нашпигованному минами, добраться до Мариуполя и… погибнуть.

Погибнуть в залитом кровью противотанковом рву у агробазы им. товарища Петровского. Погибнуть в те самые дни октября 1941-го, когда и в Одессе уже идет убийство. В те самые дни, когда Одесса стала уже «Городом Антонеску».

Двойное предательство

Но поговорим о тех, кому все-таки удалось выбраться из Мариуполя.

Какие еще «мышеловки» их ждут впереди?

В большинстве своем одесситы двигались на Ростов.

Ростов-на-Дону заслуживает особого внимания, поскольку убийцы входили в него дважды. Дважды красные оставляли город, и дважды этот отход сопровождался предательством.

Первый раз это произошло 21 ноября 1941 года.

Но еще до этой трагической даты в Ростове была проведена эвакуация.

В первую очередь вывезли знаменитый ростовский «Ростсельмаш». Более трех с половиной тысяч железнодорожных вагонов понадобилось для эвакуации этого завода в Ташкент. Туда же, в Ташкент, были направлены рабочие и инженеры во главе с директором, товарищем Титаренко.

Всего же организованно по эваколистам – так называли здесь эвакоталоны – было вывезено около 150 тысяч человек, да еще около 50 тысяч бежали самостоятельно.

Так что Ростов в эти дни покинуло 200 тысяч человек, и среди них порядка 15 тысяч евреев. Это было, конечно, непростительно мало, так как число евреев здесь за последнее время почти удвоилось: к 27 тысячам жителей Ростова добавилось еще, как минимум, 30 тысяч эвакуированных.

К счастью, на этот раз немецкая армия не смогла закрепиться, и оккупация продолжалась всего восемь дней.

Этого времени было недостаточно для применения методики товарища Эйхмана. Тем более, что Зондеркоммандо «SK-10а», которая должна была действовать по этой методике, задержалась в Мариуполе.

Убийством евреев пришлось заниматься эсэсовцам лейбштандарта «Адольф Гитлер». Но эти эсэсовцы не были специалистами в «еврейском вопросе» – они сумели убить всего каких-то 400 человек. Из них, 43, стоявших в очереди за хлебом, 90 жителей дома № 2 по Советской улице, 60 случайных прохожих и еще 200 тоже фактически случайных, согнанных на Армянское кладбище.

И все…

Потому что 29 ноября 1941-го бойцы Южного фронта выбили их из Ростова.

Но не надо забывать: шел 1941-й год – гитлеровцы рвались на Кавказ, и Ростов стоял у них на пути.

Восемь месяцев под Ростовом шли жестокие бои.

И все это время шла эвакуация. Вывозили все, что не успели вывезти в прошлый раз: заводы, фабрики, сырье, население.

Казалось, что на этот раз следовало бы вывезти и евреев.

Но этого не произошло.

Говорят, что никакой «разнарядки на эвакуацию евреев» Ростов не получил.

Правда, около 7—10 тысяч «нужных» евреев оказались в составе тех 100 тысяч, которые были эвакуированы. Примерно столько же бежало самостоятельно.

А 13 февраля 1942 года, за пять месяцев до вторичной оккупации Ростова, комендант ростовского гарнизона майор Борщ отдал приказ, запрещающий выезд из города без его личного разрешения.

Ну, вот вам – опять «Мышеловка»!

И почти аналогичная той, нашей, одесской.

И результат будет тот же.

24 июля 1942 года гитлеровцы захватили Ростов вторично.

На этот раз спешить было некуда и все можно было выполнить в соответствии с методикой.

На этот раз за дело взялись профессионалы – Зондеркоммандо «SK-10а», под командованием оберштурмбаннфюрера, доктора Курта Кристмана.

Прибыв из Мариуполя в Ростов, «SK-10а» расположилась в помещении милиции, на Красноармейской, 154, и приступила к организации акции.

Ответственным за ее проведение был назначен, по личной его просьбе, военный врач, унтерштурмфюрер Герман Герц.

В полном соответствии с методикой был организован юденрат во главе с известным в городе доктором Лурье, и уже 4 августа 1942-го он выпустил «воззвание», обязывающее всех евреев, местных и эвакуированных, явиться на регистрацию.

Когда регистрация была завершена, в газете «Голос Ростова» появилось следующее «воззвание» – всем зарегистрированным евреям предписывалось явиться на сборные пункты для «переселения». Необходимость этого «переселения» объяснялась желанием властей защитить евреев от «нападений антисемитов».

С раннего утра 11 августа евреи Ростова потянулись на сборные пункты.

Но ведь все это уже было!

Уже шли евреи Киева к Бабьему Яру, евреи Одессы на Дальник, евреи Харькова к Дробицкому Яру, а евреи Мариуполя к агробазе им. товарища Петровского. Уже строчил пулемет, рыдали матери, и какая-то, наверно, сошедшая с ума добрая еврейская бабушка напевала над разверстой могилой: «Лайтенахт! Лайтенахт!».

Все это уже было, уже повторялось не раз и не два – в сентябре-октябре-ноябре 1941-го, а теперь, почти через год, в августе 1942-го, повторяется снова.

Евреи снова, как будто намеренно, оставлены на верную смерть.

Намеренно? Неужели действительно намеренно?

Пришедших на сборные пункты перевезли в Змиевскую Балку. Именно это проклятое место, на правом берегу реки Темерник, за зоопарком и Ботаническим садом, выбрал доктор Герц для проведения акции.

За двое суток в Змиевской Балке было уничтожено более 27 тысяч.

Вместе со всеми евреями погибли и члены юденрата во главе с доктором Лурье. Вместе со всеми евреями погибла и эвакуированная из Одессы 30-летняя Розочка Адамович[68].

Ну вот, теперь вы и сами видите, что «не успевших» и даже «успевших» эвакуироваться евреев убивали не только в 1941-м, но и в августе 1942-го и будут еще продолжать убивать…

Открытка с того света

Эту историю несколько лет назад рассказал нам Леня Сокол.

Все началось с почтовой открытки.

Старой, выцветшей, исписанной вдоль и поперек почтовой открытки, полученной доктором Эсфирью Пугач 13 июня 1943 года.

Обнаружилась эта открытка, как это часто бывает, случайно: несколько лет назад Леня нашел ее в связке писем, оставшихся после смерти матери[69].

Странно и страшно было читать эти корявые строчки.

Речь шла о группе сотрудников одесского Санитарно-бактериологического института. Все они, 62 человека, эвакуировалась из Одессы в глубокий и безопасный тыл. А потом в этом «глубоком и безопасном» попали в руки убийц и… исчезли.

Нигде, никогда, ни в архивах, ни в исторической литературе, ни в мемуарах мы не встречали о них упоминания.

Но давайте уж все по порядку.

Доктор Эсфирь Пугач перед войной занимала престижный пост заведующего Пастеровской лабораторией Бакинститута.

Одесса по праву считалась колыбелью российской бактериологии. Здесь в 1886 году была создана первая в России бактериологическая станция, которая постепенно превратилась в Бакинститут.

В июле 1941-го институт готовили к эвакуации. Но дело подвигалось медленно: много времени уходило на демонтаж лабораторного оборудования, на отбор документации и составление списка эвакуируемых.

Эсфирь и ее семья тоже, естественно, попадали в этот список и должны были со дня на день уехать.

Но обстоятельства сложились так, что они покинули Одессу другим путем – 21 июля 1941-го, за день до той, первой, бомбежки города.

Дело было в том, что муж Эсфири, Володя Сокол, отвечал за формирование санитарных поездов, вывозивших из Одессы раненых.

Приказ о формировании таких поездов был получен Одесским Военным округом на третий день войны, 24 июня 1941-го, от Лазаря Кагановича. В дальнейшем этот приказ был оформлен как постановление ГКО № 466/сс, от 12.08.41, и подписан Сталиным. [РГАСПИ, ф 644, оп. 1, д. 5, л. 163.]

Такие санитарные поезда не были новшеством – впервые их использовали англичане в 1856-м в ходе Крымской войны, потом американцы – во время гражданской, и европейцы – во время франко-прусской.

В Первую мировую санитарные поезда стали использовать в России.

В ноябре 1914-го был сформирован Царскосельский санитарный поезд им. Ее Императорского величества Александры Федоровны. Одним из санитаров этого поезда, кстати, был крестьянин Сергей Есенин.

В течение 1941 года было сформировано 136 санитарных поездов.

Общее число раненых, перевезенных ими за время войны, исчисляется миллионами.

Санитарные поезда в народе звали «Поездами милосердия». И они действительно были средоточием милосердия врачей, медсестер и всего обслуживающего персонала. Все они, «намотавшие» во время войны десятки тысяч километров, спасали жизнь раненых, рискуя собственной жизнью – самолеты Люфтваффе не ведали милосердия и с особым остервенением бомбили поезда, отмеченные красными крестами на крышах.

На одном из таких санитарных поездов покинули Одессу семьи военнослужащих Одесского Военного округа и вместе с ними Эсфирь с родителями и 10-летним Люсиком. Так тогда величали нашего Леню.

Санитарный поезд шел на восток.

Шел медленно, с длительными остановками.

Первоначально раненых как будто бы должны были разместить в госпиталях Николаева, но Николаев бомбили, и поезд направили в Днепропетровск, а затем еще дальше – в Ростов. В Ростове раненых выгрузили, и страшно подумать, что произошло с ними дальше.

А Эсфирь с семейством, к счастью, выбралась из Ростова и продолжила путь в Сталинабад – один из 12 городов, названный именем «великого вождя».

И именно сюда, 13 июня 1943 года, пришла эта почтовая открытка.

Весточка от чужой и давно забытой в передрягах войны женщины – лаборантки Бакинститута Евгении Подкопаевой, которая неведомо как узнала этот Сталинабадский адрес.

ИЗ ПОЧТОВОЙ ОТКРЫТКИ ПОДКОПАЕВОЙ

Родна Эсфир Миха 7 месяц была в плену!

Много страдала! из всех наших спаслась я и жена Перваченко.

тяжело писать: много не могу…

62 человека из нашего инст были замучены в Пятигорске…

Обнимаю Вас Ваша Евген Яковле

Где Ольга Марковна?

[Орфография документа сохранена. Личный архив авторов.]

Эта почтовая открытка поразила Эсфирь.

Так поразила, что она привезла ее из Сталинабада в Одессу и продолжала хранить еще полвека до самой своей смерти.

Почему?

Догадаться не трудно!

Обратите внимание на одну из оброненных Подкопаевой фраз!

Вот она – эта фраза: «62 человека из нашего инст были замучены в Пятигорске…»

Из этой короткой фразы ясно, что речь идет о врачах и лаборантах одесского Бакинститута, которые в июле 1941-го эвакуировались из Одессы.

Но как они оказались в Пятигорске?

И это, на самом деле, вполне объяснимо.

Вы помните, что в предвидении грядущей войны по приказу Сталина на территориях, недосягаемых для врага, были подготовлены «предприятия-дублеры»?

По той же, собственно, причине в глубоком как будто бы тылу – в Ставропольском крае – была создана крупнейшая госпитальная база.

Основой ее стала группа городов Кавказских Минеральных Вод.

Санатории и больницы этих городов превратились в эвакогоспитали.

Всего было создано 47 таких госпиталей: в Кисловодске – 25, в Пятигорске – 7, в Ессентуках – 8 и в Железноводске – еще 7.

Всем им требовался квалифицированный медицинский персонал, а посему сюда и завезли врачей, эвакуированных из Москвы, Ленинграда, Киева и… Одессы.

И так уж случилось, что в 1942-м здесь оказалось 300 тысяч эвакуированных евреев. Среди них, как видно, и группа врачей Бакинститута.

Мы не знаем имен этих людей.

После войны о них предпочитали не вспоминать.

Не было на здании Бакинститута и обычной в таких случаях памятной доски с именами тех, кто до последнего дня своего продолжал спасение раненых и погиб на боевом посту. Эти люди были забыты: вычеркнуты – не только из жизни, но и из памяти.

А сегодня и сам Бакинститут – гордость старой Одессы – уже не существует.

И люди, коллеги этих врачей, давно ушли в мир иной.

Некого спрашивать. Некуда обращаться.

Но мы можем проследить их судьбу.

Просто потому, что были они евреями и разделили судьбу своих братьев-евреев.

Гитлеровцы захватили Кавказские Минеральные Воды в августе 1942-го, и уже к 10 сентября весь район был «очищен».

Все было сделано за 9 дней и, как вы понимаете, в полном соответствии с методикой Адольфа Эйхмана:

1-го сентября 1942-го – Минеральные Воды;

2—5-го – Ессентуки и Железноводск;

6—8-го – Пятигорск;

9-го – Кисловодск.

«Работала» Эйнзатцкоммандо «ЕК-12» под командованием оберштурмбаннфюрера Густава Носске. Ответственным за проведение акции был обер-лейтенант Роберт фон Пфайффер.

По свидетельству Пфайффера, «наиболее трудным делом в проведении акции было выбрать подходящее место, подобрать нужных людей и уложиться в установленные сроки…»

Для проведения акции был выбран 500-метровый противотанковый ров в двух километрах от Минеральных Вод у поселка Стекольного завода.

Место было отличное – открытое, ровное и удобное для оцепления. Проходящая здесь железнодорожная ветка позволяла подвоз евреев из всех городов Кавминвод.

Главой команды убийц был назначен некий Тимофей Тарасов – молодой человек, бывший железнодорожник и бывший комсомолец. По свидетельству Пфайффера: «Тарасов пылал преданностью и исполнительностью…»

И конечно, в каждом из городов Кавминвод был создан юденрат.

Председателем юденрата Кисловодска был назначен зубной врач Моисей Бененсон. Этот 65-летний наивный еврей всеми силами старался «задобрить» военного коменданта города, обергруппенфюрера Поля, и передал ему еврейские ценности на сумму в пять миллионов рублей.

Но это, естественно, не спасло евреев и не предотвратило объявление «регистрации». Трудно сказать, как объясняли еврейским лидерам важность «регистрации», но все юденраты стремились выполнить ее наилучшим образом – составить полные списки всех находящихся в городе евреев.

Зарегистрировать всех! Всех! Всех! Включая даже детей!

Дикий случай произошел в Кисловодске, в детском доме № 18, где содержались около тысячи детей, эвакуированных из Ленинграда. Часть из них были евреями, и сердобольная заведующая записала их под русскими фамилиями.

Но прибывшие в детдом члены юденрата не ограничились проверкой документации. Они раздели мальчишек догола и обнаружили шестерых, прошедших обряд обрезания. К ним присоединили еще трех «подозрительных» девочек, и в результате девять малолетних детей были обречены на смерть.

Но вот наконец все евреи выявлены, внесены в списки с указанием имен, фамилий, адресов, с указанием образования и даже последнего места работы.

Все нашили на одежду «желтые звезды» и были подготовлены к отправке на станцию Минводы, где у поселка Стекольного завода их уже ждал противотанковый ров.

Теперь в каждом городе в свой урочный день на стенах домов появился приказ: всем прошедшим регистрацию евреям явиться на сборный пункт для «переселения в малонаселенные области Украины».

Евреям Пятигорска приказано было явиться 6 сентября 1942-го в кавалерийские казармы. Евреям Ессентуков – 9 сентября 1942-го в среднюю школу им. 25 Октября. А евреям Кисловодска – 9 сентября на железнодорожную станцию Кисловодск-Товарная. В приказах особенно отмечалось, что явка обязательна не только для местных жителей, но и для эвакуированных.

Евреи начали паковать вещи – готовиться к «переселению». Говорят, что даже как-то обрадовались возможностью убраться из этих опасных мест. Были, правда, и те, кто понял, что «переселение» – это смерть, и принял решение принять ее из собственных рук.

Но так или иначе большинство явилось.

9 сентября 1942 года 1800 евреев Кисловодска пришли на железнодорожную станцию Кисловодск-Товарная. Сдали, как было приказано, ключи от квартир, сдали свой тщательно упакованный багаж и погрузились на открытые платформы ожидавшего их поезда.

Особый вагон был предоставлен членам юденрата. Все они тоже явились на «переселение»: врачи и фармацевты – Моисей Рутенберг, Иосиф и Илья Факенбаумы, Абрам Шварцман, Петр Шробман и еврейский писатель Самуил Бергман с женой.

Был здесь и уважаемый председатель – Моисей Бененсон. И все-таки как же бывает жестока судьба: к поезду смерти принесли на носилках его больного сына.

Но вот погрузка окончена, а отправление поезда все еще задерживается – ждут «опоздавших». Испуганные задержкой евреи уже начали возмущаться и требовать ускорить выезд на «переселение».

Тем временем привезли «опоздавших» – тех самых девятерых еврейских детей, которых так удачно выявил и зарегистрировал юденрат в детском доме № 18.

Вот имена этих детей, так, как они сохранились в архивах: Немировская Олечка – 6 лет, Штейнберг Розочка – 6 лет, Шопс Вовочка и Гриша – 5 и 7 лет, Шмаромер Люсик – 5 лет, Урицкие Яша, Павлик и Элла – 4, 5 и 6 лет, Клугер Николаша – 5 лет.

Детей погрузили, и поезд отправился в путь.

На станцию Минводы.

Скрип тормозов… Остановка…

И эсэсовский лай в мегафон: «Вылезайт!»

Застигнутые врасплох евреи хватают детей и начинают скатываться с платформ. А к поезду уже бежит расстрельная команда. Здоровые бугаи сбрасывают людей на землю, где их настигает команда: «Раздевайт!»

Ну, вот и конец!

После освобождения Кавминвод, в июле 1943-го, на станцию Минводы прибыл член ЧГК писатель Алексей Толстой. Он своими ушами слышал леденящий душу рассказ старика Фингерута, сумевшего спрятаться в бурьяне, своими глазами видел разрытый ров у Стекольного завода, где должен был сгнить Фингерут. Уникальная для советского времени статья Толстого об ужасе станции Минводы под названием «Коричневый дурман» 5 августа 1943-го была напечатана в газете «Правда»:

«На Северном Кавказе немцы убили все еврейское население, в большинстве эвакуированное за время войны из Ленинграда, Одессы, Украины, Крыма. Здесь было много ученых, профессоров, врачей, вывезенных вместе с научными учреждениями…

К часу дня поезд, в котором находилось около тысячи восьмисот человек, проехал станцию Минеральные Воды, прошел на запасной путь и остановился у Стекольного завода. «Вылезай, прыгай на землю!» – кричали немцы…»

Обезумевшие голые люди мечутся по путям.

Дикое, кровавое «зрелище». О том, как оно происходило, рассказали «зрители» – 12-летние ученики местной школы: Володька, Колька, Гришка, Толька и Сашка.

Свидетельствуют мальчишки: «К вечеру, когда все кончилось, мы прокрались к самому рву. Он был заполнен, вперемешку женщины, и старики, и дети, и мужчины, чуть присыпанные землей и известью. И этот насыпанный слой, казалось, дышит, ходит, колышется… и стон из-под земли. Мы спустились в ров, но сверху живых не было.

Чуть в стороне ото рва, там, где людей раздевали, валялись на земле паспорта, деньги и фотографии. Горы фотографий. Ветер уже перемешал все это…

А дальше каждый день в конторе играла музыка… Все Рио-Риту играли и еще фокстрот – Розамунду…

И под эту музыку стреляли у рва, и душегубка там с утра до ночи ходила.

И все ночи напролет полицаи пьянствовали в конторе, ругались, склеивали рваные деньги и вещи делили…

А у рва выли собаки, и одна старуха ходила снимать с мертвецов исподнее…»

В этом противотанковом рву нашли свою смерть десятки тысяч евреев.

В этом противотанковом рву остались врачи Бакинститута, эвакуированные из Одессы.

Все попавшие в руки убийц евреи были обречены.

Но как могло случиться, что попали они в эти грязные руки?

И снова всплывает миф о том, что они «не успели эвакуироваться» – стремительность наступления, неразбериха первых дней войны… ну, вы знаете!

Не успели эвакуироваться?

Но ведь убийство на станции Минводы произошло не в июле, не в августе и даже не в сентябре 1941-го, а в сентябре 1942-го!

И не в приграничных городах, а в Ставропольском крае, удаленном от границы на две с половиной тысячи километров!

Часть из этих погибших «успела», кстати, один раз эвакуироваться – из Ленинграда, из Киева, из Одессы.

А теперь почему-то вдруг «не успела»?

С весны 1942-го германская группа армий «Юг» рвалась к Сталинграду.

И Гитлер, уверенный в том, что Сталинград уже у него «в кармане», принял решение расчленить эту группу и часть войск направить на Кавказ.

Командующий группой армий «Юг» генерал-фельдмаршал Федор фон Бок, тот самый Бок, который в октябре 1941-го так неудачно «брал Москву», был решительно против такого «дилетантского» решения.

Но Гитлер отправил его в отставку, и войска под командованием генерал-фельдмаршала Вильгельма Листа двинулись на Кавказ.

А сейчас – внимание!

Это может снова показаться невероятным, но в тот самый день, 13 июля 1942-го, когда Гитлер отдал приказ о расчленении группы армий «Юг», в Москве, в кабинете Сталина, проходило совещание, на котором обсуждался тот же самый вопрос! [70]

Знал Сталин или не знал о приказе Гитлера, но факт остается фактом: на совещании в Москве обсуждался… план Гитлера по захвату Кавказа.

Знал Гитлер или не знал о решении, принятом на совещании в Москве, но, если бы знал, оно бы его очень удивило.

А принятое решение было: отступать!

Продолжать отступать, отрывая врага от источников снабжения и заставляя его встретить суровую закавказскую зиму в степи без необходимого обмундирования, без пропитания, без горючего и даже без боеприпасов.

Короче говоря, излюбленный Сталиным «Скифский вариант стратегического отступления».

Тот самый скифский вариант, который в 1812-м предложил императору Александру I его военный министр генерал-фельдмаршал Барклай де-Толли:

«В случае вторжения его [Наполеона] в Россию следует искусным отступлением заставить неприятеля удалиться от своего операционного базиса, утомить его мелкими предприятиями и завлечь внутрь страны. А затем с сохраненными войсками и с помощью климата подготовить ему, хотя бы и под Москвой, новую Полтаву…»

Запланированное отступление требовало организованной эвакуации. Причем, учитывая специфику данного района, эвакуировать следовало не только предприятия, не только материальные ценности, население, скот, но и огромное количество раненых и медицинского персонала.

Сверхсекретное постановление ГКО за № К-З-17/ СС по этому вопросу вышло 31 июля 1942 года.

Удивительно, но, по информации председателя крайисполкома В. А. Шадрина, направленной в Военный Совет Северо-Кавказского фронта, это постановление по непонятным причинам было получено им только 11 августа 1942-го, то есть спустя две недели после его выхода[71].

Тем не менее, к чести Шадрина, он не стал дожидаться постановления, а на свой страх и риск уже 27 июля 1942-го начал эвакуацию.

Так, до 2 августа 1942-го был эвакуирован весь партийно-советский актив.

А до 3 августа было «поднято» к эвакуации… так в документе!.. около миллиона голов скота, до 1600 тракторов и до 600 комбайнов, вывезено 1100 тонн кожи, 963 вагона шерсти, около 8 миллионов пудов зерна и все ценности Госбанка.

И наконец, 4 августа, когда все, самое «ценное», уже было вывезено, настал черед населения и… госпиталей.

И тут оказалось, что эвакуировать одновременно все госпитали невозможно, поскольку для эвакуации такого количества раненых нет транспорта и те, кто может передвигаться, должны уходить пешком.

Ранним утром 5 августа 1942-го начальники госпиталей вместе с ходячими вышли по направлению к Нальчику, а тяжелораненые остались в госпиталях.

Из эвакогоспиталя № 2153 вышли 530 человек, осталось 150, из эвакогоспиталя № 2174 вышли 310, осталось 180.

Всем оставшимся тяжелораненым – с проникающими ранениями в грудь, череп, брюшину – требовался врачебный уход. Это поставило в трагическое положение врачей и медсестер, вынужденных тоже остаться в госпиталях.

Эвакуация из района Кавминвод продолжалась порядка двух недель. Но если первые пять дней, с 27 июля до 2 августа, когда выезжала элита, выгоняли скот и вывозили шерсть и кожу, эта эвакуация проходила организованно, то с 4 августа, когда настал черед раненых и населения, она превратилась в бегство.

Проходящие эвакопоезда брались с боем, телегу с лошадью невозможно было купить ни за какие деньги, и толпы людей уходили пешком, бросая самые необходимые вещи и теряя в неразберихе детей.

В этом потоке шла и 6-летняя Ирочка Гринфельд с матерью и отцом, сотрудником одесского Бакинститута. Они шли пешком под непрерывной бомбежкой, и во время одной из бомбежек девочка потерялась. Нашли ее через месяц в Ташкенте.

Как она попала в Ташкент, кто помогал ей выжить, Ирина, живущая сегодня в США, не знает. Единственное, что запало ей в память, это сопровождавший ее в пути маленький плюшевый мишка[72].

Последним днем эвакуации края стало 7 августа 1942-го, так как к утру 8-го большинство городов Кавминвод были захвачены.

Всего было эвакуировано порядка 60 тысяч человек, хотя председатель крайисполкома называет более высокую цифру – 100 тысяч.

Из находящихся в госпиталях 33 тысяч раненых было вывезено 18.

Еще 12 тысяч ушли пешком, а оставшиеся в госпиталях три тысячи вместе с врачами и медицинскими сестрами были брошены на произвол судьбы.

Согласно данным ЧГК, число уничтоженных в крае составило 31 645 человек.

Из них 27 тысяч евреев, в том числе и безымянные врачи одесского Бакинститута.

Единственной памятью о них служит почтовая открытка.

Старая, пожелтевшая почтовая открытка, написанная в смятении чувств странной женщиной Евгенией Подкопаевой и отправленная куда-то в Сталинабад без уверенности в том, что она попадет к адресату.

В 1944-м Подкопаева вернулась в Одессу, но в Бакинститут ее не приняли. Ну действительно, кому нужна была эта свидетельница трагедии Пятигорска?

Лишенная работы и крыши над головой, женщина покинула Одессу и затерялась где-то «на просторах родины чудесной».

Судьба доктора Эсфирь Пугач сложилась более счастливо. Она дождалась пришедшего с фронта мужа. Защитила свою, написанную еще до войны, диссертацию и вновь заняла свое место начальника Пастеровской лаборатории.

Но память о друзьях и коллегах, погибших в 1942-м в Пятигорске, как видно, не покидала ее. Иначе зачем бы она хранила эту почтовую открытку?

«Рукописи не горят!» – глаголет старина Воланд.

Почтовые открытки, видимо, тоже «не горят».

Они хранятся годами, десятилетиями, в запыленных связках старых писем, в жестяных, еще дореволюционных, коробках от разноцветного монпансье, чтобы однажды неожиданно возникнуть и оживить страницу скрытой до сей поры истории.

Наш рассказ окончен.

Но история старой почтовой открытки на этом не заканчивается.

Мы продолжаем искать страшный список, составленный в 1942 году юденратом Пятигорска и переданный им во 2-е отделение германской полиции.

В этом списке должно быть 62 имени евреев, зарытых там, на железнодорожной станции «Минводы», у Стекольного завода.

Они все еще лежат там. В том противотанковом рву.

И некому сказать по ним кадиш.

Каждый человек имеет право на ШАНС, но не каждый его получает.

В июле 1941-го люди, сумевшие попасть на уходящий из Одессы корабль, влезть на открытую платформу товарняка, втиснуться на переполненный узлами и чемоданами грузовик, были счастливцами.

Их ожидал долгий опасный путь на восток, трудные годы эвакуации, может быть, даже смерть, но у них был… ШАНС. ШАНС на спасение!

Остававшиеся в Одессе были лишены этого ШАНСА.

Оставшихся в Одессе ждала неминуемая мучительная СМЕРТЬ.

Между-действие пятое: Мечта сбылась и… не сбылась

В жизни возможны только две трагедии. Первая – не получить то, о чем мечтаешь. А вторая… получить.

Оскар Уайльд

Не иначе как с орденом

Одесса, 8 августа 1941 г., 9 часов 00 минут До трагедии евреев осталось 68 дней и ночей

Но почему же все-таки Антонеску не поехал в Одессу?

Почему послал он туда Алексяну?

Ведь он так мечтал об этом городе, так выпрашивал его у Гитлера.

Ведь он так хотел назвать его своим именем.

Ведь он так счастлив был, когда получил наконец телеграмму о его захвате.

Мечта об Одессе была частью его огромной всепоглощающей мечты о «Романия Марэ» – великом европейском государстве и о своей, личной, роли в нем.

Какова будет эта роль?

Несомненно, важная, гораздо более важная, чем роль кондукаторула…

Но пока это тайна. Тайна от всех, даже от самых близких.

Но цель близка.

Вот уже и Одесса в его руках…

Так почему же он не вошел, не ворвался в эту павшую к его ногам, поверженную им «крепость»?

Почему не въехал на белом коне во главе своей доблестной армии?

Почему не устроил там парад Победы?

Вы, наверное, нам не поверите, но Антонеску… боялся…

Боялся???

Да ну, не может этого быть!

Чего и кого он боялся?

Антонеску боялся… евреев.

Ну вот еще – боевой генерал боялся одесских евреев?

Боялся наших бабушек, мам, боялся нас, детей?

Ну да, боялся…

И все это не так просто, как кажется.

Одесса досталась румынам нелегко – более двух месяцев пришлось им вести кровопролитные бои под стенами города, который они называли «крепостью».

Это было не только мучительно, но и постыдно.

Ведь после того, как 4-я румынская армия под командованием генерала Чуперкэ вышла к Днестровскому лиману и окружила город с суши, Одесса, отрезанная от Южного фронта, казалось, потеряла всякую способность к сопротивлению.

В тот день, получив рапорт Чуперкэ, Антонеску тут же потребовал от него прекратить «канителиться» и немедленно захватить «крепость».

Просто взять и захватить.

ИЗ ОПЕРАТИВНОЙ ДИРЕКТИВЫ № 31

8 августа 1941 г.

Задача 4-й армии полностью уничтожить неприятеля на территории между Днестром и Тилигульским лиманом и возможно скорее захватить крепость Одессу…

Начальник Генерального штаба, генерал Ионициу

Бухарест, 8 августа 1941 г., 9:00

[Arh, M, M. C. G. vd II, f. 52–53. Перевод наш. – Авт.]

При всей абсурдности этой директивы положение Одессы было, конечно, критическим – Приморская армия продолжала откатываться к морю, и именно с этим была связана вышедшая три дня назад директива Ставки Верховного.

ИЗ ДИРЕКТИВЫ СТАВКИ № 00729

5 августа 1941 г.

Полтава, главкому Юго-Западного направления т. Буденному

Командующему Южным фронтом т. Тюленеву

Ставка приказывает:

При отводе войск Южного фронта занять линию: восточный берег Днепровского лимана до Беляевки… Отвод производить в ночное время, прикрывая арьергардными боями…

Одессу не сдавать и оборонять до последней возможности, привлекая к делу Черноморский флот…

Сталин, Шапошников, 5 августа 1941, 18:10.

[Архив ГШ, ф. 96, оп. 2011, д. 095, л. 288. Выделено нами. – Авт.]

Обратите внимание на приказы Сталина по Одессе.

Две недели назад, 19 июля 1941-го, он требует «удерживать Одессу при любых условиях», и сегодня, фактически, то же самое – «оборонять… до последней возможности».

И уже на следующий день, 6 августа 1941-го, Одесса превращается в военный гарнизон, командующим которого становится контр-адмирал Жуков.

В городе, который всеми фибрами души слился с морем, где каждый ребенок с пеленок мечтает стать капитаном, а каждый взрослый так или иначе связан с портом и кораблями, командующий военно-морской базой контр-адмирал Жуков был известной личностью, и это назначение должно было «успокоить» население.

Одним из первых его приказов был приказ о введении осадного положения.

ИЗ ПРИКАЗА № 25

8 августа 1941 г.

С 19:00 8 августа сего года гор. Одесса объявляется на осадном положении. Въезд гражданам в город без специальных пропусков запрещается.

За нарушение приказа виновные будут привлекаться к строжайшей ответственности по законам военного времени.

Начальник гарнизона, контр-адмирал Жуков

Комиссар Дитятковский

Случайно или же не случайно, однако приказ Жукова вышел в тот самый день, что и директива Антонеску о захвате «крепости».

Но день проходил за днем, неделя за неделей, одна отчаянная атака румын сменялась другой, еще более отчаянной, а «крепость»… все никак «не захватывалась».

Немцы нервничали: Гитлеру до зарезу нужна была Одесса, нужен был порт для подпитки, уходившей все дальше на восток группы армий «Юг».

И не случайно в те дни генерал-полковник Гальдер вновь вспоминает Одессу в своем «Крейгстагебух»: «Одесса становится для нас болячкой. Видимо, румынское командование и румынские солдаты не соответствуют стоящей перед ними задаче…»

Немцы нервничали и даже уже публично выражали свое возмущение, но сам Антонеску был занят другой, гораздо более важной проблемой.

Одессу-то он возьмет – днем раньше, днем позже!

И парад Победы устроит – грандиозный Парад!

Но вот незадача – негоже ему, великому кондукаторулу, возглавлять свой Парад в звании генерала…

На этом Параде он должен быть Маршалом!

Антонеску хочет быть Маршалом.

Пушкинская старуха из «Сказки о рыбаке и рыбке» ему кланялась.

И тут мы просто не можем отказать себе в удовольствии процитировать вам абзац из личного письма Антонеску, написанного в те давние дни, когда он еще был полковником и только мечтал о звании генерала.

Письмо адресовано любовнице – жене его тогдашнего командира, генерала Призан.

«Драга Ольга! – пишет он. – То, что я предвидел, случилось. Меня опять обошли мои коллеги. И можешь себе представить мое состояние?

Что мне делать? Я не могу успокоиться! Они будут генералами раньше меня! И это с моей-то гордостью!»

И подписывает: «Ионика»[73].

Несколько строк, а как много сказано!

Вот он Ион Антонеску, со всеми его комплексами, со всей его… нет, не гордостью!.. со всей его непомерной гордыней.

Впрочем, тогда он страдал напрасно, никто его не пытался обойти, и он в конце концов получил звание генерала. Быть может, и «драга Ольга» подсобила – походатайствовала за любовника.

Но теперь все это уже позади – и «драга Ольга», и звание генерала!

Теперь он великий кондукаторул – он должен быть Маршалом.

Жаловать звание маршала право имел только Михай I.

Был в Румынии когда-то такой король, звали его Михай, и было ему аж 20 лет!

