Яков Верховский, Валентина Тырмос

«Город Антонеску»: в 2-х книгах. Книга 2

Действие восьмое: Евреи шли…

Зима. Январь. Мороз трескучий.

Сугробы снежные вокруг.

И, окруженные конвоем,

Скрываясь в меркнущей дали,

Евреи длинной чередою

Как смертники на плаху шли…

Лев Рожецкий, узник Доманевки, ученик 8 класса школы № 47

Антракт, которого не было

11 января 1942 года, суббота 87-й день трагедии евреев Одессы

Ну, вот и закончился «антракт», прозвенел последний звонок, поднялся занавес, и началось еще одно действие трагедии евреев Одессы.

Этот так называемый антракт продолжался около двух с половиной месяцев – с 3 ноября прошлого года, когда евреям как будто бы была объявлена «амнистия» – Тюремный замок очистили от «баб и жиденят» и заполнили «жидами-мужчинами».

Все это время оставшихся в живых евреев вроде бы не трогали, и они схоронились в своих разграбленных квартирах или в других, таких же «надежных» укрытиях. Конечно, боялись каждого шороха, конечно, голодали, конечно, старались не появляться на улицах с пришитой к одежде желтой звездой Давида…

Теперь «антракт» окончен.

Прозвенел звонок, и поднялся занавес.

На сцене скованный 20-градусным морозом город.

Не слышно обычного городского шума, звонков трамваев, гудков машин. На улицах нет прохожих, и даже дым не валит из печных труб…

Антракт окончен…

Но был ли он, этот антракт?

Да нет, конечно нет – никакого антракта не было.

Румынские власти систематически день за днем продолжали проводить «очистку». И хотя массовые акции уничтожения, типа бойни на Дальнике, не проводились, люди по-прежнему гибли. Жандармы вылавливали мужчин, якобы не явившихся на регистрацию, хватали женщин, предъявляя им обвинения в сокрытии национальности, в подделке документов или даже в хранении оружия. Короче, использовали любой, даже самый абсурдный, предлог для ареста[1].

ИЗ ИНФОРМАЦИОННОГО БЮЛЛЕТЕНЯ

Преторская служба Одессы, 3 января 1942 г.

* Арестована еврейка Беснов Евгения, 37 лет, проживающая по улице Первая Степовая, дом № 1, за то, что сфальсифицировала удостоверение личности, чтобы скрыть этническую принадлежность. Направлена в Куртя-Марциалэ.

* Арестованы еврейки Рая Кац, 36 лет, Вера Кац, 17 лет и Похач Мария, 19 лет, проживающие по улице Московская, 40, за то, что публично выражали ненависть к Румынской армии и, не подчинившись приказу № 11 от 16. Х-41, хранили оружие и боеприпасы. Направлены в Куртя-Марциалэ.

* Арестован еврей Розенберг Илья, 30 лет, проживающий по улице Московская, 83, поскольку присвоил себе имя Биши, вводя в заблуждение немецкие и румынские власти, и уклонялся от явки в Центральную тюрьму.

Вышеназванный находится под следствием.

Претор, подполковник М. Никулеску

Арестованных обычно отправляли в Тюремный замок, что как будто бы не грозило немедленной смертью и считалось «счастьем». Но часть из них попадала в гораздо более страшное «учреждение»: в Военный Трибунал – «Куртя-Марциалэ», откуда дорога уже была одна…

«Куртя-Марциалэ» стал зловещим символом «Города Антонеску» и сыграл роковую роль в судьбе его жителей-евреев[2].

«Куртя-Марциалэ» сыграл роковую роль и в судьбе Ролли – ведь она была единственным ребенком, проведшем более пяти месяцев в его застенках.

К долгим дням пребывания Ролли в Куртя нам еще придется вернуться.

Ну, а пока скажем только, что кровавые вердикты Румынского Военного Трибунала обычно публиковались в «Одесской газете» и немало способствовали тому, что местное население становилось помощником оккупантов. Доносы на схоронившихся по разным щелям евреев шли потоком.

Но ни доносы, ни достаточно случайные аресты не могли решить проблему полной «очистки». В Одессе сложилась особая ситуация, отличная от той, с которой румыны сталкивались в захваченных ими ранее городах и местечках Бессарабии и Буковины. Одесские евреи, как мы уже говорили, не жили кучно, в одном «еврейском районе», а были рассредоточены по всему городу и затеряны среди нееврейского населения, не отличаясь от этого населения ни внешним видом, ни языком, ни поведением.

Как можно «очистить» от «этих жидов» город, когда не знаешь, где они прячутся и сколько их вообще осталось?

Не объявлять же еще одну, третью по счету, регистрацию паспортов?!

Да вряд ли на эту «регистрацию» теперь кто-нибудь явится…

Так что «антракт» в уничтожении евреев Одессы был, конечно, вынужденным и связан с чисто «техническими трудностями».

«Сбрось их в Черное море!»

Неразрешимый «еврейский вопрос Одессы» раздражал Антонеску и непрерывно муссировался в Бухаресте на заседаниях Совета Министров.

Какая честь для нас, право, для двух еврейских детей – Янкале и Ролли, затерянных где-то в развалинах Одессы, что наша судьба волнует Совет Министров Румынского государства!

Вот и сегодня, в четверг, 11 декабря 1941-го, проходит очередное заседание Совета Министров и снова рассматривается «еврейский вопрос Одессы».

К этому заседанию губернатор Транснистрии Алексяну подготовил специальную объяснительную записку, где подробнейшим образом… на 50 листах!.. изложил свое видение проблемы.

Губернатор считает, что жидов следует выбросить из города!

Депортировать, как их родственников, в Транснистрию.

Напомним, что это заседание Совета Министров проходило 11 декабря, в те дни, когда за колючей проволокой Богдановского свиносовхоза умирали уже от тифа и голода более 50 тысяч пригнанных из Одессы евреев.

И что Алексяну сейчас предлагает?

Депортировать к Бугу еще одну партию евреев?

Антонеску возмущен.

Ну, не дурак ли этот, с позволения сказать, «губернатор»?

Он что, не понимает, что это усложнит отношения с немцами, которые и так в последнее время не ахти…

«Красная Собака» обвиняет Алексяну в том, что тот просто «не хочет» решать проблему «очистки» Одессы. Не хочет, и все…

Алексяну пытается оправдаться: «Нет, почему же… Многие убиты, многие повешены на улицах…»

Слова об убитых и повешенных, как видно, успокоили Антонеску.

«Вот так и действуйте! – рычит он. – Так и нужно действовать, потому что я отвечаю перед Историей… Мы не имеем права проявлять к жидам мягкотелость, потому что они тоже не сжалились бы над нами. Ни надо мной, ни над тобой и ни над вами… Не думайте, что они не отомстят, если у них появится такая возможность. И для того, чтобы некому было мстить, я просто их всех уничтожу…»[3]

История, конечно, историей, честь ей, как говорится, и хвала, но никакого конкретного решения по поводу одесских евреев в тот день Совет Министров так и не принял.

Прошло четыре дня.

И снова – заседание Совета Министров, и та же повестка дня.

На сей раз заседание особенно представительно. Кроме министров на нем присутствуют и их заместители и даже глава SSI генерал Кристеску.

Трудно сказать, что произошло за четыре дня, минувших между этими заседаниями, только сегодня Антонеску настроен еще более свирепо. Сегодня ему уже безразлично, что сотворит Алексяну с одесскими жидами: расстреляет, повесит, депортирует к черту – «la dracu».

Лишь бы их не было в городе! Не было в природе!

Лишь бы НАС не было в природе!

«Ничего не хочу знать, – рычит «Красная Собака». – Загони их всех в катакомбы – «in catacomb»! Сбрось их в Черное море – «in Marea Neagra»! С моей точки зрения, они просто могут сдохнуть! Пусть сдохнет сотня, пусть сдохнет тысяча, пусть сдохнут все…»

[Стенограмма заседания Совета Министров Румынии, 16 декабря 1941-го. Архив Министерства внутренних дел, папка 400/10, том 78.]

Евреев Одессы ожидает депортация…

Но это только так говорится: «депортация». Все присутствующие на заседании: и министры, и их заместители, и глава SSI генерал Кристеску, прекрасно понимают, что истинный смысл этого слова: «смерть!».

Евреев Одессы вначале выгонят в Транснистрию, к Бугу, а затем всех тех, кто останется в живых, перегонят через Буг, в Рейхскомиссариат «Украина», и…

И «еврейский вопрос Одессы» будет закрыт.

Так что приговор, фактически, подписан и осталось только уточнить детали: сколько всего их осталось, этих жидов, где они схоронились и как выкурить их оттуда…

Списки «оставшихся в живых»

Еще в ноябре 1941-го, в процессе вынужденного «антракта», Алексяну стал делать попытки выяснить число оставшихся в живых евреев.

Во-первых, этого требовал от него Антонеску, а во-вторых – самому любопытно!

С этой благой целью даже была проведена некоторая импровизированная перепись населения.

Нет-нет, конечно, румыны в те дни не имели ни знаний, ни опыта для проведения «настоящей» переписи, не обладали они и современной американской техникой IBM, которую с таким «успехом» использовали нацисты в Европе[4].

Зато к их услугам были… дворники.

О, конечно, знаменитые одесские дворники!

Многие из них были лично заинтересованы в скорейшем выдворении евреев из их «шикарных квартир», наполненных «мебелями», «малированными кастрюлями» и пуховыми подушками.

Дворники подготовили списки «оставшихся в живых», но, видимо, несколько перестарались…

В этих списках оказалось более 100 тысяч человек!

Сказывалось, наверное, неодолимое желание обладать «малированными кастрюлями», и кроме евреев в списки попало значительное число людей других национальностей.

Алексяну не поверил дворникам – уж очень нереальными показались ему эти 100 тысяч. Нужно было искать другое решение, и вскоре оно было найдено.

Не иначе как «милый молодой человек», гауптштурмфюрер Рихтер подсказал.

Да в чем проблема? Создавайте юденрат!

Что собой представлял рекомендуемый Рихтером юденрат и каковы должны были быть его обязанности, вы, конечно, уже знаете.

Ну, вот теперь и в Одессе будет юденрат.

И даже не один, а несколько – в каждом районе свой.

Организация этих юденратов, называемых здесь «еврейскими комитетами», проводилась местными румынскими властями, власти же выделили им помещения и снабдили всякими необходимыми документами.

Об одесских еврейских комитетах почти ничего не известно.

Мельком о них упоминает профессор Саул Боровой[5].

Мельком – Леня Сушон, мать которого Фредерика, врач Еврейской больницы, была членом одного из таких комитетов, помещавшегося в здании Медицинского института на Херсонской.

Сушон: «Там… возник своеобразный «штаб» для помощи евреям, для их лечения, снабжения продуктами и просто для учета – составления списка оставшихся…»[6]

Трудно, правда, представить, что еврейский комитет, в работе которого принимала участие доктор Сушон, в эти страшные дни в Одессе занимался «лечением евреев и снабжением их продуктами».

Во всяком случае, мы об этом не слышали.

А вот «учет» – составление «списка оставшихся в живых» – это другое дело!

О «списке оставшихся в живых» вспоминает еще один одессит – Иосиф Каплер. Юрист по образованию, Каплер был когда-то, в начале века, членом еврейской партии «Бунд» и редактором газеты «Одесский листок», а в декабре 1941-го, в уже достаточно солидном возрасте, оказался членом еврейского комитета, помещавшегося на Ольгиевской, 18.

По свидетельству Каплера, задачей его комитета было действительно составление «списка оставшихся в живых» и… сбор еврейских ценностей для передачи властям.

К «ценностям», кстати, кроме золота, серебра и бриллиантов причислялись ковры, картины, мебель, постельное белье, посуда – да-да, те самые «малированные кастрюли», которых так алкали наши дворники. Известен случай, когда какой-то прокурор, видимо, куратор комитета, «заказал» добыть для него «золотые часы хорошего качества, золотое кольцо с большим бриллиантом, два теплых новых одеяла, пять штук новых простынь, четыре пододеяльника, красивый посудный сервиз и… кухонную посуду».

Каплер, видимо, боясь «запачкаться», от сбора еврейских ценностей отказался, предпочтя ему регистрацию «оставшихся в живых».

Вот ведь что получается: даже Каплер, при всем своем уме и жизненном опыте, не понял этой, с позволения сказать, новой «регистрации»!

Для проведения регистрации еврейские комитеты направляли в подведомственные им районы своих представителей.

Представители обходили квартиры, предъявляли напечатанные на огрызках бумаги «удостоверения» и, расположившись с удобством за семейным столом, пили предложенный радушной хозяйкой чай… мороз ведь на улице!.. и делали свое черное дело – переписывали хозяев.

Они вносили в «список оставшихся в живых» точный адрес, имя, отчество и фамилию каждого члена семьи, возраст, пол и профессию, не забывая указать и, не известно зачем, родственные связи – мать, сын, племянник…

К основному списку прилагался еще один, дополнительный, в котором указывалось число комнат в квартире. Но это понадобится потом, позже, после депортации, когда квартира станет уже «бесхозной»…

Но как представители объясняли евреям необходимость такой регистрации?

Да как угодно!

Хоть подготовкой к выдаче «продуктовых карточек».

А что? Вполне логично: в Одессе голод!

Ну, а сами они, представители, что сами они об этом думали?

Ведь и они, в конце концов, были евреями?

Ведь их тоже должна была коснуться депортация?

Вот перед нами один из списков, составленный в декабре 1941 года и озаглавленный: «Особое дело паспортного стола 9-го полицейского участка города Одессы: список евреев, проживающих на территории 9-го района Одессы, с указанием точного адреса проживания, полного состава семьи, пола и возраста владельцев квартир».

Представители еврейского комитета, составлявшие этот список, обошли все квартиры евреев в 95 домах, расположенных на 15 улицах Одессы.

Дорогие наши друзья одесситы, где бы ни был сегодня ваш дом, вы, конечно, помните эти милые сердцу улицы и переулки – свидетели нашей юности: Софиевская, Преображенская, Гаванная, Приморский бульвар, Малый и Театральный переулки…

В этом списке 605 человек.

Как показал проведенный нами статистический анализ, это, в основном, женщины – 46,3 % (280 человек, от 16 и до 60 лет), и старики – 20,8 % (126 человек, от 60 и до 90 лет).

Мужчин всего 85 человек, около 14 %. А детей до 16 лет 116 и среди них 23 младенца и 10 малышей, оставшихся без родителей.

Самой старенькой, Хае Браиловской, из дома № 3 на Екатерининской площади, уже стукнуло 90. А самой маленькой – Аннушке, дочке Поли Эльзон, из дома № 17 по Ланжероновской – еще нету и месяца.

В этот список попали трое детей по фамилии Малый, из дома № 14 по Нарышкинскому спуску. Родители этих детей – 12-летнего инвалида Изи, 10-летней Сарры и 8-летней Фанюшки – погибли, и они остались сиротами.

В этот список попала Нора, родная сестра Таси, и ее трехлетний сынишка Эрик. Они, как вы помните, жили на Софиевской, 21.

Зимние дни коротки…

Уже смеркалось, когда в квартиру Норы постучали.

Оказалось, дворничиха, Павлова и с ней двое вполне приличных мужчин, по виду евреев.

Это были представители еврейского комитета, Айзенберг и Файер.

Они предъявили Норе удостоверение и объяснили цель своего прихода.

Нет, Нора не предлагала им чаю, не до того ей было. Она была не на шутку встревожена неожиданным визитом и пыталась им объяснить, что на самом деле она и не еврейка вовсе и никакого отношения к еврейскому комитету не имеет. Покойный отец ее известный врач Иосиф Тырмос вообще грек по национальности, вся семья их прошла обряд крещения и даже в паспорте она записана русской.

В подтверждение своих слов она показала им свой «русский паспорт», купленный, как мы уже упоминали, за большие деньги ее мужем Сашей Шером в первые дни войны, еще до того, как его арестовал НКВД.

«Ну, хоть вы им скажите, Павлова, – обратилась она к дворничихе. – Вы же нас знаете».

«Та знаю я, знаю. Казала я им, вже казала», – ухмылялась Павлова, «забывая», что это именно она привела представителей в квартиру Норы.

Представители, правда, «успокоили» Нору и обещали ей, что, если она действительно русская, то в списке евреев около ее фамилии в комитете обязательно сделают «особую отметку».

Нора не стала спорить, главным образом потому, что ее волновала совершенно другая проблема: все это время в ее спальне, за плотно закрытой дверью, пряталась бабушка Ида.

Ида, оставшаяся без крова после взрыва дома на Петра Великого, жила у Норы «без прописки», и обе женщины по советским, давно не действующим, законам считали это страшным «преступлением» и боялись «неприятностей».

Тем временем Павлова тоже вдруг вспомнила об Иде, которую она несколько раз видела во дворе.

«А где бабка?» — спросила она у Норы.

«Ушла. Ушла к себе домой. Моя мать не живет здесь постоянно. Я живу здесь только с сыном».

Нора была готова заплакать. Избалованная жизнью, она не привыкла лгать. Красота, материальный достаток, любящие отец и мать, любящий муж, два замечательных сына, друзья и… вдруг…

Муж арестован НКВД, почему-то как «немецкий шпион». Старший сын, 18-летний Гарик, курсант «Мореходки», еще в первые дни войны ушел пешком на Николаев. Друзья, один за другим, исчезли. Она осталась одна, с 3-летним ребенком, страдая от диких болей в пояснице, без денег, без топлива, без продуктов. И некому помочь и не к кому обратиться. И нужно еще дать приют старушке маме, которая живет здесь «без прописки», под постоянным страхом разоблачения, и дворничиха Павлова позволяет себе называть ее «бабкой»…

Это «бабка» по отношению к маме окончательно вывело ее из себя.

Нора уже плакала навзрыд.

Айзенберг и Файер растерялись. Они не ожидали такой реакции и поторопились распрощаться.

Люди они были, наверное, неплохие. Но все же «отметку» о крещении Норы в списке «оставшихся», как мы видим на ксерокопии, не сделали.

Их самих, скорее всего, тоже ждала обычная для одесских евреев судьба.

К концу 1941 года еврейский комитет 9-го полицейского участка закончил свою работу. Завершили работу и другие еврейские комитеты.

Оказалось, что в городе еще оставалось около 40 тысяч евреев.

Неопубликованный приказ

Пока в Одессе шло составление «списка оставшихся в живых», ситуация в Богдановке, к огромному удовольствию Антонеску, прояснилась.

К 28 декабря 1941-го Зондеркоммандо «Rusland» успела уничтожить в Богдановской Яме около 30 тысяч жидов, пригнанных с Дальника. И это, несмотря на 4-дневный перерыв в убийствах по случаю праздника Рождества.

Так что теперь можно было перегонять в Транснистрию и тех, кто попал в списки, подготовленные еврейскими комитетами. И если даже немцы откажутся принять их на свою территорию, фольксдойче справятся с ними сами.

Как только закончился праздник Рождества, 28 декабря 1941 года, в Светлое Воскресенье, начальник штаба генерал Николае Тэтэряну по приказу Антонеску направил командующему войсками Одессы приказ о депортации.

ТЕЛЕГРАММА

Карпаты, 28 декабря 1941 г.

14 часов 30 минут

Господин маршал Антонеску приказал, чтобы все жиды были немедленно депортированы из Одессы, так как ввиду сопротивления Севастополя и недостаточного количества сил, находящихся там, мы можем ожидать внезапных сюрпризов. В случае русского десанта в Одессе или в ближайшей местности из-за этих жидов может случиться катастрофа.

Господин маршал Антонеску сказал: «Держать их там – это преступление. Я не желаю позорить себя недостатком предвидения».

Прошу немедленно связаться с губернатором Транснистрии, довести до его сведения вышеуказанное и совместно приступить к немедленному исполнению приказа маршала.

Начальник штаба, генерал Тэтэряну

[ООГА, ф. 1620, оп. 1, д. 1486, л. 31. Перевод с румынского.]

Смешно, не правда ли?

Антонеску пытается аргументировать депортацию евреев – женщин, детей и стариков – опасностью, которую, как он «предвидит», они представляют для доблестной румынской армии.

Что это? Паранойя?

Или действительно «предвидение»?

Только не «русского десанта», а Народного суда, который в 1946-м приговорит его к расстрелу.

И все же, как это ни абсурдно, телеграмма с «предвидением русского десанта» явилась «обоснованием депортации» и дала возможность Алексяну подготовить специальный приказ, получивший известность как «Приказ № 35».

Приказ № 35 называет депортацию «эвакуацией».

Но какая разница, каким словом называется это преступление: эвакуация, депортация, изгнание?

Мы называем это словом «смерть».

Разве не на смерть выгоняли убийцы женщин, стариков и детей?

Разве не на смерть в суровую зимнюю пору заставляли их тащиться бог знает куда? Без теплой одежды, без продуктов питания без денег и даже без мало-мальски ценных вещей?

Антонеску сказал: выгнать из города, как собак – «un caine».

Но ведь даже собак в такую пору из дома не выгоняют?!

Подручные Алексяну, как видно, немало сил затратили на составление этого приказа.

Приказ № 35 в общем виде определял весь процесс депортации.

К нему прилагалась еще «Инструкция для эвакуации еврейского населения из г. Одессы и его окрестностей», где подробнейшим образом все расписано было и объяснено. Еще бы, 16 параграфов и почти каждый содержит 4–5 подпараграфов, от «а» до «д».

Инструкция оповещала всех заинтересованных лиц о том, что в городе создается Центральное бюро по эвакуации и аналогичные бюро во всех полицейских районах, с особыми полномочиями в отношении эвакуации и в отношении остающегося еврейского имущества.

А также о том, что каждому еврею разрешается взять с собою, и особенно о том, что «не разрешается».

Не разрешалось брать с собой художественные произведения, драгоценности и вообще любые ценные вещи. Не разрешалось брать деньги, кроме германских марок. Не разрешалось брать государственные или банковские документы, оружие и… автомашины.

Автомашины?!

Ну-ну, как видно, домнуле профессор Алексяну изволили шутить.

Хотя и приказ, и прилагаемая к нему инструкция были совсем нешуточными.

За невыполнение полагалось наказание по законам военного времени, другими словами, расстрел.

Но вот что удивительно: несмотря на несомненную важность Приказа № 35, готового к публикации уже 2 января 1942-го, он не был опубликован!

Не был расклеен, как все предыдущие приказы, на воротах домов и на афишных тумбах, не был пропечатан в «Одесской газете».

Почему?

Неужели «Красная Собака» сжалился над евреями и решил отменить депортацию?

Нет, конечно, не мог он сжалиться да и депортацию не отменял.

Просто этот приказ, такой удобный на первый взгляд, был абсолютно невыполним!

Ну, подумайте сами, списки «оставшихся в живых», составленные еврейскими комитетами, действительно давали возможность добраться буквально до каждого из 40 тысяч схоронившихся в городе евреев и с помощью дворников и жандармов выгнать их на мороз.

Но как возможно было этих выгнанных депортировать?

Не будешь же перегонять к Бугу каждого отдельного жида или пусть даже каждую жидовскую семью?

Видимо, нужно было где-то все-таки всех их собрать, сконцентрировать, сосредоточить, а затем уже колоннами гнать дальше.

Вот по этой, чисто технической причине публикация Приказа № 35 была отложена. Заметьте – отложена, а не отменена.

И тут возникла идея создания гетто.

Ну, не совсем, конечно, гетто, а временный такой лагерь для концентрации жидов, так сказать, «якобы гетто».

Для создания этого «якобы» был выбран один из самых дальних районов Одессы, фактически пригород, носящий имя Слободка-Романовка.

Итак, Слободка…

Не Молдаванка, как можно было ожидать, поскольку именно она была достаточно густо заселена евреями и здесь легко можно было бы разместить депортируемых, подселив их к родным и знакомым.

Но нет, Слободка, застроенная в основном одноэтажными частными домиками. Здесь почти не было евреев, да и местные жители – прихожане маленькой церкви Рождества Пресвятой Богородицы – весьма, скажем так, отрицательно относились к жидам, и маловероятно, что были бы «счастливы» принять таких «постояльцев».

Уже сам выбор Слободки в качестве гетто как нельзя лучше свидетельствует о том, что создавалось вовсе не гетто, а некий перевалочный пункт, не предназначенный для длительного проживания.

Итак, Слободка. Как сказано, дальний пригород, отделенный от города высокой железнодорожной насыпью с уродливыми мостами.

Для превращения Слободки во временный лагерь особых усилий не требовалось. Евреев предполагалось разместить в нескольких пустующих в эти дни зданиях: в студенческом общежитии Одесского водного института, в помещениях суконной фабрики и в помещении школы.

Ясно было, конечно, что этого недостаточно, что все 40 тысяч «выгнанных» разместиться здесь не смогут. И те, кто не найдет пристанища, замерзнут или умрут от голода.

Район обнесли забором из колючей проволоки, под мостами, служившими импровизированными воротами, поставили охрану, и «гетто» было готово.

Можно было начинать акцию.

Первый этап – вспомогательный: концентрация в гетто.

Второй – основной: депортация в Транснистрию.

И третий – окончательный…

Первый этап начался 10 января 1942 года и, естественно, ознаменовался появлением на улицах города приказа.

Но нет, не Приказа № 35, как можно было ожидать, а совершенно другого приказа, носящего номер 7.

Приказ № 7

Одесса, 10 января 1942 года, суббота

Время как будто остановилось…

Пусто в городе. Тихо. Идет мелкий снег.

Редкие прохожие спешат, жмутся к стенам домов.

Румынские патрули, натянув на уши теплые шапки-качулы, обходят улицы, не давая себе труда даже выборочно проверять документы.

Завтра уже все изменится.

Завтра весь город взорвется выстрелами, плачем, стенаниями…

Завтра весь город заполнится толпами евреев, идущими в гетто.

Это те, кто еще остался в живых.

Те, кого еще не повесили, не расстреляли, не сожгли, не угнали в Богдановку.

Сегодня они идут в гетто.

Идут пешком через весь город.

С узлами, кошелками, чемоданами.

Несут на руках детей, тянут нагруженные скарбом детские саночки, толкают детские коляски. Волочат своих стариков, тащат калек на носилках…

Они идут по мостовой, а на тротуарах, точно так же, как в Киеве, когда евреи шли в Бабий Яр, стоят жители Одессы и громко обмениваются впечатлениями, обсуждая бредущих по мостовой соседей.

Говорят, что мороз тогда доходил до 30 градусов…

Говорят, что воробьи замерзали на лету…

Есть и сегодня историки, которые пишут, что евреи Одессы «вышли в гетто», что евреи Одессы, видите ли, не сопротивлялись оккупантам, что шли, «как стадо овец на бойню».

Нет, господа историки, вы заблуждаетесь, евреи Одессы не «вышли» в гетто, их выгнали в гетто. И как могли они сопротивляться вооруженным румынским жандармам, когда в этом «стаде», как вы выражаетесь, было 84 % женщин, детей и стариков? И лишь 14 % мужчин, не призванных в Красную армию по причине возраста, болезни или увечья?!

Жандармы прошли по улицам города, из дома в дом, из квартиры в квартиру и с помощью дворников выгнали из этих квартир всех, кто был внесен в эти списки, составленные представителями еврейских комитетов. Всех поголовно, включая малых детей, включая стариков и калек, всех тех, о ком заранее было известно, что не смогут дойти до гетто, что упадут…

Из дома № 51 по Торговой выгнали молодую женщину – Геню Шустер с тремя детьми. Ленечке было 9, Ромочке 7, а Изеньке только 4 года.

Из дома № 6 по Французскому бульвару дворник Илларион выгнал 80-летнего Шлему Рубина. Дедушка Шлема жил в эти дни один – жена его Блюма давно умерла, две младшие дочери, Клара и Миля, были в эвакуации, а две старшие, Соня и Рива, уже погибли. Строгая незамужняя Соня сгинула где-то в первые дни оккупации, а кареглазую красавицу Риву с мужем и сыном расстреляли на Дальнике.

Так, в одиночестве, Шлема пошел в гетто.

Высокий красивый старик медленно шел по мостовой, опираясь на палку.

Вот он споткнулся, упал на снег, и никто не помог ему подняться.

Только жандарм подошел и неспешно добил прикладом.

Эта история имела неожиданное и страшное продолжение.

Вернувшись в Одессу из эвакуации в 1949-м, дочь его Клара узнала подробности гибели семьи и, вопреки всякой логике, решила, что это ее вина: уехала, бросила…

Клара тяжело заболела и вскоре покончила жизнь самоубийством[7].

Но все это будет потом, после войны, а пока…

Евреи Одессы идут в гетто.

ИЗ ДНЕВНИКА АДРИАНА ОРЖЕХОВСКОГО

«11 января 1942 г. Сегодня поистине день страшного суда для всех евреев.

Я вышел на базар в половине 8-го и видел всю эту необычную картину исхода. По всем улицам тянулись эти несчастные длинной вереницей пешком, со своим грузом, на маленьких санках, еле плетущихся старух, стариков и детей по довольно глубокому снегу.

Видел двух старух, древних, совершенно обессиленных. Лежавших прямо на снегу, не имея сил подняться. Словом, творилось что-то ужасающее…»

Так будет завтра.

А сегодня здесь как будто бы другая планета.

Город вымер. Застыл в сугробах. И только колючий ветер властвует на пустынных улицах, метет серебрящуюся в лунном свете поземку, раскачивает голые ветви акаций и завывает в печных трубах.

На углу Мясоедовской и Прохоровской, у покосившейся афишной тумбы, несколько темных, закутанных по самые глаза, фигур. Переминаясь с ноги на ногу, они почти по слогам читают присыпанный снегом листок.

Это Приказ № 7…

И нам придется привести его почти полностью.

ПРИКАЗ № 7

10 января 1942 года

Я, генерал Н. Тиб. Петреску, командующий армией и гарнизоном г. Одессы, имея в виду закон № 1748/941, а также имея в виду приведение в исполнение приказа № 35/942 губернаторства Транснистрии, приказываю:

Ст. 1. Все без исключения евреи интернируются в гетто на Слободке и обязаны явиться в течение 2-х дней, начиная с 10 января 1942, с 8 часов утра.

Ст. 2. Интернируемые в гетто евреи могут взять с собой продукты питания, одежду и необходимые предметы хозяйственного обихода, а также ценности и суммы, составляющие их собственность или принятые на хранение…

Ст. 3. Направляясь в гетто, евреи обязаны сдать управдомам или дворникам занимаемые ими помещения со всем имуществом, составив список в 2-х экземплярах…

Ст. 4. Управдомы и дворники, а также всякий гражданин, знающий какого-либо не явившегося в гетто еврея или еврея, который под фальшивыми документами скрывает свое еврейское происхождение, изменив имя, национальность или религию, обязан немедленно заявить, в письменной форме, в районный полицейский участок, указав место, где скрывается такой еврей.

Ст. 5. Лица, которых касается содержание Ст. 1 и которые нарушают распоряжение, изложенное в ней, будут подвергнуты смертной казни…

Ст. 6. Лица, которые будут укрывать, принимать к себе на квартиру или каким-либо другим способом помогать евреям в уклонении от интернирования в гетто… будут наказаны каторжными работами от 5-ти до 10-ти лет…

Дан в Штабе Командования сегодня 10 января 1942 года.

Командующий армией и гарнизоном г. Одессы,

генерал Тибериу Петреску

Следователь Военной прокуратуры, военный юрист,

подполковник Кирилл Солтан

В отличие от неопубликованного Приказа № 35, Приказ № 7 был расклеен на всех воротах, на всех афишных тумбах, на всех столбах.

Он должен был стать известен каждому – еврею и нееврею.

Но если сравнить тексты двух этих приказов, № 35 и № 7, то становится ясно, что это, фактически, один и тот же приказ.

Они отличаются друг от друга только «стилистически»: Приказ № 35 требует «эвакуировать» всех без исключения евреев из города, а Приказ № 7 требует от этих же евреев «явиться в гетто».

Выполнение обоих приказов назначено на одно и то же число: 10 января 1942 года.

То есть, как мы и говорили: сначала – гетто, затем – депортация.

И уже при выходе в гетто евреи обязаны выполнить всю подготовку к депортации, как-то: сдать дворникам и управдомам свои квартиры, взять с собой минимум каких-то личных вещей и ни в коем случае не брать ничего ценного. Все ценное, к удовольствию дворников, остается в квартирах.

Со смешанным чувством читают этот приказ стоящие у афишной тумбы.

Кто-то вздыхает. Кто-то утирает слезу.

Но есть и те, кто не сдерживает злорадный смешок.

Евреи потрясены…

Хотя и не знают пока, что Слободка – это не самое страшное, что их ожидает.

Не знают, что это «якобы гетто», куда им приказывают явиться, служит лишь перевалочным пунктом. Не знают, что на самом-то деле их ждет депортация в Транснистрию, к Бугу – туда, где в чудовищной Богдановской Яме серебристый рождественский снег стал черным, смешавшись с пеплом сожженных их братьев. Не знают, что ждет их та же судьба…

Евреи потрясены пока только словом «гетто».

Потрясены тем, что в случае неподчинения их ожидает смерть.

Опустив головы, спешат они по заснеженным улицам, спешат домой, спешат сообщить своим близким страшную весть.

Завтра, завтра, на рассвете им придется покинуть свой дом.

Завтра они вынуждены будут идти на Слободку, в гетто.

Удивительно, но каким-то невероятным образом все евреи Одессы в тот же вечер узнали об этом приказе. Слух о нем прошел по всем улицам, из дома в дом, из квартиры в квартиру и, как адский огонь, зажег весь город. В полном смысле слова, зажег, потому что вдруг, тут и там, в затемненных глазницах окон вспыхнули мерцающие огоньки коптилок.

Всю эту долгую зимнюю ночь евреи не спали.

Всю эту долгую зимнюю ночь они собирались в дорогу.

Прощались с дорогими их сердцу стенами дома, с книгами, с фотографиями.

Плакали…

Для многих эта ночь стала последней.

Одни предпочли самоубийство, другие, как видно, с горя, лишившись рассудка, подожгли свой дом…

ИНФОРМАЦИОННЫЙ БЮЛЛЕТЕНЬ

Преторская служба г. Одессы

11 января 1942 г.

* Гражданское население города довольно мерами румынских властей по интернированию евреев в гетто…

* На улице Прохоровская, № 29, еврейка Медтт Люба подожгла вещи в своей квартире. Огонь заметили соседи и с помощью пожарников потушили. Следствие, проведенное 3-м отделением полиции, показало, что еврейка намеревалась поджечь весь дом, но ее планам помешала бдительность дворника и соседей.

Поджигательница признала свою вину и была казнена на месте…

* На улице Пушкинская, № 68, в квартире № 17, найдены повешенными евреи – Хайслер Лейзер, 60 лет, и Хайслер Сосия, 62 лет. Причина самоубийства заключается, видимо, в нежелании быть интернированными в гетто…

Претор, подполковник М. Никулеску.

Одна слабая женщина…

Одной из тех, кто в тот вечер, 10 января 1941 года, оказался на Мясоедовской, была Фаничка – мама Янкале.

Заметив толпу у тумбы, она подошла поближе и очень внимательно прочла приклеенный к ней приказ. Прочла и поняла, и поспешила домой, чтобы рассказать матери и сестре о новой подлости оккупантов.

Нет, она не плакала в этот вечер.

Не прощалась с родными стенами, с книгами, с фотографиями.

Она знала, знала с первой минуты, еще там, у афишной тумбы, когда читала приказ, что не пойдет в гетто.

Не пойдет, невзирая ни на какие угрозы.

Не пойдет и не поведет туда сына и мать. И не потянет туда парализованную сестру.

Однажды она уже совершила ошибку – вышла на «регистрацию паспортов» на Дальник. Там погиб ее муж, Гриша, отец Янкале. Да и они с Янкале чуть не погибли. Больше обманывать себя она не позволит!

Фаничка, конечно, понимала, что, если они не пойдут добровольно, их выгонят силой. Их местопребывание известно. Ведь не случайно же дворник Прокоша недавно привел к ним двух представителей еврейского комитета, и те всю семью занесли в какие-то «списки».

Нужно бежать отсюда. И как можно скорее, еще до того…

Еще до того, как в их дом вломятся жандармы.

Они уйдут…

Уйдут втроем…

Цилю придется оставить здесь, в квартире. На несколько дней, пока они не найдут пристанище. Ее, калеку, не тронут – она ведь просто не сможет добраться до гетто.

И Фаничка начала собирать небольшую сумку, а матери и Янкале приказала одеваться. Вещей никаких пока с собою не брать…

Не прошло и часа, как они вышли из дома.

Не имея никакого конкретного плана.

В никуда…

С этой минуты и начался их безумный бег.

От одной опасности к другой, еще большей.

У них не было ни места, где можно было укрыться, ни друзей, которых можно было просить о помощи. Только воля.

Железная воля одной слабой женщины, на руках которой была старуха-мать и одиннадцатилетний мальчишка, голубоглазый, не по летам высокий и, извините за подробности, обрезанный.

Они умудрялись несколько раз бежать из Одессы в Транснистрию и возвращаться обратно, несмотря на то, что еще в ноябре вышел специальный Приказ № 5, в котором «въезд частных лиц в Транснистрию, а также выезд из нее» был воспрещен.