Смирив гордыню, Антонеску едет на поклон к «мальчишке», обещает взять его с собой «на фронт», туда, где «наши доблестные войска ведут бои за Одессу», и получает звание маршала.

Д Е К Р Е Т

О присвоении генералу Антонеску звания Маршала

Синая, 21 августа 1941 г.

Мы, Михай I, милостью Божьей и волей нации Король Румынии, провозглашаем:

За служение Отечеству и Трону на поле брани, в битве за освобождение наших земель на Восточных границах генерал армии Ион Антонеску, кондукаторул Румынского государства и главнокомандующий румынской армией, в день 22 августа 1941 года возводится в ранг Маршала[74].

Но тут, как всегда, оказывается, что звания маршала «Красной Собаке» уже недостаточно – он хочет еще и орден.

Ну действительно, как это маршал – и без ордена?

Антонеску хочет высший румынский военный орден Михая Витязула, и послушный «мальчишка» издает еще один декрет о награждении маршала… теперь уже маршала!.. Антонеску орденом Михая Витязула.

Теперь для полного счастья ему не хватает только Одессы.

И он немедленно едет на фронт, чтобы самолично захватить Одессу, и «мальчишку» с собой берет, чтобы тот… король, с позволения сказать!.. мог своими глазами увидеть, как он, великий маршал Антонеску, с орденом Михая Витязула на груди, въезжает в павшую к его ногам «крепость».

Дьявол – это жид!

Поздним вечером 22 августа 1941 года на поезде «Патрия» Антонеску прибыл на станцию Выгода, где в 25 километрах от Одессы располагался штаб 4-й румынской армии.

Обложив для порядка матом Чуперкэ, он приказывает немедленно… слышите, немедленно!.. к завтрашнему утру взять Одессу! И немедленно… слышите, немедленно!.. организовать парад Победы в центре города – на Соборной площади!

«Весь мир смотрит на нас!» — орал новоиспеченный маршал, и орден Михая Витязула дрожал у него на груди.

Но к утру 23 августа Одессу не взяли.

Так что парад Победы не состоялся.

Не состоялся он и в последующие, назначенные «Красной Собакой» дни: 25, 27 и 29 августа.

Следующей датой было 3 сентября.

И снова неудача…

Да еще в этот проклятый день, 3 сентября 1941-го, он получил… представьте себе!.. «личное письмо от одесситов».

Письмо было наполнено оскорблениями и являлось, видимо, подражанием известному посланию запорожцев турецкому султану: «Ты, вояка, будешь драпать, как собака… Где бы ты ни появился, жлоб, обеспечим тебе гроб…».

Этот «поэтический шедевр» был переведен на румынский, размножен и сброшен с самолета на румынские позиции.

В переводе он, конечно, не так «колоритен», но все равно производит «впечатление».

Антонеску едва не хватил удар!

«Красная Собака» рычал и плевался, и грозил защитникам Одессы всеми возможными карами, а сам город требовал немедленно снести с лица земли.

И тут, как в насмешку, Чуперкэ, вместо того чтобы послать румынских солдат на решительный штурм, предложил… нет, вы представляете!.. Чуперкэ предложил… прекратить наступление?!

Временно прекратить, конечно, – дать войскам отдохнуть.

Рапорт Чуперкэ от 4 сентября 1941 года, за номером 38/614, только подлил масла в огонь. Антонеску отстранил его от командования и самолично послал солдат на штурм: «Требую от всех моральной стойкости! Позор такой армии, которая вчетверо превосходит противника и не может выполнить стоящие перед нею задачи…»

Усталые солдаты снова пошли на штурм.

На этот раз на «Дал-нык».

Мы уже рассказывали вам о тех страшных потерях, которые румынская армия понесла на Дальнике.

Но Антонеску не думает о потерях – он ищет… причину!

Антонеску ищет причину поражений своей доблестной армии и… находит!

Ну, конечно, конечно, как же он не додумался до этого раньше?

Во всем виноваты… жиды!

Теперь он знает это наверняка!

И сразу же после неудачи последнего штурма он изливает всю свою ненависть к «виновникам» поражений в письме к «милому другу» Михаю: «И война в целом, и бои под Одессой еще раз подтверждают, что Дьявол – это жид!

И только он ведет славян, как стадо волов, и заставляет их воевать до последнего патрона. Отсюда наши громадные потери.

Без жидовских комиссаров мы давно уже были в Одессе».

Не видя возможности немедленно снести Одессу с лица земли, Антонеску решает вернуться в Бухарест и 9 сентября 1941-го покидает штаб 4-й румынской армии, успев перед этим сместить с поста генерала Чуперкэ.

Чуперкэ уходит и, стараясь предать увольнению «приличный» вид, оставляет войскам свой «прощальный наказ»:

П Р И К А З № 4

по 4-й румынской армии

9 сентября 1941 г.

Дорогие воины 4-й армии!

Перед нашим вступлением в войну я обещал вам возможность стереть следы унижения, которому извечный враг румынской нации подверг нас в прошлом году, и возвратить святую землю Стефана Великого. У ворот Одессы мы находимся в нескольких шагах от этой цели. Но обстоятельства не позволяют мне принять участие в этом последнем усилии…

Вперед с Богом, воины 4-й армии!

Справедливость с вами!

Генерал Николае Чуперкэ

Вместо Чуперкэ 4-ю румынскую армию теперь возглавит генерал Иосиф Якобич, тот самый «крутой» генерал, который 16 октября 1941-го доложит о «захвате крепости».

Ну вот наконец – теперь Одесса в его руках!

Мечта сбылась.

Сбылась!

И все-таки… не сбылась!

Он так и не смог въехать в Одессу на белом коне в звании маршала и с орденом Михая Витязула на груди. Не смог устроить там парад Победы!

Все это было до ужаса оскорбительно.

Все это лишало его возможности насладиться Победой.

Как будто лишало Победы!

И во всем виноваты были жиды.

В этом чертовом городе вообще было слишком много жидов.

Вначале они мешали ему захватить город.

Обратите только внимание на рапорт, полученный им 12 октября 1941-го:

Разведывательный рапорт № 1810

Оперативный эшелон SSI, 12 октября 1941 г.

Оборона Одессы осуществляется исключительно жидами.

Все они одеты в военную форму…

А потом, когда Одесса уже оказалась в его руках, они остались в городе и, вооруженные до зубов, затаились там в подземных пещерах, напоминающих, как говорят, римские катакомбы. Так что в первые дни в Одессе было так опасно, что даже речи не могло быть о проведении парада.

Жиды были очень агрессивны, и рапорты SSI подтверждали это.

Разведывательный рапорт № 1766 (bis)

Оперативный эшелон SSI, 12 октября 1941 г.

Жиды убивают всех попавших в плен румынских офицеров.

Один из них был пристрелен военным врачом-жидовкой, которая, убивая его, кричала: «Я сделаю с тобой то, что ты сделал с моим народом!»

Вряд ли рапорты SSI были правдивы, но Антонеску верил им и… боялся.

Боялся за свою рыжую ободранную собачью шкуру.

И хорошо еще, что парад не состоялся, потому что через несколько дней эти вооруженные до зубов жиды вылезли из катакомб и взорвали Дом на Маразлиевской.

После взрыва он, Антонеску, принял, правда, кое-какие меры – приказал этой каналье Трестиореану всех вооруженных жидов немедленно разоружить и уничтожить. И каналья, видимо, постарался – так во всяком случае это выглядит по его рапортам.

Так почему и теперь Антонеску сюда не едет?

Почему и теперь не проводит здесь свой парад?

Да потому, что и теперь он… боится…

Чего и кого он боится теперь?

Теперь он боится… советского морского десанта.

И хотя возможность десанта в существующей ситуации выглядит фантастической, страх его имеет под собой вполне реальную основу.

«Полундра-а-а!»

Морские берега Одессы, видимо, как-то особенно удобны для десантирования, и в разные годы здесь действительно не однажды высаживались десанты. А слухов о якобы предстоящих десантах было в разы больше.

Источником таких слухов бывали обычно «пикейные жилеты».

«Пикейными жилетами» называли в Одессе смешных и милых, чисто одесских старичков. В 30-х годах их «обнаружили и ввели в оборот» Ильф и Петров.

Старички и вправду носили белые пикейные жилеты, дополнявшиеся не менее красочными соломенными шляпами-канотье. Гнездились они до революции на террасе кафе «Фанкони» и, угощаясь кофе с мороженым, обсуждали международные события.

Обсуждали так шумно и эмоционально, как будто бы каждое из этих событий было связано с Одессой. Да и участники событий – главы иностранных держав – были им лично знакомы и, даже более того, были их близкими друзьями или, наоборот, злейшими врагами.

После революции «пикейные жилеты» перебазировались на Соборку и здесь, сидя на скамеечках и опираясь на палочки, уже без кофе и мороженого, продолжали обсуждать и строить самые невероятные предположения.

Белые пикейные их жилеты, правда, уже не выглядели такими белыми и пикейными, да и соломенные шляпы-канотье как-то поистрепались, но старички все еще жарко спорили, кипятились, выходили из себя, хватали друг дружку за лацканы и невероятно шумели, но только… тихо…

Шумели тихо, а то… не ровен час…

Одной из излюбленных тем «пикейных жилетов», кроме, конечно, идеи объявления Одессы «вольным городом», был… десант.

«Пикейные жилеты» всегда «ждали» десанта.

И неважно какого – белого, красного, зеленого – в зависимости от власти, которая в то конкретное время была в Одессе.

В июле 1920-го слухи о «большом белом десанте из Крыма» достигли таких масштабов, что большевистская власть даже сочла необходимым поместить в газете опровержение «злостных слухов, запущенных разными темными элементами».

Но «злостные слухи» в конце концов оказались правдой: 10 августа 1920-го в 5 часов утра на Сухом Лимане с крейсера «Кагул» действительно высадился сводно-драгунский полк генерала Врангеля и в городе установилась белая власть.

Так что белый морской десант 1920-го, предсказанный «пикейными жилетами», действительно произошел.

Но зачем возвращаться в 1920-й?

Вот ведь чуть более месяца назад, 22 сентября 1941-го, под Одессой был осуществлен советский морской десант.

Для румын он был абсолютно неожиданным, но Одесса…

О, Одесса, как вы понимаете, прекрасно «знала», что готовится десант, и, конечно, ждала его с нетерпением.

Стояла холодная осенняя ночь. Грозно ревело море.

В 1:25 корабли Черноморского флота неожиданно открыли мощный артиллерийский огонь по районам Чабанки, Григорьевки, Шицли. В 1:28 в районе Шицли был выброшен парашютный десант, а еще через 7 минут, в 1:35, в районе Григорьевки высадилась морская пехота.

Застигнутые врасплох румыны даже не успели понять, откуда взялись эти мокрые черные дьяволы.

Громовое: «Ур-а-а! Полундра-а-а!» пронеслось над лиманами.

Это было ужасно, особенно потому, что доблестная румынская армия изначально до смерти боялась морской пехоты и при виде черных бушлатов и полосатых тельняшек в расстегнутых воротах тут же бросалась наутек. В Одессе ходила шутка, что, убегая от нашей «Полундры», румынские вояки для скорости сбрасывали на ходу свои боканчи.

Как рванешь в атаке ворот,

Тельник бьет в глаза,

Словно защищает город

Моря полоса…

Константин Симонов, Одесса, 1941

Результаты морского десанта оказались трагическими для румын: шесть населенных пунктов были потеряны, две пехотные дивизии разгромлены, около 2000 солдат погибли, 4000 были ранены и 200 сдались в плен.

Линия фронта отодвинулась от города на 5–8 км.

А генерал-полковник Гальдер записал в «Крейгстагебух»: «Отступление румын под Одессой очень неприятно…»

Сам Антонеску, к счастью для него, десанта не видел и громового «Ура-а-а! Полундра!» не слышал, но и того, что ему рассказали, было достаточно.

Опасность высадки советского десанта стала для него постоянным кошмаром, и можно с уверенностью сказать, что не раз он вскакивал среди ночи в холодном поту, «услышав» вопль: «Полундра-а-а!»

Но десант десантом, а все же главной опасностью, поджидавшей его в Одессе, были… жиды.

Несмотря на уверения «канальи» Тресториану, что всех вооруженных жидов разоружили и уничтожили, ему все еще продолжало казаться, что где-то, в городе или в катакомбах, эти «вооруженные до зубов» прячутся и вполне могут выскочить…

Как они могут выскочить и что смогут сделать в переполненном жандармами городе, он не особенно ясно себе представлял, но все равно – было страшно…

«Вооруженные до зубов евреи» – абсурд?

Ой, не скажите!

Вооруженные до зубов

«Галутные евреи», как нас иногда называют, не все и не всегда были «овцами, послушно идущими на бойню».

Мы хотели бы напомнить вам о евреях-воинах.

В Петрограде в 1917-м была даже создана некая организация, носящая имя «Союз евреев-воинов», а одним из ее организаторов был однорукий герой русско-японской войны Йосиф Трумпельдор.

В рамках «Союза евреев-воинов» во многих городах России возникли военные еврейские формирования. Они назывались по-разному: «Еврейский батальон», «Еврейская дружина», «Еврейский отряд самообороны».

Несколько таких формирований действовали и в Одессе.

В них состояли, в основном, портовые биндюжники и мясники с Привоза, славившиеся своей силой и смелостью. Кроме винтовок и пулеметов, они были вооружены топорами и железными ломами и без проблем могли прибить всякого, кто, по их мнению, «хотел устроить фейерверк». Иностранное это слово «фейерверк», обозначавшее на их жаргоне «погром», было в те годы весьма распространено среди одесситов – больших любителей различных аттракционов.

Общая численность бойцов еврейских отрядов неизвестна, но отдельный отряд мог включать до тысячи человек.

Настоящая армия!

Основной задачей этой добровольческой армии была защита еврейского населения от погромов. А в остальном «за» и «против» кого они воевали – дело темное.

Скорее всего, по обстоятельствам: и «за» и «против» за тех и за других. Причем, и «те» и «другие» при надобности использовали евреев, а потом стремились от них избавиться: отряд разоружали, а командира ставили к стенке.

Так, в апреле 1919-го, когда банда атамана Григорьева, примкнувшая к большевикам, вошла в Одессу, отряд, во главе которого стоял «король Молдаванки» Мишка Япончик, влился в Красную армию. Но через два месяца, в июле того же года, отряд разоружили, а самого Япончика расстреляли.

Аналогичным образом поступали и белые. В сентябре 1919-го, когда они на время заняли город, евреи сделали попытку восстановить свой отряд. Белые воспротивились, но вдруг совершенно неожиданно «предложили» всем уцелевшим бойцам-евреям «убираться из Одессы».

И они «убрались».

23 ноября 1919 года корабль под названием «Руслан», на мачте которого развевалось бело-голубое знамя, вышел из одесского порта, держа курс на Палестину.

У каждого из пассажиров этого корабля было выданное Одесским палестинским комитетом удостоверение, подтверждающее, что данная личность является «палестинским беженцем», а посему имеет полное право на «возвращение на родину». И когда 11 декабря 1919-го «Руслан» бросил якорь в Яффо, на землю своих предков сошли прибывшие из Одессы 650 «палестинских беженцев».

Среди них был поэт Хаим-Нахман Бялик, профессор Новороссийского университета Иосиф Клаузнер, идеолог сионизма Ахад Ха-Ам и многие, многие другие, не менее известные люди.

А еще были там две молодые девушки. Они ничего не успели еще совершить, но каждой из них была уготована здесь своя необычная судьба.

Одна из них, рыжеволосая и синеглазая, это Рая Блувштейн. Она будет писать стихи, так странно похожие на стихи Ани Горенко, известной миру под именем Анны Ахматовой.

Вторая – худенькая и черноглазая, с гладко зачесанными волосами – это Роза Коэн, будущая мать премьер-министра Израиля Ицхака Рабина.

А еще в тот день с борта корабля «Руслан» сошли на берег более 500 бесстрашных и хорошо вооруженных одесских парней. Эта «вооруженная до зубов» боевая дружина станет основой подпольной организации «Оборона» – «ХаХагана», которая вскоре преобразуется в «Армию обороны Израиля» – «Цва Хагана ле Израэль».

Так что панический страх Антонеску перед «вооруженными до зубов жидами», так же, как страх его перед десантом, имел под собой вполне реальную почву.

Ну вот, теперь все стало гораздо более понятно.

Понятно, почему Антонеску не поехал в Одессу сам, а послал туда Алексяну.

Действие шестое: «Окончательное решение» по-румынски

«Шефу Полиции безопасности и СД Обергруппенфюрер!

Искренне благодарю Вас за приглашение на конференцию по поводу окончательного решения еврейского вопроса, которая состоится по адресу: Берлин, Ам Гроссен, Ванзее 56/58… Хайль Гитлер! Ваш Хофман».

Из письма главы управления СС по вопросам расы группенфюрера Отто Хофмана, 4 декабря 1941 г.

Еще до «Ванзее»

Транснистрия, 30 августа 1941 г. Полдень

Кажется, целая вечность прошла с той дикой ночи на Дальнике, когда багровое зарево горящих амбаров опаляло бесчувственное небо, а надсадный треск пулеметов сливался с криками сжигаемых заживо людей.

На рассвете всех тех, кого не успели уничтожить, всех тех, кому «не хватило места» во рвах и амбарах, согнали с могильных плит, где они провели ночь, построили в некое подобие колонны и погнали…

Это была та самая колонна, в которой шел Янкале со своей мамой, та самая колонна, из которой они, к счастью, сумели выбраться.

А колонну погнали дальше…

Длинной была колонна, очень длинной. Фактически даже несколько отдельных колонн, или, как называли их румыны, «конвоев».

Нет, конечно, евреи не знали, куда их гонят. Не знали, что путь их будет далек и долог – около 150 километров на север – в Транснистрию…

Но почему в Транснистрию?

Зачем такая морока?

Не проще ли было прикончить их здесь же, на месте, всех сразу?

Убить, и дело с концом?

Нет-нет, не так это было просто.

После бойни на Дальнике в живых осталось более 50 тысяч человек.

Вдумайтесь только: 50 ты-ся-ч!

Целый город!

Немудрено, что для них «не осталось места» во рвах и амбарах, в которых и без того было уже более 20 тысяч трупов.

Ну, и что было делать с этими, оставшимися в живых?

Как единовременно убить 50 тысяч человек?

Не сбросить бомбу в ночи на спящий 50-тысячный городок.

А именно убить, снова, как говорится, «в индивидуальном порядке».

Вот поэтому и решено было всех, оставшихся в живых, перегнать в Транснистрию.

И все-таки, почему в Транснистрию?

При чем здесь Транснистрия?

Да потому, что Транснистрия изначально, еще до своего «рождения», была предназначена для убийств.

Еще 8 августа 1941-го во время встречи Антонеску с германским послом фон Киллингером на станции Фокшаны, два преступника, запивая марочным коньяком ароматную мамалыгу «де-пурчел» в салон-вагоне поезда «Патрия», обсуждали богатые возможности «земли за Нистру».

В те дни Транснистрия еще даже названия своего не получила.

Они говорили просто: «земля за Нистру», и представляли ее себе в виде такой «TERRA INCOGNITA» – огромной пустыни, населенной недочеловеками, которых следовало уничтожить.

Ну, так, примерно, как клопов или тараканов.

А потом 30 августа 1941-го, в Тигине, было созвано специальное германо-румынское совещание, главной темой которого было «окончательное решение еврейского вопроса».

Нет-нет, мы не оговорились!

На совещании в Тигине действительно так же, как в будущем на совещании в Ванзее, речь шла об «окончательном решении».

Правда, употреблялись там другие эвфемизмы, да и масштабы были не те, но суть от этого не изменилась.

Принято считать, что началом массового уничтожения евреев стало совещание в Ванзее, состоявшееся 20 января 1942-го.

Но в действительности до Ванзее была Тигина!

Тигина, на наш взгляд, «незаслуженно» забыта и должна занять свое позорное место в Истории!

Итак, Тигина…

Мы все, конечно, помним, как в январе 1942-го на берегу замерзшего озера Ванзее обсуждался вопрос «окончательного решения»[75].

Мы помним, что на это совещание были приглашены 12 самых высокопоставленных нацистов, одним из которых был как раз группенфюрер Хофман, специалист по вопросам расы, письмо которого мы привели в эпиграфе.

Мы помним уютный зал, овеянный мягким теплом потрескивающего камина, и запах свежесваренного кофе и дорогих мужских духов, и щелк кованых каблуков, и выкрики: «Хайль Гитлер!».

Мы помним, как ровно в полдень старинные напольные часы пробили двенадцать, и в зал вошел «белокурый эталон арийской расы», глава РСХА, обергруппенфюрер Рейнхард Гейдрих.

Мы помним его пламенную речь и туманные слова о том, что на Востоке «открылись совершенно новые возможности», и догадываемся, какие «возможности» он имел в виду – в те дни уничтожение евреев «на Востоке» уже достигло апогея.

Особенно зверскими были убийства в Транснистрии.

И спусковым механизмом этих убийств послужило совещание в Тигине.

Все началось с того, что Гитлер был «очень недоволен» декретом о создании Транснистрии, который сварганил Антонеску. В этом, с позволения сказать, декрете не были определены права великой Германии, завоевавшей, фактически, эту территорию, которую он, Гитлер, совсем не собирался отдавать румынам «навечно».

Да и важнейший «еврейский вопрос» не был освещен.

Гитлер приказал не предавать декрет огласке, пока создание Транснистрии не получит апробации на специальном совещании, где будут исправлены все эти, грубо говоря, «ляпы».

Совещание решено было проводить в Тигине.

Итак, Тигина…

Маленький серый полуразрушенный городок.

Здесь нет ничего, напоминающего Ванзее.

Ни белой красавицы виллы, ни старых окутанных легким снежком сосен, ни покрытого льдом серебристого озера.

Август. Немилосердно печет солнце.

Душная комната в унылом здании старой румынской префектуры.

Липнет к телу пропитанная пóтом униформа.

Мерзко жужжат мухи.

Нет, здесь не пахнет ни свежесваренным кофе, ни дорогими мужскими духами. Здесь не щелкают кованые каблуки и не звучит: «Хайль Гитлер!».

Все здесь гораздо проще, будничнее.

И все же не менее ужасно. Не менее опасно для тех сотен тысяч, еще не знающих своей участи, решаемой здесь людьми, возомнившими себя богами.

За плохо оструганным деревянным столом глава германской военной миссии в Бухаресте генерал-майор Артур Хауффе.

Его визави – заместитель командующего 4-й румынской армией генерал-майор Николае Тэтэряну. Тот самый, который в октябре 1941-го передаст в Одессу приказ-камуфляж № 562, за что, да и за все другие его преступления, будет впоследствии судим Румынским народным трибуналом и неожиданно умрет в тюрьме «Жилава».

Удивительно, но в 50-х годах прошлого столетия в этой жуткой бухарестской тюрьме последовала череда очень странных смертей – «безвременно» скончались более 80-ти высших румынских офицеров. Умер командующий 3-й румынской армией, генерал Думитреску, умер главный военный претор, генерал Топор, умерли почти одновременно два хорошо знакомых нам генерала Чуперкэ и Якобич.

Люди, имевшие отношение к Одессе, были вообще «на особом положении».

Ну посудите сами.

Умерли, как сказано, два командующих 4-й румынской армией, генералы Чуперкэ и Якобичи. Умер их бессменный заместитель, генерал Тэтэряну. Умер командующий 2-м армейским корпусом генерал Мачич, который, если вы помните, после взрыва на Маразлиевской первым примчался в город и вместе с «канальей Трестиореану» организовал акцию повешения.

Но самой впечатляющей была смерть примаря Пыньти.

Пыньтя, не запятнавший себя как будто бы никакими особыми преступлениями, после нескольких арестов и судов стал в конце концов свободным человеком. И вот однажды, гуляя по летнему Бухаресту как свободный человек, заглянул в кафе, выпил чашечку кофе и… упал замертво.

Все эти «безвременные» смерти удивительно напоминают смерти участников совещания в Ванзее.

Только там это было еще более «красочно».

Из 12-ти участников совещания лишь четверым удалось дожить до старости и умереть, как принято говорить, «в своей постели».

Остальных, восьмерых, очень скоро настигла внезапная смерть.

Одного нашли мертвым в собственной квартире, другой умер «по болезни», третьего «случайно» сбила машина, а четвертого, тоже «случайно», застрелил какой-то «советский военнослужащий». И так далее, и так далее.

До конца 1948 года никого из них уже не было в живых.

Неужели действительно…

Неужели действительно кто-то… ну, не Господь же Бог?.. приказал всех их убрать?

Ну да ладно – все они были преступниками и сами выбрали свою судьбу.

Но вернемся в Тигину.

Генералу Хауффе, главному действующему лицу на этом совещании, тоже, на удивление, была суждена внезапная смерть.

Высокочтимый генерал весьма презрительно относился к румынам. И это его явно выраженное негативное отношение к союзникам побудило Гитлера вскоре после Тигины отправить его на Восточный фронт, где в 1944-м под Злочевым он погиб. Говорят, подорвался на мине вместе с грузовиком, на котором его как пленного этапировали в Москву.

Но пока Хауффе все еще в Тигине, он все еще глава германской военной миссии и главное действующее лицо на совещании, которое окажется самым знаковым событием в его жизни и роковым в судьбе сотен тысяч евреев.

Три долгих дня в помещении префектуры длились переговоры, и нужно прямо сказать, что Хауффе пришлось нелегко. Тэтэряну славился своей хитростью, которую молва приписывала цыганской крови, текущей якобы в его жилах. Но и Хауффе был, что называется, не лыком шит. Прежде всего он, естественно, следовал указаниям фюрера ну и, как сказано, презирал румын и не давал себе труда это скрывать.

Три долгих дня длились переговоры, много было выпито молдавского домашнего вина, много съедено густо наперченных мясных колбасок «мититеев». Но все конце концов заканчивается.

30 августа 1941 года. Полдень.

Нет, не бьют двенадцать старинные напольные часы, как на вилле Ванзее, но тем не менее полдень.

Соглашение «Хауффе – Тэтэряну» подписано.

Транснистрии назначено быть «Империей Дьявола».

Секретный «Пункт № 7»

Соглашение «Хауффе – Тэтэряну» было военным соглашением, и генеральские погоны двух подписавших его преступников призваны были подчеркнуть это важное обстоятельство. Заметьте, что Алексяну, будущий гражданский губернатор Транснистрии, на совещании не присутствовал.

В основу соглашения были положены три документа, два из которых мы уже приводили: письмо Гитлера к Антонеску от 14 августа 1941-го и ответ на него от 17 августа. Третьим было письмо Хауффе от 24 августа, подтверждающее согласие фюрера на передачу этой территории в лапы «Красной Собаки».

ИЗ ПИСЬМА ХАУФФЕ

24 августа 1941 г.

«Фюрер согласен с предложением маршала Антонеску относительно управления и обеспечения безопасности территории между Днестром и Бугом…» [Arh. Statului, Bucuresti, fond PCM. dok. 292/1941, ff. 7–9.]

Упомянутая в письме территория включала в себя куски Одесской, Винницкой и Николаевской областей Украины и часть Молдавии. Но было прямо указано, что Транснистрия не входит в состав Румынского Королевства, и Антонеску всего лишь ответственный за ее безопасность и эксплуатацию.

Расклад, конечно, малоприятный.

Но «Красная Собака» уверен, что сумеет как-нибудь исхитриться и в конце концов оттяпать Транснистрию. Об этом он без стеснения заявляет 16 декабря 1941-го на заседании Совета министров в Бухаресте.

ИЗ ПРОТОКОЛА СОВЕЩАНИЯ

Бухарест, 16 декабря 1941 г.

Антонеску: Домнуле Алексяну, каково положение в Транснистрии?

Алексяну: Положение очень хорошее. Мы работаем там с мыслью, что владеем этой областью твердо и окончательно.

Антонеску: Мы должны… работать там так, словно на миллионы лет вперед…

Итак, вопреки договоренности Антонеску собирается владеть Транснистрией миллионы лет!

Ну а что с евреями?

Какая договоренность относительно евреев?

Евреям в соглашении «Хауффе-Тэтэряну» посвящен всего один пункт, кстати, седьмой по счету и исключительно секретный.

ИЗ СОГЛАШЕНИЯ «ХАУФФЕ – ТЭТЭРЯНУ»

Тигина, 30 августа 1941 г.

ПУНКТ № 7

а. Жиды из Бессарабии, Буковины и Транснистрии не могут быть на этом этапе депортированы за Буг, поскольку эта территория является военной зоной.

b. До тех пор, пока депортация станет возможной, следует интернировать жидов в гетто на территории Транснистрии.

Сущность этого, седьмого, пункта становится понятной, если принять во внимание, что Гитлер во время своей последней предвоенной встречи с Антонеску в Мюнхене обещал помочь ему в «решении еврейского вопроса».

Но после начала войны положение изменилось – в руки гитлеровцев сразу попали обширные территории, объем работ по «очистке» их от жидов оказался огромным, и немцы «передумали».

Ну действительно!

Мало им, что ли, «своих» жидов, нужно еще и с «румынскими» возиться?

Делать за них грязную работу?

Для того чтобы не раздражать румын, они не отказывались от обещаний, а только «откладывали» на «некоторое время» прием жидов на свою территорию.

А пока предлагали депортировать их в Транснистрию и создать для них там гетто.

Это гнусное слово – «гетто»

Румыны, впрочем, не возражали против создания гетто.

У них в этом деле был уже накоплен некоторый опыт.

Еще в июле 1941-го после захвата Бессарабии и Северной Буковины, по совету гаупштурмфюрера Рихтера… вы, конечно, помните, этого «милого молодого человека»?.. они занялись организацией гетто.

Гетто не были немецким ноу-хау.

В истории уже бывали времена, когда евреи жили изолированно в отведенных для них районах.

Так было в 1215-м в Венеции, в 1266-м в Варшаве, в 1310-м на острове Родос, в 1330-м в Толедо…

Как и почему это происходило – долгая и, в общем-то, достаточно известная история. К нашему рассказу она не имеет прямого отношения.

Вспомним только, что жизнь в этих гетто была бесправной и унизительной, но все же… это была жизнь!

В гетто были еврейские синагоги, школы, больницы. Евреи сохраняли свою религию, язык, культуру. В гетто жили великие талмудисты, философы, музыканты. Стены гетто защищали евреев от уличного сброда…

Так и осталось в коллективной памяти еврейского народа все, что связано со словом «гетто» С одной стороны – униженное жалкое существование, с другой – возможность жить в относительной безопасности, молиться своему Богу, любить, работать, растить детей…

Идею старого еврейского гетто цинично использовали нацисты.

Под видом гетто они создали концентрационные лагеря, служившие местом сосредоточения в преддверии уничтожения.

Ведь для того чтобы почти одновременно уничтожить такое огромное число евреев по методике Адольфа Эйхмана, следовало прежде всего вычленить их из общей массы населения и сосредоточить в каком-нибудь «удобном» месте.

Пусть это место, скажем, называется «гетто».

Известное сотни лет, легко запоминающееся слово, не имеющее явной «уничтожительной» коннотации.

Первые нацистские гетто были созданы в Польше: в Лодзи 8 февраля 1940-го и в Варшаве 15 ноября 1940-го.

В этих огромных гетто были заключены сотни тысяч евреев, и все они в конце концов были уничтожены: евреи Варшавского гетто в 1942-м в Треблинке, евреи Лодзинского – в 1944-м в Освенциме.

Румыны, как сказано, тоже после захвата Бессарабии и Северной Буковины срочно занялись организацией гетто.

Ну и чем была вызвана эта, такая особая, «срочность»?

Дело в том, что уже с первых дней захвата этих территорий там развернулась оргия самых жестоких убийств.

Это не было, на самом деле, чем-то экстраординарным, чем-то противоестественным для румынских варваров.

Нет, это было для них, можно сказать, обычно, даже обыденно.

У румын, к их великому сожалению, не было ни «душегубок», ни «фабрик смерти», и они убивали по-простому, по-черному. Своими руками, бесстыдно, при свете дня, не пытаясь избегнуть контакта с жертвами, не боясь «замараться», в прямом и переносном смысле и, видимо, не опасаясь ни Бога, ни дьявола, ни «психологической реакции», ни ночных кошмаров.

В убийствах участвовали все: жандармские легионы, названные по имени отданных им во власть местечек – «Оргеев», «Хотин», «Бельцы», Оперативный эшелон SSI и даже солдаты 3-й румынской армии.

Но самое удивительное, что при этих убийствах, можно сказать, лично присутствовал сам великий кондукаторул.

«Красная Собака», как вихрь, носился на поезде «Патрия» по залитой кровью земле Бессарабии и Буковины.

Вот как писали в те дни румынские газеты о своем «героическом» генерале… тогда еще генерале, не маршале!.. Антонеску:

«С 23 июня 1941 года поезд «Патрия» не знал, что такое ночной отдых…

Это наш неутомимый и бесстрашный генерал Антонеску совершал свой путь по полям освобожденной Бессарабии, по лесам освобожденной Буковины.

На передовую, на командные и наблюдательные пункты, на водные переправы, под пулями, преодолевая усталость, голод и жажду.

Вот он в Унгенах, в Бельцах. Вот он на Днестре!

Все здесь под его контролем – час за часом, минута за минутой!»[76].

В июле 1941 года на территории Бессарабии и Буковины румыны сумели уничтожить 150 тысяч евреев, другими словами – около 5 тысяч ежедневно!

Это было в том самом июле, когда из Одессы шла эвакуация, в том самом июле, когда нас, еврейских детей, еще можно было при желании эвакуировать.

Одно из совершенных в те дни злодеяний особенно впечатляет.

Об этом злодеянии рассказала нам доктор Мириям Колкер[77].

Вот уже более полувека не может она избыть из сердца трагическую смерть своего деда – раввина Нисала Колкера.

«Эль мале рахамим!»

Рабби Нисал – ученый, талмудист, владевший восьмью языками, многие годы был главным раввином маленького бессарабского городка Сороки.

Стар был раввин и мудр, много добра делал людям, и люди тянулись к нему, за помощью, за советом. Но вот грянула война, и рабби, наверное, впервые в жизни не знал, что посоветовать людям.

А если бы знал?

Разве евреи когда-нибудь прислушиваются к советам?

Вот ведь, даже смешно сказать, Зеев Жаботинский, которого судьба однажды забросила в Сороки, со всем своим пламенным темпераментом «стращал» собравшихся в синагоге евреев: «Евреи! В Европе нас ждет гибель! Отсюда нужно бежать! Здесь все пропадет – и наши дома, и добро, и мы сами!..»

И что же евреи к нему прислушались?

Последовали совету?

Нет, конечно, – они посчитали его сумасшедшим.