Однажды они отправились… страшно даже подумать!.. в немецкое село Кляйн-Либенталь! Не зная, конечно, что в нескольких километрах от него, в Гросс-Либенталь, находится один из важнейших центров Зондеркоммандо «Rusland». Не зная, что с помощью Зондеркоммандо «Rusland» весь этот район «очищен» от евреев. Не зная о Богдановской Яме, где только на прошлой неделе завершилось убийство 50-ти тысяч евреев – тех самых, с которыми в октябре 1941-го, после бойни на Дальнике, они шли в одной колонне.

Укрыться в Кляйн-Либенталь?!

Как «такое» могло прийти Фаничке в голову?

Кто «такое» мог ей подсказать?

Едва избежав смертельной опасности в Кляйн-Либенталь, они вернулись в Одессу, где все евреи уже были заперты в гетто и появляться на улицах города стало еще опаснее.

Правда, в те дни у Фанички был уже «русский» паспорт.

Как и каким образом достался ей этот поддельный паспорт, Фаня так до конца своей жизни и не рассказала. Честно держала слово, данное человеку, «соорудившему» подделку.

Но кто был этим человеком?

Создается впечатление, что с паспортом ей помогла некая Ольга Гааз.

Ольга принадлежала к уважаемому в Одессе клану немцев-колонистов, прибывших в Россию в начале ХХІ века. Это были по тем временам весьма образованные люди: врачи, фармацевты, музыканты. Они, в основном, поселились в Одессе и в новых немецких колониях – Гросс и Кляйн-Либенталь.

Ольга жила одна – муж ее, как многие этнические немцы, был арестован, и она зарабатывала на хлеб, занимаясь машинописью. Печатала разные документы, снимала копии…

Во время румынской оккупации она, получив, как фольксдойче, охранную грамоту – «аусвайс», продолжала свою деятельность и даже расширила ее, выполняя необходимые населению переводы с русского на немецкий и с немецкого на русский. В «Одесской газете» регулярно публиковалась реклама бюро машинописи Ольги Гааз.

Интересно, что после освобождения Одессы, в 1944-м, когда большинство остававшихся в оккупации этнических немцев были арестованы и, в лучшем случае, сосланы в Сибирь, Ольга, которая по роду своей деятельности наверняка была связана с властями, никаким преследованиям не подвергалась!

Это невольно наводит на мысль, что она, как и та, другая, известная нам немка, Эмма Дуккарт – «квартирная хозяйка» резидента НКВД в Николаеве Виктора Лягина, была специально оставлена в Одессе.

Тут явно просматривается «судоплатовский почерк».

Так это было или иначе, теперь уже не узнать.

Во всяком случае, Фаничка не случайно всю жизнь молчала об участии Ольги в подделке паспорта. Подделка – это всегда уголовное преступление, даже в том случае, если она спасает кому-то жизнь.

А паспорт, действительно, спас им жизнь, хотя подделка была выполнена грубо, видимо, впопыхах и могла быть легко обнаружена.

Из немецкого поселения Кляйн-Либенталь, куда они отправились тоже, наверное, по совету Ольги, у которой там были родственники, им пришлось бежать. Они вернулись в Одессу, и снова бежали, и снова, пока, наконец, однажды, в канун Великого праздника Крещения не оказались где-то под Тирасполем, в забытом Богом селе Колкотовая Балка, у дверей незнакомых им местных жителей по фамилии Шесточенко.

Дверь им открыла хозяйка этого дома – Нина.

Янкале помнит, что Нина встретила их, «как дорогих гостей».

Пусть так…

Но Нина Шесточенко была неглупым человеком и наверняка, увидев у своих дверей эту необычную троицу – женщину, мальчика и старуху – и выслушав их абсурдную историю, сразу поняла, кто они и откуда.

Ей было достаточно только взглянуть на них.

Прошло почти десять дней, с тех пор как они покинули свой дом, и все это время, как загнанные звери, метались по засыпанным снегом дорогам, зарываясь в солому на крестьянских телегах, укрываясь грязным брезентом в кузове румынского военного грузовика. Им негде и не во что было переодеться, негде умыться. И все это вместе, естественно, отразилось на их внешнем виде.

Кроме того, Колкотовая Балка находилась в пяти километрах от Тирасполя и была прочно связана с ним родственными и торговыми связями.

Все, что происходило в Тирасполе, было известно на Колкотовой. Заколов борова или собрав урожай яблок, жители Колкотовой отправлялись в Тирасполь на базар, где на вырученные от продажи деньги покупали обновки для детей, соль, сахар, нитки и камешки для зажигалок.

А еще они привозили оттуда свежие «новости», и эти жуткие новости слишком часто касались жидов.

В Тирасполе с 10 сентября 1941-го шла кровавая бойня: более двух тысяч евреев были расстреляны во дворе табачной фабрики, четыре тысячи на Слободке и еще полторы за городом у Днестра. Этих, последних, и закапывать не пришлось – трупы их просто сбросили в реку.

Нина Шесточенко тоже ездила на базар и не раз бывала свидетельницей облав на евреев. Она хорошо знала, как эти евреи выглядят.

И те, кто стоял у ее дверей, безусловно, были евреями, хоть и «балакали на щирой украинськой мове».

Ошибки быть не могло.

Это были евреи.

Их выдавал ужас, застывший в глазах.

И если она не впустит их в дом, они уйдут на смерть.

А если впустит?..

Что будет с ней и с ее семьей?

И Нина вдруг, неожиданно для себя самой, приняла решение: впустить!

Почему она это сделала?

Чем приглянулись ей эти трое – молодая высокая женщина, голубоглазый мальчишка и красивая, совсем седая старуха?

Вряд ли она сама могла ответить на этот вопрос.

Но она распахнула двери и пригласила войти в дом.

Обогрела, накормила, дала возможность помыться, сменить одежду, и… оставила у себя до самой весны, делясь с чужими людьми куском мамалыги и подвергая опасности своих детей.

Земной поклон Вам, Нина Шесточенко…

От Янкале: В никуда…

Одесса, 10 января 1942 г., суббота Дом Мордехая Бошняка на Молдаванке 88 дней и ночей под страхом смерти

Сегодня румыны повесили новый приказ: всем нам явиться в гетто на Слободку. Кто не захочет явиться – расстрел.

Но мама решила, что мы не пойдем.

Правда, и дома нам оставаться нельзя.

Мама считает, что нужно уходить.

А куда уходить?

И что будет с Цилей – она ведь совсем не может ходить…

Циля плачет, просит отправить ее в гетто одну: «Бросьте меня. Посадите на подводу и отправьте на Слободку».

Но мама решила, что Циля останется дома. Румыны ее не тронут. Не посмеют.

А нам нужно торопиться.

«Уходите, – говорит Циля. – Идите. Спасайте ребенка. Лучше мне погибнуть, чем знать, что из-за меня…»

Мы уходим. Мама, бабушка и я.

Спускаемся с лестницы. Я впереди, бабушка за мной. Сзади мама несет сумку.

Циля стоит в дверях, опирается на палку. Смотрит нам вслед.

Я оборачиваюсь и машу ей рукой. А мама вдруг возвращается, бежит вверх по ступенькам и обнимает ее: «Смотри за собой, – говорит. – Не бойся. Я приду к тебе завтра. Или послезавтра».

Мы ушли. Просто ушли из дому.

Не зная куда…

Мы идем по пустынным заснеженным улицам. Ветер бьет по лицу, но нам негде укрыться…

Уже совсем стемнело, когда мы добрались до Привоза.

Несмотря на темень, здесь все еще полно людей.

Мы идем по рядам, где продают горячую еду.

Пахнет борщом, котлетами.

Толстая торговка в белом халате поверх кожуха громко выкрикивает: «Варэ-ныч-ки! Кому гаря-чи варэ-ныч-ки!»

Мама подходит к торговке и о чем-то с ней говорит.

Подошли и мы с бабушкой.

«Спробуйтэ варэнычкив!» — предлагает торговка.

«Дякуэмо, мы вжэ поилы, нэ голодни», – отвечает ей бабушка по-украински.

Я проглатываю слюну – ну, зачем она отказалась?

«Гаразд, – говорит торговка. – Я вжэ збыраюся до дому, там и повэчэряемо».

Вместе с торговкой мы уходим с Привоза и идем к ней домой. Живет она неподалеку, на Преображенской, в старом доме, на первом этаже. Маленькая комнатка, куда она нас завела, вся заставлена мебелью. Еле протискиваемся между диваном и деревянным столом, над которым висит оранжевый абажур. В углу под иконой горит лампадка.

Душно, но тепло и не страшно.

Но тут торговка начинает расспрашивать маму, кто мы и откуда приехали в такой мороз. Мама пытается улыбаться и рассказывает ей, что мы со станции Затишье, приехали в клинику доктора Филатова, лечить бабушкины глаза.

«А докумэнт в вас у порядку?» — подозрительно спрашивает торговка.

«Та шо вы, риднэнька, нэвжэ ж я вас пидвэду? – отвечает ей мама. – Мий пачпорт узялы до полиции выправыты рээстрацию. Як повэрнуть, я вам и покажу».

«Добрэ. Залышайтэся покы».

Мы остались. Пока…

От Фанички: Смерть Цили

Одесса, 11 января 1941 г., воскресенье Квартира торговки варениками 89 дней и ночей под страхом смерти

Утром торговка убежала на Привоз, а я выбралась из нашего временного убежища и пошла на Молдаванку, чтобы проведать Цилю.

Это был жуткий день – день выхода евреев в гетто. Десятки тысяч со всех концов города шли на Слободку.

Стоял небывалый мороз. Город был весь занесен снегом, и на этом белом снегу чернели тела убитых.

С трудом добралась я до Молдаванки и, подходя к нашему дому, еще издали увидела сестру.

Циля была на улице…

Сидела на скамейке у ворот в своем новом зимнем пальто и была… была почему-то вся засыпана снегом.

Я остановилась напротив дома, на другой стороне улицы, и, чтобы не упасть, ухватилась руками за дерево.

Меня охватил ужас…

Моя сестра была не похожа на себя.

Лицо ее было опухшим и синим…

Она… замерзала.

А я стояла на другой стороне улицы и смотрела на нее.

Смотрела на свою умирающую сестру и ничем не могла ей помочь.

Страшно об этом говорить, но я… ушла.

Ушла, не попрощавшись с сестрой.

Меня ждал мой ребенок и моя старенькая мама.

И я не знала, удастся ли мне добраться до них живой и найду ли я их живыми.

Ведь им, как и мне, каждую минуту грозила смерть.

А Циля?

Мне рассказали соседи после войны, что это наш дворник Прокоша Юрченко выбросил Цилю на мороз и целые сутки она замерзала на скамейке у ворот. А потом он позвал жандарма, и они потащили ее, живую, в соседнюю развалку и пристрелили. Просто пристрелили…

Эту ужасную трагедию я долго хранила в своей душе и так и не рассказала о ней своей маме. А сыну рассказала.

Но только через много лет, когда он стал мужчиной и мог, я надеюсь, понять меня и… простить.

«Воны жыды хрэщени!..»

Тогда, в декабре 1941-го, составляя «списки оставшихся в живых», представители еврейского комитета обошли все дома на Софиевской улице, но в развалины дома № 17 лезть не решились, и просто, как видим мы на ксерокопии списка, записали: «Евреев нет».

Вот так и случилось, что Ролли и ее родители, к счастью, в этот список не попали, и прямой опасности угона в гетто для них как будто бы не было. И все же, зная, что происходит в городе, они каждую минуту ждали прихода жандармов.

Все новости им приносила Эмилька, торчавшая весь этот день на улице и вместе с соседками глазевшая на леденящее душу зрелище: исход евреев в гетто.

Час шел за часом. День стал клониться к вечеру.

Изя и Ролли, устав от бесконечной игры в крестики и нолики, заснули на антресолях. Тася дремала на табуретке, положив свою голову на кухонный стол.

И тут вдруг заскрежетала покореженная бомбежкой входная дверь, и в кухню ворвалась закутанная до глаз Эмилька.

«Тася! Изя! – закричала она с порога. – Беда! Вашу Нору угнали в гетто! Угнали вместе с ребенком…»

Изя тотчас же спрыгнул с антресолей, и они вместе с Тасей с ужасом выслушали сбивчивый рассказ Эмильки.

Около часу назад Эмилька по просьбе Таси сбегала в конец Софиевской, в дом, где жила Нора с Эриком и бабушкой Идой…

Их она уже не застала.

Но вот что рассказали ей торчащие во дворе соседки, которые «видели все сво-и-ми глазами».

Утром явились в их дом жандармы и вместе с дворничихой Павловой стали по списку обходить еврейские квартиры и выгонять из них евреев.

Нору с Эриком тоже выгнали.

Эрик плакал.

Нора прижимала его к себе и кричала: «Мы русские! Мы русски-е-е!»

Жандарм стал ей что-то говорить по-румынски, но она не слушала, а совала ему в лицо свой «русский паспорт».

«Воны не руськи, – сказала дворничиха Павлова. – Воны жыды хрэщени…»

Жандарм, наверное, понял слово «жиды» и отреагировал соответственно: он вырвал из рук Норы паспорт и, не заглядывая в него, разорвал.

Нора попыталась собрать разлетевшиеся на ветру клочки, поползла на коленях по снегу, но жандармы прикладами вытолкнули ее вместе с Эриком за ворота.

Эмилька спросила соседок про Иду.

«Нет, нет, – сказала одна. – Старуху мы не приметили. Может, ее еще раньше прибили. А может, она и сама со страху окочурилась…»

«Заткни свою пасть, дура, – оборвала ее другая. И прибавила: – Мы, правда, старуху не видели. А вот Нору угнали. Она хорошая, Нора. Ласковая. Никогда не пройдет мимо. Всегда ребятенку нашему конфетку какую подарит. Вот и кота дворового нашего, падлюку Мурзика, кормила…»

Эмилька замолчала. Ей, видимо, нечего было больше сказать, и она, вытирая слезы, ушла в свою комнату спать.

В кухне воцарилась тишина.

Изя и Тася остались вдвоем.

Нет, они не плакали, как Эмилька.

Просто сидели всю ночь, не зажигая коптилки, на кухонных табуретках.

А когда наступил рассвет, Изя взял руку Таси в свои и сказал: «Дальше так продолжаться не может. Ты должна попытаться уехать из города. Нужно спасать ребенка…»

Он говорил это ей не впервые. Но она ничего не желала слушать. Вот и сейчас, несмотря на то, что случилось с Норой, она категорически отказывалась уехать и оставить его одного.

В отчаянии Изя повысил голос. Тася ответила ему тем же. И через несколько минут они оба, как видно, забыв, где находятся, уже кричали друг на друга так, что разбудили и Ролли, и Эмильку.

Заспанная Эмилька, в длинной ночной рубахе, ввалилась на кухню и вернула их к страшной действительности: они не имеют права ссориться здесь и кричать – шум этот может привлечь внимание патруля, и их разногласия разрешатся сами собой…

Тася, видимо, в конце концов примирилась с необходимостью «спасать ребенка» и, проплакав весь следующий день, 13 января, с утра пораньше, потащилась вместе с дочерью на Привоз, надеясь уехать куда-нибудь из Одессы на одной из крестьянских подвод, доставлявших в город картошку.

И здесь, в сутолоке Привоза, среди нагромождения людей и лошадей, на краткий миг пересеклись пути двух авторов этой книги – Янкале и Ролли.

Отсюда каждый из них пошел своим, совсем не детским, путем.

Рассказ этот давно уже был написан, когда мы как-то, в конце 90-х, в архиве Яд-Ва-Шем просматривали акты на уничтоженных, составленные ЧГК.

Шли часы…

Работники архива, как видно, сочувствуя нам, предлагали помощь.

«Мы хотим вам помочь, – говорили. – Скажите нам, что вы ищите?».

«Ничего, – отвечали мы. – Мы ничего не ищем».

И это была правда. А может быть, и неправда.

Наверное, в этих актах мы искали… себя.

Хотя нас в них никак не могло быть: ведь наши родители сумели избежать угона в гетто. Иначе теперь нас, наверное, не было бы в живых…

Шли часы…

Болели глаза…

Мы с трудом уже разбирали каракули рукописных актов, но все никак не могли расстаться с этими живыми листками, трепетавшими в наших руках.

Перелистывали их, перекладывали, узнавали милые сердцу улицы.

Узнавали фамилии, имена.

Вот эта, угнанная в гетто старушка, была давней подругой бабушки Слувы.

А эта молодая пара часто бывала в гостях у Таси. Я помню: у них была еще дочка – девочка моих лет по имени Фиала. Уходя в гетто, они оставили ее у соседей. Тася еще тогда возмущалась, говорила: «Нельзя, нельзя расставаться…».

Шли часы…

И вдруг…

Вспышка молнии. Звон в ушах. Сердце выскакивает из груди…

Софиевская, да, Софиевская… дом № 21…

Шер Нора Иосифовна, 40 лет…

Яков потом рассказывал, что я побледнела, и ему пришлось принести мне воды.

Мы нашли то, чего НЕ искали, НЕ смели искать.

Акт об угоне в гетто жильцов дома № 21 по улице Софиевской, и среди них Нора и Эрик. Только кому-то стыдно, наверное, стало, что 3-летнего ребенка угнали в гетто, и этот кто-то исправил возраст Эрика на 18 лет.

Рядом с именем Норы в акте значатся имена еще троих жителей этого дома: Вайншток, Наум и Фаня, и Рабинович Мария.

А вот имени бабушки Иды нет.

Скорее всего Ида, не желая подвергать опасности Нору, у которой был, как сказано, «русский паспорт», решила еще до прихода жандармов уйти. И ушла, неизвестно куда. О смерти ее даже акта не существует.

Зато акт об угоне Норы и Эрика существует.

Он составлен на основании свидетельских показаний дворничихи Павловой.

Вот и подпись ее, обратите внимание, внизу листа.

Акт составлен на основании свидетельских показаний той самой Павловой, что посодействовала внесению Норы и Эрика в «список оставшихся в живых», составленный представителями еврейского комитета.

Той самой Павловой, которая кричала в то утро во дворе: «Воны жыды хрэщени!»

Мы думали, что этот акт последнее, что мы можем узнать о судьбе Норы.

Но, оказалось, что это не так…

От Янкале: Поддельный паспорт

Одесса, 12 января 1942 г., понедельник Квартира торговки варениками 90 дней и ночей под страхом смерти

В тот день, как видно, мама так и не встретилась с Цилей.

Она пришла совершенно измученная и, ничего не сказав нам, легла на диван и повернулась лицом к стене.

А вечером у нас начались неприятности с торговкой.

Вернувшись с Привоза, торговка сразу же налетела на маму: «Ну, и де же ваш пачпорт, а?»

Мама пыталась ее успокоить, обещала, что завтра обязательно, обязательно, заберет паспорт из полиции.

Но торговка ей, как видно, не верит. Подозревает, что мы евреи.

Нам нужно, наверное, убираться отсюда, пока она не заявила на нас в полицию.

Правда, идти нам опять некуда.

В отчаянии мама решила обратиться за помощью к своей старой знакомой Ольге Гааз. Когда-то она обучала маму печатанью на машинке.

Ольга любила маму. Встречала ее очень приветливо, целовала ее и звала Фаничкой.

Надеясь на помощь Ольги, мама выбралась из нашего временного убежища, смешалась с толпой идущих в гетто евреев и направилась на Греческую, где на старом двухэтажном доме, рядом с воротами была вывеска:

«Переписка и Обучение на пишущей машинке. Ольга Гааз»

Мама вошла во двор, поднялась на второй этаж по чугунной лестнице и постучала в знакомую дверь. Дверь отворила взрослая дочь хозяйки и с явной неохотой впустила маму в квартиру. Пройдя через переднюю и небольшую гостиную, где обычно заказчики ждали выполнения работ, она вошла в рабочую комнату Ольги.

Ольга Гааз, уже немолодая грузная женщина, с крупными чертами лица и седеющими волосами, собранными в кублик на большой голове, увидев маму, изменилась в лице и встала, но не бросилась, как обычно, навстречу с объятиями и поцелуями.

О подробностях разговора с Ольгой мама никогда не рассказывала. Но после войны она как-то упомянула, что, выходя из рабочей комнаты Ольги, она якобы увидела на диване приоткрытую женскую сумочку, из которой виднелся уголок паспорта. Почти бессознательно она схватила этот паспорт и, зажав в руке, кинулась к выходу. То есть, фактически, украла паспорт.

Этот паспорт она, по ее словам, рассмотрела уже в доме торговки варениками и выяснила, что он был выдан на имя Луковой Елизаветы Федосеевны, русской, прописанной в Кишиневе по улице Красноказарменной, 27.

Невероятно, но эта Лукова оказалась примерно того же возраста, что и мама.

Боясь, что женщина может заявить в полицию о пропаже паспорта, мама решила изменить фамилию, приписав в конце ее букву «н».

Теперь фамилия стала Лукован.

А мама стала Елизаветой Федосеевной Лукован.

Но у меня и у бабушки все еще никаких документов не было, и мама вписала нас в «свой» паспорт, как иждивенцев.

Сложнее было с фотографией. В паспорте была фотография Луковой с красной печатью на уголке. Мама смочила свою фотографию, приложила к ней фотографию Луковой и… красная краска печати Луковой перешла на ее фотографию. Только на маминой фотографии оказалась не сама печать, а только ее зеркальное отображение и при внимательном рассмотрении можно было догадаться, что это подделка.

С этим поддельным паспортом мы будем жить около двух лет до самого конца оккупации. Каждый раз, предъявляя его, мама будет рисковать своей и нашими жизнями.

И с каждым разом в каштановых волосах моей мамы будет появляться еще одна седая прядь.

От Янкале: Кляйн-Либенталь

Одесса, 13 января 1942 г., вторник Квартира торговки варениками 91 день и ночь под страхом смерти

Рано утром, взяв две большие сумки, торговка варениками отправилась на Привоз. Вид ее был озабоченный – она явно что-то замышляла. И мы решили уходить.

Оставив на столе плату за квартиру и захлопнув дверь, мы ушли и снова остались без крыши над головой в этом страшном заснеженном городе, на улицах которого румынские патрули загоняли евреев в гетто.

Но на этот раз у нас был паспорт, правда поддельный, но паспорт.

И все же, для того, чтобы избежать опасности и не попасть в гетто, мама решает уехать. Скрыться в немецком селе Кляйн-Либенталь под Одессой.

Мы снова пошли на Привоз, но на этот раз к месту, где стояли подводы колонистов, привозивших в Одессу продукты.

К одной из них подошла мама.

«Вы из Кляйн-Либенталь? – спросила. – Я ищу работу. В вашем селе есть работа? Ясогласна на любую».

«У нас богатое село, – ответил хозяин подводы. – Есть большой рестоурант. Там всегда есть работа. Официанткой или на кухне. Если хотите, я могу отвезти вас к нам, в Кляйн-Либенталь».

«Хорошо, но я не одна. Со мной моя мать и ребенок».

«Ну что ж, семья не помеха. Поехали. Может, вам повезет».

Втроем мы усаживаемся на подводу и еще засветло приезжаем в Кляйн-Либенталь.

«Вы можете переночевать в нашем общинном доме – там есть комната для приезжих, – говорит хозяин подводы. – Завтра пойдете в примарию и покажете ваши документы».

Устроившись в приезжей, мы почувствовали себя в безопасности.

Одесса с ее ужасами была позади…

Спать легли без ужина, но нам к этому не привыкать.

Трудней всех заснуть было маме. Завтра утром она должна будет встретиться с примарем и предъявить ему наш поддельный паспорт…

От Ролли: «Янкале, не крутись!»

Одесса, 13 января 1942 г., вторник Развалка на Софиевской 91 день и ночь под страхом смерти

Всю ночь папа сердился на Тасю и гнал ее куда-то.

Они так орали друг на друга внизу в кухне, что мне даже на антресолях было слышно.

«Уходи! – кричал папа. – Уходи из города, без разговоров. При чем тут я? Что со мной может случиться? Хватит, Тася, достаточно! Случится, не случится! Неважно! Нужно спасать ребенка!»

Тася вроде вначале как бы не соглашалась. А потом вроде как бы уже согласилась. Я не очень расслышала.

А утром вдруг выяснилось, что «уходить и спасать ребенка» Тася будет вместе со мной. То есть я тоже вроде как бы должна уходить.

Но я, конечно, уходить никуда не собиралась и решила им хорошенечко поплакать. Пусть знают!

Но папа, папа… он, он… он даже утешать меня не стал.

Просто надел на меня мое красненькое пальтишко и стал обвязывать большим Эмилькиным платком. Так крепко, что я даже плакать перестала.

Впрочем, плакать я и так уже не хотела.

Зачем плакать, когда не утешают?

А папа кончил завязывать платок и говорит: «Ну вот! Давай! И слушаться твою маму Тасю! Слышишь?»

Слушаться Тасю… С чего это вдруг?

Тася, как видно, обрадовалась, что я буду ее слушаться. Она сразу же схватила меня за руку и потащила к двери. Мы вышли из Эмилькиной квартиры на лестницу и стали осторожненько спускаться по этой поломанной лестнице вниз. Сначала в развалку, а потом уже на улицу.

Оказалось, что «уходить и спасать ребенка» нужно было на подводе.

И мы пошли на Привоз, где стоят эти самые подводы, привязанные к рыжим лошадкам, которые все время что-то жуют. Как моя любимая Приблудная, которая осталась на даче Хиони, где мы жили летом и, как обещал мне папа, к которой мы обязательно потом поедем на пикапе.

Мы пошли на Привоз, и тут…

Ой! Что это?

На одной из этих привязанных к рыжим лошадкам подвод сидел один мой знакомый мальчик.

Ну, на самом деле, не очень знакомый.

А просто мальчик, который часто проходил мимо нашего дома на Петра Великого со своей бабушкой.

Было это давно, когда еще не было войны.

Тогда этот мальчик был очень красивый, в бархатном костюмчике с белым бантом и с черненьким чемоданчиком.

Чемоданчик, конечно, мне особенно понравился.

Но папа сказал, что это и не чемоданчик вовсе.

Папа сказал, что это просто маленькая скрипочка.

Папа сказал, что этот мальчик, наверное, учится в школе дедушки Столярского играть на скрипочке.

«А-а-а… – подумала я, – учится играть на скрипочке… Но тогда почему он не слушает свою бабушку? Почему она все время кричит ему: “Янкале, не беги! Янкале, осторожно!”».

Мальчика звали Янкале. Я тогда его хорошо запомнила.

И теперь сразу узнала.

Хотя он теперь был без костюмчика и без банта.

И даже без черного чемоданчика.

И сидел на краю подводы, свесив вниз ножки, и рядом с ним сидела его старенькая бабушка.

Я думаю, он тоже меня узнал.

Мне даже показалось, что он немножко придвинулся к бабушке, чтобы дать мне место на подводе.

Я уже совсем собралась спросить его, почему он сегодня без банта и без чемоданчика, как вдруг Тася больно дернула меня за руку и оттащила от подводы.

Это она всегда так делает – на самом интересном месте!

Оказывается, что она уже передумала «уходить и спасать ребенка» и нам нужно быстро-быстро бежать обратно на Софиевскую к папе.

И мы побежали. И я так ничего не успела узнать про чемоданчик.

А подвода, наверное, уехала.

И вместе с ней Янкале со своей бабушкой.

И бабушка, наверное, снова сердится на него и говорит ему: «Янкале, осторожно! Янкале, не крутись!»

От Янкале: «Ваш паспорт поддельный!»

Кляйн-Либенталь, 14 января 1942 г., среда Немецкий общинный дом 92 дня и ночи под страхом смерти

Утром, оставив меня с бабушкой в общинном доме, мама пошла в примарию.

Вернулась она довольно быстро. На ней не было лица.

Мама сказала, что здесь, в Кляйн-Либенталь, никакой работы нет и мы должны срочно уезжать.

Как я узнал впоследствии, нам грозила большая опасность.

Взяв в руки паспорт и внимательно рассмотрев его, примарь сказал: «Ваш паспорт поддельный. Если хотите остаться в живых, немедленно уезжайте. Я ничего не видел и ничего не знаю».

Удивительно, но немец нас спас!

И мы снова бежим.

Из Кляйн-Либенталь, обратно… в Одессу.

В Одессу, из которой мы бежали только вчера.

В Одессу, где нам негде переночевать, негде спрятаться.

Мы едем обратно в Одессу.

И снова на какой-то подводе.

Мороз как будто стал еще злее. Слезятся глаза.

Я дышу через поднятый воротник. На воротнике появляются сосульки. Счищаю их рукавичкой.

У лошади, из раскрытых ноздрей, вырывается пар, как из трубы паровоза.

Едем долго. Хочется спать.

Въезжаем в город. Хозяин подводы поворачивает к Привозу. Здесь, неподалеку, на Чижикова, есть постоялый двор, в котором он собирается остановиться.

Мама решает тоже устроиться в этом постоялом дворе.

Хозяин поселил нас в маленькой комнатке на втором этаже и сказал: «Вам нужно зарегистрировать паспорт в полиции. Есть приказ об обязательной регистрации всех приезжих».

Зарегистрировать паспорт в полиции?

Это значит снова предъявлять поддельный паспорт!

Снова рисковать, как это было в Кляйн-Либенталь?..

От Фанички: «Землячка»

Одесса, 17 января 1942 г., суббота Префектура полиции 95 дней и ночей под страхом смерти

Прошло два дня, прежде чем я решилась пойти на Торговую, в ближайшее отделение полиции, чтобы, как требовал хозяин постоялого двора, зарегистрировать паспорт.

Там была очередь. Люди сидели в коридоре на деревянных стульях. Спросив, как водится, кто крайний, я тоже села на освободившийся стул. Рядом разговорчивая соседка. Она тараторит и тараторит – рассказывает о себе, о муже, о родственниках. Но мне не до нее и, тем более, не до ее мужа и родственников.

«Давно я не видела сестренку, – слышу вполуха. – Живет она недалеко, но я никак не выберусь к ней. Вы бывали в Тирасполе?».

«Нет, не бывала», – отвечаю.

И тут меня вдруг осенило: это спасение!

Я поворачиваюсь к ней и говорю совсем не то, что хотела: «Нет, не бывала. Но я как раз собираюсь в те края. Мой муж попал в плен, я еду его искать».

«Ой, как хорошо! – волнуется соседка. – Если будете там, так, может, зайдете к моей сестре? Передадите привет от Люси. Люся это я, а сестру зовут Нина. Знаете, как она обрадуется? Нина с семьей живет на Колкотовой Балке, недалеко от Тирасполя, километров пять будет. Спросите Шесточенков – Нину или Мишу. Их все кругом знают».

Так, совершенно случайно, я узнала адрес семьи Шесточенко.

Подошла моя очередь. Я вошла в кабинет.

Девушка-регистратор взяла в руки паспорт и…

«Мне знакома ваша фамилия, – говорит. – Мне даже кажется, что я вас где-то встречала. Вы жили в Кишиневе на…»

«…на Красноказарменной», – поторопилась я подсказать.

«Так вы же Елизавета Федосеевна, моя землячка и соседка! Я жила на этой же улице рядом с кинотеатром!»

Я обомлела, сейчас регистраторша спросит название кинотеатра, а я его, конечно, не знаю.

А может никакого кинотеатра там не было?

И это просто проверка?

Но девушка, кажется правда, обрадована встрече и продолжает разговор, приобретающий опасный характер.

Я постаралась пресечь его и обратилась к «землячке»: «Моя дорогая, я очень спешу – меня ждет дома больная матушка и ребенок. Их нужно покормить».

«Елизавета Федосеевна! Ну что ж вы раньше-то не сказали? Все в порядке, только заплатите пять марок за регистрацию, и вы свободны. Всего вам хорошего!»

И с шумом дохнув на печать, «землячка» шлепнула ею по поддельному паспорту.

Выйдя из полиции, я вынуждена была прислониться к стене, чтобы не упасть.

Но времени на «успокоение» не было. Нужно было как можно быстрее вернуться на постоялый двор и предъявить паспорт хозяину.

Все остальное потом.

Потом можно будет думать о том, что делать дальше.

От Янкале: «Она жидовка!»

Одесса. 17 января, суббота Постоялый двор на Привозе 95 дней и ночей под страхом смерти

Уходя утром в полицию, мама строго-настрого приказала нам сидеть тихо и никому не открывать дверь. Ни при каких обстоятельствах.

Мы с бабушкой старались не шуметь, и каждый из нас, в меру своего воображения, рисовал себе всевозможные несчастья, которые могли произойти с мамой.

Время приближалось к полудню.

Ожидание было нестерпимо.

Но вот на лестнице послышался шум – голоса, топот ног. Раздался условный стук в дверь. Это была мама.

Но что это? Она была не одна. За ней стоял полицейский и еще один незнакомый мужчина в штатском.

Наша маленькая комнатка не могла вместить всех пришедших.

Полицейский вошел вслед за мамой. А мужчина остался стоять в дверях. Выглядел он рассерженным. Он размахивал руками, тыкал огромным пальцем в маму и кричал визгливым голосом по-русски: «Она жидовка! Жидовка! Я ее знаю! Она работала в больнице!»

Румын кивнул головой и со словами: «бинэ-бинэ» – «хорошо-хорошо» вытолкнул мужчину в коридор и закрыл за ним дверь. В это время мама, делая вид, что достает паспорт, порылась в сумочке и сунула «что-то» румыну в руку.

Немного подумав, полицейский спрятал это «что-то» в карман и, не говоря ни слова, повернулся и вышел из комнаты.

Мама перевела дух: «Этот в штатском – шофер из нашей больницы. Он встретил меня на улице и узнал. Позвал полицейского. У меня не было выхода, пришлось привести их сюда. Я сказала, что покажу им здесь паспорт».

Мама начала собирать вещи: «Теперь нельзя терять ни минуты. Шофер может вернуться. Янкале, бежим скорее! Мама, догоняй нас. Мы будем ждать тебя у входа на Привоз».

Мы бросились бежать. Спустились по лестнице, прошли через двор, и вот мы уже на улице. Еще немного и мы у входа на Привоз. Ждем бабушку.

Главное не встретить шофера.

Но бабушка… Ее что-то долго нет.

А если ее уже схватили?

Уйти без бабушки мы не можем. Но и вернуться на постоялый двор, чтобы узнать, что с ней, нельзя.

Что делать?

Но вот показалась бабушка! Спешит, вязнет в снегу.

Она одна. Никто ее не преследует.

Скорее, скорее бежать. Но куда?

Мама решается вновь попытаться уехать из города.

На этот раз в какую-то Колкотовую Балку…

От Янкале: «Фриг, бабушка?»

Одесса, 17 января 1942 г., суббота Дорога на Тирасполь 95 дней и ночей под страхом смерти

Уже совсем стемнело. С хмурого неба сыплет мелкий снег. Ветер подхватывает его, закручивает в спираль и гонит по обледеневшей земле.

На краю дороги, по которой идут румынские грузовики, стоят три замерзшие фигуры – мама, бабушка и я. Мы стоим и надеемся, что какой-нибудь грузовик довезет нас до Колкотовой Балки, о которой мама сегодня утром случайно узнала от какой-то Люси. Эта Колкотовая Балка теперь наша последняя надежда.

Тускло светятся фары проезжающих мимо грузовиков. Мама поднимает руку, но никто не останавливается.

Мы начинаем терять надежду уехать, а возвращаться нам некуда. Остается только развалка. Правда, ночевать в развалках опасно, могут обнаружить жандармы, да и замерзнуть можно.

Но вот возле нас останавливается румынский военный грузовик.

Водитель опускает стекло

«Ундэ? – Куда?» — кричит он.

«Тирасполь! Тирасполь! Колкотова Балка», – кричит ему в ответ мама.

«Бани естэ? – Деньги есть?» – «Естэ, естэ!»

«Бинэ, фортэ бинэ! – Хорошо. Очень хорошо».

Водитель выбирается из кабины, открывает задний борт грузовика, и мы с его помощью забираемся в кузов.

К нашему ужасу, кузов полон румынских солдат.

Правда, кажется, они настроены дружелюбно – в темноте, наверное, нас не разглядели.

Усаживаемся на дно у заднего борта.

«Дэй друмул! – Поехали!» — кричат солдаты водителю и стучат по крыше кабины. Грузовик трогается с места.

Солдаты дают нам кусок задубелого от мороза брезента, чтобы укрыться.

«Фриг, баб-у-шка? – Холодно, бабушка?» — спрашивает один из них.

И сам отвечает: «Фортэ рэсэ. – Очень холодно…»

Едем. Холодный ветер морозит щеки, вырывает из рук брезент. Кончики пальцев деревенеют.

Где-то в степи грузовик вдруг останавливается.

Навстречу нам движется колонна немецких машин и тоже вдруг останавливается. Что-то произошло. Образовался затор. Крики, ругань. Ревут моторы. Слепят мощные фары.

Вокруг немцы, а мы посреди степи на румынском военном грузовике?!

Сжались под брезентом, не шевелимся, не дышим.

Но вот немецкая колонна прошла, и мы снова едем.

Наконец где-то вдали появились мигающие огоньки.

На спуске, у моста, водитель останавливает грузовик и вылезает из кабины.

Через несколько минут сообщает нам: «Аичи! – Здесь!»