Ну а сам рабби Нисал?

Ему, самому-то, что делать? Бежать? Но как?

Все-таки старость. Недавно исполнилось девяносто.

Большая семья его – пятеро детей, внуки, правнуки разлетелись по свету.

А он вот остался в Сороках. И все сидел под окном в своем домишке, читал и перечитывал Талмуд и даже не давал себе труда спуститься в погреб во время бомбежки.

«Элоим годоль… – «Б-г велик… – тихо говорил он. – Я не боюсь».

И когда ранним утром 12 июля 1941-го в его дом ворвались жандармы, раввин тоже не испугался. Он даже не встал им навстречу, и на приказ офицера назвать фамилии и адреса всех видных евреев города, ответил по-румынски: «Нет! Я этого не сделаю».

«Взять его!» — рявкнул офицер.

«Я сам пойду», – откликнулся раввин.

И уже понимая, что настал его смертный час, рабби Нисал надел свой парадный черный сюртук, накинул бело-голубой таллит и пошел к двери.

Жандармы вытолкали его на улицу, где уже собралась небольшая толпа арестованных. Мы назовем всех, чьи почти стершиеся имена сумели разобрать на каменном надгробье: Ушер Ашкенази, Аарон Шехтман, Элиэер Винницкий, Пинхос Вулых, Хуна, Осип и Григорий Китроссер, Хаим Коган, Сухер Яшан…

Их повели по улицам местечка – 39 человек – 39 евреев.

Впереди всех шел окутанный таллитом старик – рабби Нисал Колкер.

А рядом с ним – 16-летний Муня, сын Сухера Яшана. В руках у мальчика была книга Николая Островского «Как закалялась сталь».

Что это? Неужели мальчик, идя на смерть, взял с собой книгу Островского?

«Жизнь прожить нужно так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы», – вещал пролетарский писатель.

Мальчик Муня уже не сможет прожить свою жизнь – ни «так» и ни «этак».

Просто потому, что родился евреем…

Пропитанную кровавой грязью обложку книги «Как закалялась сталь» найдут при раскопке оврага, в котором погиб мальчишка, не успевший прожить свою жизнь.

Между тем колонна евреев уже подошла к Днестру.

Залитый полуденным солнцем Днепр казался золотым.

Дорога становилась все уже. Теперь заросшие виноградниками холмы подступали к самой воде.

И тишина…

Только скрип солдатских боканч по прибрежной глине.

Только стрекот кузнечиков. Только жужжание пчел.

А небо… небо такое голубое и безоблачное, и все вокруг так наполнено радостью жизни, что кажется ничто ужасное не может произойти.

Но возле Бекировского моста, у небольшого оврага, раздается команда: «Стай!» – «Стоять!»

Привычно орудуя прикладами, жандармы сталкивают евреев в овраг.

А дальше начинается легенда.

Когда жандармы вскинули ружья, из оврага во весь свой огромный рост поднялся окутанный таллитом 90-летний раввин Нисал Колкер. Он воздел руки к небу и, став еще выше, своим молодым и сильным голосом запел древнюю еврейскую поминальную молитву: «Эль мале рахамим».

И окружавшие его обреченные на смерть евреи тоже вдруг поднялись и подхватили молитву, и молитва, смешанная со слезами, вознеслась в голубое безоблачное небо и достигла, наверное, самого милосердного Бога.

«Эль, мале рахамим! Господи милосердный!

Тебя молим, пребывающий на небесах…

Кровь наша не уйдет без следа в землю…

Вопль наш не останется без ответа…».

Но залп… второй… третий…

И вновь – тишина.

Только стрекот кузнечиков и жужжание пчел.

Только стоны раненых из глубины оврага.

Но скоро они затихнут.

Безразличные ко всему жандармы завалят овраг мокрой глиной, постучат боканчами, чтобы сбить налипшие на них комья, и пойдут дальше. Убивать…

«Армия Сталина»

На территориях Бессарабии и Буковины в те дни румыны сумели уничтожить более 150 тысяч евреев…

Но и в живых осталось достаточно много – около 130 тысяч!

С ними со всеми нужно было «что-то делать».

Тут-то на помощь и пришел Рихтер.

Рихтер прекрасно знал, «что делать» – ведь его инструктировал сам Адольф Эйхман. И уже тогда, в конце марта 1941-го, перед командировкой в Румынию объяснил ему смысл «окончательного решения».

Об этом интересном факте Рихтер расскажет старшему уполномоченному МГБ капитану Соловьеву.

Чистосердечно расскажет.

А как же – иначе нельзя, если ты уже на Лубянке!

Рихтер: «Мой непосредственный начальник, оберштурмбаннфюрер Эйхман сказал мне, что я должен провести подготовительную работу в Румынии, после чего получу от него дополнительные указания в духе “окончательного решения еврейского вопроса”».

На вопрос капитана Соловьева, что следует понимать под «окончательным решением», Рихтер без смущения пояснил:

«“Окончательное решение” означало полное физическое истребление евреев во всех оккупированных странах Европы…».

[ЦА ФСБ России, Н-21099, т. 2, л. 17–27]

Прекрасное определение!

И заметьте, что Рихтер не сам его придумал, а услышал от Эйхмана задолго до совещания в Ванзее, в марте 1941-го.

По совету Рихтера оставшихся в живых евреев начали сгонять в гетто.

Пока только в местные, организованные на территориях Бессарабии и Буковины. О Транснистрии речь еще не шла – до подписания соглашения «Хауффе – Тэтэряну» оставалось еще полтора месяца.

Массы измученных, грязных, оборванных людей гонят по дорогам Бессарабии, по полям и холмам Буковины.

Из города в город. Из села в село.

Из местечка в местечко.

Это ужасное, невиданное доселе зрелище видят жители десятков городов, сотен сел и местечек, миллионы пар человеческих глаз.

Людские потоки текут, оставляя за собой трупы.

Встречные немецкие солдаты фотографируют еврейских детей – «на память» и посылают эти фотографии домой, в рейх.

Румынские жандармы, смеясь, называют конвои: «Армией Сталина» и пишут о своих подвигах в Бухарест, в Тимишиору, в Пьятро-Нямц…

Проходя через села, евреи пытаются достать у крестьян съестное.

Купить. Выменять.

Кусок хлеба – за пальто. Гнилую картошку – за сумочку.

Но уже не осталось денег. Не осталось вещей.

Жандармы выпотрошили все ценное.

Местные подонки отобрали последнее.

Люди падают от голода, от усталости.

Упавших – пристреливают, добивают.

Трупы сваливают в выкопанные загодя ямы на обочинах.

Или просто так… бросают в придорожную канаву.

Часто историки… а иногда даже самые авторитетные!.. пишут, что «прогрессивное человечество» долгое время не знало об этих зверствах. Что «прогрессивное человечество» просто не могло поверить в возможность подобного рода зверств и даже считало людей, сообщавших об этих зверствах, умалишенными.

О, нет! Извините! Все «прогрессивное человечество» видело эти зверства, можно сказать, своими глазами.

Мы говорим сейчас о Румынии и потому назовем имена только нескольких важных лиц, обретавшихся в те дни в Бухаресте.

Вот они эти люди: посланник Соединенных Штатов Америки мистер Франклин Мотт Гюнтер, консул свободной Франции месье Жак Труайе, представитель Международного Красного Креста господин Чарльз Кольби, папский нунций монсеньор Андреа Кассуло и, наконец, сама ЕЕ Величество Королева Елена, мать короля Михая I.

О Гюнтере и Труайе доподлинно известно, что они сообщали о зверствах.

А что касается Кольби, королевы Елены и монсеньора Кассуло, то о них с большой теплотой отзывается бывший главный раввин Румынии Александр Шафран. По свидетельству Шафрана, и он, и председатель Федерации еврейских общин Вилли Фильдерман не раз обращались к ним за помощью. И ни один из них не посчитал еврейских лидеров «умалишенными», скорей всего, сбесившимся в их глазах выглядел «Красная Собака».

Вы помните, что после погрома в Яссах мистер Гюнтер так и написал в своем отчете в Вашингтон: «Антонеску, как видно, сошел с ума».

Но, выполняя просьбы главного раввина и действительно помогая в чем-то евреям Бухареста, ни один из них не сделал ничего для спасения еврейского народа в целом.

На защиту гибнущего народа не выступил ни Международный Красный Крест, ни королевские дома Европы, ни Ватикан.

Трудно поверить, чтобы королева Елена, принцесса греческая и датская из рода Глюксбургов Гогенцоллерн-Зигмаринген, бывшая в родстве и в постоянной переписке со всеми королевскими домами Европы, не могла, описав своим многочисленным «кузенам» страдания детей, поднять на защиту их весь христианский мир.

Но самое большое разочарование, даже какую-то личную обиду мы, дети Одессы, чувствуем, говоря о монсеньоре Кассуло – ведь он, папский нунций, все-таки как-то ближе к Богу…

Из воспоминаний современников монсеньор Кассуло предстает как истинно верующий, исключительно честный и гуманный человек.

Но что сделал этот истинно верующий для того, чтобы спасти от уничтожения народ, давший человечеству Ветхий Завет?

Звонил ли он во все колокола?

Может, бросился в Рим и припал к ногам всесильного папы Пия XII?

Может, сжег себя в знак протеста на площади Святого Петра?

Нет-нет, конечно, ничего подобного монсеньор не сделал.

Нам еще придется к нему вернуться, потому что в мае 1943-го монсеньор Андреа Кассуло совершит «увеселительную» поездку по Транснистрии и даже заглянет к нам в Одессу.

А пока евреев Бессарабии и Буковины гонят в гетто.

В июле 1941-го на пути уже погибло около 20 тысяч.

Ну, а те, которым «посчастливилось» добраться?

Румынские гетто ничем не напоминали средневековые гетто Европы.

Слышали вы когда-нибудь о гетто, в которое были заключены евреи бессарабского городка Теленешты?

Слышали вы вообще когда-нибудь о Теленештах?

Жандармам пришлось вернуться

Теленешты – маленький сонный городок в долине мелководной речушки, как будто в насмешку названной Большая Чулука.

Казалось, все катаклизмы века миновали этот городок. Зимой он спал, укрывшись до самых крыш мягким снегом, а летом дремал, разморенный липкой жарой.

Глушь – до ближайшей железнодорожной станции 30 километров.

И даже название свое, по слухам, Теленешты получил от слова «лень».

В июле 1941-го здесь даже боев не было. Просто однажды утром в город вошел жандармский легион «Оргеев».

После первых убийств у той, пересохшей Большой Чулуки, командир легиона, майор Филипп Бекки, приказал согнать оставшихся в живых в гетто.

Но подходящего места для гетто в Теленештах не оказалось. Пришлось устроить его в соседней деревне Будаи, использовав для этой цели развалины какой-то крепости.

В это импровизированное гетто 15 июля 1941-го из Теленешт и Будаи согнали несколько сотен евреев – мужчин, женщин и детей.

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, мужчин, как обычно, отделили от женщин и погнали в ближайший лес на расстрел.

По приказу жандармов мужчины легли на траву, но… выстрелов не последовало. Как оказалось, убийцы ожидали отставших – нескольких древних стариков, с тем, чтоб расправиться уже со всеми жидами сразу.

Но вот наконец притащились окутанные таллитами старики, и все они были расстреляны.

Жандармы еще дня два оставались в Теленештах и неплохо провели время: вина и жрачки было достаточно да и местные бабы-цыганки не обделяли вниманием.

Но пришло время двигаться дальше, и, несмотря на нагрянувший вдруг летний дождь, жандармский легион покинул гостеприимный город.

Жандармы шли быстро и были уже достаточно далеко от Теленешт, когда их командир майор Бекки неожиданно остановился и с силой хлопнул себя по лбу.

«Футус мама луй!» — как это он мог забыть – в гетто Будаи остались недорасстрелянные жидовки с ублюдками.

Под проливным дождем жандармы повернули обратно.

Они вернулись в Будаи, вошли в крепость и в течение нескольких минут расстреляли запертых там женщин и детей.

Теперь можно было продолжать свой путь.

А дождь все лил и лил, и потоки воды, заливавшие груду истерзанных тел, становились бурыми от крови.

Это рассказ о том, что собой представляло румынское гетто.

Увы, не последний.

Зондеркоммандо «SK-10a» задерживается в Бельцах

Из города Бельцы евреев погнали в гетто «Рэуцел»

Приказ об этом дал сам Антонеску, прибывший в Бельцы 17 июля 1941-го.

Нет, конечно, не из-за жидов он сюда завернул – такого, как говорится, «добра» у него по всей Бессарабии было достаточно.

В Бельцы он завернул, чтобы встретиться с командующим 11-й германской армией генералом Ойгеном фон Шобертом.

Город был разрушен почти до основания, но для Шоберта нашелся один почти не пострадавший особняк на проспекте им. Штефана чел Марэ. Здесь и произойдет эта примечательная встреча.

Ойген фон Шоберт – типичный прусский офицер, высокий, худой, с гитлеровской щеточкой усов над верхней губой – вышел навстречу гостю, щелкнул каблуками и дружески протянул руку.

Дружески, мы сказали.

Может быть, несколько нарочито дружески.

Ойген Шоберт, так же, как генерал Хауффе, презирал румын.

Однако, в отличие от Хауффе, он был воспитанным человеком и, стремясь не обидеть сверхчувствительного румына, тепло приобнял его и повел в дом.

Генералы удобно устроились в уютном салоне особняка, видимо, в спешке покинутого прежними владельцами-жидами, и завели дружескую беседу на французском, которым прекрасно владели оба.

Шоберт предложил гостю молдавское вино, и они подняли бокалы, как водится, за фюрера и за будущую Победу.

Они, конечно, слышали и выстрелы, и крики за окнами – там, на проспекте Штефана чел Марэ, убивали. Но это их не тревожило, как не тревожила и собственная, такая счастливая, как им казалось, судьба.

Не ведали они, что не видать им будущей Победы. Не ведали, что все уже отмерено, все решено – для них, как и для тех несчастных, гибнущих на проспекте Штефана чел Марэ. Не ведали, что «Аннушка уже разлила масло».

Фон Шоберт не знал, что жить ему осталось менее двух месяцев. Не знал, что уже 12 сентября 1941-го личный самолет его «Fieseler-Storh», совершая вынужденную посадку под Николаевом, угодит на минное поле.

А Антонеску и в самом жутком сне не мог себе представить, что через два с лишним года очутится в… Москве, но не как победитель большевистской России, а как узник Лубянки.

Но все это будет, конечно, потом.

Пока же – они смакуют молдавское вино и говорят о дальнейших планах своей победной кампании и, в частности, о планах захвата «крепости Одесса».

А за окнами особняка, на проспекте великого Штефана чел Марэ, продолжается убийство.

Бельцы были «освобождены» еще неделю назад, 9 июля 1941-го.

Вместе с солдатами 3-й румынской и 11-й германской армии в город вошел жандармский легион «Бельцы» под командованием майора Михая Бэулеску и немецкая Зондеркоммандо «SK-10a» под командованием оберштурмбаннфюрера Гейнца Зеетцена. Та самая Зондеркоммандо, которая вскоре кровавым катком прокатится по Югу Украины. В октябре 1941-го она будет расстреливать евреев в Мариуполе у агробазы им. товарища Петровского, а в августе 1942-го – в Ростове в Змиевской Балке.

Получив 17 июля 1941-го приказ согнать евреев в гетто, убийцы уже на следующий день начали готовить акцию[78].

Обратите внимание! Они действовали в полном соответствии с методикой Адольфа Эйхмана.

Прежде всего был создан юденрат, от которого потребовали подготовить список всех жидов города.

Но юденрат… наглость-то какая!.. подготовить список отказался.

Пришлось согнать всех членов юденрата во двор банка «Молдовеняску» и расстрелять их.

Впрочем, расстреляли только одиннадцать.

Двенадцатому, председателю юденрата, очень богатому человеку Бернару Вальтеру удалось остаться в живых. По свидетельству самого Вальтера, его спас «по дружбе» начальник местного отделения сигуранцы майор Агапие.

Расстреляв юденрат, принялись за жидов, списки которых они все-таки где-то раздобыли. Акция проводилась, кстати, под руководством того самого майора Агапие. Собрав партию в 44 человека, он вывез их к каменному карьеру, поставил на колени и, засунув два пальца в рот, свистнул…

Жандармы разрядили ружья…

А уничтожение евреев в городе между тем продолжалось.

На Кишиневской улице в синагоге сожгли живыми около 300 женщин и детей. Почти столько же евреев-мужчин расстреляли во дворе Крестьянского банка в Слободзее. Во дворе распивочной Переца расстреляли 12, и еще 7 в одном из дворов на Церковной улице.

И еще… И еще…

И все это было настолько варварским, настолько диким, что вызывало даже возмущение немецких палачей.

ИЗ РАПОРТА ЗОНДЕРКОММАНДО «SК-10а»

17 июля 1941 г.

Зондеркоммандо «SК-10а» задерживается в Бельцах.

В последние дни снова имели место эксцессы румын против местных жидов.

Точное число убитых установить невозможно, но предположительно их было больше сотни.

У румын нет никакой системы в обращении с жидами.

У нас нет возражений против казней, если казни организованы надлежащим образом.

Однако румыны обычно оставляют тела на месте расстрела и не закапывают их.

Убийство евреев в Бельцах совершалось с каким-то особенным варварством.

И невольно возникает мысль, уж не связано ли это с тем, что именно в эти дни здесь находился глава РСХА группенфюрер Рейнхард Гейдрих.

Рейнхард Гейдрих? Да какими судьбами?

Дело в том, что Гейдрих, этот удивительный во всех отношениях человек, был не только профессиональным убийцей, не только профессиональным скрипачом, но и профессиональным летчиком. В качестве летчика-истребителя Люфтваффе любитель острых ощущений группенфюрер совершал разведывательные полеты над Англией, участвовал в воздушных боях над Францией и в конце концов оказался на Восточном фронте. Здесь он сбил три советских самолета, за что и получил Железный Крест.

Так вот, с 14 и по 22 июля 1941-го, в те самые дни, когда решалась судьба евреев Бельц, Гейдрих находился в городе.

Прославленная 77-я эскадрилья Люфтваффе, к которой он был приписан, базировалась на небольшом аэродроме, неподалеку от собора Святого Николая.

Какую роль сыграл палач Гейдрих в убийствах евреев Бельц?

Об этом история умалчивает.

Возможно, что и сыграл.

Впрочем…

Оберштурмбаннфюрер Зеетцен и майоры Бэулеску и Агапие и без помощи Гейдриха отлично справлялись. Да и Антонеску помог, дав приказ о выгоне евреев в гетто «Рэуцел».

О том, как это происходило, рассказал некто Георгиу в изданном им в Бухаресте в том же 1941 году, мерзком опусе «Горящие берега Днестра»:

«Бельцы в дыме и пепле. Жиды обречены на смерть…

Вот они, те, которые ненавидели нашу страну и наш народ.

Они ползут под конвоем в раскаленную жару, как какие-то тени из подземелья… Похоже, что у этой колонны нет конца. Никогда бы не подумал, что я буду присутствовать при таком отвратительном зрелище».

Евреев Бельц гонят в гетто «Рэуцел».

Гонят на смерть.

В одном из списков, составленных доктором Дориной Шлаен, значатся имена 1093 евреев, подлежащих заключению в гетто «Рэуцел».

Мы провели статистический анализ этого списка.

Почти половина его – дети.

Изуверы гнали на смерть 434 ребенка!

Семнадцать несчастных матерей шли в гетто с четырьмя, пятью и шестью детьми. Шестеро детей: Шимон, Хаим, Рахман, Шмиль, Туба и Рося – шли со старухой-бабушкой.

А шестеро других малышей: Мотль, Зисель, Хава, Дора, Лейб и крошечная Хуна, как видно, уже потеряли своих родных – каждый из них тащится в «Рэуцел» в одиночку.

Сегодня гонят на смерть евреев Бельц.

А Антонеску с фон Шобертом уже строят планы захвата Одессы.

Завтра на смерть пойдут дети Одессы.

Десятилетний Янкале с мамой Фаничкой пойдет на Дальник, а пятилетняя Ролли с родителями – в Тюрьму на Люстдорфской дороге.

Там она встретит подружку – пятилетнюю Олечку Полищук из дома № 25 по Каретному переулку…

В гетто «Рэуцел» пригнали порядка 2800 евреев.

Все это так называемое гетто, расположенное в лесу, состояло из шести бараков, в каждый из которых втиснули по 100 человек. Остальных разместили в противотанковых рвах, накрытых ветками, или прямо под открытым небом.

Пищи не было никакой, да и достать ее было негде.

Охранявшие гетто жандармы обращались с евреями самым жестоким образом. Измывательства и пытки превосходили всякое воображение. Именно так говорит об этом секретарь Федерации еврейских общин Румынии Мататиас Карп в своей «Черной книге»: «Обо всем, что касается гетто «Рэуцел», идут слухи, что измывательства над евреями превосходят всякое воображение даже по меркам обычных румынских зверств…»

Более 15 тысяч евреев Бельц погибли. Частью в самом городе, частью в гетто «Рэуцел», а остальные в Транснистрии, куда их впоследствии перегнали.

Но это были не все евреи, проживавшие перед войной в Бельцах. Около 5 тысяч из них все же сумели бежать и укрылись в окрестных селах.

Изуродованные их останки погребены в братских могилах на окраинах сел Александрены, Цыплешты, Марандены…

Изуродованные их останки погребены в каменном карьере на окраине села Пепены…

Пепенское зверство

Трудно сравнивать зверства.

Большее зверство… Меньшее зверство…

И все же зверство, совершенное в селе Пепены, кажется одним из самых чудовищных.

Особенно потому, что осуществляли его не немецкие убийцы из Зондеркоммандо «SК-10а» и не румынские жандармы из легиона «Бельцы», а сами жители Пепен – соседи и друзья евреев.

Черным пятном легло это зверство на всех жителей Пепен, на тех, которые участвовали в убийстве, на тех, которые не участвовали, и даже на их потомков.

И совсем не случайно более полувека было оно окружено стеной молчания.

Итак, вот что произошло в Пепенах 13 июля 1941-го.

В этот день все евреи – местные и бежавшие из Бельц – 326 человек – были заперты в здании примарии, превращенном в гетто.

Дряхлые старики, грудные дети, беременные женщины…

Все они трое суток, в полном смысле этого слова, подыхали в тесном подвале без воздуха, без пищи и воды…

А потом началось самое страшное.

Свидетельствует Аарон Заславский:

«Вечер… плутонер Ион Бордей с гранатой в руке подходит к зданию, где заперты евреи. Именем маршала Антонеску он объявляет евреям смертный приговор и бросает в окно гранату…

Трудно даже представить себе, что за этим последовало.

Жандармы стреляли. Беззащитные люди в панике старались убежать, их нагоняли пули. Раненых добивали вилами местные бандиты.

Всю ночь длилась эта кровавая бойня. За многие километры от села слышны были жуткие звуки…»

Аарон Заславский, бывший долгие годы председателем местного колхоза, не желая, по его словам, «обижать» односельчан и «щадя» их детей, опускает главное: всю «грязную работу» в ту ночь выполнили жители Пепен.

Не «местные бандиты», как Заславский пытается их назвать, а именно жители. Многие, слишком многие жители Пепен участвовали в убийстве.

Это они, жители Пепен, из ружей, полученных от жандармов, стреляли через окна в переполненный подвал.

Это они, жители Пепен, в конце концов ворвались в подвал и стали бить и колоть людское месиво – вилами, кольями, мотыгами.

Кто чем мог…

Или, что попалось под руку, когда он шел, бежал, бить жидов.

Заславский не желает «обижать» односельчан и «щадит» их детей.

А может быть, он просто боится за свою жизнь?

Не случайно ведь, что эти такие даже «политкорректные» воспоминания не были опубликованы. Не случайно ведь, что после смерти Заславского вдова его и взрослые дети покинули Пепены.

И наверное, не случайно, что последний, оставшийся в живых свидетель, да и фактически последний, оставшийся в Пепенах еврей – Михаил Талпалацкий, – в 90-е годы был убит.

Зверство в Пепенах тогда в 1941-м продолжалось до часу ночи, а когда все было кончено, трупы евреев погрузили на каруцы – заботливо пригнанные все теми же жителями Пепен – и вывезли за село в каменный карьер.

Да, вот еще: перед погрузкой «проверили» и оставшихся в живых добили.

Историю зверства в Пепенах невозможно закончить, не рассказав о судьбе одного мальчишки.

Среди евреев, заключенных в примарии, была семья братьев Клингер.

Клингеры, видимо, были очень богаты, и за несколько часов до начала бойни им разрешили покинуть подвал и уехать из села.

Погрузив свои вещи на нанятую у соседа подводу, все восемь человек в сопровождении двух жандармов отправились в Бельцы. Но как только отъехали от села, сосед и жандармы накинулись на них и убили.

Убили, к счастью, не всех – одному двенадцатилетнему мальчишке в общей суматохе удалось убежать. Вначале он спрятался на кукурузном поле, а с наступлением темноты добрался до стоянки чабанов.

Чабаны, конечно, узнали ребенка. Успокоили, накормили и уложили спать.

А в это время в Пепенах шла бойня…

Но около часу ночи бойня закончилась, и тогда в наступившей тишине в Пепены вошел отряд… не правда ли, невероятно?.. в Пепены вошел отряд партизан!

Партизаны пробыли в селе всего несколько часов.

Но успели услышать да и увидеть достаточно.

Они успели найти и унести на носилках раненого советского бойца, успели освободить из-под стражи и увести с собой трех арестованных румынами местных активистов и только мальчишку… мальчишку с собою не взяли.

Не взяли, хотя было ясно, что мальчика ожидает смерть.

На рассвете за ним пришел Василий, брат того самого соседа, который участвовал в убийстве Клингеров.

Василий привел «маленького иуду» на жандармский пост, как раз в тот час, когда жандармы завтракали. Один из них, по фамилии Борщ, прервал трапезу, взял мальчика за руку, подвел к забору и дважды выстрелил ему в живот…

А затем вернулся к столу и продолжил свой завтрак.

Двенадцатилетний еврейский мальчишка, имени которого мы не знаем, стал еще одной жертвой Пепенского зверства.

Лучше не спрашивать

Захват Черновцов, столицы Северной Буковины, был первой значимой победой объединенных немецко-румынских воинских сил.

Вслед за солдатами 11-й германской и 3-й румынской армий 5 июля 1941-го в город, как водится, вошли убийцы Зондеркоммандо «SK-10b» под началом штурмбанфюрера Алоиза Перстерера и жандармский легион «Хотин» во главе с майором Трайаном Драгулеску.

Говорят, что командующий 3-й румынской армией генерал Петру Думитреску разрешил своим солдатам по средневековому обычаю трое суток грабить и убивать жидов.

Очень благородно с его стороны – можно подумать, что без его разрешения они бы этого не сделали!

Но вот что удивительно: убийством жидов в Черновцах занимались все, кроме… жандармов из легиона «Хотин».

Им запретил это делать, как говорят, их командир, майор Драгулеску.

Он, говорят, был как будто бы «расположен» к жидам и даже как будто бы был женат на жидовке.

Но тогда почему он стал командиром жандармского легиона?

Да боялся он очень, панически боялся отправки на фронт!

После войны, когда Драгулеску был арестован, еврейка, как говорят, пыталась спасти его – доказать непричастность к убийствам. Но не сумела – майор Драгулеску, как многие его соратники, внезапно умер «по болезни».

Правда, тогда, в 1941-м, команда штурмбаннфюрера Перстерера прекрасно справилась и без Драгулеску, тем более, что ей помогали местные подонки.

За несколько дней было убито более 1500 человек.

Улицы покрылись трупами, кровью окрасилась земля, и казалось, что кровью окрасилось небо – это зарево заката смешалось с заревом горящей синагоги…

Пройдет около трех лет, и в сентябре 1944-го в освобожденный город случайно попадет корреспондент газеты «Красная звезда» Симонов[79].

Черновцы лежали в развалинах. И хотя эти развалины были не первыми, виденными за годы войны, они почему-то поразили писателя.

Каким-то «седьмым чувством» он вдруг почувствовал, понял, что здесь, в этом мертвом городе, в этой сожженной синагоге, произошла трагедия.

И что-то толкнуло его узнать правду.

Узнать правду от тех, кому удалось пережить эту трагедию.

Симонов: «Я увидел сожженное здание синагоги и понял, что никто не расскажет мне с большей осведомленностью о судьбе еврейского населения, чем какой-нибудь раввин, если только он жив. Оказалось, что жив…»

Писателя проводили на окраину города, в один из бедных еврейских кварталов. Он поднялся по узенькой темной лестнице на третий этаж и постучал. Дверь отворилась…

За простым деревянным столом над толстой книгой сидел очень старый человек с седой бородой и спутанными седыми волосами под черной ермолкой.

Симонов был смущен: старик показался ему похожим на средневекового алхимика, не хватало только реторт и тиглей.

Преодолев смущение, он объяснил цель своего прихода.

Старик поднял на него голубые, неожиданно молодые, какие-то даже детские глаза и сказал: «Я могу рассказывать о страданиях моего народа за эти тридцать три месяца тоже тридцать три месяца. Потому что каждая минута приносила столько страданий, что о ней надо рассказывать хотя бы минуту…»

И он рассказал…

То, что Симонов записал якобы с его слов, мало напоминает те страдания, которые, как мы уже знаем, выпали на долю евреев.

Но рассказ этот, видимо, был так ужасен, что писатель не счел возможным опубликовать его в «Красной звезде». Такое тогда было время: негоже, наверное, было советскому писателю «расписывать еврейские страдания».

Не открыл он и имени раввина, но, как видно, не смог умолчать о прощании с ним. При прощании раввин спросил его: «Вы, наверное, думаете, что мне очень много лет? Вы не ошиблись, мне действительно сто лет. Но тридцать три месяца назад мне было только пятьдесят два…»

После этих достаточно странных слов старик открыл ящик стола, вынул бумажник, а из него – небольшую потертую фотографию.

С фотографии на писателя смотрел совсем еще не старый улыбающийся человек. Рядом с ним была красивая женщина и двое детей.

«А где они сейчас?» — спросил писатель.

Старик не ответил.

Он молча вложил фотографию обратно в бумажник и захлопнул ящик стола.

И Симонов понял, что лучше бы было не спрашивать.

Мы не знаем, где погибла жена и двое детей молодого еврейского раввина – в доме, на улице или же по дороге в Транснистрию.

Но если им «посчастливилось» покоиться в земле, то пусть эта земля будет им пухом…

Все «прогрессивное человечество»

Мы не ставили перед собой задачу представить вам полную картину трагедии евреев, попавших в лапы «Красной Собаки».

Да это и невозможно в рамках книги, где речь идет о трагедии евреев Одессы и о нашей личной трагедии – трагедии двух еврейских детей, брошенных в эти кровавые лапы.

Но для того чтобы было понятно, как все это произошло, как случилось, что, войдя в Одессу 16 октября 1941-го, румыны вот так просто, без всякой причины стали убивать евреев, нужно знать, откуда они пришли.

Где взяли они свой кровавый старт.

А пришли они от древнего города Яссы, от растерзанных сел и местечек Бессарабии и Буковины. Пришли, опаленные огнем горящих синагог, опьяненные пролитой кровью, пропитанные смрадом смерти.

Преступления, совершенные собачьей сворой Антонеску в Бессарабии и Буковине, по своей невероятной жестокости превзошли даже то, что учинили германские Эйнзатцгруппе СС в Каунасе, Вильнюсе, Белостоке. Превзошли даже то, что, казалось, нельзя было превзойти – изуверства Львова и Злочева.

Преступления, совершенные собачьей сворой Антонеску в Бессарабии и Буковине, были так отвратительны, так ужасны, что… вы не поверите!.. вызвали восхищение самого Гитлера!

Ведь «Красная Собака» уже сегодня, в июле 1941-го, задолго до совещания в Ванзее, осуществляет «окончательное решение еврейского вопроса»!

Жиды, веками осквернявшие Бессарабию и Буковину, выявлены и частично уничтожены, а частично сконцентрированы во временных гетто. И теперь, после подписания соглашения «Хауффе – Тэтэряну», их можно перегонять в Транснистрию, где они будут содержаться в тамошних временных гетто, дожидаясь перегона к немцам, за Буг, когда можно будет вообще забыть об их существовании.

О целях этой многошаговой и, знаете, на самом деле совсем не простой операции Антонеску откровенно заявит на заседании правительства 11 октября 1941-го, когда перегон евреев в Транснистрию будет уже в разгаре:

«Господа! Вы знаете, я хочу сделать румынский народ гомогенным. Все, что чуждо ему, должно уйти. Я начал с элиминации евреев.

В Бессарабии не останется ни одного еврея. Буковина тоже на 80 % будет очищена. Я выдавлю всех жидов к Бугу, а оттуда они пойдут дальше…»

И это, заметьте, говорит не Гитлер, а Антонеску, которого и сегодня некоторые считают «спасителем евреев».

Так был или не был «Красная Собака» спасителем евреев?

Вопрос не так прост, как кажется…

Дело в том, что евреи старой Румынии, так называемого «Регата», действительно оказались в особом положении. Немалую роль в этом сыграли личные, дружеские и даже родственные связи Антонеску с евреями «Регата». И еще большую роль – его заинтересованность в еврейских деньгах.

Все это вместе взятое привело к тому, что, вопреки настойчивым требованиям германского посла фон дер Киллингера и всем усилиям «милого молодого человека» Густава Рихтера, большинство евреев «Регата» так и не были депортированы в Транснистрию. Хотя кто знает, возможно, в будущем, при другом раскладе, их могла ждать та же участь.

Но если без «сослагательного наклонения», то в самые черные дни 1941—1942-го евреи «Регата» вели вполне сносную жизнь – они не страдали от измывательств, не пришивали к одежде «желтую звезду», а их дети даже имели возможность посещать еврейские школы.

Большая заслуга в этом, конечно, главного раввина Румынии Шафрана и председателя Федерации еврейских общин Фильдермана.

Они, по их словам, «стучались во все двери».

Но если уж начистоту, то «кто-то» должен был позволить им «стучаться»!

А то ведь главного раввина Румынии могли и расстрелять, как расстреляли раввина Черновцов доктора Марка. А уважаемого председателя федерации могли свободно бросить живым в расстрельный ров, как это сделали с десятком не менее уважаемых председателей различных Еврейских комитетов, Еврейских советов, юденратов и прочая, и прочая.

Но кто мог быть этим «кто-то», если не Антонеску?

Кто, кроме Антонеску, мог такое себе позволить?

Так что: «спасал» Антонеску евреев или «не спасал»?