Приехали. Водитель открывает борт. Мы с мамой спрыгиваем на снег. Солдаты помогают бабушке выбраться из кузова. Мама сует водителю плату за проезд.

«Спаси Христос!» – на всякий случай говорит на прощанье бабушка.

«Санататэ. – Здоровья», – отвечает водитель.

По глубокому снегу пробираемся на свет из окошка ближайшей избы.

Стучимся.

«Чего надо?» — спрашивает сиплый мужской голос.

«Не знаете, где тут Шесточенки живут? Мы приехали к ним!»

Слышно, как падает тяжелый крюк запора.

Дверь открывается.

«Как не знать Шесточенков? Мы всех тут знаем, кто живет. Только далеко это, ночью не найдете. Заходите, переночуете у нас, а завтра утром, Бог даст, я отвезу вас к ним».

Входим в тепло натопленную хату. В углу перед иконой, покрытой рушником, мерцает лампадка. Вкусно пахнет свежеиспеченным хлебом.

«Попейте чайку, согреетесь. Замерзли, небось, – говорит пожилая хозяйка. – Откуда так поздно?»

«Мы с Одессы. – отвечает ей мама. – Машина поломалась, думали не доедем». И снова рассказывает историю про мужа, попавшего в плен где-то в районе Тирасполя.

Хозяйка вздыхает. Сочувствует.

Попили чаю. Устраиваемся на ночлег.

Утром хозяин отвезет нас к Шесточенкам…

«Отче наш»

В 1944-м, после освобождения Одессы, Тася прилагала огромные усилия, чтобы узнать что-либо о судьбе Норы и Эрика. Особенно настойчиво она искала ребенка, считая, что смышленый малыш мог каким-то образом выжить.

В поисках Эрика она объезжала детские дома, где содержались еврейские сироты, и добралась даже до Березовки. В этом детском доме, по слухам, был мальчик, утверждавший, что его фамилия «Эриксен».

Именно эта фамилия и обрадовала Тасю – она надеялась, что Эрик, все еще плохо выговаривающий слова, мог на вопрос о фамилии ответить: «Эрик Шер».

А прозвучало это, как «Эриксен».

Однако поездка оказалась напрасной. Белоголовый кареглазый Эриксен ничем не напоминал черноволосого кудрявого Эрика.

Значит, опять тупик…

Нора с ребенком и бабушка Ида как в воду канули – никто их не видел и о судьбе их не знал.

И вдруг, неожиданно, одна из многочисленных знакомых рассказала Тасе, что Нору, оказывается, все-таки видели!

Но не в гетто на Слободке, как можно было предполагать, а неподалеку от ее дома, в скверике на Преображенской, в том самом месте, где на пути к Пересыпи 12-й номер трамвая, скрипя, делает крутой поворот с Преображенской на Софиевскую.

Нора сидела в скверике на скамейке, прижимая к себе ребенка, и оба они были густо засыпаны снегом. Но шедшие в гетто евреи узнали ее по огромной светло-коричневой шубе из меха обезьяны. Ошибки быть не могло – эту шубу, по словам знакомой, знала «вся Одесса». Такие шубы были в Одессе только «у двух барышень Тырмос» – Норы и Таси. Как вы, наверное, помните, доктор Тырмос привез их из Парижа.

Да вот еще, спохватилась знакомая, в принципе эту «историю про Нору» описал даже один наш одессит Валентин Катаев – он приезжал сюда в 44-м после освобождения, встречался с выжившими евреями и много таких историй насобирал.

Рассказ Катаева «про Нору» назывался «Отче наш». Имя женщины в нем не называлось, но, как утверждала знакомая, Нора там «вполне узнаваема».

И снова начались поиски. Теперь Тася искала рассказ Катаева под названием «Отче наш». И каково же было ее удивление, когда она поняла, что найти его практически невозможно – изданный вскоре после войны в каком-то сборнике, он в дальнейшем не переиздавался, а для ознакомления с ним в читальном зале Одесской научной библиотеки им. Горького требовалось специальное разрешение. Запрещен он был, что ли?

Прошли годы. Наступили другие времена.

В 2005-м мы часто бывали в Москве. В издательстве «ОЛМА-ПРЕСС» вышла наша книга «Сталин. Тайный сценарий войны», и мы презентовали ее на различных форумах, а в свободное время торчали в «Ленинке», собирая материал.

И вот однажды, как-то даже нечаянно, в наших руках оказался потрепанный томик рассказов Катаева, выпущенный издательством «Художественная литература» в 1946-м. И там, в этом сборнике, на 573-й странице… вы не поверите!.. рассказ под названием «Отче наш».

Был ли этот рассказ «историей Норы»? Трудно сказать…

Да, речь шла о женщине-еврейке с 4-летним мальчиком, которая должна была в этот проклятый день, 11 января 1942 года, как все евреи Одессы, идти на Слободку, в гетто, но не пошла.

Да, одета была эта женщина в шубу из меха обезьяны. Катаев пишет: «из искусственной обезьяны», не предполагая, как видно, что эта шуба могла быть из дорогого натурального меха.

Да, сидела она, эта женщина в шубе из меха обезьяны, на скамейке в парке, прижимая к себе ребенка, и была вся запорошена снегом.

Все это очень похоже на историю Норы.

Нора, видимо, тоже не пошла в гетто, и именно потому ни ее, ни Эрика никто не встречал на Слободке.

Когда жандармы вытолкнули ее с ребенком за ворота дома, она, наверное, просто пошла по улице, не очень-то понимая куда. Идти было трудно. Шуба была тяжелая. Снег глубокий. Нестерпимо болела поясница. Ребенок плакал. И когда она наконец увидела знакомый сквер на Преображенской, он показался ей спасением. Даже не счистив снег со скамейки, она села и, наверное, вопреки всему, успокоилась, перестала плакать, усадила рядом с собою Эрика, прижала его к себе и… заснула.

Но рассказ Катаева – это не историческая хроника, а литературное произведение, и потому он не лишен, скажем так, некоторых несообразностей.

Так, например, евреи Одессы идут в гетто, устроенное почему-то не на Слободке, а на Пересыпи. Женщину с ребенком из дома не выгоняют, она выходит по своей воле и, не желая идти в гетто, часами кружит по городу, в тяжеленной до пят шубе, в валенках и с чемоданом, неся на руках (?) 4-летнего мальчишку, тоже одетого в шубу и обутого в валенки. Невероятно!

Мальчик, естественно, хочет есть, и мать заводит его в кафе «Молочное», где он пьет любимый свой кефир, заедая бубликом.

Ну, это еще невероятнее!

Кафе «Молочное», кефир и бублики – в Одессе в январе 1942-го?!

Мы и слов-то таких: «кефир и бублики» – не знали.

Нет, слово «бублики», пожалуй, все-таки знали.

На углу Петра Великого и Коблевской когда-то стояла толстая тетка в белом халате с большой, тоже белой, корзиной.

В этой корзине были… бублики! Горячие с поджаристой хрустящей корочкой, обсыпанной «семитатями».

Но было это давно, в другой реальности, которая называется «до войны».

Потом эта тетка куда-то исчезла, а с ней пропали и бублики.

Пропали, да так никогда и не возвратились. И нет их сегодня нигде в мире, как нет и нашего довоенного детства…

По Катаеву, женщина сидит на скамейке в парке Шевченко. Но после взрыва на Маразлиевской парк был закрыт для гражданского населения, а в эти январские дни и войти туда невозможно было. Тем более невозможно, чтоб по его заваленным снегом аллеям по утрам разъезжал грузовик, «собирая трупы замерзших евреев».

Ну, кого, скажите на милость, интересовали трупы евреев, валявшиеся в этом заснеженном парке? Их-то и в центре в те дни не очень-то собирали.

ИЗ РАПОРТА РУМЫНСКОГО ЧИНОВНИКА

25 января 1942 г.

В районе заставы, на Старом базаре, между Александровским проспектом и Успенской улицей, на Слободке и по дороге к Слободке валяются трупы замерзших евреев, некоторые трупы окровавлены…

Здесь, конечно, неуместно говорить обо всех несообразностях рассказа Катаева. Особенно потому, что, несмотря на несообразности, этот рассказ потрясает, и не случайно в советские времена его не переиздавали.

Женщина в шубе из меха обезьяны и ее маленький сын замерзли в парке на скамейке, как замерзали в те дни многие наши близкие и родные, как замерзла бедная Циля – тетя Янкале…

В архиве института Яд-Ва-Шем хранятся множество актов на так называемых «замороженных». В акте № 23 речь идет о 90-летней старушке из дома № 100 по улице Внешней, фамилию которой «не удалось установить». Как указывается в акте, «старуху выгнали из квартиры, раздетой» и она «провалялась всю ночь возле садика». В акте № 24 речь идет о «массовом замерзании». Из дома № 33 по улице Средней и дома № 27 по улице Разумовской были выгнаны 14 человек, семеро взрослых и пятеро детей. Все они замерзли.

Катаев: «Уже рассвело. Сквозь голубые и синие облака пара и инея хрупко просвечивала розовая заря. Она была такая холодная, что от ее розового цвета сводило челюсти, как от оскомины.

На улице показалось несколько прохожих. Они шли в одном направлении…

В это утро со всех концов города медленно тащились люди, как муравьи с ношей. Это были евреи, которые шли в гетто…

Они скользили по обледенелым тротуарам, а некоторые падали и оставались лежать, прислонившись спиной к фонарю…

Они шли мимо запертых дверей и ворот, мимо дымных костров, у которых грелись солдаты…

Мороз был ужасен… На мостовой лежали твердые воробьи, замерзшие на лету… Море тоже замерзло до самого горизонта. Оно было белое. Оттуда дул ветер…»

Евреи шли…

Вот так, обреченно, как в августе 1941-го шли евреи Николаева на еврейское кладбище, а в сентябре 1941-го евреи Киева в Бабий Яр. Так, как шли в октябре 1941-го евреи Одессы на Дальник, евреи Мариуполя – к агробазе имени товарища Петровского, евреи Ростова в Змиевскую Балку…

Евреи шли…

По словам Катаева, в это утро в Одессе из уличного репродуктора раздалось вдруг громкое «Ку-ка-ре-ку!!», и нежный детский голос торжественно прочел молитву: «Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да прийдет царствие Твое…».

Какое святотатство – молитва Господня в такой час…

Трудно сказать, был ли рассказ «Отче наш» рассказом о Норе.

Да это и не важно…

Нора была не единственной. Было много таких еврейских женщин, замерзших на скамейках в парках и скверах Одессы, любовно насаженных еще дюком де Ришелье. Замерзших там, на тех самых скамейках, где они привыкли сидеть летними вечерами, любуясь своими резвящимися на зеленой траве малышами.

Нора, скорее всего, тоже замерзала в тот день, прижимая к себе ребенка, в скверике неподалеку от дома.

А мимо, узнавая и не узнавая ее, шли евреи.

Нет, они не окликали ее и не здоровались с ней. В тот черный день никто никого не окликал и никто ни с кем не здоровался.

В тот черный, белый от снега, день евреи Одессы шли в гетто…

Евреи шли…

Действие девятое: «TRENUL-DRIK»

Гудок, как уголь раскаленный,

Жжет сердце. Ужас и печаль.

И поезд смерти, нагруженный,

Летит в неведомую даль.

Лев Рожецкий, узник Доманевки, ученик 8 класса школы № 47

Декларация Объединенных Наций

Вашингтон, 1 января 1942 г., понедельник Белый дом 88-й день трагедии евреев Одессы

Мы должны не надолго покинуть «Город Антонеску» и перенестись в Вашингтон, где, как нам кажется, могло еще произойти нечто такое, что спасло бы от смерти 40 тысяч оставшихся в живых евреев Одессы.

Но сначала давайте вспомним о «Trenul-Drik».

О чудовищном поезде, увозившем на смерть евреев румынского города Яссы.

Теперь «Поезд-Гроб» снова в действии.

Теперь он увозит на смерть евреев Одессы.

И снова весь мир молчит.

Как молчал тогда, в июне 1941-го. Как молчал он все эти долгие страшные месяцы, когда на всех захваченных варварами территориях шла кровавая бойня.

И только не говорите нам, господа правдолюбцы, что «мир не знал».

«Мир» знал!

Да «мир» и не мог не знать – ведь слишком открыто внаглую все это делалось.

Задолго до введения в действие лагерей смерти слухи о вопиющих преступлениях нацистов достигли всех стран мира, проникли во все слои мировой общественности. Пока наконец 1 января 1942 года в Вашингтоне 26 государств не подписали некую совместную декларацию.

Этот знаковый документ, под которым поставили свои подписи президент США Франклин Рузвельт и прибывший специально для этой цели в Америку премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль, будет назван «Декларацией Объединенных Наций», а само собрание стран, подписавших его, станет предтечей ООН[8].

Текст декларации сочинил сам уважаемый мистер Черчилль, а словосочетание «объединенные нации» предложил не менее уважаемый мистер Рузвельт, позаимствовав его, кстати, у лорда Байрона: «Здесь, где сверкнул объединенных наций меч, мои сограждане непримиримы были, и это не забудется вовек…».

Как вспоминает Черчилль, в тот праздничный день, 1 января нового 1942 года, в овальном кабинете Рузвельта был сервирован завтрак, и они оба, президент США и премьер-министр Великобритании, вместе с представителями СССР и Китая, между яичницей с беконом и кофе со сливками подписали этот важнейший документ.

А затем уже госдепартамент США собрал подписи остальных 22-х стран.

Нет, конечно, в «Декларации Объединенных Наций» не было упоминания о трагедии, постигшей еврейский народ, и тем более о трагедии евреев Одессы.

И все же, и все же…

Каким-то образом в текст ее вкрались два слова… всего два слова!.. имеющие вроде бы отношение к этой трагедии.

Это были слова: «свобода религии».

Декларация утверждала, что победа над нацизмом необходима не только для «защиты жизни, свободы, независимости», но и для защиты «свободы религии и для сохранения человеческих прав и справедливости».

Это все…

Все, что «позволили себе» сказать о вопиющих преступлениях нацистов два самых могущественных человека планеты – Рузвельт и Черчилль.

Но почему?

Почему об этих преступлениях нельзя было заявить прямо?

Что заставило их, этих «великих мира сего», ограничиться таким, скажем прямо, туманным обязательством бороться за «свободу религии»?

Непонятно…

И еще более непонятно, почему даже это, невнятное, обязательство испугало представителя СССР Максима Литвинова.

Снятый Сталиным в 1939-м с поста народного комиссара иностранных дел еврей Литвинов после начала войны вновь оказался «нужным» и был направлен в Вашингтон.

Ознакомившись с проектом декларации, многоопытный посол тотчас же обратил внимание на выражение «свобода религии» и, хорошо зная своего «хозяина», наотрез отказался подписывать такую «крамолу».

Вспоминает Черчилль: «Президент приложил самые энергичные усилия, чтобы убедить советского посла Литвинова согласиться на включение в текст выражения «свобода религии». Литвинов с явным страхом и трепетом сообщил о требовании «свободы религии» Сталину…» [Выделено нами. – Авт.]

Литвинов «со страхом и трепетом» доложил Сталину, и Сталин, видимо, посчитав, что отказываться от подписания декларации в этом случае было бы «слишком», разрешил подписать.

Так завуалированный «еврейский вопрос» все-таки «проник» в декларацию, что, к сожалению, «не испугало» ни Гитлера, ни Антонеску и никак не помогло евреям.

Правда, сама декларация, продемонстрировавшая редкое единодушие двух десятков государств, поразила весь мир.

Нацистская пропаганда изо всех сил старалась принизить ее значение, называя вашингтонскую встречу «конференцией неудачников» и связывая ее с безвыходным, якобы военным и финансовым положением антигитлеровской коалиции.

Все прислужники бесноватого фюрера тоже, естественно, поспешили выразить свое негативное отношение к этому документу, и даже такое заштатное издание, как наша «Одесская газета», поместило на первой странице карикатуру на вашингтонскую встречу, где, наряду с Рузвельтом и Черчиллем, изображен Литвинов, вымаливающий у союзников «кусочек хлеба».

Сталин был поражен эффектом, вызванным декларацией, и весьма недоволен второстепенной будто бы ролью, которой ему в данном случае пришлось удовольствоваться. Вот и на карикатуре в «Одесской газете» кресло, украшенное серпом и молотом и явно предназначенное для Сталина, пусто, а под «Декларацией Объединенных Наций», рядом с именами Рузвельта и Черчилля, «красуется» подпись второразрядного советского чиновника да еще еврея – Литвинова.

Вождь всех времен и народов принимает решение лично включиться в борьбу за «сохранение человеческих прав и справедливости». А заодно уж и за «свободу религии», так как замалчивание зверств нацистов против людей «иудейского происхождения» на территориях СССР становится, по меньшей мере, странно.

Так, 6 января 1942 года, через четыре дня после подписания «Декларации Объединенных Наций», на первой странице газеты «Правда» появилась та самая нота Вячеслава Молотова «О повсеместных грабежах, разорении населения и чудовищных зверствах германских властей на захваченных ими советских территориях».

Нота Молотова, подготовленная, как всегда в таких случаях, самим Сталиным, достаточно объемна. Она занимает 13 страниц машинописного текста и состоит из шести пунктов.

Первый, и видимо, главный для Сталина пункт касается ограбления населения.

В следующих трех рассматриваются вопросы разрушения городов, установления рабско-крепостнического режима и разрушение национальной культуры народов СССР.

И только пятый по счету пункт посвящен зверствам нацистов над мирным населением. В этом, пятом, пункте, между прочим, говорится и о массовом уничтожении евреев.

Символично, не правда ли, вот он снова – незабываемый наш «5-й пункт»!

Из 13 страниц ноты убийству евреев посвящено… аж!.. 35 строк.

В этих скромных строках «уместились» и Киев, и Львов, и Мариуполь, и даже наша Одесса. И Молотов не просто назвал эти города, но и число уничтоженных в каждом из них, добавив, что это «по неполным данным».

Картины убийства евреев выписаны с удивительной точностью, но, знаете, они как-то не поражают воображение.

Эти ужасные картины тонут в обилии подробностей многостраничной ноты – в названиях деревень, в именах и фамилиях ограбленных граждан, в цифрах отобранных у них свиней, кур, гусей, валенок, платков и теплых кальсон:

«По 15 сельсоветам Дзержинского района Смоленской области оккупанты похитили 2554 лошади, 1178 коров, 334 свиньи, 5710 кур.

И, кроме того, из имущества личного пользования забрали 2027 коров, 2138 свиней, 5297 овец, 44 159 кур, а также 5477 пар вяленых сапог. 5208 теплых платков, 3299 пар мужского белья…»

И так далее, и так далее, на 13 страницах.

Создается какое-то странное впечатление, что по сравнению с этими «невероятными преступлениями»… вяленые сапоги, мужское белье!.. незначительные, как будто бы, убийства евреев не так уж страшны.

Есть в нашей древней Торе выражение: «דמם מותר!» – «Их кровь разрешена!»

Нота Молотова, опубликованная 6 января 1942 года в газете «Правда», ничего не изменила. Наша кровь по-прежнему «разрешена».

И уже 11 января всех оставшихся в живых евреев Одессы согнали на Слободку, а на следующее утро, 12 января, в действие вступил «Trenul Drik»…

День первый – день последний

12 января 1942 года, понедельник

Первое утро в гетто.

Тяжелые снежные облака нависли над Слободкой, прижали ее к бурой от крови земле. Ветер раскачивает обледенелые ветви деревьев, рвет обледенелые провода.

Мороз не падает. Все еще минус 30 по Цельсию.

Те, кто добрался сюда вчера к вечеру и остался на ночь под открытым небом, уже не проснутся. А те, кто нашел себе жалкое пристанище и забылся коротким сном, с ужасом увидит это утро.

Утро, еще более страшное, чем ночь.

Первое утро в так называемом гетто.

С раннего утра жандармы хватают евреев. Всех, кто попадается под руку. Вначале, конечно, тех, кто на улице.

Люди пытаются вырваться, убежать или, быть может, как-то договориться, откупиться. Еще один день пробыть здесь, в этом ужасе, на Слободке. Еще один день прожить.

Они уже начали понимать, что гетто – это еще не самое страшное. Самое страшное впереди…

На улицах Слободки крики, выстрелы, площадная брань…

И надо «отдать должное» румынам – депортация организована снова как военная операция. Общее руководство осуществляет сам глава Центральной комиссии по эвакуации, гражданский претор, полковник Матеи Вильческу. Отправкой евреев из гетто занимается наш старый знакомый, подполковник Михаэль Никулеску-Кока. И наконец, прием евреев на станции Березовка осуществляет генеральный инспектор администрации Транснистрии, домнуле Константин Чиуря.

Формирование и сопровождение конвоев тоже прекрасно организовано. Над евреями измываются не солдаты, не полицейские и даже не обычные жандармы, а Военная жандармерия – убийцы, облаченные в особую серо-зеленую форму с синими повязками на рукаве, украшенными буквами «MJ».

Первое утро в гетто…

Жандармы спешат.

«Рэпэдэ! Рэпэдэ! Футус мама луй! – Быстрее! Е… твою мать!»

Пойманных сгоняют в здание школы № 98 на «санитарную обработку».

Регистрируют, обыскивают, забирают последнее и… в путь.

Жандармы спешат.

Спешат обрадовать Бухарест. Спешат доложить о начале депортации.

РАПОРТ ПОДПОЛКОВНИКА НИКУЛЕСКУ

12 января 1942 г.

Из Одессы в Березовку депортировано 856 жидов. В большинстве стариков, женщин и детей. Аресты в черте города, перегон во временное гетто на Слободку и депортация в Березовку продолжаются.

Военный претор, подполковник М. Никулеску-Кока

[Здесь и далее рапорты румынского командования цитируются по сборнику M. Carp «CARTEA NEAGRA». Bucaresti, 1947. Перевод наш. – Авт.]

Первый конвой из гетто – 856 человек.

Местные жители провожают его молчаливыми взглядами.

Знают – евреев гонят на смерть.

Из дневниковых записей Андрея Недзвецкого: «Таких морозов Одесса никогда не знала… Месяц простояла одна и та же невероятная для юга температура – 30 градусов… Я все время думаю о евреях, выселение которых из города началось буквально накануне вот этих тридцатиградусных морозов. Морозы застали их в пути и, наверное, прикончили очень многих из числа тех, кого минула конвоирская пуля. По-прежнему никто не верит в создание где-то в области еврейского гетто.

Людей вывели из Одессы на уничтожение. И мороз помог оккупантам прикончить тысячи без применения оружия. Как могли двигаться, не падать и не гибнуть на морозном степном ветре дети, слабые женщины, больные старики…»

Иосиф Каплер вспоминает: «Женщины, мужчины, дети идут строем, в затылок друг другу. У каждого на плечах котомка. У многих на руках грудные дети. Идут, опустив головы. Если кто сбивается с ноги, подбегает румынский солдат – и нагайкой по голове… Количество замерзших людей в гетто тоже увеличивается с каждым днем. По три, по четыре, а иногда по десятку на квартал, они лежат без обуви, без верхней одежды, как дрова, занесенные снегом. Иногда из сугроба торчат только ноги или голова…»

По рапортам Никулеску, 13 января 1942 года в Березовку было отправлено 986 человек, а 14 января – 1201.

В тот же день, 14 января 1942 года, был наконец обнародован Приказ № 35, тот самый приказ о депортации, который Алексяну подготовил еще 2 января и который пришлось «спрятать» до того дня, пока «эти жиды» не будут согнаны в одно место.

Теперь, когда большая часть оставшихся в живых сконцентрирована на Слободке и более 3000 уже депортировано, необходимость в утаивании приказа отпала.

В нашем архиве хранится уникальный документ – экземпляр приказа № 35, снятый с афишной тумбы. С трепетом дотрагиваемся мы до этого выцветшего от времени зеленоватого листка, на оборотной стороне которого еще сохранились следы клея.

Есть у нас и ксерокопия «Одесской газеты» от 14 января 1942-го с публикацией приказа. Этот номер газеты был особенно праздничным. Первую его страницу украшала фотография фюрера, открывавшая собой статью под многообещающим заголовком «Я знаю только победу».

А на последней странице особый подарок одесситам – маленькое «извещение», доводящее до сведения граждан, что настал час «дележа добычи». Теперь еврейские квартиры, мебель и «другие вещи» – все то, что с первых дней оккупации растаскивалось втихомолку, можно получить вполне официально.

ИЗВЕЩЕНИЕ

Доводится до сведения всех граждан, что по делам о предоставлении квартир и комнат надлежит обращаться непосредственно в Главное управление недвижимыми имуществами, находящееся на Ришельевской ул. № 4, а по делам о предоставлении мебели и разных вещей – в Управление движимыми имуществами, находящееся по улице Маршала Антонеску (бывшая ул. Успенская).

И началась «Dolce Vita»!

Ну, подумайте только, из 600 тысяч жителей Одессы около 450 тысяч «исчезли» – частью ушли на фронт, частью эвакуировались, а частью были уничтожены или депортированы на смерть.

В городе к этому дню осталось около 140 тысяч жителей.

И этим 140 тысячам досталось «всё»!

Всё оставшееся «добро»: квартиры, мебель, посуда, ковры, картины, шубы, кастрюли, детские игрушки…

Было от чего потерять рассудок!

И люди действительно сходили с ума от такого неожиданно свалившегося на них богатства. Ну, не все, конечно, а самые «удачливые» и лишенные «комплексов».

Несмотря на мороз, на снег, на руины, в городе почти одновременно открылись 13 комиссионных магазинов, более 60-ти ресторанов и так называемых «бодег», 20 гастрономических магазинов, 10 кондитерских, 34 парикмахерских. А еще две гостиницы для приезжих из Бухареста и восемь заезжих дворов для крестьян, потянувшихся в Одессу с неизвестно откуда взявшимися разнообразными продуктами.

И даже такой порядочный человек, как Адриан Оржеховский, не участвовавший, как будто бы, в грабежах и не имевший, как будто бы, собственных сбережений, сподобился открыть… гастрономический магазин.

И, обратите внимание, в тот самый день, 11 января 1942-го, когда евреев Одессы начали гнать в гетто на Слободку!

ИЗ ДНЕВНИКА АДРИАНА ОРЖЕХОВСКОГО

«11 января 1942 года. Сегодня знаменательный для нас день: открытие нашего магазина… Публика валом валит, одни, как всегда, критикуют, а меньшее число покупает.

На нашей улице пока еще нет ни одного такого магаз. Надеемся получить разн. предметы от государства, но там польза весьма ничтожна.

Наш магазин очень чистенький, имеет весьма опрятный вид. Для большей торжественности повесили икону Николая Чудотворца. Словом, все честь честью…»

Живые и мертвые

Одесса празднует!

Стыдно сказать, Одесса празднует «избавление» от евреев?!

Да разве «такое» могло прийти в голову дюку де Ришелье или графу Воронцову?

Правда, не все еще в городе так хорошо, как хотелось бы – тут и там еще прячутся последние недобитые жиды.

Но зачистка идет! Военный претор «прилагает усилия», да и население не стоит в стороне – по мере сил помогает, «сигнализирует».

Так, в рапорте подполковника Никулеску от 14 января 1942 года, сообщается о выданном соседями еврее Исааке Фарине из дома № 29 по Тираспольской. Этот жид, находящийся в настоящее время под арестом, уклонялся от интернирования в гетто.

А между тем из гетто продолжается депортация: 15 января 1942-го – 1090 человек, 16 января – 1740, а 17-го – 1104.

ИЗ РАПОРТА № 76

Одесса, 17 января 1942 г.

Имею честь сообщить, что начиная с 12 января 1942 года идет депортация евреев из Одессы. Согласно приказу, изданному губернатором Транснистрии, жиды, подлежащие депортации, собираются в гетто. Затем каждый из них проходит через комиссию, которая оценивает имеющиеся при нем драгоценности, а также производит обмен денег на германские рейхсмарки.

В гетто создаются конвои в 1500–2000 жидов, которые сажают в немецкие составы и перевозят в район Мостовое-Васильево, Березовской области.

До настоящего времени было депортировано 6000.

Депортация продолжается ежедневно…

Из-за сильных морозов – температура воздуха доходит до минус 20 по Цельсию, а также из-за отсутствия пищи, из-за возраста и плохого состояния здоровья депортируемых многие падают на дорогах, где и замерзают…

По трассе прохождения остаются трупы, которые хоронят в противотанковых рвах. Для захоронения трупов используются местные жители, которые пытаются различными способами уклониться от таких работ.

О дальнейшем ходе операции буду регулярно информировать Генеральное управление.

Инспектор Жандармерии, полковник Броштяну

Полковник Эмиль Броштяну предельно точен – все так и было, в полном соответствии с прилагаемой к Приказу № 35 Инструкцией по эвакуации: «Эвакуация жидов будет производиться пешком до станции Одесса-Сортировочная. Для стариков, женщин и детей, детей и багажа будут предоставлены Городской управой и полицией средства передвижения.

На станции Сортировочная эвакуируемые под стражей будут посажены в поезд и отвезены до Березовки. От Березовки они будут продолжать путь пешком…»

Все так и было.

Разве только… о «транспортных средствах» полковник не упоминает.

Да и откуда им взяться, этим «транспортным средствам»?

Какие-такие «транспортные средства» могли двигаться по заваленным снегом раздолбанным местным дорогам, когда температура воздуха доходит до минус 30?

Нет уж, пусть «эти жиды» тащатся на Сортировочную пешком.

И они тащились.

Пешком. Более 10 километров.

По снегу, по льду. По залитому ледяной водой Пересыпскому перешейку.

Тех, кто не выдержит и упадет, добьет румынский приклад, прикончит пуля. Но путь их на этом не закончится. Их матери, жены поднимут трупы и, спотыкаясь и падая, потащат дальше. Надеясь где-нибудь предать земле.

А может быть, уже ни на что не надеясь.

А может быть, просто уже не зная, где теперь эта тонкая грань, кто тут живой, а кто мертвый.

Живые и мертвые пойдут дальше.

Но вот наконец и он – перрон железнодорожной станции Одесса Сортировочная. Страшный бесстыдный перрон, усеянный потерянными калошами, разорванными подушками, детскими игрушками.

И «Поезд-Гроб» у перрона…

И вонючие вагоны для скота. Мало, мало, вагонов. Немцы, «футус мама», жадничают, тянут с поставками…

Людей загоняют в вагоны.

Обледенелые трупы втискивают туда же, стоймя, рядом с живыми…

18 января 1942 года «Поезд-Гроб» вывез в Березовку 1293 еврея.

Один из румынских жандармов, сопровождавших этот состав, вспоминает:

«Эта зима была такой ужасной, какой может быть зима только в России. Огромные сугробы снега покрывали землю, куски льда висели на телефонных проводах, на ветках деревьев, на подбородках людей. Безумный ветер гнал по небу огромные угрожающие облака…

На железнодорожную станцию пригнали около 1200 женщин, детей и стариков. Их ожидали 10 товарных вагонов, то есть 120 человек на вагон. На каждом из вагонов надпись: «8 лошадей или 40 человек».

Но мы погрузили 120. Втиснули.

Во время погрузки умер один старик и три женщины.

Их трупы мы тоже втиснули в вагон.

Стемнело. И вдруг раздался какой-то странный звук, как будто стекло упало на бетон и разбилось. Это из рук матери выпал обледенелый грудной ребенок.

Выпал и разбился. Вдребезги. Мать, как видно, сошла с ума. Кричала, плакала, царапала ногтями лицо. Ее пристрелили…»

А «Поезд-Гроб» между тем испускает рвущий сердце гудок и, скрежеща обледенелыми буферами, медленно двигается в путь…

Мертвые станут пеплом

От станции Одесса-Сортировочная до станции Березовка чуть больше 80 километров, несколько часов пути.

Но «Поезд-Гроб» будет тянуться и день, и два, и три.

Погромыхает, постучит по рельсам и остановится – дорога тяжелая, рельсы засыпаны снегом, а немцы, мало что не дают вагонов, еще и уголь для паровозов дают самый паршивый.

Дорога тяжелая, и кажется, ей не будет конца.

Трудно в это поверить, но втиснутые в вагоны люди совершают свой смертный путь… стоя.

Тесно прижатые друг к другу.

Тесно прижатые к трупам, втиснутым вместе с ними на Сортировочной. Тесно прижатые к умирающим, испускающим свой последний вздох здесь, сейчас, в эту минуту…

День сменяется ночью. Люди этого не знают, не могут знать – вагоны для скота не имеют окошек.

Но вот наконец и конечная станция… Березовка.

Сейчас жандармы раздвинут тяжелые двери.

Вытолкнут из вагонов живых.

Выбросят мертвых…

По сохранившимся документам, в поездах смерти, вывозивших евреев из Ясс, к моменту прибытия на станцию назначения обычно бывало более половины трупов.

ИЗ РАПОРТА НАЧАЛЬНИКА ЖАНДАРМЕРИИ

Тыргу-Фрумоз, 1 июля 1941 г.

«В поезде, прибывшем 1 июля 1941года из города Яссы, было 2500 жидов, из них 1242 живых и 1258 мертвых.

Трупы зарыты на старом еврейском кладбище».

Тогда, в 1941-м, на станции Тыргу-Фрумоз мертвых евреев зарывали. Сегодня их уже не зарывают. Сегодня на станции Березовка их выбрасывают из вагонов, складывают штабелями прямо здесь, на бетонной платформе, обливают бензином и поджигают…

Щелкнет самодельная зажигалка, вспыхнет бензин, и алые языки пламени обнимут трупы, окрасят их своим отблеском, «оживят» на мгновенье и снова отнимут у них жизнь, как будто одной смерти для «этих жидов» не достаточно.

Умирающих бросят в костер живыми.

Живыми бросят в костер и детей.

И будут они пылать на глазах безумных уже матерей.

Пока не обуглятся и не превратятся в пепел.

Часами будет гореть костер.

И местные жители, мобилизованные румынами для очистки путей от снега, будут греть руки у его огня. Им не впервой. Их не смущают корчащиеся в пламени тела, не отвращает запах горелого человеческого мяса. Они не раз уже видели, как сжигают жидов. Живых и мертвых.

Мертвые станут пеплом.

Живые пойдут дальше…

А завтра все повторится.

На станцию Березовка снова прибудет «Поезд-Гроб». Жандармы снова раздвинут тяжелые двери. И вытолкнут живых. И выбросят трупы…

И будет гореть костер. И местные жители, привыкшие к запаху горелого человеческого мяса, будут греть руки у его огня…

Подробности ужасны…

С каждым прошедшим днем Слободка пустеет: 19 января из гетто вывезли 1010 человек, 20 января – еще 926.

А в городе все уже знают о том, что происходит с евреями.

И нужно сказать правду: не все одесситы сочувствуют им.

Но даже и те, кто не очень сочувствует, в шоке от ужаса, что «такое» может произойти с «живыми людьми».

Встречаясь на Привозе, одесские «дамы» закатывают глаза и шепотом делятся «подробностями», сыплют въевшимися в мозг словами: Сортировочная, Березовка, дети, костры…

Подробности действительно ужасны. Они потрясли даже Пыньтю, который все еще надеется, что однажды он сможет стать «настоящим» городским головой Одессы и войдет в историю.

Пыньтя пытается как-то «уменьшить» кошмар, который происходит в «его» городе, и пишет письмо губернатору Транснистрии Алексяну:

«Ваше превосходительство! Я Вас информировал, как устно, так и письменно, что эвакуация евреев несправедлива и бесчеловечна. Осуществление эвакуации в данное время – посреди зимы – делает ее абсолютно варварской…

Еврейское население не представляет опасности для Одессы, даже наоборот, евреи начали работать по благоустройству города. Никто из них не думает о подпольной деятельности или восстаниях…

Поскольку эта эвакуация уже свершившийся факт, делаю последнюю попытку спасти то, что можно еще спасти…»

Пыньтя просит Алексяну разрешить освободить от депортации три категории евреев: ремесленников, преподавателей университета и так называемых караимов.

Алексяну разрешил. Но исключительно караимов и только 1000 семей по специально составленному списку.

Между тем депортация в эти последние дни стала идти с перебоями. Словно сама природа хочет спасти людей – снегопады усилились, и снежные заносы мешают движению поездов.

ИЗ РАПОРТА ПРЕТОРСКОЙ СЛУЖБЫ

Одесса, 25 января 194 2 г.

*Транспортировка жидов в Березовку не производится из-за снежных заносов.

*Арестован жид Браубер Арсений, в возрасте 60 лет. За 15 минут до того, как его должны были взять на допрос, он повесился на ремне. Случай произошел в 9-м отделении полиции, которое проводит следствие.

*Продолжается охота на жидов в городе и интернирование их в гетто.

Военный претор, полковник М. Никулеску-Кока.

«Гулять» в гетто

25 января 1942 года, воскресенье

Прошло уже две недели с того черного дня, когда Нору с ребенком выгнали в гетто. Тася тогда, конечно, не знала всего того, что мы знаем сегодня, не знала, что Норы давно уже нет в живых, что вместе с маленьким Эриком она замерзла в садике на Преображенской. Тася была уверена, что Нора находится на Слободке и очень волновалась, что нет от нее вестей.

Между тем, почти ежедневно Эмилька приносила с Привоза «новости». В городе говорили, что румыны якобы решили «расформировать гетто» и всех находящихся там евреев колоннами гонят в Березовку.