Решайте сами…

И Фильдерман, и Шафран заботились главным образом о евреях «Регата».

Но и трагедия евреев Бессарабии и Буковины была им небезразлична. Как утверждает Шафран, оба они прекрасно знали, что там творится: «В наших руках были сведения о страшных убийствах в Хотине, Бельцах и других городах Бессарабии…»

К ним ежедневно приходили по две-три телеграммы от родственников и друзей с зашифрованными сообщениями «о состоянии больного». И по свидетельству Шафрана, копии этих телеграмм он стремился передать всем, кто мог хоть чем-то помочь: «Копии всех телеграмм я передавал королеве-матери, Кассуло, представителю Международного Красного Креста, а также послам Швеции, Швейцарии и Турции…»

Он даже к жене Антонеску, Марии, обращался, от которой, впрочем, ждать было нечего, недаром молва окрестила первую леди «Первой сукой государства», и к главе православной церкви отцу Никодиму, перед которым даже, по слухам, упал на колени.

Итак, повторимся: королева Елена, жена Антонеску Мария, представитель Красного Креста Чарльз Кольби, папский нунций Кассуло, патриарх Никодим, посол США, послы нескольких стран Европы – Швейцарии, Франции, Швеции, Турции…

Ничего себе! Когорта!

Можно сказать, весь мир.

Все «прогрессивное человечество».

И что?.. А ни-че-го!

Не знали, не ведали, не могли поверить, не могли представить…

И знаете, самое удивительное, что и сегодня находятся историки, утверждающие, что мировое сообщество узнало о Катастрофе только по окончании войны!

Жидовские конвои

Между тем в Транснистрии готовятся к приему жидов.

Дело не шуточное – более 130 тысяч из Бессарабии и Буковины да еще и местные, черт бы их побрал!

Об одесских евреях они еще не знают…

Только что назначенные префекты 13 новых уездов Транснистрии торопятся выпустить специальные приказы об организации гетто.

О Р Д О Н А Н Т А № 4

Транснистрия, префектура Балтского уезда

3 сентября 1941 года

Мы, колонель Ника Василе, префект Балтского уезда, приказываем:

Создать лагерь в городе Балта…

В течение трех дней все жиды должны переселиться в этот лагерь (гетто), взявши с собой необходимое…

Руководитель жидов Приблуда Шлейм Абрамович является старшиной…

Все жиды обязаны явиться в управление, где получат удостоверения личности, подписанные старшиной и комендантом лагеря, с порядковым номером, который они должны пришить на одежду возле звезды Давида…

За всякое неподчинение, попытку восстаний или терроризм со стороны какого-либо жида все жиды будут наказаны смертью его и других 20 (двадцать).

Префект, колонель, Ника Василе

[Орфография документа сохранена. Перевод наш. Выделено нами. – Авт.

Ancel Jean, Transnistria, 1941–1942: Documents. Tel-Aviv University, 2003.

Депортация жидов в Транснистрию готовилась как военная кампания, недаром же во главе ее стоял военный претор генерал Ион Топор. Каждому местному гетто была назначена дата, определен маршрут, утвержден начальник конвоя и число конвойных.

Основная масса жидов должна была двигаться пешим порядком, но для багажа и неспособных идти пешком были выделены подводы. А вот едой жиды должны были обеспечивать себя сами, покупая ее или выменивая у крестьян.

Но вот наконец подготовка закончена, и 16 сентября 1941-го конвои двинулись к Днестру.

Первый вышел из местечка Вертюжаны под охраной легиона «Сороки».

И если перегон евреев в гетто на территории Бессарабии и Буковины был смерти подобен, то перегон в Транснистрию был самой Смертью.

Осень в тот страшный год была промозглой, и колючие струи дождя беспощадно хлестали по ничем не защищенным людям. Назначенные конвоям маршруты не были проверены, и часто разрушенный мостик, овраг или лес заставляли менять маршрут, добавляя при этом десятки километров пути.

Подводы, предназначенные для стариков, детей и багажа, занимали обычно конвойные, а евреи, все без исключения, шли пешком, таща на себе этот, с позволения сказать, багаж.

В пути остановок почти не делали, зато ночевки в селах затягивались иногда на несколько суток. Жандармы, как водится, не брезговали ни цуйкой, ни местными бабами. Да и в конвое всегда можно было найти для ночной утехи пару визжащих, но весьма недурных жидовочек.

Евреев в крестьянские дома не пускали, и они все эти дни и ночи оставались под открытым небом, на голой земле, под дождем и снегом. Еды не было никакой, и достать ее было негде. Крестьяне даже при всем желании не могли обеспечить едой десятки тысяч человек ни за деньги, ни в обмен на вещи.

Но «интерес» к конвоям у них, конечно, не пропадал.

Некоторые даже выходили навстречу и, дождавшись очередного убийства, снимали одежду с мертвых.

Как показал в 1946-м на процессе румынских военных преступников один из охранников лейтенант Рошкэ, «...на дорогах местные крестьяне ждали конвои, как вороны, в надежде чем-нибудь поживиться… Колонны шли беспорядочно из-за женщин и детей. На стоянке мы убили 120 жидов из первого конвоя. А потом по 120 из трех последующих…»

Но самой большой удачей считалась покупка за несколько лей у жандарма «живого жида». В этом случае его убивали только лишь после того, как раздевали догола, чтобы дырки от пуль не портили одежонку.

Но вот наконец и Днестр.

Десятки тысяч людей скапливаются на западном берегу Днестра.

Здесь они будут неделями ждать переправы.

Снова без крыши над головой, снова без пищи, снова среди непогребенных трупов.

Воротами в «Империю Дьявола» служили пять переправ у прибрежных городов: Могилева, Ямполя, Рыбницы, Тирасполя и Овидиополя.

Переправа осуществлялась на наскоро сколоченных плотах или же по мостам, там, где они не были взорваны или разрушены бомбежкой.

Переход по мостам как будто бы был гораздо удобнее, но тут поджидала евреев еще одна непредвиденная беда – навстречу им шли стада коров и лошадей.

Это был скот, украденный в селах Транснистрии.

Вот мы говорим, что румынские варвары гнали евреев, «как скот»…

А ведь это неверно!

К скоту румыны относились как раз «по-человечески», старались кормить и поить, оберегали от дождя и снега – Антонеску лично курировал перегон украденного скота в Румынию и требовал бережного к нему отношения.

И если при переходе по узкому мосту евреи встречались с коровами, они должны были уступать им дорогу и не раз, затоптанные стадом, падали в ледяную воду Днестра.

Днестр в эти дни стал огромной могилой.

По бурой его воде к Черному морю, как жуткие чудища, плыли раздутые трупы людей в сопровождении своих раззявивших пасти пустых чемоданов.

В начале октября 1941-го настала очередь Кишиневского гетто.

Около 12 тысяч евреев должны были двинуться оттуда в Транснистрию.

Но еще до этого рокового дня, как только румыны потребовали от председателя юденрата доктора Ландау подготовить списки для депортации, в Бухарест пришла телеграмма: «Наш дядя умирает».

А еще через несколько дней, 9 октября 1941-го, поздним вечером в дом к Шафрану неожиданно явился человек в форме румынского офицера. Это был заместитель председателя юденрата адвокат Авраам Шапиро.

Всю долгую ночь Шафран и примчавшийся по его зову Фильдерман слушали рассказ Шапиро. Еврейские лидеры были потрясены безвыходностью ситуации.

Утром Шапиро ушел, а Шафран и Фильдерман стали звонить «во все колокола».

Шафран позвонил королеве Елене и монсеньору Кассуло, а Фильдерман на сей раз решил обратиться к своему школьному товарищу, к человеку, одно лишь слово которого могло отменить депортацию.

Фильдерман обращается к Антонеску.

Вилька обращается к Ионике – ведь именно так они называли друг друга в те далекие школьные годы.

Нет-нет, конечно, Вилька не смеет напоминать Ионике о былой дружбе – это, наверное, было бы слишком. Но он все же надеется, надеется…

ИЗ ПИСЬМА ВИЛЬКИ

Господин Маршал!

Сегодня я получил от лидеров Кишиневского гетто отчаянные сигналы о помощи. Восьмого числа текущего месяца 1500 человек были изгнаны, большинство из них пешком… все они обречены на гибель.

В страшные холода многие из них шли полураздетые, без пищи и, наверное, без возможности купить ее…

Это – смерть, смерть, смерть…

Я умоляю Вас, господин Маршал, не допускайте свершения трагедии.

Искренне Ваш, доктор Вильям Фильдерман, Президент Федерации Еврейских общин Румынии, 11 октября 1941 г.

[Перевод наш. Выделено нами. – Авт.]

Увы, как известно, ни просьбы, ни мольбы не помогли.

И хотя председатель юденрата доктор Лурье отказался представить необходимые для депортации списки и покончил жизнь самоубийством, евреев Кишиневского гетто погнали в Транснистрию.

Но Вилька все же получил от Ионики ответ:

ИЗ ПИСЬМА ИОНИКИ

«Господин Фильдерман!

Вы молите меня, напоминаете о «человечности» и «мудрости» и утверждаете, что только я могу помочь…

Вы подчеркиваете, что это смерть, смерть людей, «вся вина которых заключается в том, что они евреи».

Я понимаю Вашу боль.

Но и Вы должны понять мою боль и боль целого страдающего народа.

Чувствовали ли Вы, думали ли Вы, что делалось в наших душах, в прошлом году, в час, когда мы уходили из Бессарабии?..

Ваши единоверцы предали нас, когда мы отступали.

Эти трусы праздновали приход большевиков и встречали их с цветами.

А как они встречают нас сегодня?..

Еще большей изменой!

Ваши евреи стали в Одессе комиссарами.

Они превратили Одессу в царство террора.

По свидетельству русских военнопленных, под Одессой евреи учинили безобразную бойню без всякой надобности, только затем, чтобы увеличить количество наших жертв…

Если у Вас действительно есть сердце, не принимайте близко к нему тех, кто не стоит этого…

Не скорбите о тех, кто привел эту беду на свою и Вашу голову.

Маршал Антонеску

Бухарест, 27 октября 1941 г.»

[Перевод наш. Выделено нами. – Авт.]

Это письмо написано 27 октября 1941-го, уже после того, как по приказам «Красной Собаки» было повешено, сожжено, взорвано более 64 тысяч евреев Одессы.

Нет, Антонеску, естественно, не чувствует за собой никакой вины за это преступление. И даже более того, уверен, что жиды, которых на этот раз, из уважения, что ли, к школьному товарищу Вильке, он называет евреями, «сами привели эту беду на свою голову».

В этом письме он весь – вся его черная жгучая ненависть.

В этом письме наслаждение местью и обещание мести!

Да-да, «Красная Собака» любит и умеет мстить.

И его месть евреям Одессы еще не закончена.

Они все еще получат «свое»!

А пока всех тех, кого не успели уничтожить на Дальнике, для кого «не хватило места» во рвах и амбарах, гонят на смерть в Транснистрию.

Поток похожих на призраки людей течет на север, оставляя за собой трупы.

И скоро этот бесконечный поток сольется с текущим ему навстречу другим таким же потоком, с потоком гонимых евреев Бессарабии.

Только будет это уже в конце октября, на пороге зимы, когда повалит густой снег, когда ночи станут морозными, ветра колючими и трупов на обочинах дорог станет еще больше, гораздо больше…

Действие седьмое: Рождество Христово

Вы слышали, что сказано древним: не убий, кто же убьет, подлежит суду…

Нагорная проповедь Иисуса Христа Новый Завет – от Матфея

Первый пошел…

Транснистрия, 21 декабря 1941 г.

Мы знаем, конечно, что трудно читать эту книгу.

Но поверьте, еще труднее писать.

Все пережитое, почти забытое и похороненное, казалось, навеки, вдруг оживает и проходит перед глазами.

Нет-нет, тогда, в ноябре 1941-го, мы не шли в том, гонимом в Транснистрию «конвое».

Янкале, как вы помните, удалось бежать, и теперь он прячется в доме прадеда Мордехая Бошняка на Прохоровской, 11. А Ролли, оставшаяся в живых после поджога школы на Новосельской и ужасов Тюремного замка, теперь «надежно укрыта» на антресолях в разрушенном бомбежкой доме на Софиевской, 17, и Изя часами рассказывает ей «сказки», основанные на сюжетах всей мировой литературы.

Нет-нет, мы не шли тогда в том «конвое».

Случайно – не шли.

Но могли бы идти.

Как шли в таких же «конвоях» на Дальник, и в школу на Новосельской, и в Тюрьму на Люстдорфской дороге.

И вот сегодня, спустя 75 лет, мы снова идем.

Идем в «конвое» в Транснистрию.

И видим вокруг наших сверстников, наших друзей.

И слышим их плач. И чувствуем их боль, их страх.

И вынуждены, как и они тогда, пройти этот путь до конца…

Десятки тысяч евреев Одессы гонят из Дальника в Транснистрию.

Они идут, тащатся, плетутся. Вязнут в смешанной с талым снегом грязи, отстают от «конвоя», спотыкаются, падают.

Жандармы пристреливают отставших, добивают споткнувшихся. А то и так просто, от скуки, для развлечения, начинают палить без разбора в толпу или бить прикладами по спинам, по головам.

А что вы думаете, гнать день за днем жидовский «конвой» по этой, так ее перетак, Транснистрии – это что «лукру фрумоз» – «приятная работа»?

Ни выспаться, ни пожрать, ни выпить, ни с бабой переспать по-человечески.

Все на ногах, под дождем, под снегом. В лучшем случае в грязной крестьянской избе. Поневоле «съедешь с катушек» и начнешь палить без разбора или махать прикладами по головам и спинам…

Первыми жертвами становятся дети. И потерявшие рассудок матери еще долго несут на руках окоченевшие тельца, пока не лишатся сил, пока не свалятся в липкую жижу дороги, пока сердобольная на сей раз пуля не избавит их от страданий.

Так прижимала к себе тело умершей двухлетней Фирочки ее мама Гися Бейгельмахер, та, которая… помните?.. должна была эвакуироваться на «Ворошилове» и почти добралась до порта, но испугалась бомбежки и вернулась домой, не воспользовавшись с таким трудом добытыми эвакоталонами.

Теперь Гисю гнали в Транснистрию, и она шла и шла, неся на руках свое дорогое дитя, тщетно высматривая на обочине дороги место, где могла бы оставить его навеки. Чтобы похоронить Фирочку… если это называется «похоронить»… нужно было хоть на минуту, отстать от «конвоя». А Гися боялась отстать, боялась попасть под румынскую пулю: при ней были двое живых детей, и она должна была их спасти во что бы то ни стало.

Евреи Одессы идут, тащатся, плетутся по дорогам Транснистрии.

День за днем, неделя за неделей…

И даже у нас, знающих эту черную правду, возникает вопрос: неужели это было возможно?

Неужели возможно прогнать по голой заснеженной степи 50 тысяч человек – женщин, детей, стариков – на расстояние в 150 километров?

Без пищи, без воды.

Без теплой одежды.

Под проливным дождем, под снегом…

А в чем, собственно говоря, проблема?

Все это уже было.

Все это рутина: «конвой», маршрут, жандармы…

И все! И пошел.

Первый пошел… Второй… Третий…

По тысячи, по полторы, по пять тысяч человек.

А дойдут?

Да какое это имеет значение?

Дойдут, не дойдут…

Не дойдут, ну и прекрасно – меньше «работы» будет там, на месте.

Евреи Одессы идут, тащатся, плетутся по дорогам Транснистрии.

Едва передвигают ноги.

Сегодня мы уже знаем: их гонят к Южному Бугу. В уезд, который пока еще носит название Кривое Озеро, но скоро его назовут Голта, и это страшное слово «Голта», как и вся Транснистрия, станет символом смерти.

Евреев Одессы гонят к Бугу.

Вначале вдоль мертвой железнодорожной ветки Одесса – Березовка, а потом уже так без дорог, через Мостовое и Доманевку – в Богдановку.

Богдановка…

Говорят, удивительно живописное место, да и название под стать: Данная Богом.

Сюда же, в Богдановку, еще месяц назад пригнали несколько тысяч евреев из Бессарабии и Буковины в надежде переправить их через Буг, к немцам.

Фишки в игре со смертью

Антонеску искренне верил, что Гитлер выполнит свое обещание и поможет ему «очистить» захваченные территории от жидов.

Вначале он пытался «сбагрить» немцам жидов из Бессарабии.

Как только германская армия вошла в Заднестровье, он сразу же приказал перегнать через Днестр всех оставшихся в живых.

И перегнали… 25 тысяч.

Немцы были возмущены.

Сколько-то, правда, они расстреляли – зачем же отказывать себе в удовольствии? А остальных потребовали забрать обратно.

В этот принципиальный спор вмешался даже командующий 11-й германской армией генерал фон Шоберт, запретивший «принимать жидовские конвои», поскольку они мешают передвижению войск.

Румыны наплевали на Шоберта и 5 августа 1941-го попытались вновь «перегнать». На этот раз 3000.

«Репеде, репеде!» – орали жандармы и гнали евреев прикладами по мосту через Днестр. Евреи бежали, стремясь поскорей перебраться на тот, спасительный, может быть, берег.

Но на «спасительном» берегу их уже ждали эсэсовцы из Зондеркоммандо «SK-10b» и – «шнелль, шнелль!» – гнали обратно.

Такая у них была «веселая игра», где роль деревянных фишек исполняли живые люди. После каждого кона игры фишек становилось все меньше, а трупов, плывущих по водам Днестра, все больше.

Немецким убийцам не впервой была такая игра.

Они играли в нее еще в 1939-м. Только партнерами их были тогда, на удивление, не румыны…

Вспомним прошлое. В 1939-м у Сталина была реальная возможность спасти от смерти более миллиона евреев.

Как известно, 28 сентября 1939-го между Советским Союзом и гитлеровской Германией был подписан «Договор о дружбе и границах».

По этому договору территория Польши была разделена и часть еврейского населения, около 1 300 000 человек, оказалась под властью Гитлера, а где-то 1 800 000 – в «сфере влияния» Сталина.

Евреи, попавшие в немецкую зону оккупации, в страхе перед нацистами пытались перебраться на советскую сторону. И вначале это им удавалось. Но после подписания «Договора о дружбе» границу закрыли.

Как свидетельствует один из беженцев, переживший эти события в Белостоке, «советская сторона стреляла по тем, кто пытался перейти границу, немецкая сторона, в свою очередь, стреляла по тем, кто пытался вернуться…»[80]

Заметим, что запрет перехода границы касался только евреев, а немцы, украинцы и белорусы могли это сделать беспрепятственно.

Дело заключалось в том, что к «Договору о дружбе» прилагалось три секретнейших протокола, и один из них, носящий название «Конфиденциальный», как раз касался «обмена населением между двумя зонами оккупации». В соответствии с этим протоколом лица германского происхождения имели возможность переселиться в зону германской оккупации, а украинцы и белорусы – в зону советской.

Лица еврейской национальности в протоколе вообще не упоминались[81].

ИЗ «КОНФИДЕНЦИАЛЬНОГО ПРОТОКОЛА»

Правительство СССР не будет создавать никаких препятствий на пути имперских граждан и других лиц германского происхождения, находящихся в сфере его влияния, если они пожелают переселиться в Германию или на территории, находящиеся в германской сфере влияния…

Аналогичные обязательства принимаются правительством Германии в отношении лиц украинского или белорусского происхождения, проживающих на территориях, находящихся под его юрисдикцией.

Москва, 28 сентября 1939 г.

За Правительство Германии, И. Риббентроп

По уполномочию Правительства СССР, В. Молотов

Удивление вызывает не то, что евреи не были упомянуты, а то, что воспрепятствовала этому советская сторона. Немцы как раз были очень заинтересованы в том, чтобы «вытолкнуть этих жидов к Сталину». Широкую известность получил случай, когда в том же 1939-м они пригнали колонну евреев к мосту через Буг у Сокала и объявили, что все, кто за 20 минут не окажется на советском берегу… через мост или вплавь!.. будут расстреляны.

Буг в этом месте у своих истоков достаточно мелководен, и мост у Сокала был, видимо, небольшим. И все же, чтобы успеть пересечь его за 20 минут, евреям пришлось бежать, и они бежали, бежали, надеясь, что там, на другом берегу, они будут в безопасности.

Но на другом берегу их ждали с винтовками наперевес советские солдаты.

Нет-нет, расстрела, конечно, не было!

Евреев просто построили в колонну и перегнали через мост к немцам.

Спустилась ночь. И начался новый кон «игры»…

Немцев, видимо, не на шутку разозлила эта история, и в дело вмешался сам высокочтимый фельдмаршал Кейтель. Он позвонил в Имперское министерство иностранных дел – статс-секретарю барону фон Вайцзеккеру и пожаловался на союзников: «Перегон жидов на русскую территорию не проходит так гладко, как ожидалось. Так, например, недавно в одном из безлюдных лесистых мест мы перегнали к русским колонну из 1000 жидов, но вскоре вся колонна вернулась и русский офицер потребовал пустить жидов обратно…»

Кейтель, видимо, надеялся, что Вайцзеккер по своим дипломатическим каналам сможет повлиять на Сталина.

Вайцзеккер «повлиял». И Сталин «отреагировал».

Но отреагировал по-своему, по-сталински.

Он не только не стал «принимать» евреев на свою территорию, но еще постарался многих, бежавших самостоятельно, вернуть обратно.

Удивительно, но в этой жуткой «игре» со смертью «игроки» постоянно менялись ролями, и только «фишкам» была предназначена одна и та же роль.

Но неужели…

Неужели у нас в Одессе была все та же смертельная «игра»?

Неужели Одесса совсем не случайно превратилась в Мышеловку?

Неужели евреям Одессы совсем не случайно не дали эвакуироваться?

Неужели евреев Одессы намеренно «толкнули» в лапы «Красной Собаки»?

Прежде чем завершить нашу грустную повесть о «фишках», позвольте рассказать вам один «анекдот», который, при всем своем ужасе, может быть, заставит вас улыбнуться.

«Распишитесь в расстреле!»

Об этом курьезном инциденте поведал миру губернатор Транснистрии Алексяну в 1946-м на процессе «Великой национальной измены».

Несмотря на то что подписанное в августе 1941-го соглашение «Хауффе – Тэтэряну» категорически запрещало перегон жидов в немецкую зону оккупации, румыны все-таки решили попытать счастья и «толкнуть» их за Буг.

Первый «конвой» бессарабских евреев в составе 1000 человек в начале октября 1941-го пересек Южный Буг по мосту, ведущему в Первомайск, и немцы… на удивление»!.. евреев «приняли».

Приняли и, естественно, тут же прикончили.

Ободренный неожиданным успехом, ответственный за эту операцию подполковник Модест Исопеску потребовал у немцев РАСПИСКУ!

Нет, вы не поверите!..

Распишитесь, господа хорошие, в том, что вы расстреляли 1000 человек!

Немцы, естественно, дать такую расписку отказались.

Об этой «вопиющей немецкой наглости» Исопеску, конечно, сразу же доложил губернатору Алексяну.

Алексяну был возмущен: ах, не дают расписки – прекратить перегон жидов!

Инцидент с распиской, каким бы анекдотичным он ни казался, имел два судьбоносных последствия.

Во-первых, отправка «конвоев» за Буг прекратилась и огромное число евреев из Бессарабии, Буковины и Одессы сосредоточилось в уезде Кривое Озеро, а во-вторых, префектом этого уезда был назначен тот самый подполковник Исопеску, который так своевременно доложил о «немецкой наглости».

Префект уезда Кривое Озеро, подполковник Исопеску, вошел в историю, как один из самых жестоких убийц – на совести этого палача мучительная смерть около 170 тысяч евреев.

Сам он отправится в Ад в 1948-м.

Палачи тоже смертны.

Некролог

Ушел от нас…

Нет, не так.

К счастью для человечества, нет сегодня среди живых человека по имени Модест Исопеску.

Домнуле лейтенант-колонель… а по-нашему подполковник… Модест Е. Исопеску родился 46 лет назад в Буковине, в селе Фрескаучи. И были у него, конечно, и мама, и папа, и даже старенькая бабушка, которая пекла для босоногого чернявого Модика сладкие плацинды с кабачком.

При взгляде на фотографию повзрослевшего Модика трудно представить себе, что это убийца. Так, вполне обычный себе мужчина, даже, скажут некоторые, чем-то привлекательный.

Учиться ему как будто бы особенно не пришлось, но в жандармерии, куда по протекции дядьки его пристроили, он «пошел далеко», а с началом войны еще «дальше».

Вслед за солдатами 3-й румынской армии командир 5-го жандармского легиона подполковник Исопеску ворвался в Кишинев, и именно он занимался организацией Кишиневского гетто, где, по словам военного коменданта города полковника Тудосе, проявил и характер, и инициативу. Тот же полковник Тудосе, кстати, в дальнейшем рекомендовал присвоить Исопеску звание полковника.

Можно только гадать, почему это ходатайство не было удовлетворено, и Исопеску, несмотря на все свои «подвиги», остался подполковником. Впрочем, если вы помните, его коллега Адольф Эйхман тоже не был повышен в звании и до самого конца войны оставался оберштурмбаннфюрером.

В средине августа 1941-го Исопеску вместе со своим батальоном перешел Днестр на территорию, которая получила название Транснистрия.

Вначале он зверствовал в уезде Балта, а затем был послан в Кривое Озеро, где, как мы уже знаем, курировал перегон за Буг «конвоя» бессарабских евреев и пытался выудить у немцев расписку, подтверждающую расстрел.

Губернатор Транснистрии Алексяну оценил «деловые качества» Исопеску и назначил этого полуграмотного и жестокого человека префектом.

Преступления Исопеску были достаточно широко известны, так что после войны он был арестован и осужден Народным судом к смертной казни – Дело № 221/945, Бухарест, 10 мая 1948 г., – но сердобольный король Михай І заменил ее на пожизненное заключение.

И убийца действительно оставался в заключении до самой своей смерти, только случилась она, эта смерть, как-то слишком скоро и неожиданно…

Как свидетельствует мартиролог тюрьмы «Aiud», Исопеску скончался в тюрьме по болезни 17 октября 1948 года.

Убийца умер.

«По болезни» или по другой какой причине – какая разница.

Только, на наш взгляд, даже эта, возможно, насильственная смерть, слишком незначительная плата за те три года «счастья», которое он испытал на посту префекта.

«Счастье» по Исопеску

Все эти чудовищные три года префект Исопеску был единоличным властителем уезда, фактически богом, во власти которого была жизнь и смерть.

Он мучил, насиловал, убивал с превеликим садистским удовольствием.

И можно только удивляться человеческой природе: этот серийный убийца и сексуальный маньяк был преданным мужем и искренне любил свою жену. Получив пост префекта, он прежде всего испросил разрешение Алексяну перевезти ее из Черновцов в Транснистрию.

«Моя супруга Летиция, – пишет он Алексяну, – ютится в жалкой каморке, поскольку наша собственная шикарная квартира, принадлежавшая в прошлом каким-то жидам, конфискована государством».

Алексяну разрешил.

И вот 4 ноября 1941 года домна Летиция со всей помпой прибыла в Кривое Озеро и поселилась в новом красивом доме, который, тоже случайно, в прошлом принадлежал «каким-то жидам».

Новый дом Летиции понравился, а вот название столицы…

Ну, как написать друзьям и соседям в Черновцы: «Я живу в Кривом Озере».

Да ведь засмеют!

И уже через день после приезда Летиции, 6 ноября 1941-го, Исопеску снова пишет Алексяну и просит разрешения переименовать столицу.

Пусть она называется Голта.

Так, как называлась когда-то, во времена Российской империи.

Итак, Голта.

«Царством смерти» будут называть это гиблое место.

Первая леди «царства смерти» домна Летиция Исопеску расположилась здесь основательно – на долгие годы. Всю домашнюю работу за нее делали жиды: поломойки, стряпухи, прачки, четыре портнихи, один меховщик, один сапожник и много других, необходимых в хозяйстве людишек. Правда, за ними за всеми нужен был глаз да глаз, да и положение первой леди накладывало множество всяческих обязательств.

Еще бы – она считалась здесь, в Голте, «столичной штучкой» и изо всех сил старалась поддерживать это реноме. Она посещала местный кинотеатр, в котором пели и танцевали какие-то неизвестно откуда взявшиеся артисты, часто бывала в церкви, где вел службу прибывший из Бухареста батюшка Ион Серву, раздавала бедным одежду, несколько, правда, подпорченную дырками от пуль, и даже устраивала «светские» приемы, которые украшал своим присутствием сам герр Хоффмайер!

Ах, да, вы пока еще не знакомы с этим замечательным человеком.

Ну ничего, вскоре вам придется с ним познакомиться.

Так вот текла и пенилась там, в Голте, жизнь – благополучная, сытая, можно сказать, даже радостная.

А параллельно с ней, с этой радостной жизнью, в нескольких километрах от нее, пересекаясь и не пересекаясь, текла другая…

Нет-нет, не жизнь…

В нескольких километрах от этой радостной жизни царствовала… смерть.

Царство смерти

Осенью 1941-го на территории Транснистрии скопилось около 440 тысяч евреев. Из них уничтожено было 73,5 %, более 320 тысяч. В живых остались примерно 120 тысяч, в основном на севере, в гетто Могилева, Тигины, Балты.

Первый «конвой» одесских евреев – 9000 человек – пригнали в Богдановку в конце ноября 1941-го и разместили не в названном этим именем селе, а на территории соседнего с ним свиносовхоза. Удобство этой территории заключалось в том, что был там забор из колючей проволоки и два десятка свинарников…

Ну чем не гетто?

К приходу одесситов там находилось около 28 тысяч евреев, пригнанных из Бессарабии и Буковины. Правда, почти половина них уже умерла, и все они, мертвые и живые, почти не отличавшиеся от них, заполняли свинарники.

Туда же втиснулись и евреи Одессы, пригнанные из Дальника.

Пищи не было никакой, и попытка добыть кочан капусты у подходивших иногда к забору местных жителей заканчивалась расстрелом. Многие замерзали, другие гибли от голода, третьи умирали от тифа.

Жандармы, охранявшие гетто, боялись прикасаться к трупам, а сами евреи были слишком слабы, чтобы хоронить своих близких. И только обезумевшие матери вгрызались окровавленными ногтями в мерзлую землю, чтобы хоть горсткой этой земли укрыть своих уснувших навеки кровинок.

Префект Исопеску был не робкой души человек. Но и он, посетив однажды свиносовхоз, пришел в ужас – что делать со всей этой массой?

И тут неожиданно он узнает, что гонят сюда еще 40 тысяч жидов из Одессы!

Пылая справедливым гневом, Исопеску пишет Алексяну:

ИЗ ПИСЬМА ИСОПЕСКУ

Тирасполь, 13 ноября 1941 г.

Имею честь доложить.

На сегодняшний день в Богдановке находятся 18 000 жидов, запертых в свинарниках, где едва умещались 7000 свиней.

Местный примарь и руководитель свиносовхоза пришли в отчаянье, так как им стало известно, что в дороге еще 40 000 жидов из Одессы.

Свинарники не могут вместить всех жидов, и те, которые наружи, убивают тех, которые внутри, чтобы занять их место.

Полицейские и жандармы не успевают закапывать трупы, и, поскольку воды Буга используются для питья, очень скоро по всей округе может распространиться эпидемия. Большинство жидов здесь больны туберкулезом и страдают от тифа и дизентерии.

Для того чтоб зараза не распространилась, я прошу вас срочно дать указание не присылать сюда больше жидов.

Префект, лт. кол. Исоп.

Хамское, надо сказать, послание.

Без обращения: «Господин профессор» и прочее…

Без выражения преданности в конце: «Искренне Ваш…» или чего-либо подобного. Просто: «Префект» и закорючка вместо имени отправителя.

И все же это письмо, несмотря на его чудовищную сущность, дает нам бесценный фактический материал и право утверждать, что после бойни на Дальнике в Транснистрию угнали около 50 тысяч евреев Одессы.

Не 12, и не 15, как утверждают некоторые историки, а 50!

Исопеску, правда, называет цифру 49: вначале 9 тысяч жидов, а затем еще 40.

Но это лишь те, кто добрался живым до Богдановки, а угнали наверняка больше, гораздо больше.

Алексяну на письмо не ответил.

К средине декабря все 40 тысяч притащились в Богдановку и были, как сказано, загнаны за колючую проволоку свиносовхоза.

О том, что произошло с ними дальше, есть много различных свидетельств, но самым достоверным, на наш взгляд, является докладная записка Одесского обкома партии, подписанная товарищем Колыбановым. [Партийный архив Одесского обкома партии, ф. II, оп. II. д. 52.]

Мы называем этот документ «Сказкой о мирных советских гражданах».

Сказка о мирных советских гражданах

Докладная записка посвящена «жертвам фашистских оккупантов на территории области» и, следовательно, должна была бы вести речь о сотнях тысяч евреев, уничтоженных оккупантами.

Ан нет!

О евреях в записке как раз нет ни слова.

Речь в ней идет только о… «мирных советских гражданах».

Но сначала несколько слов о человеке, подписавшем эту записку, о товарище Колыбанове.

С товарищем Колыбановым вы уже познакомились.

Это тот самый Анатолий Колыбанов, достаточно молодой еще, 40-летний рыжий детина, бывший чекист, не сумевший закончить даже рабфак, который во время осады города был фактически полным хозяином области – первым секретарем обкома.

Именно он, Колыбанов… по заданию партии, конечно!.. превратил Одессу в «Мышеловку».

И, как следствие этого, именно он несет личную ответственность за гибель евреев Одессы и, в частности, за уничтожение тех, кто после бойни на Дальнике остался в живых и был угнан в Богдановку.

Тогда, в октябре 1941-го, как вы уже знаете, Колыбанов «драпанул» из Одессы и всю войну «ковал победу» в глубоком тылу, в Казани.

Весной 1944-го он вернулся к своим обязанностям и по совместительству занял пост председателя Областной комиссии по расследованию злодеяний, повторив «цирковое сальто» Шверника, превратившегося из председателя «Совета по эвакуации» в председателя ЧГК.

Для проведения «расследования злодеяний» Колыбанов отправился на место их «совершения», в Богдановку, во главе весьма авторитетной комиссии, включавшей и следователей МГБ, и судебно-медицинских экспертов, и даже специально прибывшего из Москвы члена ЧГК – академика Трайнина.

Результаты работы комиссии в виде вышеуказанной докладной на 55 листах были представлены 31 декабря 1944 года в ЧГК.

Трудно сказать, как повлияло на членов комиссии то, что пришлось лицезреть им в разрытых захоронениях Богдановки. Но основные «претензии» их к оккупантам, на удивление, оказались связаны с грабежом и с так называемой «румынизацией» Одессы и области.