Услышав о Березовке, Тася испугалась и приняла решение отправиться в гетто и вытащить оттуда Нору с ребенком и привести их в развалку к Эмильке.

Эмилька, на удивление, поддержала эту безумную затею. Хотя, конечно, понимала, что появление в развалке Норы с ребенком, а может быть, и старухи Иды, увеличит опасность провала.

А вот Изя как раз был категорически против. Он считал, что Тася не только не сможет вытащить мать и сестру из гетто, но и сама оттуда не вырвется.

Но Тася была непреклонна: она пойдет в это гетто и даже Ролли с собой возьмет.

Обвязанная огромным Эмилькиным платком, Ролли поможет ей сойти за крестьянку.

Осталось уговорить Ролли, и Тася стала ей врать, что они идут на Слободку «гулять», что там они встретят Нору и Эрика, будут играть в снежки и слепят огромную снежную бабу.

Услышав о снежной бабе, Ролли милостиво согласилась, и ранним утром 25 января 1942 года отправилась с Тасей в гетто на Слободку.

По странной случайности, это было в тот самый день, когда из-за снежных заносов «Поезд-Гроб» в Березовку не шел и депортация евреев не проводилась.

Иначе жандармы наверняка загнали бы эту «крестьянку» в очередной конвой и отправили в Березовку.

Так что на сей раз им просто повезло. Не найдя, естественно, своих родных в гетто, они сумели все-таки оттуда выбраться и остались живы.

О том, что видела Тася на Слободке, она никогда не рассказывала. А то, что запало в детскую память Ролли, существенно отличается от того, что там в действительности происходило.

От Ролли: Кащей Бессмертный

Одесса, 25 января 1942 г., воскресенье Гетто на Слободке 103 дня и ночи под страхом смерти

Папа очень и очень сердился, но мы с Тасей все равно пошли гулять в гетто.

Там теперь живут все евреи, и мы там найдем тетю Нору, и бабушку Иду, и маленького Эрика, и мы с ним обязательно слепим из снега Снежную Бабу, и Тася нам поможет. Она обещала.

Жаль только, что Эмилька мне морковку для носа Бабы не дала. Сказала: нет морковки. А я видела, была у нее одна, маленькая. Лежала на подоконнике рядом с картошкой. Так мы и пошли с Тасей лепить Бабу без морковки.

На груди у Таси висит полочка из фанеры, а на ней иконка маленькая и коробочки с фитильками, кружочками такими из картона, которые зажигают под большими иконами. Вот и Эмилька зажигает, когда молится своему Боженьке.

Тася будет как будто бы продавать эти фитильки.

А я буду как будто бы ее дочка.

Тася будет кричать: «Фитилька! Фитильки!»

А я буду молчать. Все время. Даже если кто-нибудь о чем-нибудь меня спросит.

Даже если чужой солдат спросит. Я буду молчать.

На голове у Таси большой серый платок. Меня папа тоже, чтобы не холодно было гулять, закутал в Эмилькин платок.

Тася держит полочку с фитильками и не может вести меня за руку, так что я иду сама и держусь за кончик ее платка.

Слободка, оказывается, немножко далеко, и я уже даже немножко устала. Тася тоже, наверное, немножко устала.

Она все время кричит: «Фитильки! Фитильки!» — но совсем тихо, шепотом. И потому, наверное, эти фитильки у нее никто не покупает.

Но мы уже, кажется, пришли. Прошли под мостом, мимо страшных каких-то серых солдат и пришли на Слободку.

Тася сказала мне правду: здесь на улицах много детей гуляют. Но почему-то никто не играет в снежки и не лепит Снежную Бабу. А некоторые даже сидят или лежат. Прямо так, на снегу, и мамы их не ругают.

Тася уже не кричит: «Фитильки!» Она здоровается со всеми вежливо и спрашивает про Эрика и про Нору. Но никто разговаривать с ней не хочет. Все молчат и только головами взад и вперед мотают: нет и нет. Совсем, как лошадки.

Холодно. А мы все идем и идем по улицам. Заходим в какие-то домики. В какие-то халабуды. Я уже даже плакать начала.

И вдруг в одной халабуде кто-то как запищит: «Тася! Тася Тырмос! Это вы? Боже мой, это вы! Идите, идите же скорее сюда!»

Я обернулась и вижу, ой… В самом темном углу на огромном таком сундуке лежит… Кащей Бессмертный! Настоящий, настоящий Кащей!

Морда черная. Патлы белые. Нос крючком…

Ну, прямо как на картинке в моей старой книжке про Руслана и Людмилу. Ну, вы знаете: «Там царь Кащей над златом чахнет…»

Только тот Кащей, на картинке, около сундука со своим златом чах, а этот прямо на сундуке чахнет. В пальто, да еще одеялом закутан. Страшно…

Тася стала пробираться к нему. А я не хотела, тянула ее за платок.

«Не надо бояться, – сказала мне Тася. – Это мой кол-л-ле-га – адвокат».

Мы подошли, и Тася стала спрашивать Кащея-Адвоката о Норе.

Кащей сказал: «Их здесь нет. Я здесь всех знаю. И меня все знают и уважают».

«Еще бы не уважали, – подумала я. – Он бы их всех тогда съел».

Кащей, наверное, понял, о чем я подумала. Он вытащил из-под одеяла свою длинную-ю черную-ю ручи-щу-у и схватил Тасю.

«Их здесь нет! – запищал он громко так, шепотом. – Но это ничего. Спасите меня! Меня! Вы видите, в каком я пол-л-ло-жении. Меня совсем па-рал-л-лизовал-о. Вытащите меня отсюда».

«Пустите, пустите меня, – заверещала Тася. – Это невозможно. Я не смогу. Я не смогу вас вытащить. Я здесь с ребенком».

«Я вас не выпущу, – пищал Кащей. – Вы по-гиб-ните-е вместе со мной. И ребенок ваш погиб-нет, погиб-нет, погиб-нет…»

Тася теперь тоже, наверное, испугалась, потому что ойкнула так громко, вроде: «Ой-й!» или даже «Ай-й!» Выпустила из рук полочку с фитильками, вырвалась от Кащея, схватила меня, и мы с ней как ошпаренные, выскочили из халабуды и побежали по улице.

Полочка от фитильков болталась у Таси на шее и мешала бежать.

Тася сбросила ее на снег. Фитильки, правда, рассыпались еще раньше, когда она вырывалась от Кащея.

Мне кажется, что бежали мы очень долго, пока не остановились под мостом, где стояли эти страшные серые. Тася поговорила с ними на их непонятном языке, что-то вроде «мум-фрум», и мы побежали дальше. Бежали, бежали и прибежали опять на Софиевскую к папе.

Тася плакала. А я – нет.

А папа сказал: «Все это бесполезно, их уже нет на земле…»

Как это – «нет на земле»? А где же они тогда есть?

Конец одесского «гетто»

Гетто на Слободке просуществовало всего один месяц, с 12 января по 12 февраля 1942 года.

Но это только так говорится «просуществовало». Ведь только «счастливцам» удалось «прожить» в этом ужасе месяц, другие были угнаны в Березовку уже в первый день, 12 января 1942-го, и в тот же день на пути к Сортировочной погибли.

Все, что творилось в этом, так называемом «гетто», еще и еще раз свидетельствует о том, что, вопреки утверждениям историков, еврейского гетто, в полном смысле этого слова, в Одессе вообще не было!

Румынские власти делали все возможное, чтобы согнанные в это гетто жиды не задерживались в нем. Они, эти жиды, обязаны были или подохнуть здесь, на месте, от голода и холода или же в кратчайший срок пойти по этапу, и тогда у них уже был большой «выбор». Можно было закончить жизнь на 10-километровом пешем переходе на станцию Одесса-Сортировочная, или же стать ледяным столбом в вонючем вагоне поезда, носящем милое название «гроб», или уже по прибытии на станцию Березовка сгореть на костре вместе с трупами своих собратьев…

Последний конвой на Березовку ушел 12 февраля 1942 года, и председатель Центральной комиссии по эвакуации евреев полковник Матеи Вильческу сообщил в Бухарест, что депортация евреев Одессы практически закончена.

ИЗ РАПОРТА ЦЕНТРАЛЬНОЙ КОМИССИИ

ПО ЭВАКУАЦИИ ЕВРЕЕВ

Одесса, 17 февраля 1942 г.

В течение месяца, с 12 января по 12 февраля 1942 года, депортировано из Одессы в Березовку 31 114 жидов.

Умерло в гетто 564.

На сегодняшний день в гетто содержится 1423 жида, представляющих «особый случай». Среди них: калек – 98; душевно больных – 143; беспризорных детей – 478; беременных женщин – 10; рожениц – 36; жидов, пойманных в последние дни в городе, – 76.

В гетто нет больше подлежащих депортации.

Продолжается охота за жидами в городе.

Председатель комиссии, полковник Матеи Вильческу.

Этот рапорт, естественно, обрадовал Антонеску – он это сделал, совершил, «очистил» этот жидовский город!

И, зная, как прореагирует на это сообщение Гитлер, не замедлил похвастаться.

Гитлер отреагировал соответственно – пригласил коллегу в «Волчье логово» и даже послал за ним свой «Condor» и своего личного пилота оберфюрера СС Баура.

Антонеску прилетел в Ставку Гитлера 20 февраля 1942-го едва живой.

Ганс Баур в своих воспоминаниях забавно рассказывает о том, как «миниатюрный» Антонеску дрожал от холода в кабине самолета, и члены экипажа вынуждены были укутать его с ног до головы десятком одеял так, что «наружу торчал только нос»[9].

Но игра, как видно, стоила свеч. Гитлер «оценил» героические усилия «Красной Собаки» и вручил ему Золотой Большой Крест.

Этот орден был учрежден 1 мая 1937-го специально для иностранцев.

По уставу, им могли быть награждены лишь 16 человек, и первым его кавалером в июле того же года стал Томас Дж. Уотсон – глава IBM, снабдившей нацистов своей уникальной вычислительной техникой и давшей им возможность «оптимизировать» процесс уничтожения евреев Европы[10].

Теперь этот красавец-орден, повторяющий форму Мальтийского Креста, будет украшать грудь Антонеску.

Кстати, это уже не первый орден, полученный им от фюрера. Как вы, наверное, помните, в августе 1941-го в Бердичеве он получил высший воинский орден – Рыцарский крест Железного Креста.

А теперь внимание!

За что получал Антонеску награды от Гитлера?

За доблесть? За победы в боях?

Отнюдь нет.

«Красная Собака» получал ордена… за убийства!

Тирасполь, крупнейший город Транснистрии, был захвачен румынами 10 августа 1941-го. Но еще до этой военной победы, 6 августа, Антонеску, успевший залить еврейской кровью всю Бессарабию, получает Рыцарский крест.

Румынская армия вошла в Одессу 16 октября 1941-го.

И что же? Гитлер как-то отметил эту «великую победу»?

Ну да – послал поздравление!

Зато он наградил Антонеску Золотым Большим Крестом 20 февраля 1942-го – сразу же после того, как закончилась депортация евреев из одесского гетто, сразу же после того, как тот доложил ему о полной «очистке» Одессы от евреев.

Последний конвой ушел в Березовку 12 февраля 1942 года.

На сей раз он был небольшим – 448 человек, и состоял, в основном, из членов Еврейского комитета, функционировавшего когда-то на Ольгиевской, 18.

Как вспоминает Иосиф Каплер, румынский прокурор, который якобы курировал комитет, решил, видимо, «отработать» полученные пододеяльники и кухонную посуду и еще в декабре 1941-го предупредил «подшефных» о намечающемся угоне в гетто. Это дало возможность председателю комитета выехать на Слободку до появления приказа № 7 и занять помещение суконной фабрики.

Здесь, как пишет Каплер, с 10 января 1942-го комитет продолжил свою работу.

В чем заключалась эта «работа», трудно сказать. Известно только, что усилиями комитета в помещении бывшей туберкулезной больницы был организован еврейский госпиталь. Главным врачом его стал любимый всеми нами, детьми Одессы, доктор Петрушкин. Мы хорошо помним этого добрейшего усача, помним его огромные золотые часы на цепочке и кожаный чемоданчик, из которого он, как фокусник, доставал то трубочку, то ложечку, то кругленькое зеркальце с дырочкой посередине. И даже сегодня, когда наши внуки пьют микстуру от кашля, мы ощущаем запах детства и называем эту микстуру «Каплями дедушки Петрушкина».

Весь персонал госпиталя, включая главврача, работал на добровольных началах, не получая никакого вознаграждения. И даже более того: каждый, желавший работать в госпитале, обязан был за это «платить», иными словами, вносить в кассу Еврейского комитета определенную сумму золотом или другими ценностями.

Врачи, даже самые высокопрофессиональные, такие как, например, профессор Срибнер, не имевшие возможности «заплатить», к работе не допускались.

Вспоминает Каплер: «В Еврейском комитете шум. Разбирают кандидатуры врачей в штат госпиталя. Рассматривают не с точки зрения пригодности, опыта и стажа, а сколько золота сможет внести врач или санитар «на содержание» госпиталя…

Профессора Срибнера жалко, но у него нет денег! Чтобы спасти его, нужно хотя бы устроить его на койке в качестве больного! Но и за это ему придется заплатить!»

Да, и за ЭТО нужно было платить.

За койку в госпитале платили золотом, причем не только больные, но и здоровые.

В чем здесь секрет?

Ну, люди больные, ладно. Но почему здоровые?

Почему здоровые готовы были платить за возможность валяться на госпитальной койке в вонючей палате рядом с тифозными больными?

Ответ прост: пребывание в госпитале давало отсрочку от депортации.

Председатель Еврейского комитета Подкаминский, как видно, за большие деньги и с помощью того же «куратора», добился обещания, что комитет и находящийся в его ведении госпиталь будут депортированы в Березовку в последнюю очередь.

Ну вот, теперь этот момент настал.

О том, что отсрочка закончилась, Еврейскому комитету объявил прибывший в госпиталь комендант.

Как вспоминает Каплер, все члены комитета были потрясены, а председатель Подкаминский обратился к коменданту с вопросом: «Можно ли будет в Березовке или там, куда нас приведут, снова открыть Еврейский комитет и госпиталь для больных?»

Вопрос рассмешил коменданта до слез, и он не сразу сумел подобрать слова для ответа.

«Вы можете, – сказал он, прыская. – Вы можете… открыть там… дом… дом для умалишенных! Их будет у вас там достаточно!»

С таким добрым напутствием колонна врачей в сопровождении повозок с тифозными больными двинулась на станцию Одесса-Сортировочная. Путь предстоял им тяжелый и долгий.

Но вдруг, неожиданно, у общежития Водного института колонну остановили и, сняв с повозок больных, начали втаскивать их в помещение. Как оказалось, тифозных оставляли здесь, на третьем этаже общежития, и с ними, на удивление, оставалось еще несколько человек: председатель комитета Подкаминский, доктор Петрушкин и даже некоторые члены комитета с семьями.

Каплер с горечью вспоминает об этой не очень красивой истории: «Я вошел в комнату, где они устроились, и сказал, что все возмущены тем, что они спасают свои шкуры за счет общего золота. Все понимали, что только благодаря взяткам их оставили…

Подкаминский, прощаясь со мной, заплакал, просил передать всем, что он честен и что ни одна копейка не прилипла к его пальцам.

«Пусть отсохнут руки тех, кто воспользовался деньгами комитета для себя лично!» – вскричал он патетически и предложил казначею комитета выдать мне… пять марок, как помощь на дорогу. Я эту «помощь» не взял…»

Мы воздержимся от комментариев.

Не судите, да не судимы будете!

Скажем только, что всех членов Еврейского комитета, оставшихся в тот день общежитии Водного института, ждала ужасная судьба.

Но что собой представляло это общежитие?

Почему именно сюда были переведены тифозные больные из госпиталя доктора Петрушкина?

Дело в том, что здесь, в общежитии, на третьем этаже, помещался еще один госпиталь для евреев.

Если вы помните, в свое время в помещении Медицинского института, на Херсонской, работал еще один Еврейский комитет, членом которого была доктор Фредерика Сушон. Оба эти комитета – тот, на Ольгиевской, и этот, на Херсонской, – действовали одинаково: составляли списки оставшихся в живых евреев, собирали еврейские ценности, давали взятки властям за какие-то мифические поблажки. И оба, видимо, были предупреждены о готовящемся угоне евреев в гетто.

Так что доктор Сушон, как и председатель Подкаминский, прибыла на Слободку еще до выхода приказа № 7 и смогла занять общежитие Водного института – вполне приличное трехэтажное здание, состоящее из множества небольших комнат. Удобно было и то, что общежитие было окружено забором, отделявшим его, в какой-то мере, от ужасов Слободки.

В одной из комнат на третьем этаже Фредерика поместила свою семью – двоих сыновей и престарелую тетку, а в остальных, и тут надо отдать должное ее организаторским способностям, устроила госпиталь. Будем называть этот госпиталь, в отличие от госпиталя доктора Петрушкина, госпиталем доктора Сушон[11].

В этом импровизированном госпитале без лекарств, без перевязочных материалов, без обслуживающего персонала, без, без… в течение полугода, до 23 июня 1942 года, доктор Сушон самоотверженно спасала от смерти тифозных больных и не менее самоотверженно некоторое число здоровых от… отправки в Березовку.

Как же ей это удавалось?

Видимо, помогало то обстоятельство, что официальным руководителем госпиталя значилась бессарабская еврейка, некая доктор Лещинская. Она не успела в свое время эвакуироваться и, попав в гетто, использовала свое знание румынского языка для того, чтобы завязать «деловые» отношения с его комендантом.

Именно эти, «деловые», отношения способствовали тому, что больные тифом из ушедшего с последним конвоем госпиталя доктора Петрушкина были переведены в госпиталь доктора Сушон.

Именно эти, «деловые», отношения способствовали тому, что даже после того, как 12 февраля 1942-го ушел в Березовку последний конвой и военная жандармерия покинула свои посты, госпиталь, помещавшийся в общежитии Водного института, продолжал существовать.

Как указано в последнем рапорте Центральной комиссии, завершившей на этом свою «благородную» миссию, к 11 апреля 1942-го число прошедших через гетто евреев увеличилось c 33 101 человека до 34 038, из которых 847 умерло «своей смертью», а 548 остаются в госпитале и будут депортированы «позднее».

Это «позднее» произошло только 23 июня 1943 года.

«Чего» или «сколько» это стоило доктору Сушон, никто, наверное, уже не узнает.

Но к счастью для «продержавшихся» в госпитале, это было уже совсем другое, летнее, время и другие условия депортации – трудные, страшные, но не смертельные, и большая часть из 548 указанных в рапорте евреев осталась в живых.