Докладная, естественно, в ярких красках рисует и пытки, которым подвергались «мирные советские граждане», и, чтобы не было уж никаких сомнений, перечисляет национальности этих граждан: русские, украинцы и молдаване.

Но вот наконец и раздел, касающийся собственно уничтожения.

Вот тут наверняка, речь пойдет о евреях.

Но нет, евреи и здесь не упоминаются.

Впрочем, так это было в те дни во всех официальных документах, во всех газетных статьях и даже… на удивление!.. в протоколах опросов свидетелей.

Очевидцы убийств, в большинстве своем полуграмотные сельские бабушки и деды, в своих свидетельствах всегда вместо привычного им слова «еврэи» или «жиды» употребляли его эвфемизм – «мирные советские граждане».

Случалось, что нееврейская национальность этих «граждан» даже особо подчеркивалась. Так, среди опознанных трупов фигурируют рабочие одесского порта братья Петр и Михаил Емельяновы, рабочие мельницы Григорий и Анна Колесниковы, студент Василий Горячев, инженер Петр Сологуб…

И ни одного еврейского имени, ни одной еврейской фамилии.

В числе 54 тысяч уничтоженных – ни одного еврея…

А вот в списке погибших, составленном Леней Дусманом, совсем другие имена и другие фамилии[82].

Особенно нас поразила фамилия Пекер.

В Богдановке были убиты четверо детей по фамилии Пекер: 13-летний Мишка, 10-летний Семка, 8-летняя Ханци и 2-летний Моничка.

Рядом с этими детскими именами мы не увидели ни одного взрослого по этой фамилии Пекер.

Как добрались они, эти четверо, до Богдановки?

Кто нес на руках всю дорогу двухлетнего Моничку?

Неужели тринадцатилетний брат его, Мишка?

Да, наверное, Мишка.

Наверное, Мишка нес Моничку всю дорогу.

И донес до конца. Сохранил, не дал умереть, от голода, от болезни.

Уберег от приклада конвойного.

А дальше не смог.

И так, с маленьким Моничкой на руках, ведя за собою Семку и Ханци, пошел на смерть к Богдановской Яме, где происходило убийство.

В списке Дусмана у имени Монички помета: «расстрелян».

Но нет, вряд ли на Моничку стали бы тратить пулю.

Скорей всего, Мишка не выпустил брата из рук.

Скорей всего, вместе с ним стал на колени у края Ямы и, получив пулю в затылок, вместе с ним скатился в горевший на ее дне костер.

Мир праху твоему, брат наш Мишка…

Но почему, скажите на милость, евреев нужно было называть «мирными советскими гражданами»?

Что в этом слове – «евреи» – такого крамольного?

Почему полуграмотные сельские бабушки и деды, для которых гораздо привычнее слово «еврэи» или «жиды», все, как один, называют погибших «мирными советскими гражданами»?

Но если абстрагироваться от этого лицемерного эвфемизма, то докладная Колыбанова производит довольно серьезное впечатление, и все приведенные в ней факты, видимо, подлинны. Но кроме этого, нам посчастливилось изыскать в архивах еще несколько уникальных документов.

Это не результаты расследований комиссий и не свидетельства очевидцев трагедии. Это свидетельства самих жертв!

Свидетельства евреев, побывавших на дне Богдановской Ямы.

Вы спросите, как это возможно?

Как могли они выжить?

Они выжили потому, что были «мортусами».

Мортусы как свидетели обвинения

Мортусы…

Какое мрачное слово…

Во время свирепствовавшей в средние века чумы по городам Европы разъезжали целые команды мортусов, задачей которых было собирать валявшиеся на улицах трупы.

Прохожие обходили их стороной. Завернутые в черные просмоленные плащи, мортусы вызывали мистический ужас и были действительно опасны – прикасаясь к зараженным чумой трупам, они становились источником смертельной заразы.

В Богдановке роль мортусов выполняли евреи.

Самые молодые и сильные: 127 мужчин, 49 женщин и одна 15-летняя девочка по имени Эстер.

Мужчины, стоя по колено в крови на дне Богдановской Ямы, должны были стаскивать с обрыва застрявшие там трупы и сбрасывать их в костер, а женщинам была назначена другая, еще более ужасная… если это возможно!.. «работа».

Большую часть мортусов в конце концов расстреляли, но некоторые остались в живых и дали свидетельские показания.

В нашем архиве два таких свидетельства.

Одно из них принадлежит 32-летнему Филиппу Климову, другое – 34-летней Мане Фельдман.

Читая эти свидетельства, данные в мае 1944 года, когда пепел костра на дне Богдановской Ямы еще не совсем остыл, испытываешь такой ужас, как будто бы сам стоишь по колено в крови на этом дне или же сам горишь на этом костре.

Мы постараемся оградить вас, друзья, от этого тягостного ощущения и рассказать о происходившем отстраненно, елико возможно, конечно.

Но прежде чем начать рассказ, мы хотим познакомить вас с еще одним свидетелем. Он не был евреем и не был мортусом в полном смысле этого слова, но мы считаем его таковым.

Имя этого 34-летнего мужика, украинца по национальности, Карп Шевчук.

Родился он и прожил всю свою пьяную жизнь в селе Богдановка, а во время оккупации занимал должность заведующего хозяйством свиносовхоза, заменяя бежавшего в тыл директора и являясь, de facto, хозяином… нет, не свиносовхоза, а чудовищного лагеря уничтожения, расположенного на территории свиносовхоза.

Это именно о нем, о Карпе, упоминал Исопеску в своем письме к Алексяну: «Местный примарь и руководитель свиносовхоза пришли в отчаянье, так как им стало известно, что в дороге еще 40 000 жидов из Одессы…»

Будучи «руководителем» свиносовхоза, Карп сотрудничал с оккупантами, и только немного странно, что после освобождения Транснистрии этот самый Карп «пошел на повышение» и стал директором настоящего свиносовхоза, запустив в очищенные от евреев свинарники, как и положено, свиней.

Свидетельство Карпа поистине уникально.

Уж он-то, Карп, доподлинно знал, «как это все там было».

«Выселить с треском!»

Итак, 18 декабря 1941 года 40 тысяч евреев Одессы, после полутора месяцев пути, притащились в Богдановку и были загнаны за колючую проволоку свиносовхоза.

Теперь здесь скопилось уже до 80 тысяч жидов, и домнуле Исопеску не имел ни малейшего представления, что с ними делать. Немцы, как сказано, «принимать» их на свою территорию отказывались, но в конце концов, войдя в положение румын, предложили помочь им «решить проблему на месте».

И вот 18 декабря 1941-го, в тот самый день, когда в Богдановку пришел последний конвой с Дальника, туда же прибыли немецкие «гости» – один какой-то высокий чиновник и два эсэсовца.

Это необычайное событие вызвало много споров в селе: одни утверждали, что немцы прибыли на «легковушке», а другие клялись, что своими глазами видели «маленький немецкий самолет». Хотя какой «самолет» в заснеженном селе Богдановка, не имевшем не только аэродрома, но даже железнодорожной станции?

«Гостей» со всем почетом встретила местная власть: заместитель префекта Аристидо Пэдуре, начальник жандармов плутонер Николае Малинеску, ну и «руководитель» – Карп Шевчук.

Эсэсовцы действовали, как вы понимаете, в полном соответствии с методикой Адольфа Эйхмана – провели осмотр территории, сделали несколько снимков и зарисовок и на восточной окраине села обнаружили огромное урочище, круто спускавшееся к Бугу.

Урочище звалось Богдановской Ямой.

Это по-русски, а на румынском еще круче: «Garla Marе».

Отличное место!

Ничуть не хуже, чем Бабий Яр в Киеве, Дробицкий в Харькове или противотанковые рвы – в Одессе, на Дальнике, и в Мариуполе, у агробазы товарища Петровского.

Прошел еще день, и в Богдановку на нескольких каруцах прибыл отряд убийц.

Товарищ Колыбанов в своей докладной указывает, что отряд состоял из 60 немецких колонистов и командовал ими немец по фамилии Гегель. То же самое утверждает и «руководитель» Карп Шевчук.

А вот Жан Анчел считает, что отряд состоял из местных украинцев.

При всем нашем уважении к Анчелу, в данном случае мы все-таки склонны верить Колыбанову и тем более Шевчуку, который по долгу службы вынужден был заниматься устройством приезжих.

Невольная ошибка Анчела, видимо, вызвана тем, что немецкие колонисты были, на самом-то деле тоже «местными». В Одессе их насчитывалось более семи тысяч, а в поселениях около 150 тысяч.

Первые немецкие поселения, Гросс и Кляйн Либенталь, возникли еще в XIX веке, при Дюке де Ришелье, на землях, купленных российской казной у графа Потоцкого. За сотню прожитых здесь лет немцы обрусели, но вместе с тем не потеряли своей национальной специфики, сохранили язык, религию.

Немецкие села были богаты и славились своими добротными кирпичными домами под красными черепичными крышами, так выгодно отличавшимися от крытых пожухлой соломой украинских мазанок. Славились своей чистотой и особыми молочными продуктами. В жаркие летние дни заботливые одесские мамочки имели обыкновение вывозить своих «вундеркиндов» – Моничек, Боричек, Олечек – «на поправку» в Гросс-Либенталь, где полногрудые немецкие фрау сдавали им «циммеры» с полным пансионом, не проявляя при этом ни антисемитизма, ни явных антисоветских настроений.

Да и вообще, о каких антисоветских настроениях могла идти речь – ведь многие из этих немцев выросли при советской власти, были членами партии и занимали достаточно высокие посты?

Но грянула война, а с ней и первые невероятные победы Гитлера, и что-то вдруг изменилось, что-то проснулось, что ли…

Те самые немцы, которые еще вчера были членами партии и с пеной у рта славили Сталина, сегодня стреляли из окон по отступающей Красной армии и встречали захватчиков хлебом-солью.

Об этих прискорбных фактах доложил командующий Южным фронтом генерал Тюленев[83].

БОЕВОЕ ДОНЕСЕНИЕ

3 августа 1941 г., 21 час 55 минут

Совершенно секретно

Штаб Южного фронта, Вознесенск

Ставка Верховного командования,

тов. СТАЛИНУ, тов. БУДЕННОМУ

1. Военные действия на Днестре показали, что немецкое население стреляло по отходящим нашим войскам.

2. Установлено также, что вступающие немецко-фашистские войска в немецкой деревне 1 августа 1941 г. встречались с хлебом-солью.

3. На территории фронта имеется много населенных пунктов с немецким населением.

Просим дать указания о немедленном выселении неблагонадежных элементов.

Резолюция Сталина: «Товарищу Берия. Надо выселить с треском. И. Ст.»

Помета:«Наркому доложено [подпись неразб.] 25.8.41».

Генерал Тюленев настаивает на необходимости немедленной депортации немцев-колонистов.

Пристрастие Сталина к депортациям хорошо известно.

Впервые он занялся этой захватывающей игрой в 1928-м, и за 25 лет, с 1928-го по 1953-й, провел более 100 депортаций. Согнал с насиженных мест и перегнал с юга на север и с севера на юг около 14 миллионов человек!

Насильственные депортации стали символом абсолютной власти Сталина.

В 1939-м, после начала Второй мировой войны, число депортаций увеличилось. Из Латвии, Эстонии и Литвы, из Бессарабии и Северной Буковины, из аннексированной Польши день за днем шли на восток десятки-сотни так называемых «спецэшелонов», забитых «социально опасным элементом», в том числе и еврейскими беженцами, отнесенными к этому самому «элементу».

Так это будет продолжаться всю войну и после войны, до марта 1953-го, когда все еще всесильный вождь, видимо, пожелал депортировать евреев, изрядно поднадоевших ему за эти годы. И он, несомненно, выполнил бы это свое желание, если бы еврейский Бог в последнюю минуту не устроил ему маленький «Пурим-шпиль».

Мы не будем здесь затрагивать больную тему правомерности сталинских депортаций, тем более, что правомерность каждой из них различна и требует особого исследования.

Нас в данном случае интересует только один вопрос: почему, несмотря на требование генерала Тюленева, из Одессы и сопредельных ей немецких колоний не была произведена депортация немцев-колонистов?

Вопрос интересный.

А вот и ответ.

Шифрограмма Тюленева попала к Сталину 3 августа 1941-го, была им наверняка сразу прочитана и снабжена резолюцией: «Товарищу Берия. Надо выселить с треском. И. Ст.».

Резолюция Сталина – это приказ!

Приказ, в полном смысле этого слова.

И не важно, что он не отмечен номером, не оформлен в виде какого-нибудь постановления ЦК и не скреплен какими-нибудь подписями.

И если бы этот приказ был выполнен, то часть евреев Одессы… хотя бы часть!.. осталась в живых.

Но приказ не был выполнен!

Как могло это произойти?

Ведь мы привыкли считать, что все, абсолютно все приказы Сталина, какими бы абсурдными они не казались, выполнялись неукоснительно.

Так что же произошло в этом случае?

Обратите внимание не помету:

«Наркому доложено [подпись неразб.] 25.8.41».

Значит этот приказ попал к Лаврентию Берия только 25 августа 1941-го!

И только 31 августа 1941-го вышло постановление ЦК «О немцах, проживающих на территории Украинской ССР», предписывающее «состоящих на учете немцев-колонистов арестовать, а остальных мобилизовать в стройбаты и передать НКВД для использования в восточных областях СССР».

Но «наших» немцев-колонистов это уже не касалось.

Время было упущено.

Вся эта территория была уже в руках убийц.

Но как, скажите на милость, могла произойти такая непростительная задержка?

Нигде, ни в каких архивах мы не нашли ни единого слова об этом.

На бланке шифрограммы генерала Тюленева, рядом с пометой о передаче приказа наркому, подпись, как будто намеренно, неразборчива.

Неужели действительно где-то в секретариате Сталина скрывался предатель?

Зондеркоммандо «Rusland»

Приказ Сталина не был выполнен.

Немцы-колонисты не были «выселены с треском», а совсем наоборот, продолжали здравствовать в своих почти не задетых бомбежками селах и встретили освободителей с энтузиазмом.

Тем более что командующий 11-й германской армией генерал фон Шоберт сразу же объявил, что все местное население находится под его опекой.

В этом даже не было ничего необычного: гитлеровская Германия все годы своего существования поддерживала связь с этническими немцами, живущими за ее пределами, так называемыми «фольксдойче».

Кстати, как говорят, честь изобретения этого термина – «Volksdeutsche», – принадлежала самому Гитлеру.

Для связи с фольксдойче в феврале 1937-го было создано даже специальное управление СС – «Фольксдойче Миттельштелле», сокращенно «VoMi», во главе которого был поставлен прославленный летчик Первой мировой – обергруппенфюрер Вернер Лоренц.

«VoMi» проводило усиленную идеологическую обработку фольксдойче, поддерживало их материально и использовало в своих целях. Так было в Австрии, в Чехословакии, в Польше. И именно «VoMi» в 1939-м, после подписания германо-советского «Договора о дружбе и границах», занималось вопросами «обмена населением».

Статус фольксдойче, проживающих в Транснистрии, обсуждался 30 августа 1941-го на совещании в Тигине, где по требованию генерала Хауффе им были предоставлены особые привилегии. И уже 11 сентября 1941-го сюда прибыла специальная часть «VoMi» – Зондеркоммандо «SK-R» или, если хотите, Зондеркоммандо «Rusland».

Во главе этой команды стоял штандартенфюрер Хорст Хоффмайер. Тот самый герр Хоффмайер, который украшал своим присутствием «светские» приемы домны Летиции Исопеску.

Хорст Хоффмайер и сам по себе был весьма «интересным» человеком.

Вот одна пикантная подробность из его биографии: осенью 1939-го он принимал участие в работе советско-германской комиссии, которая в соответствии с подписанном между союзниками «Конфиденциальном протоколе» занималась обменом населения между зонами оккупации.

В процессе этой работы он активно сотрудничал с представителем от СССР Литвиновым. Оба они, герр Хоффмайер и товарищ Литвинов, делали одно и то же дело, и все было бы хорошо – обмен населением проходил бы без всяких эксцессов, если бы не евреи…

Евреи, о которых ни словом не упоминалось в «Конфиденциальном протоколе», были как кость в горле. Герр Хоффмайер всеми силами старался переправить «этих жидов» в зону советской оккупации, а Литвинов, наоборот, всеми силами старался их туда не пустить и даже, если они каким-то образом просачивались, «толкнуть» обратно.

Так что в те давние дни в Варшаве «еврейский вопрос» доставлял Хоффмайеру немало забот. Но ничего, теперь в Транснистрии он сможет решить его «окончательно».

Штаб Зондеркоммандо «Rusland» расположился в поселении Ландау, и герр Хоффмайер развернул бурную деятельность. Он нагло вмешивался во все вопросы управление Транснистрией, выделяя особенно то, что касалось евреев.

Всю территорию Транснистрии, занятую немецкими поселениями, он разделил по германскому образцу на четыре региона с центрами в поселениях Ландау, Сельц, Гросс-Либенталь и Хоффнунсталь, румынских префектов выгнал, и вместо них поставил своих, население переписал и тех, кто был признан фольксдойче, снабдил особыми охранными грамотами и стал выдавать им «паек» – водку, шоколад, сигареты…

И наконец, самое главное: всех способных носить оружие – порядка 5000 человек – мобилизовал в свою Зондеркоммандо «Rusland».

Зондеркоммандо «Rusland» тоже была организована по типу немецких Зондеркоммандо СС, с одним лишь отличием – она подчинялась «VoMi» и получала от «VoMi» форму, оружие и поистине изуверскую идеологию.

Страстно желая приблизиться к «настоящим немцам», солдаты этой Зондеркоммандо убивали евреев с еще более страшной, звериной жестокостью, особенно удивительной тем, что она была направлена против хорошо знакомых им людей – соседей, товарищей, коллег.

Убийство евреев Одессы в Богдановской Яме было не первым убийством фольксдойче. До этого в своих родных селах они успели уже расправиться и с коммунистами, и с советскими служащими, и просто с людьми, которые были им не по нраву. Потом была Богдановка.

А после Богдановки еще пять страшных месяцев, до мая 1942-го, день за днем они продолжали убивать пригоняемых в Транснистрию одесситов.

История Зондеркоммандо «Rusland» завершится весной 1944-го, когда Красная армия приблизится к границам Транснистрии.

В эти дни закончится и преступная жизнь ее командира, теперь уже бригаденфюрера Хорста Хоффмайера.

То ли сам он «поставил точку», то ли преданные ему фольксдойче постарались – неизвестно. Неизвестно и где это произошло: то ли в Транснистрии, то ли в Румынии, в Крайове, куда он успел сбежать…

Сами фольксдойче тоже сбежали.

С семьями и со всем награбленным барахлом на специально организованных обозах через Польшу в Германию. Те, кто оказался в Восточной зоне оккупации, были «возвращены» на родину, и судьбе их не позавидуешь. А попавшие на Запад растворились в своем народе, народили детей, внуков и правнуков, которые и не знают, что деды их и прадеды были когда-то не «настоящими немцами», а только фольксдойче в далекой, давно исчезнувшей стране, носившей имя «Транснистрия».

И уж, конечно, не знают ни внуки, ни правнуки, что где-то, в этой Транснистрии, было когда-то, а может быть, есть и сегодня такое село – Богдановка, на окраине которого в глубокой Богдановской Яме покоится пепел десятков тысяч детей, убитых их дедами и прадедами.

«Праздник Милосердия»

Убийство в Богдановской Яме началось в воскресенье, 21 декабря 1941-го.

Большими группами евреев погнали в насаженный около Ямы парк – белый и праздничный, как могут быть праздничными деревья, ветви которых укрыты легким покровом снега. Здесь их заставили раздеться и строго предупредили, что одежду следует складывать аккуратно.

И они разделись.

И аккуратно сложили грязные свои отрепья.

И застыли в каком-то безмолвном недоумении…

Мороз достигал 20 градусов, шел снег, а они – мужчины, женщины, дети – стояли нагие, почти касаясь друг друга и…

…И не чувствовали ничего.

Ни холода, ни своей наготы.

Они были уже по ту сторону черты. По ту сторону жизни.

Убийцы врезались в эту ледяную толпу и с дикими криками погнали первую десятку к обрыву.

«Шнелль, шнелль!»

Быстрее! Быстрее!

Ближе к обрыву! К Яме! На край!

И на колени! Всем на колени!

Не оборачиваться! Не обо-ра-чиваться!

Залп… и пуля в затылок каждому.

И все, стоящие на коленях на самом краю обрыва, скатываются по его склону в горящий в глубине костер.

У нас нет фотографии расстрела в Богдановской Яме, но так было везде, на всей оккупированной территории, в полном соответствии с дьявольской методикой Эйхмана. Везде убийцы стреляли в затылок евреям, стоящим на коленях у края заполненного трупами рва…

Но вот к обрыву уже бежит вторая десятка.

«Шнелль, шнелль!»

На край! На колени!

Не оборачиваться!

Сейчас прогремит залп.

Но нет…

Что-то, кажется, произошло, что-то случилось, там, в этом белом парке. Ледяная толпа всколыхнулась, и из нее вдруг выскочил абсолютно голый мужчина. Смешно подкидывая длинные худые ноги, он мчался куда-то в покрытые снегом поля. Убийцы бросились за ним…

Выстрел… Крик…

И вот уже на снегу скорчилось молодое красивое тело, и горячее алое пятно отделяет его безжизненную белизну от сверкающей белизны снега.

Убийцы глядят равнодушно – это белое тело на белом снегу теперь их уже не интересует.

Они повернули назад, к Яме.

Спешат.

Каждый обязан убить за день 160 жидов, а все они вместе – не менее 10 тысяч. Вы, наверное, удивитесь, но в пяти крематориях Освенцима сжигали за сутки меньше – около 9 тысяч.

К концу первого дня фольксдойче были измучены, казалось, не меньше своих жертв и стали проявлять явные признаки безумия.

Обеспокоенный Исопеску приказал подкатить к Яме бочонок с вином.

И правильно сделал.

Потому что, упившись вдрызг, фольксдойче повеселели и даже устроили между собой соревнование: кто больше?

Убийство продолжалось три дня: 21, 22 и 23 декабря 1941 года.

За эти дни было уничтожено около 30 тысяч.

На территории свиносовхоза оставалось еще столько же.

И вдруг… бойня прекратилась…

Утром 24 декабря евреев, не спавших всю эту долгую ночь в ожидании смерти, погнали не к месту убийства, а ближе к Бугу, туда, где урочище свертывается в гигантскую петлю. Там, в глубине урочища, их заставили строить вал, нечто типа плотины.

Плотина должна была перекрыть Яму – с тем, чтобы кровь убитых не стала стекать в Буг.

Посмотрите на план Богдановской Ямы, подготовленный комиссией Колыбанова, – рядом с местом сожжения трупов обозначена плотина, построенная будущими трупами.

За строительством надзирали румынские жандармы, поскольку фольксдойче еще вчера вечерком свалили – разъехались по своим селам.

И немудрено – ведь сегодня Сочельник!

Канун великого праздника Рождества Христова!

Да-да, именно в честь Рождества Христова и было прекращено убийство.

Рождество – это особый праздник.

Праздник Милосердия.

И не важно, какую религию исповедует человек.

Рождество – это символ общечеловеческой морали.

В Рождественские дни нельзя убивать.

В Рождественские дни нельзя бросать живых младенцев в горящие костры.

А до Рождества?

А после?

Мы не знаем, какую религию исповедовали убийцы из Зондеркоммандо «Rusland», но, видимо, и для них Рождество было свято.

В Сочельник фольксдойче покинули Богдановку.

Затихли выстрелы.

Замолкли крики.

Вернулась особая, воспетая поэтами, рождественская тишина.

Закружил, завеял рождественский снег и, словно стыдясь содеянного людьми, прикрыл разверстую пасть Богдановской Ямы.

К полудню снегопад прекратился, и к Яме на розвальнях подкатил Исопеску. Он был в гражданском и, как обычно, «в подпитии». Дорогая доха доходила ему до пят, а мерлушковая качула съехала на самые брови.

С трудом выбравшись из низких саней, подполковник подошел к обрыву и долго обозревал Яму, всматриваясь в присыпанные снегом трупы.

А потом вынул из кармана новенькую немецкую «лейку» и сделал несколько снимков – будет чем потешить друзей-приятелей, да и начальству показать не вредно – может, это поможет наконец получить чин полковника.

Ну, все. Пора возвращаться.

Домна Летиция еще утром предупредила «не задерживаться сегодня на работе» – к трем часам им нужно успеть в Храм, на Рождественскую службу. Слезы наворачиваются на глаза, когда батюшка Ион Серву заводит: «Яко с нами Бог…» А потом они поедут домой и, когда загорится первая звезда, зажгут лампадку перед иконами и сядут за праздничный стол. Будет много «гостей»: герр Хорст Хоффмайер приглашен и батюшка тоже. Летиция сама готовила угощение. Эти жидовки, что ей прислали, ни черта не умеют, ни поросенка зажарить, ни мак на кутью как следует растереть.

Праздничный ужин удался. И на следующий день они продолжали жрать и пить в честь Рождества Христова. И на второй день. И на третий…

В один из таких пьяных дней Исопеску прокатил «гостей» до Богдановки и с гордостью показал им местную достопримечательность – Яму, полную обнаженных трупов.

Четыре дня праздновали Рождество в Транснистрии.

В эти дни и в Одессе был праздник.

Впервые за двадцать лет – в советское время это было запрещено.

По приказу примаря Пыньти в свободную продажу «выбросили» 129 тонн хлеба, 10 тонн вермишели и 2 тонны халвы!

Да что там вермишель и халва, с 24 декабря 1941-го по хлебным карточкам – талон «А» – стали выдавать… мясо, жаль только, что неизвестно – свинину или конину…

Город наполнился звоном колоколов.

Этот радостный будто бы звон до смерти пугал евреев, напоминая им те давние времена, когда под такой же радостный звон здесь зверствовали погромщики. Но нет, на сей раз речь о погроме не шла.

Ну, действительно, сколько жидов могла пришибить толпа?

Сотню? Две сотни? Пять сотен?

К тому ж за советское время эта толпа еще и квалификацию растеряла…

Н-е-е-т, речь теперь шла о десятках, о сотнях тысяч.

Так что колокола не имели никакого касательства к убийству.

Колокольный звон действительно возвещал о празднике Рождества.

Больше всех Рождеству радовались дети.

Нет-нет, конечно, не жидовские, а другие, нормальные.

Веселыми стайками они сновали по улицам, стучались в дома к незнакомым добрым людям и тоненькими голосами пели спешно выученные колядки: «Мир и радость, мир и радость ныне всем. Мир и радость в каждом сердце, в каждом сердце – Вифлеем».

И растроганные добрые люди одаривали детей довоенными конфетами-подушечками и домашними коржиками из кукурузной муки.

А в здании муниципалитета на Николаевском бульваре примарь Пыньтя устроил настоящую елку с Дедом Морозом и Снегурочкой.

Вход разрешен был, конечно, только детям из новой одесской элиты, но и нескольких бедных и убогих пригласили.

Как же без бедных-то и убогих в праздник Милосердия?

Сама принцесса Кантакузино, проявляя милосердие, раздавала им подарки.

А губернатор Алексяну, который как раз в эти дни перебрался из Тирасполя в Одессу, в честь Рождества выпустил из тюрьмы 218 грабителей и убийц, чтобы они могли встретить праздник в кругу семьи.

Четыре дня во всем мире длился праздник.

Четыре дня звенели бокалы баккара во дворце графа Воронцова, где губернатор Алексяну праздновал новоселье.

Четыре дня провели в кругу семьи грабители и убийцы.

Четыре дня одесские дети, как в добрые старые времена, пели колядки и лакомились конфетами-подушечками и коржиками из кукурузной муки.

Четыре дня, ожидая погрома, дрожали по своим подвалам, развалкам и антресолям последние оставшиеся в живых евреи.

А их братья в Богдановке все эти четыре дня в глубине Богдановской Ямы, утопая в буром, от крови, снегу, строили плотину.

Судьба подарила им еще четыре дня жизни с тем, чтобы они могли достроить эту плотину. С тем, чтобы завтра, когда, получив пулю в затылок, они скатятся в горящий костер, их теплая живая кровь не стала стекать в Буг…

Но вот и закончились эти четыре дня.

Закончился праздник любви и милосердия.

Зондеркоммандо «Rusland» вернулась в Богдановку.

Остались только мортусы

Зондеркоммандо «Rusland» вернулась в Богдановку 28 декабря 1941 года.

И все началось снова.

«Шнелль, шнелль!»

К обрыву! Ближе! На самый край…

И, как планировалось, к 31 декабря «работа» была закончена.

Правда, еще две недели, до 15 января уже нового 1942 года в Богдановской Яме были слышны одиночные выстрелы и крики, но тоже одиночные.

А потом наступила тишина, потому что остались там только трупы.

Безмолвные трупы 50 тысяч евреев Одессы.

А еще там остались мортусы.

Мортусы, которые сжигали трупы.

Трупы своих матерей. Трупы своих детей.

Война – дело жестокое.

Но даже жестокость войны имеет свои законы.

В Богдановке законов не было.

Ни военных. Ни человеческих.

В Богдановке можно было ВСЁ – ограбить, изнасиловать, убить.

В Богдановке можно было продать «богатому» еврею грязный угол в свинарнике, убив перед этим лежащего в том углу другого еврея.

И самое страшное, на наш взгляд, с каким бесчувствием говорят об этом оставшиеся в живых мортусы.

Молодой человек, еврей: «23 декабря я попал в группу, идущую на расстрел. Всех нас поставили у оврага на колени, в это время подошел ко мне полицай и, узнав, что я парикмахер, вытолкнул меня. Мать, жена и мой 5-летний ребенок, остались там и были расстреляны. Меня же заставили бросать их трупы в овраг, где горел костер…»

Молодая женщина, еврейка: «26 декабря к нам в помещение зашли два охранника и взяли нас, четырех девушек, в отдельную комнату, где изнасиловали. Больше меня лично не брали, а Раю, которая была очень красивая, часто брали. Потом она заболела и умерла. Труп ее бросили в колодец…»

Владимир Ланковский, ставший впоследствии видным врачом, не был «мортусом» да и в Богдановке не был. Угнанный в Транснистрию из Черновцов, он вместе с отцом и братом попал в одно из северных гетто. Отец его был портным, и это дало им возможность, работая на местных крестьян, перебираться из села в село, из гетто в гетто и таким образом выжить.

Везде, где они побывали, были заборы из колючей проволоки, были свинарники, или коровники, или конюшни.

И в этих свинарниках, коровниках и конюшнях на смешанной с навозом соломе валялись мертвецы и корчились в бреду живые.

Единственным инстинктом этих «живых человеческих существ», утверждает Ланковский, был инстинкт самосохранения, низводящий их до уровня животного и не пропускавший в их исковерканное сознание страдание и смерть даже самых близких.

Мы позволим себе не согласиться с Ланковским.

Ведь был же в Богдановке одессит Мишка.

Не Мишка из песни: «Ты одессит, Мишка», а живой настоящий 13-летний еврейский мальчишка, который пошел на смерть, прижимая к себе двухлетнего Моничку и ведя за собою сестренку и брата.

Без них он, наверное, мог бы стать мортусом и остаться в живых.

Мортусы сжигали трупы.

Трупы своих матерей.

Трупы своих детей, братьев своих и сестер.

Слоями, слоями…

Слой соломы, слой месива, которое только что было живыми людьми.

И опять слой соломы…

День и ночь горели костры.

Жители села Богдановка видели эти багровые сполохи и задыхались от смрада. А самые предприимчивые светлыми лунными ночами пробирались к Богдановской Яме и, спустившись на дно, ворошили еще не остывший пепел, пытаясь найти в нем… золото.

И, говорят, находили.

Мародерство, оказывается, дело прибыльное.

Мортусы сжигали трупы.

Не все они останутся жить. Те, кто останется, покинет это проклятое место, уедет в чужие края, попытается забыть.

Но нет, везде и до самой смерти будет его преследовать зловещая тень Богдановски. Такое не забывается…

А в сентябре 1944-го сюда пожалует Областная комиссия по установлению злодеяний во главе с товарищем Колыбановым.

С неоценимой помощью директора свиносовхоза Карпа Шевчука и жителей села Богдановка комиссия найдет места захоронений, разроет их, пересчитает трупы и назовет их «мирными советскими гражданами».

Гость из прошлого

Несколько лет назад мы провели две недели в Будапеште.

Целью этого визита был поиск следов нашего давнего «знакомца» штурмбаннфюрера Вильгельма Хеттля. Вы, наверное, знаете, о ком речь, если случалось читать нашу книгу: «Жизнь, поставленная на перфокарту».

В один из дней мы оказались в старой еврейской синагоге на улице Равва, где приютился музей Холокоста, и долго петляли по лабиринту его темных залов.

День был солнечный, жаркий, красавец Будапешт буквально кипел туристами, а здесь было холодно и абсолютно пусто.

Казалось, что, кроме нас двоих, в музее нет ни души, только знакомые лица убийц пугают нас, вспыхивая неоном на стенах.

И вдруг неожиданно рядом с нами возник еще один посетитель.

Как оказалось, он долго шел за нами по лабиринту, но мы, погруженные в свои детские воспоминания, просто его не заметили.

А он нас заметил.

И не только заметил, но даже вслушался в разговор, который вели мы между собой по-русски. Он понял, что мы приехали из Израиля, но родились в Одессе и пережили там оккупацию.

Одесса!

Вот что, оказывается, его поразило и побудило к нам обратиться.

Этот, возникший как будто бы из ниоткуда, единственный посетитель оказался молодым человеком лет 25-ти. Рыжеватый блондин, с мягким розовощеким лицом и круглыми голубыми глазами, он говорил на странном для нашего уха устаревшем русском с явным иностранным акцентом.

Нет-нет, ничего угрожающего не было в его облике, но мы все же почувствовали себя неуютно.

Согласитесь, малоприятно, когда за вами следят и вас подслушивают!

Молодой человек попытался объясниться.

Дело, мол, в том, что его предки, в частности, дед и бабка, тоже родились в Одессе. Точнее, под Одессой, в одной из немецких колоний.

Сам-то он «настоящий немец». Он родился в Германии и сейчас приехал из Берлина с группой немецкой молодежи, изучающей Холокост.

Вот те раз!

Потомок «наших» фольксдойче, «настоящий немец», изучающий Холокост!

Такое нарочно не придумаешь!

Но где где конкретно родились его дед и бабка?

В Гросс-Либенталь? В Ландау?

Нет-нет, он не знает названия колонии. Дед только упоминал, что перед той, давней, войной была она расположена под Одессой.

И тут прозвучал наш вопрос: «А что рассказывал вам дед о той давней войне, об оккупации Одессы, о Транснистрии?»

Круглые голубые глаза потомка фольксдойче смотрели на нас доверчиво, и голос его не дрожал: «О войне? Ничего. Дед не участвовал в войне, хотя ему было тогда примерно столько же лет, сколько мне сейчас.

Дело в том, что немцы, войдя в их село в августе 41-го, сразу же депортировали всех фольксдойче в Германию.

Ух, это был «zeer shlechte» – ужасный путь! Они ехали много дней, на подводах, запряженных волами и нагруженных всем их имуществом. Шли дожди, и дорогу развезло. В Польше их обокрали…»

И тут он не пожалел нескольких непечатных слов в адрес «этих поляков».

Скажем прямо, мы были поражены.

Ведь все сходится: и обоз, и имущество, и Польша…

Только…

Только это не тот год!

Немцы не депортировали фолькдойче из Транснистрии в 1941-м!

Немцы вообще не депортировали фольксдойче!

«Вы не могли ошибиться? Быть может, все это было не осенью 41-го, а весной 44-го? Быть может, это была даже не депортация, а скорее, эвакуация? Бегство от наступающей русской армии?»

Мы уже начали нервничать.

А парень по-прежнему был абсолютно спокоен.

«Нет-нет! Все это было в 41-м.

Дедушка очень часто вспоминал эту историю.

И всегда особо подчеркивал год – 1941-й!»

Ну, что ж!

Мы не стали рассказывать изучающему Холокост потомку фольксдойче о Зондеркоммандо «Rusland», о свиносовхозе и о том жутком костре на дне Богдановской Ямы.

Да он бы, наверное, нам не поверил.

Как в такое можно поверить?

Между тем впереди замаячил свет. Мы вышли из лабиринта и оказались в маленьком садике музея.

Здесь потомка фольксдойче ожидала вся его группа. Обычные парни и девушки – туристы в застиранных маечках и шортах.

Увидев товарища, они стали подниматься с зеленой травы газона, где отдыхали вповалку. Взвалили на плечи свои огромные рюкзаки – видимо, торопились.

«Шнелль, шнелль!» — щебетали девушки, идя к воротам.

«Шнелль, шнелль!» — рычали фольксдойче тогда, в Богдановке…

Мы не успели попрощаться с нашим новым-старым знакомым.

Но, выходя из ворот, он вдруг обернулся и, растянув в улыбке мягкие губы, приветливо махнул нам рукой.

Потомок фольксдойче приветливо махнул рукой двум бывшим еврейским детям, которых дед его совершенно случайно не уничтожил тогда, в 1941-м, в Транснистрии.

Между-действие шестое: «Одесса была, есть и будет советской!»

Кровавый пес стучится в наши двери,

Стремится город солнечный занять.

Не быть в Одессе бешеному зверю,

В ее садах и парках не гулять!

Газета «Ворошиловский залп», 16 сентября, 1941

Сбывшееся пророчество

Одесса, последние дни августа 1941 г. До трагедии евреев осталось около полутора месяцев

Мы оставили Одессу в предыдущем между-действии 8 августа 1941-го, когда город был полностью окружен с суши, и единственной ниточкой, связывающей его с жизнью, было море.

С этого дня и начались те самые 73 дня, которые вошли в историю как «73 дня героической обороны Одессы», обороны, цель которой никак не касалась сохранения этого уникального города и, тем более, не касалась сохранения жизней его обитателей, а была обусловлена исключительно общим стратегическим контекстом войны.

Истекающий кровью город не давал возможности Гитлеру использовать его порт для подпитки рвущихся на восток германских дивизий и сковывал у своих стен большую часть румынских воинских сил.

На алтарь этой «героической обороны» одесситы положили десятки тысяч жизней на передовой и в тылу, если наш город в эти дни можно было назвать тылом.

Последние дни августа…

Последние дни августа в Одессе…

Тела, покрытые бронзой загара.

Желтая мякоть горячей пшенки во рту.

Херсонские арбузы, шаланды полные кефали…

Размечтались?!

Какие херсонские арбузы?

Какие шаланды? Какая кефаль?

Идет война!

Город бомбят днем и ночью.

Воздух пропитан желтой каменной пылью и удушающим запахом гари.

Пожухли каштаны.

Давно нет цветов на клумбах.

Стоит небывалая жара, а воды, как назло, нет.

Ни для тушения пожаров, ни для питья.

Одесса изнывает от жажды.

Румыны уже захватили Беляевку, и водонапорная станция, снабжавшая город водой из Днестра, прекратила работу.

На самом деле в Одессе всегда, с самого ее рождения, не хватало пресной воды: в окрестностях крепости Гаджибей, где дон Хосе де Рибас с милостивого соизволения матушки Екатерины «устроил» наш город, не было ни рек, ни озер.

Странный такой парадокс: вокруг, куда ни кинешь взор, искрящаяся на солнце манящая голубая вода – и нет ни глотка, чтобы утолить жажду. Возможно, что именно этот парадокс создавал то особое, можно сказать, мистическое чувство, которое испытывали одесситы к воде. Словно кочевники – жители пустыни, считавшие воду священным источником жизни.

Все градоначальники Одессы, начиная с Дюка де Ришелье, стремились дать городу воду, превратить его в зеленый оазис, засадить цветами, деревьями…

Вначале копали колодцы.

Только за один 1797 год на Молдаванке было выкопано 20 колодцев. Добытую из них воду развозили по городу на телегах, запряженных волами.

За каждое ведро воды наши прапрабабушки платили по 10–15 копеек.

Это было дорого: фунт мяса в те дни стоил 20 копеек.

Но вскоре на желтых морских обрывах обнаружились выбивающиеся из-под камней ручейки пресной воды.

Ручейки были названы фонтанами: Большой Фонтан, Средний, Малый…

Фонтаны были не очень обильны, но вода в них по вкусу была лучше колодезной, и об этой, колодезной, стали уже говорить презрительно: «Ах, это не фонтан!»

Прошло еще сто лет, и в 1853-м в Одессе наконец появился водопровод.

Его соорудил таганрогский купец Тимофей Ковалевский.

Символом этого первого водопровода стала 45-метровая водонапорная башня, украсившая обрыв Большого Фонтана.

Водопровод принес Ковалевскому славу. Но одесские хозяйки невзлюбили эту подаваемую насосами, «машинную», воду, да и количество ее было небольшим.

«Отцы города» приняли решение строить новый водопровод.

Обсуждались два возможных проекта.

Один из них базировался на местных глубинных водах и фактически представлял собой модернизацию водопровода Ковалевского, а второй предлагал пригнать воду из Днестра.

«Залить» днестровской водой город бралась некая бельгийская фирма, за которой стояли нешуточные деньги и громкие голоса немецких колонистов.

Да-да, вы угадали, именно тех, уже знакомых нам, будущих фольксдойче.

В те давние времена предки «наших» фольксдойче были богаты и мечтали еще и преумножить свои богатства за счет продажи под новый водопровод земельных участков, подаренных им когда-то императрицей.

За местную воду ратовали одесские сахарозаводчики и фабриканты.

«Какой вкус, – вопрошали они, – может быть у воды Днестра, текущей через Бессарабию и унавоженной свиньями Гросс и Кляйн Либенталь?

Кто защитит нас от занесенной с этой водой не дай бог холеры?»

Война шла не на шутку.

И, как мы слышали от наших бабушек, немалую роль в этой войне играла «еврейская карта» или, как тогда говорили, «бродские и высоцкие».

«Все эти бродские и высоцкие, – волновался Привоз, – можно подумать, у них печенка болит за нашу воду!»

Шуму было много, и «отцы города», побоявшись прослыть «бродскими и высоцкими», а может быть, и по какой другой, еще более «веской» причине, проголосовали за воду Днестра.

Разоренный вконец Ковалевский поднялся на свою проклятую башню и бросился вниз на скалы.

Но история на этом не заканчивается.

Говорят, что Ковалевский якобы оставил «завещание», в котором предсказывал, что Одесса еще пожалеет о том, что пьет «днестровскую воду».

Кто знает, существовало ли такое «завещание» или это одна из одесских баек.

Только «пророчество» Ковалевского сбылось.

Сбылось в жаркие дни августа 1941 года.

В тот вечер 19 августа 1941-го румынская армия вошла в Беляевку, и подача днестровской воды прекратилась.

Ну вот – как будто бы все просто: станцию захватили и воду перекрыли.

Ан нет!

Оказывается, что этот как будто бы незначительный эпизод имеет, как многие эпизоды этой войны, с десяток различных версий.

Это и слухи о том, что обслуживающий персонал покинул станцию еще до ее захвата, и именно с этого дня прекратилась подача воды.

Это и туманный намек об инженере-предателе, отключившем воду.

Это и сказка о группе советских десантников, захвативших станцию и в течение нескольких дней дававших городу воду.

Так или иначе, но с 12 августа 1941 года в Одессе были введены именные карточки на воду.

Теперь точно так же, как в те, давние времена, воду стали развозить в бочках.

Только не на волах, а на мохнатых лошадках, вызывавших у нас, детей, большой интерес и потому оставшихся в памяти.

К каждой бочке с раннего утра выстраивалась длинная очередь с ведрами, чайниками, бидончиками. В основном это были женщины, дети и старички с принесенными из дома раскладными стульчиками. Когда раздавался сигнал тревоги, очередь разбегалась, но ведра, чайники и бидончики, так же, как и раскладные стульчики, оставались, «охраняя» драгоценное место в очереди.

И пусть уж простят нас историки, утверждающие, что город в те дни не страдал от жажды. Мы снова… в который раз!.. не согласимся с ними.

Мы очень хорошо помним мохнатых грязных лошадок, развозивших бочки с водой, и тянувшиеся к этим бочкам очереди.

Ролли, правда, в этих очередях не стояла – Зина-Бензина, возившая Изю «строить оборону», привозила им воду в бутылях с Дальника.

А Янкале стоял, правда, по малости лет не с ведром, а с бидончиком. С тем самым эмалированным бидончиком, с которым когда-то ходил на Костецкую за молоком.

ИЗ ДНЕВНИКА АДРИАНА ОРЖЕХОВСКОГО

«13 августа 1941 г. События разворачиваются шибким темпом.

В городе паника…

Расхватывают мануфактуру, обувь, костюмы и даже косметику…

Хлеб достается с трудом. Базары пусты, мяса нет. Овощи исчезли, некому и нечем привезти. Положение ухудшается буквально часами.

Со вчерашнего дня выдают воду по норме полведра на душу».

Балласт – за борт!

Весь август город бомбили.

Особенно страшной была ночь с 18-го на 19-е – свыше ста самолетов волнами раз за разом налетали на город и порт.

Горели цеха завода «Марти», жилые дома на Пушкинской, Жуковской, Гоголя. Было много убитых и раненых.

А утром пришла директива Ставки Верховного Главнокомандования о присвоении Одессы статуса Отдельного оборонительного района, командующим которого был назначен все тот же контр-адмирал Жуков.

Ставка требовала: «Оборонять Одессу… до последнего бойца… Все ненужное для обороны эвакуировать. Эвакуацию проводить во всех случаях с разрешения контр-адмирала Жукова…»

[ЦВМА СССР, ф. 204, д. 6772, л. 2. Выделено нами. – Авт.]

Ну вот и снова приказ Сталина: «Оборонять Одессу до последнего бойца».

За последний месяц это уже третий такой приказ.

Первые два требовали «удерживать при любых условиях» и «оборонять до последней возможности».

А еще оказывается, что теперь только командующий ООР, контр-адмирал Жуков, имеет право решать, «что» и «кого» следует эвакуировать, а «что» и «кого» следует оставить в городе, когда «героическая оборона» будет уже бесполезной и Одессу сдадут врагу.

Впрочем, в те августовские дни речь уже не шла об эвакуации промышленных предприятий, ценностей Госбанка или запасов продуктов питания. Все это давно было вывезено, да и советско-партийной элиты в городе, фактически, не было.

Адриан Оржеховский еще в конце июля записал в своем дневнике: «Жизнь в городе почти совсем замерла. Уже не видны вереницы убегающих людей со своими пожитками, не мчатся военные грузовики с грузом, как будто все или почти все эвакуировались.

Главные заводы уехали давно. Соль нашей земли – коммунисты, тоже давно подмазали пятки и благополучно улизнули. По этому поводу всюду и везде возмущенные разговоры…»

Сегодня вывозят то, что не успели вывезти: паровозы, тендеры, металлолом…

Упакованный в контейнеры металлолом загружают в трюмы судов, паровозы и тендеры перевозят на плавучих доках и на палубах судов.

Не успевший выехать «контингент, подлежащий эвакуации», помещают в межпалубном пространстве или на верхней палубе, предназначенной для штурманской и рулевой рубок.

Как явствует из наших расчетов, проведенных на базе рапортов Управления Черноморского пароходства, с 8 июля и до 31 августа 1941-го официальным порядком было эвакуировано 240 992 человека. В июле это число, как мы уже говорили, составило 153 280 человек, а в августе сократилось до 87 712.

Это сокращение было вызвано тем, что в июле более 95 тысяч покинули город по суше, а в августе, когда кольцо стало сжиматься, это число составило только 40 тысяч.

Что касается эвакуации морем, то она оставалась примерно на том же уровне: 57 970 человек в июле и 58 000 в августе, то есть около 1870 человек в сутки.

Такая сравнительно небольшая для 600-тысячного города пропускная способность порта требовала тщательной селекции, дабы в число эвакуируемых не проникли каким-либо образом лица, «не подлежащие эвакуации», или, еще хуже, представляющие собой «балласт».

И наверное, не случайно, что эвакуация проводилась только с разрешения контр-адмирала Жукова. Именно он, опытный «морской волк», должен был решать, кто «подлежит» и кто «не подлежит», а кто вообще представляет собой «балласт».

«Балласт» следовало «сбросить» с терпящего бедствие корабля.

«Балласт» должен был остаться в городе, который был обречен.

«Балласт» должен был остаться в городе, из которого все продукты питания уже вывезли, в котором уже и сегодня нет питьевой воды, а завтра не будет и электричества…

О том, кто именно был причислен к «балласту», мы уже говорили.

«Балласт» – это люди, не нужные никому – ни фронту, ни тылу.

«Балласт» – это в первую очередь старики, инвалиды, дети…

«Балласт» – это мы!

Мы остаемся в Одессе…

Крылатый лозунг

Между тем Одесса уже начала всерьез волноваться.

Под удар встала способность города к «героической обороне».

И тогда Военный совет ООР принял решение для установления порядка вызвать в Одессу ее «хозяина» – первого секретаря обкома партии товарища Колыбанова, который в эти дни ошивался где-то в 9-й армии Южного фронта.

Считалось, что только он, товарищ Колыбанов, своей железной рукой может успокоить темпераментных одесситов.

Колыбанов прибыл в Одессу 21 августа 1941-го.

Совершенно случайно в тот самый день, когда великий кондукаторул Ион Антонеску, получив из рук мальчишки-короля звание маршала и орден Михая Витязула, отправился на штурм крепости «Одесса».

Вот как о появлении Колыбанова вспоминает бригадный комиссар Азаров:

«Он вошел, оживленный, шумный. Реглан распахнут. На фуражке красноармейская звездочка…»

Колыбанова тут же ввели в состав Военного совета, и в тот же день он приступил к «успокоению» одесситов.

ИЗ ОБРАЩЕНИЯ ОБКОМА ПАРТИИ

Газета «Большевистское знамя», 21 августа 1941 г.

Товарищи!

Враг стоит у ворот Одессы…

В опасности наш родной солнечный Город!..

В опасности жизнь наших детей, жен, матерей!..

Защита родного Города – это кровное дело всего населения…

Деритесь за каждую пядь земли своего Города!..

Одесса была, есть и будет советской!

Вот так, с подачи товарища Колыбанова, и появился этот крылатый лозунг: «Одесса была, есть и будет советской!»

Этот лозунг растиражировали все одесские газеты, он был расклеен на стенах домов, на афишных тумбах, он повторялся, как «мантра», во всех радиопередачах, во всех речах партийных функционеров и всех беседах агитаторов.

Повторялся и будет продолжать повторяться до самого конца, до 16 октября 1941-го, когда свершится то, что должно было свершиться.

До того страшного часа, когда в предрассветной мгле последний советский корабль – флагманский крейсер «Червона Украина», с контр-адмиралом Жуковым на борту, отдаст швартовы и примет курс на Севастополь.

А мы останемся…

Но время еще не пришло…

Мы уже рассказывали вам об усилиях Антонеску захватить Одессу.

Один из самых тяжелых боев развернулся как раз в ночь его приезда на станцию Выгода.

В ту ночь румыны наступали по всему фронту.

И все могло бы на этом завершиться.

Крепость «Одесса», действительно, могла бы пасть.

Но Ставка как видно, считала, что «время еще не пришло», и на рассвете снова пришел приказ: «Одессу не сдавать!»

Каким он был по счету?

Он был четвертым!

Создается впечатление, что Сталин лично руководил «героической обороной Одессы».

Приказ его на этот раз прибыл в виде радиограммы от главнокомандующего Юго-Западного направления маршала Буденного:

«Еще раз приказываю Одессу не сдавать. Занятые позиции оборонять при любых условиях. За выполнение этого приказа Военный совет отвечает головой…»

И крепость не пала.

Бои под городом продолжались, и, как сообщалось в сводке Совинформбюро от 23 августа, «части Красной армии, действующие на Одесском направлении, наносят румынам тяжелые потери…»

Ценою жизни своих сынов, гибнущих в окопах на Дальнике, ценою жизни своих матерей, жен и детей, гибнущих под бомбами в городе, Одесса продолжала сковывать и перемалывать румынские дивизии.

И цена эта еще удвоится и утроится, когда город сдадут, когда в кровавые лапы «Красной Собаки» попадут все те, что были обречены.

Такие, как мы, – «балласт».

А пока румыны все ближе и ближе к городу.

Одесский оборонительный район, как бальзаковская «шагреневая кожа», тает, сжимается с каждым днем…

Сегодня румынская армия захватили село Чабанку и, установив там артиллерийскую батарею, прямой наводкой стала обстреливать город и порт.

Теперь снаряды рвутся прямо на улицах.

И снова приказ Сталина. Еще один приказ – пятый.

И хотя на сей раз он адресован командующему Черноморского флота вице-адмиралу Октябрьскому и подписан главой Генерального штаба Красной армии маршалом Шапошниковым, смысл его тот же:

«Сужение пространства Оборонительного района чревато опасностью для обороны Одессы. Необходимо потребовать от войск большей устойчивости в обороне…»

[Выделено нами. – Авт. ЦВМА. Ф. шт., д. 884, л.139.]

Военный совет ООР делает все возможное и невозможное для выполнения этих приказов – ведь он «отвечает головой».

Теперь Одесса действительно превратилась в крепость – опоясалась непроходимыми рубежами обороны, покрылась баррикадами, ощетинилась рельсовыми «ежами», ощерилась огневыми точками.

У источников воды встала вооруженная охрана, на крышах, на чердаках, в подъездах домов день и ночь несут дежурство женщины и мальчишки…

Бывший чекист Колыбанов действует по-чекистски.

Во всех районах работают печально известные по 1937-му «тройки».

Наверное, нет нужды объяснять, что это означает!

С другой стороны, возобновилась работа кинотеатров и в них… представьте!.. «крутят» не пресловутые «Профессор Мамлок» и «Семья Оппенгейм», откуда наши мамы и бабуши должны были как будто бы почерпнуть информацию о грозящей нам смертельной опасности, а совсем наоборот – развеселые советские комедии: «Волга-Волга», «Веселые ребята», «Подкидыш»…

Еще одним источником «полезной» в данном случае информации считается знаменитый митинг представителей еврейского народа, состоявшийся как раз в эти дни – 24 августа в московском парке культуры и отдыха им. Горького.

В этом, скажем прямо, необычном для советских времен, митинге приняли участие многие видные представители культуры и науки, евреи по национальности, в том числе Михоэлс, Эренбург, Маркиш…

Все они выступали с речами.

Было принято даже обращение к мировому еврейству:

«Братья-евреи во всем мире!.. Наш призыв несется к вам вместе с голосом невинной пролитой крови миллионов евреев. Наше слово несется к вам как сигнал, взывающий к сопротивлению и мести…

Пусть каждая минута ваша будет исполнена готовности к действию…

Человечество освободится от коричневой чумы!

Ваш долг – помочь ее выжечь!..»

Как и было задумано, митинг получил широкий отклик – стенограмма его была издана в Нью-Йорке на английском и на идиш тиражом в 100 тысяч экземпляров.

Но что знали об этом митинге одесситы?

Ведь если даже в тот самый день, 24 августа, о нем упомянуло местное радио и написали местные газеты, то наши мамы и бабушки были слишком заняты спасением нас, детей, от бомбежек. Слишком заняты «добычей» воды и хлеба насущного… в полном смысле этого слова!.. чтобы слушать или читать что-нибудь, кроме сводок о положении на фронтах. Что касается более «полной информации», то к их услугам были лозунги на стенах домов и… агитаторы.

Обком партии подготовил 1800 агитаторов!

Вооруженные блокнотом «В помощь агитатору», объемом в пять печатных листов, они высыпали на улицы и пошли по дворам, по квартирам, по бомбоубежищам, разъясняя «широким народным массам» обстановку. Успокаивая, убаюкивая и развлекая подходящими к случаю частушками: «Не хвались ты, Антонеску, и не жди хороших дней, не видать тебе Одессы, как своих свиных ушей…»

«Контингент, не подлежащий эвакуации», должен был быть уверен: Одессу не сдадут! Одесса будет советской!

Иначе…

Иначе – паника, хаос, анархия…

Иначе невозможность выполнить тот, многократно повторенный приказ.

Невозможность оборонять город «до последнего бойца», невозможность сдерживать и перемалывать румынские дивизии и предотвращать превращение одесского порта в подпиточный шланг для гитлеровской группы армий «Юг».

А Колыбанов уже идет дальше: по постановлению обкома с 25 августа в Одессе вводится карточная система на продукты питания[84].

ИЗ ДНЕВНИКА АДРИАНА ОРЖЕХОВСКОГО

«25 августа 1941 г. Сегодня получили карточки на хлеб по 400 гр. и 500 – работающим. Начинается почти голодовка, т. к. привоза никакого нет и кругом пустота. Страшные дни подходят.

В газете сообщают, что наши по всей Бессарабии и Буковине все взорвали и уничтожили. Ожидают, что в случае нашего отступления и у нас взорвут электростанцию и мельницу…»

В процессе подготовки к введению карточной системы специальная комиссия взяла на учет все оставшееся в городе продовольствие.

Результаты были неутешительны.

Если не принимать в расчет имеющихся в наличии «800 тонн подсолнухов», то оставшиеся продукты могут обеспечить нужды населения Одессы максимум до 15 октября.

Причем крупы и растительных жиров хватит до 15 октября, а вот муки и сахара – только до 1 октября.

Аналогичное положение с топливом – ни дров, ни угля, ни керосина нет.

Невероятно!

Ведь в городе есть люди! Че-ло-ве-ки!

Идет зима, что мы будем делать зимой?

ИЗ ДНЕВНИКА АДРИАНА ОРЖЕХОВСКОГО

«29 августа 1941 г., 10 часов утра. Все то, что я писал до сегодня, по сравнению с настоящим моментом сущие пустяки. Окна, двери и стены дрожат от неумолкаемого гула выстрелов…

Я пишу, а окна дребезжат. Но что дальше будет?

Кто в конце концов останется жив, куда прятаться…

Очень боюсь, как бы не полопались стекла, и мы можем остаться с открытыми окнами на зиму…».

Создается впечатление, что сроки сдачи Одессы уже предопределены!

Последний срок – 15 октября.

А дальше? Да «после нас хоть потоп»!

Так это в действительности и произойдет: ранним утром 16 октября защитники покинут Одессу, и в тот же день, после полудня, в город войдут убийцы.

И все начнется.

Сомнений в том, что, захватив Одессу, румыны уничтожат всех оставшихся здесь евреев, как будто бы нет. И Сталин, и его ближайшие соратники, да и наша местная власть – Военный совет и контр-адмирал Жуков, с разрешения которого проводится эвакуация, и уважаемый товарищ Колыбанов, по приказам которого агитаторы «убаюкивают» население, – все они прекрасно знают, что румыны, так же, как немцы, убивают евреев на всех захваченных территориях, и наверняка понимают, что та же участь ждет и евреев Одессы.

Так почему же они их не эвакуируют?

Почему не вывозят, не спасают от смерти хотя бы детей?

Почему бросают на верную смерть?

Улыбка резидента

Давайте вернемся к той, созданной еще в первые дни войны Особой группе НКВД и к трем ее уникальным шпионам – старшему лейтенанту Кудре, капитану Молодцову и капитану Лягину.

О Молодцове и Кудре мы с вами уже говорили – оба они, и Молодцов и Кудря, докладывали Сталину о зверствах оккупантов против евреев, но эти доклады ничем не могли нам помочь, никак не могли «растрогать» советскую власть и «подвигнуть» ее на эвакуацию еврейских детей Одессы.

Рапорты Молодцова поступали в Москву уже после захвата Одессы и были для нас «post factum» или даже, точнее, «post mortеm», а рапорты Кудри, скорее всего, поступили после трагедии Бабьего Яра, в начале, а то и в средине октября, и тоже оставили мало времени для организованной эвакуации детей. Если, конечно, такая эвакуация, вообще предполагалась!

Но оставался еще капитан госбезопасности Лягин.

О чем докладывал Лягин из Николаева?

Николаев был оккупирован еще два месяца назад – 16 августа 1941-го, когда здесь, у нас, все еще шла усиленная эвакуация, и информация о зверском убийстве евреев в этом ближайшем к Одессе городе могла бы нас спасти.

Вопрос лишь в том, была ли такая информация получена?

Задача Лягина в Николаеве существенно отличалась от тех задач, которые были поставлены перед Кудрей и Молодцовым.

Лягин был, что называется, «птицей высокого полета».

Рафинированный интеллигент, талантливый инженер-судостроитель и не менее талантливый разведчик, несколько последних лет он провел в США, где под дипломатическим прикрытием вел активный шпионаж в области американского военно-морского флота и должен был остаться на этом важнейшем посту и после начала войны, но, как говорят, не смог.

Как только грянула война, он помчался в Москву, спеша как будто бы навстречу смерти.

Вспоминает Павел Судоплатов: «Группой в Николаеве руководил бывший заместитель начальника англо-американского отдела научно-технической разведки НКВД Виктор Лягин. В тыл противника он отправился по собственной инициативе.

Он оставил семью, все свои привилегии руководящего работника. Даже личную автомашину, что было в то время большой редкостью, добился приема у Берии и подписал рапорт о направлении его резидентом в Николаев….

Мы категорически возражали против этого, зная, что он был довольно обстоятельно осведомлен о работе нашей разведки за кордоном. И назначение такого человека на рискованное дело противоречило нашим основным принципам и правилам использования кадров…» [85]

Резидент Внешней разведки НКВД капитан госбезопасности Виктор Лягин прибыл в Николаев 28 июля 1941 года.

И здесь мы позволим себе маленькое отступление – дело в том, что означенный Виктор Лягин был удивительно красивым мужчиной.

Наверное, не очень корректно начинать рассказ о разведчике с такой сентенции, но и обойти этот вопрос никак невозможно: Лягин действительно был необычайно красив.

Высокий 30-летний блондин с лучистыми серыми всегда смеющимися глазами и белозубой улыбкой. Перед этой улыбкой не могла устоять ни одна женщина, да и мужчины нередко подпадали под ее обаяние.

Что говорить, даже сам контр-адмирал барон Карл фон Бодеккер, солидный 66-летний пруссак, занимавший в те дни в Николаеве пост «обер-верфь директора германских Восточных территорий», буквально влюбился в Лягина.

Бодеккер не только стал другом советского шпиона, но и сделал его консультантом «Южной верфи» – такое имя во время оккупации носил Черноморский судостроительный завод, под эгидой которого были все судостроительные и судоремонтные заводы Николаева и Одессы.

Но как он мог так «проколоться», этот барон фон Бодеккер?

Как мог «впустить» на важнейший военный объект советского шпиона?

А он и не «впускал»!

Если хотите знать – он «впустил» на «Южную верфь» не капитана госбезопасности Лягина, а совсем другого человека – «Виктора Корнева» – вполне лояльного к новой власти и женатого, кстати, на красавице немке из известной в Берлине семьи Дуккарт.

Но как, позвольте спросить, капитан госбезопасности Лягин превратился в инженера Корнева, да еще женатого на красавице немке из известной в Берлине семьи Дуккарт?

О, это очень длинная история, но вы, надеемся, никуда не спешите?

Особая группа НКВД занималась не только разведкой и не только диверсиями на оккупированных территориях – еще одной ее важнейшей задачей было внедрение своих шпионов в специальные службы противника.

Эта задача, конечно, была самой сложной, и успех ее зависел от удачно подобранной личности шпиона и от «непробиваемости» его «легенды».

И тут надо отдать должное Внешней разведке НКВД – в искусстве подбора шпионов и изобретения «легенды» ей не было равных. Особенно отличалась в этом, кстати, старший лейтенант госбезопасности Эмма Каганова – еврейская жена Павла Судоплатова.

Придуманные ею легенды были самыми разными.

Иногда шпион оставался на покинутой Красной армией территории «в ожидании» немецких освободителей, и сразу же «выражал горячее желание служить Великой Германии». Иногда шпион сдавался в плен и точно так же сразу же «выражал горячее желание».

При этом он всегда был снабжен отлично состряпанными документами, удостоверяющими его «подходящее» происхождение и подтверждающими, что данная личность «пострадала от советской власти». Не лишним было и прекрасное знание немецкого языка, отшлифованного до блеска в разведывательной школе ШОН в Балашихе.

Вспоминает Судоплатов: «Мы знали, что немцы ищут людей, пострадавших от советской власти, и будут стремиться, опираясь на них, создавать свою агентурную сеть и администрацию. Поэтому мы оставляли на оккупированной территории проверенных людей из этой категории. Они становились приманкой для противника и внедрялись, таким образом, в спецслужбы и администрацию…»

Интересно, что почти у каждого из таких шпионов, кроме документов, денег, рации и надежных боевых товарищей были еще и… «оперативные жены».

Эмма Каганова была, кстати, большой мастерицей в создании «оперативных супружеских пар». Мы ведь уже рассказывали вам о Кудре, который по прибытии в Киев устроился на квартире своей «невесты», а теперь вот расскажем о «жене» Лягина.

Что касается Лягина, то, вопреки утверждению Судоплатова, он, конечно, отправился в Николаев не по своей воле – очень уж подходила эта неординарная личность для выполнения задачи, да и «легенда» его очень уж хорошо была «состряпана».

Итак, капитан госбезопасности Виктор Лягин, снабженный документами на имя Виктора Корнева, отправился в Николаев, занял престижный инженерный пост на тамошнем Судостроительном заводе и снял комнату у местной немки – фрау Эммы Дуккарт, вдовы расстрелянного в 1937-м врача-невропатолога.

Все, как вы видите, в соответствии с «принципами и правилами» Внешней разведки НКВД.

Но тут, как говорят, возникло одно непредвиденное обстоятельство – к фрау Дуккарт приехала из Ленинграда дочь, фройлен Магда, желавшая увести свою старенькую маму в тыл.

«Исчезновение» фрау Дуккарт грозило провалом всей операции.

Но Корнев…

Корнев, как говорят, улыбнулся…

Улыбнулся своей завораживающей «лягинской» улыбкой.

Улыбнулся – и всё…

И Магда не только не увезла свою маму – она и сама осталась в Николаеве и стала… ну, кто бы мог подумать?.. Магда стала женой Корнева.

Фиктивной фактически женой, поскольку Виктор Лягин был женат и имел даже двоих детей – дочурку Тату и трехмесячного сыночка.

Мы сказали – «фиктивной»?

А может быть, «оперативной»?

А может быть, и приезд в Николаев красавицы Магды, и встреча ее с инженером Корневым, и его улыбка – все это тоже произошло в соответствии с «принципами и правилами» Внешней разведки НКВД?

Может быть, это старший лейтенант госбезопасности Эмма Каганова расстаралась и организовала Лягину «оперативную жену» – красавицу, профессиональную пианистку и очень смелую женщину?

«Оперативную жену» для Лягина и заодно «оперативную дочку» для фрау Эммы Дуккарт?

Ведь настоящая родная дочь Эммы, насколько мы знаем, давно уже «чалилась» в Караганде, как многие этнические немцы, и служила отличной гарантией того, что ее немецкая «муттер» не вспомнит вдруг, чем она обязана «родной коммунистической партии» и не перейдет на сторону своих братьев по крови.

Среди руин Николаева «семейное гнездо» инженера Корнева было… или, может быть, только казалось?.. островком тепла и уюта. Новая власть предоставила своему любимцу особняк, принадлежавший в прошлом родне фрау Дуккарт, и этот шикарный особняк всегда был полон «гостей».

Столы ломились от деликатесов, а воздух был напоен звуками «Лоэнгрина» – молодая хозяйка любила услаждать «гостей» музыкой Вагнера.

Но душою компании был, конечно, сам Корнев – обаятельный, остроумный, всегда элегантно одетый, он находил ласковое слово для каждого, «не замечая» при этом, как эти, с позволения сказать, «гости» ухлестывают за его красавицей-женой.

Постоянно бывала у Корнева вся местная «знать»: глава гестапо оберштурмфюрер Ганс Санднер, военный комендант генерал-лейтенант Герман Винклер, начальник жандармерии майор Макс Бютнер и даже достопочтенный барон Карл фон Бодеккер.

Всех их, кроме престарелого фон Бодеккера, после войны будут судить на открытом процессе Военного трибунала. Такие Военные трибуналы действовали во многих освобожденных городах в соответствии с Указом Президиума Верховного совета СССР № 39 от 19 апреля 1943 года «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов и изменников родины…»

В 1945–1946 годах процессы были проведены в Ленинграде, Киеве, Брянске, в Смоленске, Минске, Риге и Пятигорске.

Но только не в Одессе! Интересно почему?

К смертной казни на этих процессах было приговорено 84 военных преступника и среди них 18 германских генералов.

Наших, лягинских, «гостей» судили в Николаеве 17 января 1946 года и под свист и улюлюканье толпы повесили на Базарной площади.

Но все это будет потом, через четыре долгих года, а пока они все за круглым столом в гостеприимном доме инженера Корнева. Они смакуют дорогой коньяк, жрут испеченный фрау Эммой немецкий «Apffel kuchen» и, чувствуя себя буквально в «фатерланде», ведут невероятно откровенные беседы – о поражениях своей, казалось бы, непобедимой армии, о трудной жизни семей там, в Германии, и о тех жестких мерах, которые следует применить к «этим партизанам» и к «этим жидам».

Хозяин дома в беседах обычно не участвует. Его обязанность – заботиться, чтобы бокалы «гостей» были полны и аккуратно наводить разговор на интересующие его темы.

А еще, конечно, запоминать все до единого слова, до интонации и в ту же ночь передавать своему радисту, 22-летнему Борьке Молчанову.

Итак, «гости» смакуют коньяк и жрут «Apffel kuchen», а за окном этой «виртуальной реальности» горят склады оружия, уходит на дно лимана плавучий док, взлетают на воздух ангары на военных аэродромах, гибнут немецкие солдаты и офицеры.

Лягин играет с огнем!

То, чем он занимается под носом своих «гостей», очень опасно – ведь Николаев не просто один из многих оккупированных городов.

Николаев – важнейший порт на Бугском лимане Черного моря, столица округа, входящего в рейхскомиссариат «Украина».

Здесь расположен штаб 11-й германской армии во главе с генералом Эрихом фон Манштейном, сменившим погибшего в авиакатастрофе генерала фон Шоберта. И, что еще более существенно, штаб Эйнзатцгруппе «D» во главе с небезызвестным группенфюрером Отто Олендорфом.

По этой, а может быть, и по какой-то иной причине Николаев вызывает особый интерес германской верхушки. Вскоре после захвата города сюда на несколько часов прилетал даже сам Гитлер. Этот исторический визит был запечатлен в киноленте «Deutsche Wochenschan», и восхищенные зрители могли лицезреть фюрера, принимающего рапорт главнокомандующего Военно-морским флотом гросс-адмирала Редера.

В те же примерно дни Николаев посетил рейхсфюрер Гиммлер и, собрав всю верхушку Эйнзатцгруппе «D», еще раз напомнил о необходимости ликвидации жидов и применении самых крутых мер к партизанам.

Знал ли Лягин об этом? Наверняка знал.

И тем ни менее он не только не прекратил свою «бурную деятельность», но даже расширил ее – наладил связь с несколькими действующими в этом районе партизанскими группами и объединил их в единый «Николаевский центр».

Теперь его работа стала еще более эффективной, а связь с Москвой, с учетом возросшего числа приемо-передающих устройств, более устойчивой. Гестапо, конечно, перехватывало эти текущие непрерывным потоком шифровки, но расшифровать не могло, поскольку незашифрованным в них оставалось всего одно слово: «КЕНТ» – подпольная кличка Лягина.

Шифровки будут идти в Москву до марта 1943 года, до того страшного дня, когда будет арестован инженер Корнев.

А это значит, что начиная с 16-го августа 1941-го и до марта 1943-го Сталин получал полную информацию обо всем, что происходит в оккупированном Николаеве.

Получал и в те дни, когда в Одессе еще шла эвакуация.

Когда до сдачи Одессы оставался еще целый месяц.

Когда нас еще можно было спасти.

И далее – везде…

Но что такого нового для Сталина было в шифровках Лягина?

Вернее, что могло или должно было быть?

Что должно было «подвигнуть» Сталина на немедленную эвакуацию евреев?

В эти дни в Николаеве шло… убийство…

Да, теперь убивали уже не Каунасе и не в Вильнюсе, не в Белостоке, не в Минске и не во Львове. И даже не в Черновцах и не в Кишиневе.

Теперь евреев убивали в Николаеве – в 120 километрах от Одессы.

ИЗ ПОКАЗАНИЙ БАТЮШКИ СВИРИДОВСКОГО

«В сентябре 1941 года по приказанию коменданта г. Николаева и начальника полиции [речь идет о «гостях» Лягина – генерал-лейтенанте Винклере и штурмфюрере Санднере. – Авт.] все еврейское население – дети, взрослые и престарелые – должны были покинуть Николаев.

Утром 14 сентября улицы, ведущие к кладбищу, были забиты идущими евреями. Я лично сам был очевидцем шествия евреев-смертников, сам ходил к кладбищу, забитому евреями в количестве 10 тысяч человек…

В течение трех дней гестапо, полиция и жандармерия на автомашинах вывозили с кладбища евреев и расстреливали их в овраге…»

Батюшка Свиридовский не мог, конечно, знать, как это убийство было организовано. А организовано оно было по известной методике Адольфа Эйхмана и под руководством самого группенфюрера СС Отто Олендорфа.

Прежде всего всем евреям было приказано явиться 14 сентября 1941 года на регистрацию документов к еврейскому кладбищу. А затем в течение трех дней их перегоняли с еврейского кладбища к Воскресенскому оврагу, где шло убийство.

И вызывает только удивление, что Лягин, безусловно порядочный и смелый человек, видя это «шествие евреев-смертников», не попытался что-нибудь предпринять.

Ведь он-то наверняка знал об этой акции заранее, ведь его высокопоставленные «гости» – непосредственные ее исполнители – наверняка о ней толковали?

Ну хотя бы листовку какую выпустил, чтобы не выходили на «регистрацию» или детей с собой, что ли, не брали!

Ведь «Николаевский центр» выпускал тысячи самых разных листовок.

Бесстрашные женщины и отчаянные подростки, рискуя жизнью, расклеивали их по городу, не оставляя без внимания даже здание гестапо.

Многие из этих листовок сохранились до наших дней.

Они рассказывают о положении на фронтах, содержат призывы к борьбе с оккупантами, требуют препятствовать угону молодежи в Германию, требуют оказывать помощь военнопленным, бежавшим из лагерей.

Но ни одна из них не касается евреев.

Ни прямо, ни косвенно.

Листовки не просят помогать им или укрывать их…

Ну да ладно, оставим в покое «Николаевский центр».

В Николаевской области, по официальным данным, было более ста партизанских отрядов и диверсионных групп[86]!

Кроме «Николаевского центра» был еще просто «Центр», и «Патриот Родины», и «Партизанская искра», и еще, и еще…

В общей сложности около 29 тысяч человек и… НИ-ЧЕ-ГО.

Ни одного ребенка, вырванного из колонны, гонимой на смерть.

Ни одного уничтоженного конвойного.

Да нет, этого просто не может быть!

Просто не может быть, чтобы хотя бы один из всех – партизан, подпольщиков, диверсантов – не попытался пробраться в ночи на старое еврейское кладбище, где трое суток подряд почти без охраны ждали «отправки на регистрацию» евреи. Чтобы хотя бы один из всех – партизан, подпольщиков, диверсантов – не помог бы бежать хотя бы одному еврейскому мальчишке.

И если этого не произошло, то возникает мысль, что был тут, наверное, особый приказ, запрещающий им – партизанам, подпольщикам и диверсантам – «вмешиваться» в судьбу евреев.

Шествие смерти 17 тысяч евреев по улицам Николаева и убийство их в Воскресенском овраге прошли «без эксцессов».

А еще через 9 дней, 23 сентября 1941-го, так же спокойно и «без эксцессов» пройдет убийство в Киеве, в Бабьем Яру. А там, в октябре 1941-го, в Одессе, в противотанковых рвах Дальника, и в Мариуполе, у агробазы им. товарища Петровского. В декабре 1941-го, это будет уже под Харьковом, в Дробицком Яру, и в Транснистрии, в Богдановской Яме.

И далее – везде…

В августе нового 1942 года в Ростове-на-Дону, в Змиевской Балке, в сентябре на Кавказе, у железнодорожной станции Минводы…

Ай-яй-яй, герр группенфюрер…

Акция уничтожения евреев в Николаевской области была закончена 20 сентября 1941-го. И в тот же день в Берлин полетел рапорт командующего Эйнзатцгруппе «D», группенфюрера Отто Олендорфа.

Главе Полиции Безопасности

Берлин, 20 сентября 1941 г.

ОПЕРАТИВНЫЙ СИТУАЦИОННЫЙ РАПОРТ № 89

В настоящее время еврейский вопрос в Николаеве и в Херсоне приходит к своему завершению. В каждом из городов уничтожено около 5000 жидов.

В этих местах оказалось очень мало коммунистов, т. к. все они ушли вместе с Советами…

[The Einsatzgruppen Repopts, July 1941-January 1943. N, Y., 1989. Перевод наш, выделено нами. – Авт.].

Ай-яй-яй, герр группенфюрер Отто Олендорф, как же так, «слона-то вы и не приметили»?

В Николаеве и в области действуют 29 тысяч партизан, подпольщиков и диверсантов, почти каждый день взрываются ангары самолетов, взлетают на воздух склады оружия и боеприпасов, военный комендант города и глава гестапо распивают коньяк и жрут «Apffel Kuchen» в доме резидента советской разведки, а вы рапортуете в Берлин, что все коммунисты «ушли вместе с Советами»? Нехорошо получается…

Нет, конечно, все это время гитлеровцы чувствовали, что в городе орудуют партизаны, прилагали огромные усилия, чтобы их обнаружить и в конце концов вышли на группу разведчиков ГРУ. В средине ноября 1941-го был арестован резидент ГРУ по кличке Андрей, с которым Лягин был в связи.

Опасность нависла над всем «Николаевским центром».

В такой ситуации Лягин принимает решение «залечь на дно».

И милейший контр-адмирал фон Бодеккер устраивает инженеру Корневу долгосрочную командировку.

Куда? Вы не поверите – к нам, в Одессу!

На наш судоремонтный завод «Марти».

Инженер Корнев и его красавица-жена Магда прибыли в Одессу 26 ноября 1941-го и пробыли здесь около четырех месяцев, до начала марта 1942-го.

Чем занимался Лягин в Одессе?

Известно, что он связался с Молодцовым-Бадаевым и вместе с ним организовал несколько взрывов немецких военных кораблей. На корабли, стоявшие на ремонте на заводе «Марти», были загружены мины замедленного действия, закамуфлированные под брикеты угля, и взрывы произошли в море, спустя много дней после ухода корабля из Одессы.

Подрыв немецких кораблей был чрезвычайно важен для хода войны, и после того как Лягин покинул Одессу, туда был заброшен другой советский шпион, тоже инженер и тоже судостроитель, выпускник одесского Водного института Николай Гефт.

Этнический немец, Гефт в начале войны был выслан вместе с семьей из Одессы в Караганду, а в 1942-м вдруг объявился в городе с обычной «судоплатовской» легендой, которая на этот раз удивительно напоминала его собственную жизнь. Жена его и двое детей остались в Караганде и так же, как дочь фрау Дуккарт, служили гарантий, что муж и отец их не «выкинет что-нибудь этакое».

Но вернемся к Лягину. В феврале 1942-го арестовали Молодцова, и инженеру Корневу пришлось бежать из Одессы в Николаев – под крыло милейшего контр-адмирала фон Бодеккера.

Правда, за время отсутствия Лягина ситуация в Николаеве усложнилась.

Лягин «чует» опасность, ищет выход, пытается наладить связь с партизанами Знаменских лесов и… опаздывает – по его следам уже идет гестапо.

В начале февраля 1943 года инженера Корнева арестовали, жестоко пытали и в конце концов расстреляли.

Можно только представить себе шок, в который этот арест поверг его бывших «гостей». И особенно престарелого Бодеккера, который вынужден был уйти в отставку и покинуть Николаев, что в конце концов спасло его от смерти на виселице.

Мать и дочь Дуккарт, на удивление, гестапо не тронуло. После казни Корнева они уехали в Германию и перекантовались там до конца войны. Но зато по ее окончании их «тронул» НКВД. Фрау Эмма Дуккарт по старости лет была отправлена в Караганду, где рядом со своей настоящей дочерью и закончила жизнь. А вот ее «оперативной дочери» – красавице Магде… или как ее там?.. была уготована более жестокая судьба: Лубянка, Бутырка и, наконец, последняя станция – психушка НКВД.

Впрочем, обе они – и фрау Эмма, и ее «дочь» впоследствии были реабилитированы и даже награждены медалями «За боевые заслуги».

Посмертно…

Еще не поздно…

А мы пока вернемся к тем «веселеньким» дням, когда в жарком августе 1941 года из открытых настежь окон гостиной старинного особняка на Черноморской улице звучал Вагнер и захмелевшие от марочного коньяка «гости» инженера Корнева, не обращая внимания на присутствие «дам», отпускали грязные шутки по поводу «этих жидов».

К тем дням, когда «эти жиды» – 17 тысяч взрослых и детей – тянулись, шли по Черноморской улице на смерть.

К тем дням, когда в одной из дальних комнат того же особняка отчаянный 22-летний парнишка Борька Молчанов часами выстукивал шифровки, подписанные странным именем «КЕНТ».

К тем дням, когда в 120 километрах от Николаева, в Одессе, все еще шла эвакуация. К тем дням, когда до сдачи Одессы оставался еще целый месяц.

К тем дням, когда нас еще можно было спасти.

Теперь Одесса уже заметно опустела…

Из 600 тысяч жителей осталось здесь всего 360 тысяч человек.

Это число, на удивление, определяется довольно точно.

С одной стороны, известно, что 25 августа 1941-го населению было выдано 360 тысяч хлебных карточек, а с другой – в соответствии с проведенными нами расчетами до 1-го сентября 1941-го из Одессы было эвакуировано около 240 тысяч человек. Два этих числа, 360 и 240 тысяч, дополняя друг друга, как раз и составляют те 600–610 тысяч жителей довоенной Одессы.

Из этих 360 тысяч, получивших хлебные карточки, 160 тысяч евреи.

До сдачи Одессы остается еще полтора месяца, и можно еще успеть какую-то часть их эвакуировать, если, конечно, ввиду особых обстоятельств, ставших известными после захвата Николаева, отказаться от вывоза, скажем, металлолома или железнодорожных вагонов.

Проблема только заключается в том, что большая часть из этих «недоэвакуированных» представляет собой… «балласт».

А «балласт», как известно, «эвакуации не подлежит»!

Не подлежал он эвакуации вчера и не подлежит сегодня, несмотря на то, о чем «кричат» шифровки из Николаева, несмотря на то, что 17 тысяч евреев – взрослых и детей – уже расстреляны в Воскресенской Балке…

Еврейских детей Одессы скоро постигнет участь детей Николаева!

Теперь мы уже знаем – крылатый лозунг: «Одесса была, есть и будет советской» не имеет ничего общего с действительностью!

Одесса будет сдана. Одессу уже давно готовят к сдаче.

С того самого дня, когда 2 июля 1941-го специально присланный рефрижераторный теплоход «Кубань» вывез из городского холодильника все запасы продовольствия…

Между-действие седьмое: Город-герой

Родная земля, где мой друг молодой

Лежал, обжигаемый боем,

Недаром венок ему свит золотой

И назван мой город героем.

Семен Кирсанов.

У Черного моря

«Валериановые капли»

15 сентября 1941 г. До трагедии евреев остается 30 дней и ночей

Теперь румыны уже совсем близко – всего в 25 километрах, и только ждут не дождутся возможности выместить на евреях Одессы всю боль и усталость долгих кровавых боев.

А между тем у нас, в Одессе…

А что у нас, в Одессе?

У нас – ничего. У нас все «нормально».

Бомбят днем и ночью.

Зажигалки, фугаски, мины…

Нет хлеба, электричества, воды, нечем тушить пожары.

Все нормально…

Держим оборону.

Выполняем приказ.

На передовой – наши отцы и братья.

В городе – наши мамы, бабушки и мы – дети.

Да, и мы!

Нам в эти дни предназначена особая, очень важная, роль.

Как бы это поаккуратнее выразиться, нам в эти дни предназначена роль «валериановых капель».

Ну что, скажите, может быть более «успокаивающим», чем зрелище нарядных малышей, важно шествующих «первый раз в первый класс».

Сегодня по решению обкома партии начался учебный год.

И дети Одессы… оставшиеся в Одессе дети!.. идут в школу.

Правда, на этот раз, не 1 сентября, как обычно, а 15-го, и без белых носочков, и без букетов разноцветных хризантем…

Но все равно – в городе праздник!

Янкале должен был идти в третий класс, но бабушка Слува его не пустила, считала, что в эти дни лучшее место для ребенка – это бомбоубежище.

Ролли тоже не пошла – мала еще была для школы.

А вот мальчик по имени Давид Гриншпун пошел.

И уже на следующий день, 16 сентября 1941 года, ровно за месяц до начала трагедии, в газете «Большевистское знамя» появилась статья, героем которой был… «маленький Давид».

Речь шла о том, как «маленький Давид» явился «первый раз в первый класс» ранним утром – «за целый час до назначенного времени»[87].

Мы не знаем, где погиб «маленький Давид» – в Тюремном замке, на Дальнике или в Богдановской Яме. Но абсолютно уверены в том, что он не повзрослел и не состарился, и не смог вспоминать на встрече с бывшими одноклассниками свой первый урок и свою первую любимую учительницу.

«Первый раз в первый класс» – это, конечно, «круто»!

Но это еще не все ноу-хау нашего первого секретаря товарища Колыбанова.

Лозунги и частушки

В дополнение к 1800 агитаторам, уже целый месяц шастающим по дворам и бомбоубежищам, с 8 сентября 1941-го по городу разъезжает… агитационная машина – грузовичок, украшенный лозунгами, портретами вождей и карикатурами на «фрицев и мамалыжников».

Грузовичок останавливается у аптеки Гаевского, у Оперного театра, на Привозе, опускает борта и превращается в импровизированную сцену, вокруг которой, привлеченная громкими звуками баяна, собирается толпа. И начинается митинг.

Один за другим на сцену взбираются ораторы. У всех – один и тот же припев: «Держать оборону! Не дадим врагу топтать наши улицы и бульвары! Не допустим убийц в наш солнечный город!»

Вслед за ораторами появляется баянист и девушки в веночках.

Дрожат бумажные цветы, звенят монисты, заливается баян и как-то сразу светлеют лица – любят, любят одесситы эти незамысловатые частушки: «Антонеску-горлохват на Одессу шлет солдат. Не берут ее войска, и берет его тоска. Не бывать в Одессе им, мы Одессу не сдадим!»

Частушки понравились. Публика смеется и долго с удовольствием хлопает. А когда смолкают «овации», в толпу летит дождь листовок, призывающих всех, не подлежащих эвакуации, «держать оборону». Иногда в таких митингах участвует сам товарищ Колыбанов.

«Одесса была, есть и будет советской!» — скандирует первый секретарь.

Именно эту мысль хочет он донести, вдолбить…

Для этого он и устроил весь балаган с грузовиком и «спонтанными» митингами. Для этого он и сам часами парится в этом грузовике и дерет глотку на митингах.

И надо отдать должное Колыбанову: его темпераментная речь заряжает слушателей оптимизмом.

И старенькая тетя Роза с Костецкой с гордостью будет рассказывать вечером соседкам во дворе: «Так я сегодня была на митинге у Гаевского. Так этот, ну первый, в кожанке, так он прямо так на меня посмотрел и сказал: “Ни за что! Ни за что не уйдем из Одессы! И не надо вам так себе нервы делать!”»

И соседки, собравшиеся вокруг тети Розы, будут качать кудрявыми головками и думать про себя, что, наверное, и впрямь «не нужно себе нервы делать».

Ведь не простой человек сказал – первый секретарь!

Уж он-то, наверное, знает: «сдадут» или «не сдадут»…

Ну да, конечно, товарищ Колыбанов знает, еще как знает, что, как ни крути, но где-то через месяц, 15–16 октября 1941-го, Одессу придется сдать…

И напрасно тужатся господа историки, пытаясь найти какую-то мифическую причину неожиданного якобы падения Одессы.

Этот день, 16 октября 1941-го, был предопределен, известен заранее, известен всем. Всем, кому, конечно, он должен был быть известен.

Но пока…

До сдачи Одессы остается еще 30 дней – целый месяц!

И этот месяц нужно «держать оборону».

А это становится все труднее…

Спасите наши души!

Между тем наступила осень.

Зарядили дожди, и все вокруг стало серым и муторным – таким, как будто бы и должно было быть – «декорации», соответствующие происходящему на «сцене».

И даже «вид на море и обратно» изменился – саперы вчера взорвали старый Воронцовский маяк.

Теперь вокруг нас пустое серое море, пустые серые улицы, пустые серые лица, пустые слова.

Теперь, встречая знакомых на улице, наши бабушки уже не вскрикивают от радости, а только шепчут: «Вус эрцах? Что слышно? Вы не уехали? Собираетесь? Ах, нет? Пока – нет?»

«Пока» – вот оно новое ключевое слово!

Пока нет… Пока не собираемся…

Потом «будем посмотреть»…

Может, все еще образуется…

Когда, потом? Что образуется?

Что может «образоваться»?

Скажем правду: положение отчаянное.

И лучшее свидетельство этому – сигнал бедствия, отправленный Военным советом ООР в Москву – «S. O. S… Спасите наши души!»

ИЗ ТЕЛЕГРАММЫ ВОЕННОГО СОВЕТА

«Город, порт и аэродром под артиллерийским обстрелом… Наши резервы исчерпаны… Госпитали переполнены… Есть опасность отхода… Авиацию вынуждены перебазировать в Крым…» [Архив МФ СССР, ф. 288, оп. 3055, д. 1.]

Все это, конечно, не новость для Ставки.

На прошлой неделе на лидере «Харьков» в Одессу на несколько часов «заглянул» командующий Черноморским флотом вице-адмирал Октябрьский. Оценил обстановку, выслушал членов Военного совета и к вечеру отчалил обратно в Севастополь. Но, видимо, кому-то что-то доложил, и сегодня в Одессу пришла телеграмма от Сталина:

«Командующему ЧФ тов. Октябрьскому

Копия НКВМФ тов. Кузнецову

Передайте просьбу Ставки бойцам и командирам, защищающим Одессу, продержаться еще 6–7 дней, в течение которых они получат подмогу в виде авиации и вооруженного пополнения.

Получение подтвердите.

Верховный Главнокомандующий, И. Сталин».

[ЦВМА, ф. шт., д. 783, л. 115]

Обратите внимание – Сталин не требует, не приказывает.

Сталин на этот раз – просит!

Просит защитников Одессы продержаться еще хотя бы 6–7 дней!

Вот как, оказывается, ему нужна «героическая оборона» Одессы.

Ну вот и «образовалось»!

Просьбу Сталина выполнили – продержались…

Но и он выполнил свое обещание: 17 сентября, на рассвете, в Одессу прибыла 157-я кадровая стрелковая дивизия – 12 600 бойцов, 70 орудий и 15 танков.

Ну вот и «образовалось»!

А вы говорили: «Не обра-зует-ся! Не может образо-вать-ся!»

Суда входили в порт один за другим под непрестанной бомбежкой и артобстрелом, но молодые бойцы спускались по трапу спокойно и неторопливо, с винтовками наперевес, гранатами у пояса и… баянами через плечо.

Во всяком случае, именно так описал прибытие помощи корреспондент «Красной Звезды» Константин Симонов, которого, видимо, особенно поразили баяны – ведь эти ребята уже через несколько дней будут участвовать в контрударе и многие, скорее всего, не выйдут живыми из боя[88].

И правда, 22 сентября начался контрудар, включавший тот самый Григорьевский морской десант, который произвел такое тяжелое впечатление на Антонеску.

Контрудар был действительно успешным, и мы вам уже рассказывали, в какой неописуемый ужас привела румынских вояк наша «Полундра».

А как ликовали одесситы, когда опаленные боем моряки провезли по улицам две трофейные пушки и одесские пацаны распевали новые частушки: «Закипела мамалыга, полетела из горшка, – знать, ее мешала крепко краснофлотская рука».

На пушках было написано мелом: «Больше по Одессе стрелять не будет!»

И пушки действительно, кажется, «перестали стрелять», поскольку снарядов как будто бы стало поменьше.

Ну вот – теперь уже точно: все будет хорошо!

Странно!

Из сегодняшнего далека нам трудно понять, откуда такая невероятная уверенность?

Нам трудно понять, что думали, что чувствовали в эти дни наши родные.

Нам трудно понять, что думали, что чувствовали евреи Одессы.

Почему они думали, что «все будет хорошо»?

Почему бездействовали?

Ведь счет уже шел на дни, на часы!

Ну да, конечно, эвакуации все мы не подлежали и ни на какой корабль нас бы не пропустили. Но были же и другие возможности, другие пути!

Можно было пробраться в окрестные села – Усатово, Нерубайское.

Можно было купить какие-то липовые документы.

Можно было, в конце концов, отдать нас, детей, каким-нибудь «добрым людям».

В те последние дни все это было еще возможно – у всех еще были какие-то деньги, друзья, сослуживцы, соседи…

Но нет! Никто ничего не пытается делать.

Более 100 тысяч взрослых умных интеллигентных людей уверены, что «все будет хорошо», что «Одесса была, есть и будет советской!»

Нам кажется, что эта уверенность в первую очередь была связана с полным отсутствием информации.

Ну и, конечно, с целенаправленной «промывкой мозгов», с многодневным целенаправленным «зомбированием».

Да-да… не побоимся этого слова!.. целенаправленным зомбированием!

Плакаты, лозунги, листовки…

Агитаторы, митинги, частушки, карикатуры и…

И пламенные речи нашего дорогого товарища Колыбанова.

И его талантливая мантра: «Одесса была, есть и будет советской!»

Ну, как тут не поверить?

Не простой же человек – первый секретарь обкома партии.

Уж он-то знает: «сдадут» или «не сдадут».

И поверили!

Вместе со старенькой тетей Розой с Костецкой поверили.

Поверили и ничего не стали предпринимать, пока…

Пока не пришлось «предпринять» уже в совершенно других условиях…

Имущество Трамвайного треста

Дни шли за днями в обычных будничных заботах: очередь за водой… тревога… сводка информбюро… тревога… очередь за хлебом… сводка… очередь… тревога… тревога…

Но 30 сентября произошло событие, которое могло бы «разбудить» евреев Одессы, могло бы заставить их стряхнуть паутину лжи, забыть о лозунгах и частушках и начать действовать.

В этот день, 30 сентября 1941 года, как вы знаете, был… Бабий Яр.

Но что знали о Бабьем Яре евреи Одессы?

Что смогли они разобрать в треске «черной тарелки» на Соборной площади?

Что прочитали в газетах?

ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО

«Правда», 30 сентября 1941 г.

Немецкие фашисты убивают, терроризируют и обирают мирное население в захваченных районах. В деревне Басманово Смоленской области у старика Василия Пахомова забрали 9 пудов ржи, трех поросят, овцу, два тулупа и три пары валенок.

Пахомова расстреляли, а дом его сожгли.

Жаль, конечно, деда Пахомова.

Но только непонятно, почему газета «Правда», сообщая о тулупах и валенках, не удосужилась сообщить о трагедии евреев Киева и, уже заодно, о трагедии евреев Херсона, более 5000 которых как раз сегодня были расстреляны.

Этот день, 30 сентября 1941-го, был вообще почему-то очень насыщен событиями. В этот день учебный корабль «Днепр» вывез из Одессы имущество Трамвайного треста.

«Днепр» в последние месяцы совершил семь опаснейших рейсов в Одессу – он доставлял нам боеприпасы и вооружение, а в обратный путь шел недогруженным.

Сегодня он, правда, не только загружен, но даже перегружен.

Сегодня он вывез из города имущество Трамвайного треста.

Вы скажете: «Далось вам это имущество!»

Вы спросите: «Ну почему вас волнует имущество Трамвайного треста?»

Ответим: имущество Трамвайного треста весило 5000 тонн, что, как известно, составляет 5 000 000 килограмм.

А сколько весит один, даже самый закормленный мамочкой одесский ребенок?

Сколько детей мог вывезти «Днепр» вместо этого… простите за непечатную мысль!.. «имущества».

Он мог бы вывезти, например, учеников музыкальной школы Столярского.

В отличие от московской и ленинградской музыкальных школ, ученики которых были эвакуированы, школа Столярского, видимо, никого не интересовала.

Столярского, правда, отправили в Свердловск, но там он чувствовал себя не у дел, долго болел и в апреле 1944-го скончался.

А вот любимые его ученики, талантливые скрипачи, пианисты, остались в Одессе.

О трагической судьбе некоторых из них рассказал нам Боря Бернштейн[89].

Профессор Борис Бернштейн – всемирно известный музыковед, до войны учился в школе Столярского по классу рояля. Война внесла свои жестокие коррективы в его судьбу, но, как говорят, талантливый человек талантлив во всем, и лучшее тому подтверждение – книги профессора Бернштейна.

Где-то в 2001-м или 2002-м Боря, живущий теперь в Калифорнии, посетил Израиль, и мы провели с ним несколько незабываемых часов.

Много, наверное, было выпито, многое вспомнилось.

Детство, Одесса, Столярский – Пиня, как называли его ученики.

И конечно, война, и «героическая оборона»…

И те, кого уже нет…

Вспомнили близкого друга Бори – Шуру Абрамовича.

Шура, сын расстрелянного в 1937-м «врага народа», естественно, не подлежал эвакуации. Он пытался уйти пешком по старой Николаевской, но по какой-то причине вернулся и остался в Одессе.

Талантливый 16-летний скрипач, Шура Абрамович погиб.

Погиб на Дальнике…

Храбро и честно…

30 сентября 1941-го…

Роковой день для евреев Киева, для евреев Херсона…

Роковой день для евреев Одессы…

В этот день Военный совет получил последнюю директиву Ставки.

Суть ее заключалась всего в одном слове: «Конец!»

«Героическая оборона» Одессы закончена.

Эта действительно героическая оборона продолжалась 73 дня и ночи.

Два с половиной месяца крепость «Одесса» сковывала у своих стен до 18 дивизий румынско-германских войск, не давая им возможности двигаться на восток. В боях под Одессой враг потерял свыше 160 тысяч солдат и офицеров, около 200 самолетов и 100 танков.

В этих кровавых боях геройски погибли 15 578 защитников города.

Приказом Верховного Главнокомандующего от 1 мая 1945 года Одесса была объявлена Городом-героем.

Но вернемся к другому приказу, скорее, директиве Верховного, полученному Военным советом 30 сентября 1941-го:

«В связи с угрозой потери Крымского полуострова и ввиду того, что в настоящее время армия не в состоянии одновременно оборонять Крымский полуостров и Одесский оборонительный район, принято решение эвакуировать Одесский район и за счет его войск усилить оборону Крымского полуострова».

И далее:

«Ставка приказывает:

Храбро и честно выполнившим свою задачу бойцам и командирам Одесского оборонительного района, в кратчайший срок эвакуироваться на Крымский полуостров. Командующему ЧФ приступить к переброске войск и имущества в порты Крыма…

Странный, очень странный документ!

Обратите внимание – он как будто бы совсем не касается Одессы!

И о ее защитниках, о тех самых защитниках – бойцах и командирах, которых Сталин всего две недели назад просил (!) продержаться 6–7 дней, – речь тоже не идет. Речь идет только о войсках Одесского оборонительного района, которых следует, просто-напросто, «перебросить» – из одного района в другой.

«Перебросить» – и все!

А как же город?

Ведь город – это не только «войска и имущество», которые нужно «перебросить».

Город – это еще и люди.

Город – это еще и дети.

Что будет с ними?..

Что будет с нами?..

Странно – ни одного слова!

Ввиду особой важности этой директивы – она была подписана не только Верховным Главнокомандующим, но еще и начальником штаба Шапошниковым. И передана не по телеграфу, а доставлена прибывшими из Севастополя весьма необычными «курьерами»: заместителем наркома Военно-морским флотом вице-адмиралом Левченко и начальником оперативного отдела штаба капитаном Жуковским. В тот же день, кстати, были получены еще две телеграммы, касавшиеся эвакуации войск. Одна от народного комиссара адмирала Кузнецова, а вторая – от начальника главного политического управления флота комиссара Рогова. Высокое начальство требовало провести эвакуацию войск без потерь, не повторяя ошибок, допущенных при эвакуации Таллина, в процессе которой погибло 62 корабля и более 10 тысяч человек.

Встретив «курьеров», контр-адмирал Жуков немедленно собрал Военный совет и зачитал директиву Верховного – голос командующего глухо звучал под каменными сводами катакомбы на улице Дидрихсона.

Историки любят рассказывать о том, какое тяжелое впечатление произвела эта директива. Все члены Военного совета, а особенно товарищ Колыбанов, были потрясены, удивлены и… что там еще?.. да, ошеломлены приказом «о сдаче Одессы».

Приказом «о сдаче Одессы»?

Но в директиве нет ни единого слова «о сдаче Одессы»!

Да и Одессы как таковой там тоже, кажется, нет.

Мы помним – речь там идет просто о «переброске войск»!

И все же товарищ Колыбанов, видимо, был поражен, поскольку даже вскочил со стула и возопил: «Нет! Это невозможно! Тут какое-то недоразумение!»

Так, во всяком случае, живописует эту душераздирающую картину генерал Аркадий Хренов.

Но нам почему-то кажется, что это несколько… преувеличено.

Ведь члены Военного совета прекрасно знали, что время пришло.

Или точнее – что «время вышло».

Численность войск, защищающих Одессу, сократилась до минимума – остатки Приморской армии, два поредевших отряда морской пехоты и народное ополчение – старики и подростки. Всего около 35 тысяч бойцов противостоят 4-й румынской армии и 72-й германской пехотной дивизии в составе 340 тысяч солдат и офицеров.

Шутка ли – десятикратное превосходство!

И в городе неспокойно – население волнуется.

Да как тут не волноваться?

Бомбежка усиливается с каждым днем – более 400 зданий разрушено, более 1000 человек похоронены под развалинами, около 1800 валяются в госпиталях, да и сводки Советского Информбюро, как их ни приукрашивай, с каждым днем становятся все страшнее – германские войска уже захватили Киев и вторглись в пределы Крыма. Опасность нависла над Севастополем, и, если Севастополь падет, «героическая оборона» Одессы станет не только бесполезной, но и невозможной. Просто потому, что эта «героическая оборона», кроме безусловного героизма защитников города, держится только на помощи, прибывающей из Севастополя.

Все это, конечно, прекрасно понимали члены Военного Совета, а посему директива Верховного не могла застать их врасплох, удивить и ошеломить.

Директива была получена и… всё!

Буквально с этой минуты начался отвод и эвакуация войск.

«Первый» свалил…

Еще не забрезжил рассвет, когда на транспортах «Украина» и «Жан Жорес» ушел из Одессы 638-й полк 157-й стрелковой дивизии. Остальные части уйдут в ближайшие дни.

Массированный отвод войск с рубежей обороны обычно очень опасен.

Эту опасность, видимо, хорошо понимал товарищ Колыбанов и, как мы уже вам рассказывали, в ночь на 5 октября драпанул на быстроходном морском охотнике.

Да, конечно, Колыбанова можно понять – оборонительные рубежи оголяются, и если румыны ворвутся в город, он будет первым, кого повесят в центре Соборной площади на том самом столбе, откуда все еще продолжает хрипеть раструб репродуктора: «Одесса была, есть и будет советской!»

Так что ему действительно нужно было «делать ноги».

Но все-таки интересно, как объяснил он эту необходимость Военному совету?

Или не объяснял, а просто так ушел – «по-английски»?

Жители города, те, не подлежащие эвакуации, не должны были знать, конечно, об отъезде первого секретаря.

Но они узнали…

Как? Непонятно!

Узнали и, как обычно бывало в Одессе, посмеялись, придумали два-три анекдота, сочинили частушку и… запаниковали…

«Первый свалил» – это уже серьезно!

Нет, конечно, кроме побега товарища Колыбанова были для паники и другие причины: усталость почти круглосуточной работы в госпиталях, на производстве оружия, на копке противотанковых рвов, на строительстве баррикад.

Сказывались бомбежки, пожары, ночи без сна в подвалах, в щелях. Страх за отцов и братьев на передовой, страх за детей здесь, в «тылу»…

С 1-го октября прекратилась выдача сахара и муки по продуктовым карточкам, и это тоже подлило масла в огонь.

В городе стала чувствоваться какая-то странная атмосфера, какое-то общее напряжение. Трудно было не заметить прибывающие в порт корабли. Только за последние сутки – теплоходы «Армения», «Украина», «Котовский», крейсер «Красный Кавказ», тральщик «Егуржа», сторожевые катера…

Нет – определенно что-то происходило, да еще этот, первый, черт бы его побрал, свалил…

Военный совет прилагал все усилия для предотвращения паники – Одесса должна была выстоять еще дней десять. Должна была продержаться до окончания эвакуации – до «переброски» войск.

«Переброска» войск в Севастополь, немедленно и без потерь!

Это все, что интересует Ставку Верховного Главнокомандования!

Ранним утром 6 октября на крейсере «Красный Кавказ» ушли последние части 157-й стрелковой дивизии и вместе с ними гвардейский батальон РС – те самые «катюши», наводившие ужас на румынских вояк. А на заводах, производивших все последние месяцы оружие и боеприпасы, начался лихорадочный демонтаж оборудования. Все эти заводы вместе с рабочими тоже должны были быть «переброшены».

Теперь подготовку к сдаче уже невозможно скрыть, тем более, что 7 октября в порт вошел целый караван из 12 кораблей во главе с крейсером «Коминтерн».

Погрузка идет теперь уже совершенно открыто при свете дня.

Сегодня на тральщик «Земляк» грузят лошадей.

Молодые бойцы ласково похлопывают их по крупам и осторожно ведут по особому помосту в трюм.

Сложное это дело погрузка лошадей.

Сложное дело перевозка их морем.

Лошади занимают много места, требуют ухода да и ведут себя неспокойно, буйствуют, подвергают опасности корабль.

Детей, наверное, перевозить легче…

Эйзенштейн, но без Шостаковича

Последние дни перед сдачей города…

На позициях остается все меньше воинских сил.

Все труднее держать оборону.

Все труднее держать «в узде» паникующий город.

Теперь никакие агитаторы уже не могут помочь, никакие лозунги, портреты, карикатуры и пляски под баян.

Теперь повсеместно, и в очереди за хлебом, и на строительстве баррикад, можно услышать: «Да вы что, ослепли? Протрите зенки! Они уходят. Одессу сдают. Сдают без боя».

Разговоры, естественно, пресекаются, но тем не менее приходится как-то оправдываться, придумывать объяснения: «Ну да… Ну да… Идет эвакуация. Уходят выполнившие свою задачу войска. Вывозится небольшая часть населения. Временно. На зимний период…»

Объяснения выглядят неубедительно и тогда…

И тогда для жителей Одессы, ну и, конечно, для неприятеля, было устроено… «шоу». Настоящее «шоу»!

Голливуд «отдыхает»!

Палубы нескольких прибывших в Одессу судов были завалены мешками с мукой, грудами печек-буржуек и ящиками, содержащими якобы продовольствие и боеприпасы.

Типа: город готовят к зиме!

Выгрузка всей этой бутафории производилась вручную, днем, на виду у «всей Одессы».

Это было потрясающее зрелище: вверх по Бульварной лестнице медленно тянулась цепочка грузчиков с тяжеленными мешками и ящиками на плечах.

Ну, прямо эйзенштейновский «Броненосец Потемкин», только детской колясочки не хватает, да вместо музыки Шостаковича грохот падающих на город бомб и снарядов.

На Николаевском бульваре, у Дюка, грузчиков ожидают грузовики и сбежавшиеся со всех окрестных улиц женщины и дети.

Смотрят и не верят своим глазам!

Неужели действительно?

Неужели действительно не стоит доверять слухам?..

А до сдачи города остается всего неделя.

Но пока у нас «все нормально» – вечером 8 октября на всю страну транслируется радио-митинг из сражающейся Одессы: «Внимание! Внимание! Говорит Одесса! Слушай, любимая Родина! Слушай, родная Москва!»

Передача идет из Дома народного творчества на Манежной[90].

Небольшая комната завалена аппаратурой.

Стены дрожат от взрывов, пыль засыпает глаза, свет едва проникает через забитые досками окна.

Но ровно в 17:30 страна слышит «голос Одессы» – спокойный, твердый, уверенный:

«Одесса! Как прекрасна и сурова приморская осенняя пора.

Пускай враги беснуются, но снова с разрывом бомб сливается «ура».

Ты рвешься в бой, ты к подвигу готова, сегодня ты сильнее, чем вчера…»

В митинге принимает участие командующий Приморской армией генерал-майор Иван Петров. Именно он в эти дни руководит эвакуацией войск.

И обратите внимание на его слова: «Быть участником обороны Одессы – это высокая честь и гордость. Доблестные бойцы Красной армии и отважные моряки дали нерушимую клятву – не допустить врага в Одессу!»

Ну да, дали моряки клятву, и что теперь?

Уходят?

Лучше бы уж промолчал!

Вслед за Петровым выступает командир партизанского отряда Александр Солдатенко. Отряд Солдатенко или, как в целях конспирации его называют, «отряд товарища С» действует под Одессой – уже на захваченной румынами территории.

Солдатенко, наверное, многое видел и не побоялся об этом рассказать:

«Мы видели замученных и убитых матерей и детей. Кровь закипает в сердце. Кровь за кровь! Смерть за смерть!»

Вот она – страшная правда!

Но вся ли? Вся ли правда?

Командир партизанского отряда даже в такую минуту не нашел нужным упомянуть, что зверства были совершены исключительно по отношению к еврейским матерям и еврейским детям.

Забегая вперед, скажем только, что партизанский отряд Солдатенко был оставлен в Одессе для продолжения борьбы и то, что вам предстоит узнать о его судьбе, превосходит человеческое воображение.

Между тем наш дорогой товарищ Колыбанов, слава Богу, благополучно добрался до Москвы и сразу же вспомнил о своих обязанностях.

Сегодня, 10 октября 1941 года, на первой странице газеты «Правда» опубликована его статья под многообещающим названием: «В советской Одессе».

Кому, интересно, адресована эта статья?

Колыбанов знает, что всего через 5 дней и ночей, 16 октября, убийцы войдут в город, но тем не менее из своего безопасного далека продолжает внушать жителям Одессы, в том числе и еврейским жителям Одессы, что опасности нет:

«Два месяца длится осада Одессы. Коварный враг пытается прорваться в наш город. Он хочет разрушить наши жилища, разграбить народное достояние. Залить улицы и площади кровью невинных жертв. Не бывать этому!»

Не бывать этому?

Но это будет!

Улицы и площади Одессы БУДУТ залиты кровью оставленных в городе евреев. И Колыбанов сможет сам в этом убедиться.

Обратный отсчет

И все же, несмотря на талантливое «шоу» с грузчиками и мешками на Бульварной лестнице, противник начал догадываться о причинах необычной суеты в порту.

Глава германской военной миссии в Бухаресте генерал-майор Хауффе, тот самый Хауффе, который 30 августа 1941-го в старой румынской комендатуре Тигины, страдая от духоты и назойливых мух, подписывал соглашение об образовании Транснистрии, направил в Берлин докладную, касающуюся Одессы:

«По ходу операций в Одессе… можно предположить, что противник принял решение после долгого и упорного сопротивления сдать Одессу…

Уже в течение нескольких дней погрузка войск 157-й дивизии перед фронтом не устанавливается… Продолжается оживленное судоходство, но погрузка войск, к сожалению, не установлена…». [Генштаб Вооруженных сил СССР, инв. № 632, л.113]

Ах, вот оно как – «погрузка войск не установлена»?!

Плохо работаете, господа!

Погрузка идет, еще как идет!

Но «не заметив» погрузки, румыны пришли к выводу, что «оживленное судоходство» свидетельствует о «прибытии пополнения», испугались и перешли к обороне.

А до сдачи Одессы осталось всего трое суток.

Генерал-майор Петров уже подписал приказ об отводе войск:

«По решению Ставки Верховного Главнокомандующего части Приморской армии, героически и честно выполнившие свою задачу, в кратчайший срок должны оставить Одессу и сосредоточиться для действий на новом направлении.

Во исполнение указаний Ставки приказываю:

Отвод всех войск начать 15 октября, в 19:00… Для прикрытия отвода выделить арьергарды в составе одного батальона из каждой дивизии. По окончании посадки главных сил арьергарды эвакуируются на каботажных судах и боевых кораблях». [Архив ВМФ СССР, ф. 288, оп. 5116, д. 8, л. 106.]

Ну вот, все определено и расписано: время отхода с оборонительных рубежей, маршруты следования, причалы, суда. Приложены схемы, назначены сопровождающие, принимающие. Согласованы отвлекающие удары авиации, береговых и корабельных батарей.

Установлено число арьергардов – 1500 бойцов морской пехоты.

Все продумано, все предусмотрено, ошибок Таллина не будет – блестящая операция эвакуации Одессы войдет в историю военного искусства.

Это действительно первый случай в истории, когда достаточно крупная армия оставила позиции и, погрузившись на корабли, без потерь перебазировалась на другой фронт. Эвакуация Одессы осталась непревзойденной.

Вот только арьергарды…

Но об арьергардах потом…

До сдачи Одессы осталось двое суток.

И в жутком безлюдном городе, где не умолкает грохот близкого фронта, началась анархия. Толпы обезумевших людей громят магазины, взламывают квартиры эвакуированных, дерутся между собой и тащат все, что удается отвоевать и утащить.

Никому до этого практически дела нет.

Да и власти в городе уже нет.

ИЗ ДНЕВНИКА АДРИАНА ОРЖЕХОВСКОГО

« 11 октября 1941. Сегодняшний день можно назвать днем начала грабежа…

На Канатной разгружали хлеб и едва окончили, как толпа ворвалась в магазин… Картина была жуткая – некоторые умудрялись влезть в окно.

Из магазина слышны были душераздирающие крики, какой-то гражданин схватил нож и стал им размахивать. Хлеб хватали без денег…

Во всех дворах повальная дележка оставшегося имущества.

У нас в доме просто срывают замки, входят в квартиру, занимают ее со всем оставшимся добром и начинают хозяйничать…

Да и вообще многие сейчас не зевают. Тащат мебель, стулья, посуду, словом все, что попадется под руку…»

Анархию подогревают румынские листовки.

Их розоватые, сброшенные с самолетов листочки виснут на ветках деревьев, покрывают тротуары.

«Гоните комиссаров! – призывает одна. – Комиссары принуждают вас к бессмысленному сопротивлению!»

На другой красуется мерзкая крыса на фоне шестиконечной звезды.

«Бей жидов! – провозглашает листовка. – Жиды, как крысы, поглощают достояние вашего народа!»

Листовки имеют «успех».

Неожиданно с самого дна поднялась черная муть заскорузлой ненависти к евреям.

На Пересыпи группа подонков даже провела демонстрацию под лозунгом: «Бей жидов, спасай Россию!»

Тот же лозунг выкрикивала на углу Садовой и Петра Великого какая-то пьяная баба. По слухам, ее пристрелил боец истребительного батальона.

Слухи… Слухи…

Создается впечатление, что в эти последние дни Одесса верила только слухам и только слухами руководствовалась.

До сдачи осталось 24 часа.

Да, да, счет теперь идет на часы.

И город уже это понял.

Затих. Затаился.

Даже разбой как будто бы прекратился.

Стоят трамваи. Молчит черный раструб репродуктора на Соборке.

Закрыты ворота домов.

Задвинуты ставни.

На улицах ни души.

Но вдруг – в десятом часу утра – неожиданно что-то, как будто бы произошло.

Трудно сказать, что именно, но ворота открылись, и толпы людей бросились в порт. Бóльшую часть этой толпы составляли евреи.

Не имея эвакоталонов, они все же, как видно, надеялись как-то, каким-то образом попасть на уходящие корабли.

На спусках, ведущих к порту, столпотворение – пикапы, газики, грузовики, повозки, лошади, и среди них в этом хаосе люди – с узлами, баулами, чемоданами.

На въезде в затянутый дымовой завесой порт бойцы военной комендатуры расчленяют поток: все имеющие эвакоталоны проходят через ворота, а не имеющие – оттесняются и остаются за баррикадами.

Тысячи женщин, детей, стариков, прижатые к баррикадам, располагаются на изрытой снарядами таможенной площади и… не уходят…

Быть может, не решаются двинуться в обратный путь по запруженным спускам.

Быть может, надеются все же на чудо – пробьются, уговорят, уломают, упросят, заплатят, в конце концов…

Здесь они проведут ночь. Долгую, страшную ночь, полную грохота корабельных батарей и сполохов близких пожаров.

На рассвете, в шестом или даже в седьмом часу утра, как-то неожиданно охрана, стоявшая у ворот, исчезла. Толпа смяла ворота и ворвалась в порт.

Заваленные грудами покореженного железа причалы пусты…

И только на горизонте маячат белые точки уходящего вдаль каравана…

Последнего каравана…

Но как могли они знать они, что караван был ПОСЛЕДНИМ?

Возможно, что будет еще один караван…

Или два… Или три…

Ведь все эти месяцы корабли прибывали в Одессу ежедневно…

И люди остаются на причалах. Ждут…

Проходит час, и другой, и третий…

И тут вроде бы ниоткуда на причалах появляются… моряки.

Ну да, моряки, морская пехота в полной боевой амуниции.

И теперь нам нужно вернуться к арьергардам.

Войсками прикрытия, арьергардами, стала, конечно, наша «Полундра».

Предполагалось, мы с вами читали в приказе, что после эвакуации главных сил отважные моряки, те, конечно, которые останутся в живых, смогут покинуть город на каботажных судах или же, в крайнем случае, на шлюпках. И большая часть действительно успела это сделать: 1127 морских пехотинцев, во главе со своим прославленным командиром полковником Осиповым, ушли на флагманском крейсере «Червона Украина».

Но несколько сотен героев, прикрывших своими телами отход товарищей, добрались до порта только в 6-м часу утра, когда и последний караван, и каботажные суда, и даже, наверное, шлюпки уже скрылись за горизонтом и на запруженных грудами покореженного железа причалах их встретили только «не подлежащие эвакуации» евреи…

А после полудня в порт ворвались румыны…

И наша «Полундра» выполнила свой долг.

Вспомним рапорт командующего 4-й румынской армией генерала Якобича: «С 16:00 в порту проводится акция по ликвидации последних очагов советского сопротивления…»

Бой был неравным…

Большая часть моряков полегла, остальные попали в плен.

Женщин и детей, «не подлежавших эвакуации», расстреляли и сбросили в море.

А пленных матросов в покрытых кровью тельняшках долго гоняли по улицам города и тоже в конце концов расстреляли на старом еврейском кладбище.

Но все это будет потом, в другой жизни, в другом уже городе, в «Городе Антонеску».

До сдачи Одессы осталось еще 18 часов…

Нет, мы не чайки

В полдень Военный совет перенес свой командный пункт на крейсер «Червона Украина». В войсках зачитан последний приказ контр-адмирала Жукова:

«Отвод войск начать в 19:00 15 октября 1941, амбаркацию закончить в ночь с 15 на 16 октября.

Мой КП с 12:00 15 октября 1941 – крейсер «Червона Украина».

Генералу Петрову о ходе отвода и амбаркации доносить мне через каждые 2 часа начиная с 20:00 15 октября 1941.

[ЦВМА СССР, ф. 204, д. 6772, л. 26.]

Ну вот и все!

Саперы генерала Хренова взрывают объекты «государственного значения».

Взлетает на воздух дамба Хаджибеевского лимана, портовые сооружения, электростанция, хлебозавод, центральный почтамт на Коблевской.

Глухие взрывы потрясают, горит…

Покинул Одессу 69-й Краснознаменный истребительный полк.

Сколько раз мы видели в небе его маленькие серебряные самолетики и упоенно кричали: «Наш! Наш!»

Теперь самолетики улетели.

Уходят в подполье остающиеся в Одессе партизаны.

В Нерубайские катакомбы – отряд Молодцова-Бадаева, в Усатовские – отряды Семена Лазарева и Александра Солдатенко.

Порт покрыт дымовой завесой.

У причалов крейсеры «Червона Украина» и «Красный Кавказ», миноносцы «Бодрый», «Смышленый», «Незаможник» и «Шаумян», транспорты «Украина», «Грузия», «Абхазия», «Армения», «Котовский». «Жан Жорес», «Восток», «Калинин», «Большевик», «Курск», «Чапаев», канонерские лодки «Днестр» и «Буг», заградители – «Лукомский» и «Сызрань», тральщики «Щит», «Взрыватель», «Искатель», «Якорь», сторожевые катера…

Более 30 транспортов и военных кораблей!

За время осады они совершили 84 рейса в Одессу, и каждый из них был подвигом.

С рассветом они уйдут в свой последний рейс!

Идут последние часы…

В 19:00 главные силы, около 35 тысяч бойцов и командиров Приморской армии, под покровом наступившей темноты покидают позиции и начинают двигаться в порт. На позициях остаются только отчаянные бойцы морской пехоты.

В 20:00 генерал Петров рапортует: «Войска выполняют работу по плану. Фронт спокоен…»

К 23 часам, совершив 20-километровый марш, главные силы прибыли в порт и стали грузиться на транспорты.

Ответственный за эвакуацию генерал Петров тоже уже на флагмане, и о ходе эвакуации теперь рапортует начальник штаба полковник Крылов: «Все идет по плану. Главные силы производят посадку. Арьергарды на подходе. Нажима со стороны противника нет…»

Все идет по плану! Одессу сдают врагу!

16 октября 1941 года, 5 часов утра…

Хмурый осенний рассвет окрашен багровым заревом пожаров.

Амбаркация главных сил завершена.

Один за другим корабли отдают швартовы, выходят в море и выстраиваются в караван.

Теперь счет идет уже на минуты.

5 часов 10 минут. Последнее транспортное судно – старый грузовой пароход «Большевик», обогнув Платоновский мол, занимает назначенное ему место в конце каравана.

5 часов 30 минут. Выходит в море флагманский крейсер «Червона Украина» с контр-адмиралом Жуковым на борту.

Последним уходит катер с саперами. Они взорвали все, что еще не успели взорвать, и метр за метром обшарили порт. Все в порядке: портовые склады горят, причалы завалены грудами покореженного железа и… нигде ни одного человека!

Завершилась героическая оборона Одессы.

В суровом молчании режут холодные волны корабли.

А над ними… какое чудо!.. в первых лучах восходящего солнца реет огромная стая белоснежных чаек.

Говорят, что чайки покинули город вместе с его защитниками.

Чайки покинули город…

А дети? А дети остались. Еврейские дети остались в Одессе.

Мы остались в Одессе. Для нас не нашлось места на кораблях каравана.

Для нас не нашлось места даже на том старом грузовом пароходе «Большевик», который шел в конце каравана порожняком.

Для нас нигде не нашлось места.

А крыльев у нас не было – мы ведь не чайки.

Примечания

1

Octavian Burcin, Zodian Vladimir, Leonida Moise. Maresalul Antonescu la Odessa. Bucuresti, Paideia: 1999.

2

Одесса в Великой Отечественной войне: сб. док. Одесса. Одесское областное издательство, 1947.

3

Все, приведенные здесь и далее зверства оккупантов, подтверждаются свидетельствами очевидцев и актами Чрезвычайной государственной комиссии. Архив института «Яд-Ва-Шем» и личный архив авторов.

4

Jean Ancel. Transnistria. Bucuresti, 1998.

5

Мatatias Carp. Cartea Neagra, 1940–1944 / Societatea Nationala de editura. Bucuresti, 1947.

6

Ancel Jean. Transnistria. Bucuresti, ATLAS, 1998.

7

The Einsatzgruppen Reports / Holocaust Library. N. Y., 1989.

8

Верховский Яков, Тырмос Валентина. Сталин. Тайный сценарий начала войны. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2005.

9

Россия – ХХ век. Междунар. фонд «Демократия», М.: 1996.

10

Кузнецов Анатолий. Бабий Яр. М.: Захаров, 2001.

11

Органы Государственной безопасности СССР: Сб. док. в 6 т. М.: Русь, 2000.

12

Кегель Герхард, В бурях нашего века. М.: Изд-во. полит. лит., 1987.

13

Документы обвиняют. М.: Изд-во полит. лит., 1943.

14

Ланг Йохен фон. Протоколы Эйхмана: магнитофонные записи допросов. М.: ТЕКСТ, 2002.

15

Ancel Jean. Transbistria. Bucaresti: ATLAS, 1987.

16

Авни Шмайя. История сиониста в Румынии. Тель-Авив, 1995.

17

Масманно Майкл. Специальные команды Эйхмана. М.: Центрполиграф, 2010.

18

Arendt Hanna. Banality of Evil. N. Y.: The Viking Press, 1963.

19

Уничтожение евреев СССР в годы немецкой оккупации,1941–1944: сб. док. Иерусалим, Яд-Ва-Шем, 1991.

20

Арцибашев И. Н., Егоров С. А. Вооруженный конфликт: право, политика, дипломатия». М.: Междунар. отношения, 1992.

21

Байрон Джорж Гордон. Собрание сочинений: в 4-х т. М.: Правда, 1981 (Перевод Т. Гнедич).

22

Горбатюк А., Глазырин В. «Юная Одесса», Одесса: Optimum, 2002.

23

Прошлое и настоящее Одессы: Издание городской аудитории Народного чтения. Одесса, 1894.

24

Стивен Ципперштейн. Евреи Одессы. ГЕШАРИМ, 1995.

25

Керен Иехезкель. Евреи Крыма. Иерусалим, 1981.

26

Булгаков М. А. Мастер и Маргарита. М.: Худож. лит. 1988.

27

Копия дела № 86402 по обвинению Инглези М. М., Инглези Е. Д., Брейтбурд Л. Х., Сапелкиной А. М., Савоста Е. М., Савоста Г. В., Девоянц Е. А., Девоянц Г. П. и Савоста Г. В по ст. 54-1а и 94–10 УК УССР – Арх. № 7712-п. Одесса, 2000. Личный архив авторов.

28

Копия дела № 115011 по обвинению Тырмос-Брейтбурд Н. И. по ст. 54–10 УК УССР. Арх. № 6272-п. Одесса, 2000. Личный архив авторов.

29

Брыгин Никита. Азбука. Одесса: Оптимум, 2000.

30

Шульгин В. 1920. София, 1921.

31

Оригинал выписки из крепостной книги Нотариального архива г. Одессы на 1910 год, часть 1, № 2, страница 928, № 179. Личный архив авторов.

32

Здесь и далее оригиналы писем Таси Тырмос. Личный архив авторов.

33

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М.: Агентство печати «Новости», 1970.

34

Rotaru J., Burcin O., Zodian V., Moise L. Maresalul Antonescu la Odessa. Bucuresti: Paideia, 1999.

35

Верховский Яков, Тырмос Валентина. Жизнь, поставленная на перфокарту. Израиль, 2009.

36

Jean Ancel. Transnistria. Bucuresti; ATLAS; М., 1987.

37

«Прошлое и настоящее Одессы», Типография Л. Кирхнера, Одесса, 1894.

38

Записки графа М. С. Воронцова. Одесса: Optimum, 2006.

39

Одесская газета. 1941. № 5. 8 ноября. Личный архив авторов.

40

Rotaru Jipa, Burcin Octavian, Zodian Vladimir, Moise Leonida. Maresalul Antonescu la Odessa. Bucuresti: PAIDEIA, 1999.

41

Кейтель Вильгельм. Размышления перед казнью. Смоленск: РУСИЧ, 2000.

42

Ортенберг Давид. Такая выпала мне судьба. Иерусалим, 1997.

43

Верховский Яков, Тырмос Валентина. Сталин. Тайный сценарий начала войны. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2005.

44

Карель Пауль. Восточный фронт 1941–1943 М.: ЭКСМО, 2003.

45

Недзведский Андрей. Одесская тетрадь. Одесса: Друк, 2001.

46

Оккупация – Одесса 1941–1944. Док. и материалы из собрания М. Пойзнера. Одесса: Друк, 2004.

47

Докладная записка начальника Управления Черноморского пароходства тов. Макаренко в ЦК КП(б)У Од. области. № 83—6/с от 29 апреля 1946 г.

48

Верховский Яков, Тырмос Валентина. Сталин. Тайный сценарий начала войны. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2005.

49

Г. Жуков. Воспоминания и размышления. М.: Новости, 1995.

50

«Лубянка». Россия ХХ век: док. Междунар. фонд «Демократия». М.: Материк, 2006.

51

Боровой Саул. Воспоминания. Москва; Иерусалим, 1993.

52

Клаузевиц Карл фон. О войне. М.: АСТ, 2002.

53

The Halder War Diary, 1939–1942. USA. PRESIDIO, 1988.

54

Журавлев Д. А. Огневой щит Москвы. М.: Воен. изд-во Мин-ва обороны СССР, 1972.

55

Из интервью с Лилей Гиммельфарб. Кирият-Бялик, 2007.

56

Из интервью с Максом Хромым. Ришон Ле Цион, 2006.

57

Из интервью с Лидой Гиммельфарб. Иерусалим, 1999.

58

Из интервью с Ритой Дубинской. Хайфа, 2002.

59

Из интервью с Галей Киперман. Натания, 2012.

60

Dallin Alexander. Odessa, 1941–1944. Oxford, 1998.

61

Боровой Саул. Воспоминания. Москва; Иерусалим, 1993.

62

Из интервью с Левой Киржнером. Кирият-Ата, 2007.

63

Из интервью с Норой Гринфельд. Беседу вели Лиля и Леня Сокол. Лос-Анджелес, 2001.

64

Из интервью с Юрой Кармели. Натания, 2007.

65

Азаров И. И. Осажденная Одесса. М.: Воен. изд-во, 1966.

66

Из неопубликованных воспоминаний Анны Галак. Нью-Йорк, 2006.

67

АПРФ, ф. 3, оп. 50, д. 461. Заверенная копия.

68

Дусман Леонид. Помни! Не повтори! Одесса: Друк, 2005.

69

Из неопубликованных воспоминаний Лени Сокола. Кирьят Бялик, 2010.

70

Карель Пауль. Восточный фронт. М.:ЭКСМО, 2003.

71

Информация В. А. Шадрина, от 11 августа 1942 г. ГАСК. ф. Р. оп.12, д. 33, л. 1–2.

72

Из телефонного интервью с Ирой Гринфельд. Лос-Анджелес, 2005. Беседу вела Лиля Гиммельфарб.

73

Ancel Jean. Transnistria. Bucuresti: ATLAS, 1987.

74

J. Rotaru, O. Burcin, V. Zodian, L. Moise. Maresalul Antonescu la Odessa. Bucuresti, 1999.

75

Верховский Яков, Тырмос Валентина. Жизнь, поставленная на перфокарту. Тель-Авив: КНИГА-СЭФЕР, 2009.

76

Rotaru Jipa, Burcin Octavian, Zodian Vladimir, Moise Leonida. Maresalul Antonescu la Odessa. Bucuresti: PAIDEIA, 1999.

77

Из интервью с Мириам Колкер. Рамат-Ха-Шарон, 2000.

78

Противостоя забвению: Сб. ред. – сост. Д. Шлаен. Кишинев, 2005.

79

Симонов К. Собрание сочинений. М.: Худож. лит., 1983.

80

Шварц С. Евреи в Советском Союзе с начала Второй мировой войны. Нью-Йорк, 1966.

81

СССР – Германия: 1939: док. и материалы. Вильнюс, 1989.

82

Верховский Яков, Тырмос Валентина. К вопросу о Транснистрии. Секрет, 2010, № 868.

83

Дусман Леонид, Помни! Не повтори! Одесса: Друк, 2001.

84

Доклад первого секретаря Одесского обкома КП(б)У Колыбанова. Партийный архив Одесского обкома КП Украины, ф. 11, оп. 2, д. 620, л. 1—24. Датируется по содержанию.

85

Судоплатов Павел. Спецоперации. Лубянка и Кремль. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1999.

86

Докладная записка наркома внутренних дел УССР Василия Сергиенко секретарю КП Украины Демьяну Коротченко «О деятельности НКВД УССР по руководству деятельностью партизанских формирований». 06.03.1942. ЦДАГО, ф. 1, оп. 22, стр. 11–12.

87

Одесса в Великой Отечественной войне: сб. док. Одесса, 1947.

88

Симонов Константин. 100 суток войны. Смоленск: Русич, 1999.

89

Из интервью с профессором Бернштейном. Израиль, Рамат-Ха-Шарон, 2001.

90

Героическая Одесса. Одесса, 1945.

Content

Яков Верховский, Валентина Тырмос
«Город Антонеску»: в 2-х книгах. Книга 1

Книга 1 Исторические хроники 1941—1944

Пролог. Зачем мы не чайки…

Действие первое: «Odessa a cazut!»

Говорят, что румыны не убивали…

Антонеску и его личные «жиды»

Любовь с первого взгляда

Румынское орудие уничтожения

Генеральная репетиция

«Звездный час»

Представление начинается

Ода одесским дворникам

Тюремный замок

От Ролли: Кукла с чернильным носом

Действие второе: «Концерт на Маразлиевской»

Румыны в шоке

Что знал и чего не знал генерал Трестиореану?

Дом на Маразлиевской

Кто «смастерил» ловушку?

Честь и слава

Ордонанс № 561

Что знал и чего не знал Сталин?

Бабий Яр

Еще несколько слов о разведке…

Нота Молотова

Заставь дурака Богу молиться…

«Город Антонеску» – город повешенных

Обиталище повешенных

Действие третье: «AD LITTERAM!»

Траурный поезд

Трагедия полковника Попеску

«Приказ – камуфляж»

На Дальник…

Счастливая случайность

Банальность Зла

Дьявольская методика

Бойня на Дальнике

Ордонанс № 563: «ВЗОРВАТЬ!»

Дом на Дзержинского

До последней буквы!

От Янкале: Мы бежим с Дальника

Между-действие первое: Когда в Одессу пришла война

Мадригал

Плод любви

Одесса становится Одессой

Одесса и евреи

На Молдаванке музыка играет…

Конец «Вороньей слободки»

Сталинские «националы»

От Янкале: Откуда я взялся

Между-действие второе: Все дороги ведут в… Одессу

Карикатура на директора, или Пешком в Одессу

Лекарь – внук лекаря

Человек, к сожалению, смертен…

«Шпионаж» в пользу Греции

«Аз», «Буки», «Веди»

Смерть Цыпленка

От Ролли: Приблудная Лошадь

Действие четвертое: Визит наместника Дьявола

Транснистрия, или Мечта о «Романия Марэ»

Танки «падают с неба»

Священные права румын

Земля «за Нистру», или «Яблочный пирог»

Письма пишут разные…

«Токана де пурчел»

День рождения Земли Проклятой

Эта чертова Одесса

Тюрьма возвращается…

Тени прошлого

«Амнистия»

«Картина маслом»

От Ролли: Мимо белых крестов

«Гостиница» на Костецкой

От Янкале: Погром в «гостинице»

Визит завершен – «Gata!»

Действие пятое: Три парада

Парад Победы

Парад мужества

Парад смерти

От Ролли: Мы идем являться

Охота на волков

Развалка на Софиевской

От Ролли: Новоселье

Между-действие третье: «Контингент, не подлежащий эвакуации»

Возвратить в о/с

Беспрецедентная сталинская

«Контингенты» бывают разные…

Пианино и фикусы

Засекреченное «рассекреченное»

«АСУ – Мышеловка»

Ложь по умолчанию

«Граждане, воздушная тревога!»

Одесса – это не Москва

Бежать! Бежать!

От Янкале: Я закрываю глаза

От Ролли: Называется «бом-беж-ка»

Между-действие четвертое: Шанс на спасение

В последний рейс…

«Статус» эвакуированных

«Под расписку!»

Письмо тов. Сталину

«Репортаж из расстрельной ямы»

Двойное предательство

Открытка с того света

Между-действие пятое: Мечта сбылась и… не сбылась

Не иначе как с орденом

Дьявол – это жид!

«Полундра-а-а!»

Вооруженные до зубов

Действие шестое: «Окончательное решение» по-румынски

Еще до «Ванзее»

Итак, Тигина…

Секретный «Пункт № 7»

Это гнусное слово – «гетто»

«Эль мале рахамим!»

«Армия Сталина»

Жандармам пришлось вернуться

Зондеркоммандо «SK-10a» задерживается в Бельцах

Пепенское зверство

Лучше не спрашивать

Все «прогрессивное человечество»

Жидовские конвои

Действие седьмое: Рождество Христово

Первый пошел…

Фишки в игре со смертью

«Распишитесь в расстреле!»

Некролог

«Счастье» по Исопеску

Царство смерти

Сказка о мирных советских гражданах

Мортусы как свидетели обвинения

«Выселить с треском!»

Зондеркоммандо «Rusland»

«Праздник Милосердия»

Остались только мортусы

Гость из прошлого

Между-действие шестое: «Одесса была, есть и будет советской!»

Сбывшееся пророчество

Балласт – за борт!

Крылатый лозунг

Но время еще не пришло…

Улыбка резидента

И далее – везде…

Ай-яй-яй, герр группенфюрер…

Еще не поздно…

Между-действие седьмое: Город-герой

«Валериановые капли»

Лозунги и частушки

Спасите наши души!

Ну вот и «образовалось»!

Имущество Трамвайного треста

Храбро и честно…

«Первый» свалил…

Эйзенштейн, но без Шостаковича

Обратный отсчет

Нет, мы не чайки

Примечания