В их числе знакомые нам сыновья Фредерики, 16-летний Сергей и 11-летний Ледя, и еще один 12-летний мальчишка, будущий моряк и писатель Аркадий Хасин.

Но как могло случиться, что в рапорте от 17 февраля 1942 года указано, что через гетто прошло 33 101 человек, а в рапорте от 11 апреля того же года – 34 038?

Откуда взялась разница в 937 человек?

Страшно сказать, но это те евреи, которых выловили в городе.

Большая охота

Охота на евреев на самом деле шла непрерывно.

Мы уже рассказывали вам о том, как сразу же после вступления доблестной румынской армии в город, в октябре 1941-го, жандармы рыскали по домам, выискивая евреев, как собирали их в колонны и гнали в Тюремный замок. Потом, в ноябре 1941-го, шла охота на мужчин-евреев, не явившихся на регистрацию, а в январе уже следующего 1942-го – охота на женщин и детей, не вышедших в гетто.

ИЗ РАПОРТОВ ИНСПЕКТОРА ЧИУРИ

*22 января 1942 года

Охота на евреев в городе продолжается…

*24 января 1942 года

Арестовано и передано военным властям 7 скрывавшихся евреев…

Но можно смело сказать, что все, что было за эти месяцы в городе, ничто, по сравнению с тем, что началось после 12 февраля 1942-го, после того, как из гетто ушел последний конвой.

Теперь это слово – «охота» – уже не метафора.

Но что, собственно говоря, произошло?

Почему вдруг снова – «охота»?

Ведь город как будто уже «очищен»?

Ан нет! Все не так просто, как кажется!

Если по рапортам Центральной комиссии через гетто прошло около 33 тысячи евреев, а по «Спискам оставшихся в живых», составленных Еврейскими комитетами, их было на 31 декабря 1941-го порядка 40 тысяч, то где оставшиеся семь тысяч?

Особую злость «Красной Собаки» вызывало то, что в полученных им рапортах почти всегда имелась приписка: «В основном, старики, женщины и дети… В основном, старики, женщины и дети… В основном…»

Как назойливый рефрен, содержащий в себе какую-то скрытую угрозу.

Так, например, за три дня, с 17 по 19 января, среди 3407 депортированных было 1273 женщины, 1010 детей, 1104 стариков и старух и ни одного мужчины призывного возраста.

Как же так? Почему?

Почему «в основном, старики, женщины и дети»? Где мужчины?

Неужели, несмотря на облавы, в городе все еще прячутся семь тысяч жидов?

Антонеску выходит из себя – он рычит на своих приспешников и грозит им всеми возможными карами.

В страхе за свою пошатнувшуюся голову, Алексяну на этот раз подошел к делу со всей серьезностью. Для «охоты» на жидов были созданы особые жандармские и полицейские отряды, мобилизованы служащие городской управы, мобилизованы члены Центральной комиссии по эвакуации и снова, конечно, дворники и управдомы.

И началась «Большая охота».

Казалось, в городе не осталось ни одного не обшаренного уголка, ни одного человека, у которого не проверили бы документы. И, как полагается на настоящей охоте, тут и там раздавались выстрелы и слышались крики подстреленной «дичи».

В стороне, как обычно, не остались и «добрые соседи».

Это они, «добрые соседи», приводили убийц на чердаки и в подвалы. Это они вылавливали по развалкам еврейских сирот и самолично притаскивали их в полицейские участки. Это они снова писали доносы и, не стесняясь, подписывали их своими полными именами и фамилиями, с указанием академической степени и даже должности на последнем месте работы.

В нашем архиве хранится донос на некую Мириам Абрамовну Флит. Эта жидовка, оказывается, обзавелась «русским паспортом» и скрывается от депортации, причем не в городе, а в самом гетто на Слободке. Донос датирован 27 февраля 1942 года и подписан двумя женщинами – сестрами М. И. и К. И. Пеневыми, проживающими в доме № 8 по улице Гоголя.

Что им за дело, этим милым сестричкам, до одинокой и немолодой женщины?

Зачем берут они ее смерть на свою совесть?

Теперь евреям действительно уже негде спрятаться.

Каждый день в кровавые руки «охотников» попадают десятки: 16 февраля – 49 человек, 23 февраля – 210, 24 февраля – 60, а 26-го – еще 32.

Но самой обильный улов – это все-таки не мужчины, которых и вправду нет уже в городе, а дети.

Еврейские дети, потерявшие своих родителей. Голодные, оборванные, прячущиеся, как маленькие зверьки, по развалкам.

За несколько дней жандармы выловили 479 еврейских детей в возрасте до 7 лет.

Все они были отправлены в Березовку, в организованный где-то в этом районе «сиротский дом», а затем переправлены в страшное гетто Акмечетки и… исчезли. Ни об одном из них никто никогда не слышал.

И все же, несмотря на все прилагаемые усилия, результаты «охоты» были неутешительны.

Поймано было, как сказано, 937 человек.

Ну а поймать-то надо было семь тысяч!

Где они, эти «недостающие»?

Неужели «охотники» вновь оплошали и Алексяну не сносить головы?

Да нет – не оплошали. Просто очень большое число евреев остались «неучтенными».

Во-первых, не всех пойманных во время «охоты» перегоняли в гетто, часть отправляли в «Куртя-Марциалэ» и после короткого судебного разбирательства расстреливали.

ИЗ СУДЕБНОЙ ХРОНИКИ

«Одесская газета», № 43, 22 февраля, 1942 г.

«Военно-полевой суд рассмотрел на днях ряд дел на уклонявшихся от исполнения приказа № 7 о пребывании в гетто.

Евреи: Фридман Марк Филиппович, Бениашвили Арон Шмильевич, Лись Абрам Борисович, Кисилевский Стефан Вениаминович, Барда Елизавета Давыдовна – бежали из района гетто.

Постановлением суда все вышеуказанные евреи, как бежавшие и злостно уклоняющиеся от исполнения приказа № 7, приговорены к расстрелу.

Приговор приведен в исполнение в субботу 14 февраля с. г…»

А во-вторых, разве возможно было учесть всех замерзших, забитых прикладами, пристреленных по дороге на Слободку или убитых «случайно» на заваленных снегом улицах?

Разве кто-то учел, записал, зарегистрировал тетю Янкале, бедную Цилю, замерзавшую целый день на скамейке у ворот и в конце концов пристреленную, как собаку, в развалке?

Разве кто-то учел неведомо где погибшую старушку Иду, бабушку Ролли, или ее любимую дочку Нору, замерзшую вместе с ребенком в садике на Преображенской?

Разве кто-то учел трех еврейских девушек, Богдановскую Раю и сестер Давидовских, Соню и Маню, убитых в январе 1942-го на Привозе и выброшенных в мусорный ящик.

Антонеску мог быть спокоен.

Да и Алексяну незачем было волноваться – «сальдо-бульдо жидов» было в полном порядке.

Одесса… нет, не так, «Город Антонеску» был полностью «очищен».

Не пойманными остались десятка два-три…

Они все еще живы, но понимают, конечно, что обречены.

И некоторые из них, устав от ежеминутного ожидания смерти, покидают свои ненадежные убежища и добровольно идут на Слободку. Другие, отчаявшись, приближают развязку – кончают жизнь самоубийством.

Но есть среди этих, не пойманных, и те, кто вопреки всему продолжает бороться.

Продолжает искать пути к спасению. Подделывает документы. Добывает паспорта. Становится «русским», «украинцем», «караимом»…

Или бежит, уходит в окрестные села. И там, среди чужих и часто враждебных людей, продолжает скрываться, продолжает носить на лице маску, день за днем, месяцы, годы. Опасаясь каждого встречного, способного «узнать», «опознать», «разоблачить». Страшась самого себя, страшась оступиться, выдать себя нечаянным словом, интонацией, жестом…

И самое страшное, что в этой игре со смертью принимают участие дети.

И даже они, дети, вынуждены носить маску.

И даже они, дети, вынуждены понять и запомнить то, что ребенку никак невозможно понять и запомнить.

Дети вынуждены понять, что они евреи!

Дети вынуждены запомнить, что они евреи и каждое сказанное ими слово, каждый неловкий жест или испуганный взгляд могут стоить жизни. Да и не только им. А еще и маме, и бабушке, и даже чужой тете, которая, сжалившись, приютила.

Дети примут участие в этой игре.

И, если выпадет им счастье, они ее выиграют и останутся жить.

Как остались жить Янкале и Ролли.

Живые пойдут дальше

Но вернемся к другим «счастливцам». К тем, кому «посчастливилось», попав в гетто, не замерзнуть на улицах Слободки и даже не сдохнуть от тифа на госпитальной койке. К тем, кому «посчастливилось» дотащиться до станции Одесса-Сортировочная и даже, не став ледяным столбом, добраться до Березовки. К тем, кому «посчастливилось» не превратиться в пепел на костре, разведенном на бетонной платформе, и даже, быть может, согреться у этого огня, пожирающего детей и их матерей. Что будет с ними? Они ведь тоже пока еще живы.

Живые пойдут дальше.

Их путь лежит на север, через Мостовое, на Доманевку и Акмечетку.

Мостовое… Доманевка… Акмечетка…

Маленькие, затерянные в степи села, хутора.

Никто не узнал бы об их существовании, никто не услышал бы их название, если бы… если бы однажды зверь в облике человека их не «прославил».

Это он, наш старый знакомец, префект Голты, палач Исопеску, создал на подвластной ему территории кроме гетто в Богдановке еще два «образцово-показательных» гетто в Доманевке и в Акмечетке.

Но вы, наверное, уже устали от всех этих ужасов?

По правде говоря, мы тоже устали.

У нас нет сил описывать 25-километровый путь евреев Одессы в «царство смерти домнуле Исопеску»: опять конвой, опять мороз и сбивающий с ног ледяной ветер, и матери, бредущие с мертвыми детишками на руках, и по обочинам дорог присыпанные снегом трупы…

У нас нет сил рассказывать о гетто Доманевки. О вшах, о тифе, о кладбище для скота, на котором вместе с падалью зарыты наши братья, о полуразрушенных конюшнях по имени «Горки», куда свозили умирать наших стариков и оторванных от матерей детей. Нет сил рассказывать об Акмечетке – «любимом» лагере Исопеску. О том, как привозил туда он своих пьяных друзей, как все они восхищались «пейзажем» и как фотографировали «на память» горы непогребенных трупов и ползающих среди них скелеты живых…

У нас нет больше сил.

В Доманевке погибли 18 тысяч евреев. В Акмечетке – 4 тысячи.

Но парадокс заключается в том, что, по оценкам очевидцев, большая часть из тех пяти-шести сотен евреев Одессы, которым удалось пережить оккупацию, прошли как раз через эти гетто. Пригнанные из Березовки в Доманевку, они в дальнейшем были переведены в окрестные села для использования на полевых работах и дождались освобождения.

Гораздо более страшная судьба постигла тех, кто не попал в «царство смерти», а остался в Мостовом и в окрестных немецких селах, входивших в «Империю герра Хорста Хоффмайера».

Все оставшиеся в Мостовом евреи погибли – эту «грязную работу» выполнили фольксдойче, имевшие уже богатый опыт убийства в Богдановской Яме.

Правда, в отличие от Богдановки, на сей раз сгонять евреев в одно место было излишне хлопотно, гораздо проще было «решить вопрос» в самом Мостовом или в его окрестностях – в поселениях Лихтенфельд, Раштадтт, Ландау, Либенталь, Вормс. В каждом из них Зондеркоммандо «Rusland» организовала так называемые отряды самообороны – «Selbstschutz», готовые с радостью взяться за «дело», да и найти пригодный для «дела» овраг, противотанковый ров или, на крайний случай, силосную яму тоже было не трудно.

Самые страшные преступления совершили отряды поселения Раштадтт, во главе с гауптштурмфюрером Рудольфом Хартунгом, и поселения Лихтенфельд, во главе с унтерштурмфюрером Францем Либлем.

Первый рапорт об убийстве евреев, пригнанных из Одессы, поступил в Бухарест 11 февраля 1942-го. Он содержал сведения о том, что 31 января на окраине села Подолянка, у заброшенного колодца, фольксдойче из села Ново-Америка расстреляли 200 жидов, депортированных из Одессы, а на следующий день, 1 февраля, еще 130 – в селе Раштадтт. Рапорт был подписан командующим легиона «Березовка», майором Ионом Попеску, который с явной грустью заметил, что в первом случае «одежду убитых колонисты увезли в свое село», а во втором – «ценности убитых разделили между жителями соседних немецких сел».

И покатилась волна убийств. Каждый день-два сотни, тысячи.

И даже не сама смерть тут страшна – к смерти мы все, и взрослые, и дети, видевшие ее каждый день и ждущие ее для себя каждую минуту, уже успели как-то «привыкнуть».

Смерть не страшна – страшны муки.

17 февраля на окраине села Градовка фольксдойче из села Раштадтт расстреляли около 7000 евреев. На этот раз звери использовали шахты печей для обжига известняка, так называемые варницы. Людей заставляли раздеться донага, выстраивали шеренгой у края шахты и расстреливали в упор из автоматов. Осколки черепов летели во все стороны. Трупы падали в шахту.

Когда шахта наполнялась, ее засыпали соломой, обливали бензином и поджигали.

Каждая «закладка» занимала трое суток. Пока горела одна, людей расстреливали у другой. И так далее. И так далее. До самого конца…

Летом 1944-го Красная армия освободила Градовку, и местные жители привели командира части полковника Шабанова к варницам. Все здесь уже заросло бурьяном, и, казалось, ничто не нарушало покой этого проклятого места. Разве только хруст человеческих костей под ногами…

«Я много видел за эту войну, – писал полковник Шабанов Эренбургу, – но не могу передать того, что испытал при посещении варниц. И если я, сторонний свидетель, испытал все это, то что же должны были перечувствовать и пережить сами обреченные, прежде чем упасть с размозженной головой в огонь печи?»[12].

9 марта 1942-го на окраине села Задовка были расстреляны 772 человека, 10 марта в селе Марьяновка – 800, 13 марта в селе Хулиевка – 650 и у силосной ямы села Онорьевка еще 400. И в тот же день, 13 марта, на окраине села Гуляевка еще 1.000, среди которых более половины – дети.

А К Т № 18

Гуляевка, Березовский район, Одесская область

10 октября 1944 г.

Мы, нижеподписавшиеся… составили настоящий акт в следующем:

13 марта 1942 были расстреляны в селе Гуляевка советские граждане, вывезенные из Западной Украины и из Одессы.

Расстрелы производились на северо-восточной стороне за селом, в противотанковом рве.

Перед расстрелом согнали всех граждан в колхозный сарай и, выводя по группам около 100–150 человек, с утра до вечера расстреливали. Предварительно вся одежда с расстреливаемых снималась…

Расстреливали из винтовок, а маленьких детей убивали прикладами.

Всего за день было расстреляно около 1000 человек, среди них были грудные и маленькие дети, женщины, старики…

После этого, на протяжении всего времени до прихода Красной армии, производились расстрелы небольшими группами, поодиночке… Таких расстрелянных было около 200 человек.

Более точных сведений нет.

Председатель комиссии….

Члены…. Свидетели…

14 марта 1942-го в двух образцово-показательных колхозах, носящих звучные имена: «Стежка Ильича» и «17-й партсъезд», были расстреляны 1300 евреев, большая часть которых – 803 человека – дети.

18 марта на окраине села Сахаровка, у Каменной Балки, были убиты еще 400 человек, среди которых 190 детей.

И в тот же день, 18 марта, в селе Бернадовка – 483, среди которых 285 детей.

И в тот же день, 18 марта, в пяти километрах от Мостового, в противотанковом рву, закончили свою жизнь все оставшиеся когда-то в общежитии Водного института члены одесского Еврейского комитета во главе с председателем Подкаминским. В этом противотанковом рву погиб и любимый наш доктор Петрушкин.

А убийства, между тем, продолжались.

Последний, хранящийся в нашем архиве рапорт жандармского управления Транснистрии за № 189 датирован 16-м июня 1942 года. В соответствии с этим рапортом в последних числах мая около 1200 евреев, умиравших от голода в развалинах древней крепости села Мостовое, были переведены в колхоз Суха-Верба «для использования на полевых работах». Все эти евреи были расстреляны немецким отрядом самообороны, прибывшим из поселения Лихтенфельд.

Для подсчета числа евреев Одессы, уничтоженных немецкими колонистами весной 1942-го, мы провели собственное расследование, основанное исключительно на архивных документах. В первую очередь, на рапортах жандармского управления Транснистрии, направленных в Бухарест «по горячим следам» в 1942-м, и на актах, составленных Чрезвычайной государственной комиссией после освобождения этих территорий в 1944-м.

Общее число уничтоженных немецкими колонистами, вместе с погибшими в Доманевке и Акмечетке, составило около 33 тысяч человек. Из них около трети – малые дети.

Ну вот, теперь «Город Антонеску» действительно полностью «очищен».

Здесь нет больше евреев. Здесь нет больше еврейских детей.

Все евреи Одессы уничтожены.

Можно подвести итог. Нигде, кстати, до этого он не был исчислен.

Кровавый итог

* С 16 по 21 октября 1941-го, во время так называемого спонтанного террора, на улицах города и в порту уничтожено более 8000.

* 19 октября в старых пороховых складах на Люстдорфской дороге сожжено живыми около 25 000.

* 23 октября, после взрыва румынской комендатуры на Маразлиевской, в течение пяти часов в центре города – на балконных решетках, на ветках акаций и каштанов, на специально построенных виселицах и даже на детских каруселях – повешено 5000.

* 23 октября на Дальнике расстреляно в противотанковых рвах 4000 вышедших на «регистрацию» паспортов.

* 24–25 октября там же, на Дальнике, в амбарах для хранения зерна сожжено и взорвано еще 22 000.

* В ноябре-декабре 1941-го в Богдановке уничтожено более 50 000 оставшихся в живых после бойни на Дальнике. Большая часть расстреляна в «Garla Mare», остальные погибли от тифа и голода или же были сожжены в свинарниках Богдановского свиносовхоза.

* В январе-феврале 1942-го в так называемом «гетто» на Слободке умерло от голода, холода и болезней около 1000.

* И наконец, более 33 000 последних, оставшихся в живых евреев Одессы – тех, кто был депортирован из гетто в Березовку на поезде смерти – погибли в пути, в лагерях Доманевки и Акмечетки или же были замучены немецкими колонистами из Зондеркоммандо «Rusland».

Все эти так называемые «учтенные». Зарегистрированные румынской Центральной комиссией по эвакуации, фигурирующие в рапортах подполковника Никулеску-Кока и упомянутые в докладных записках нашего первого секретаря товарища Колыбанова как «мирные советские граждане».

Но были ведь еще и «неучтенные».

Те самые «неучтенные», кто был расстрелян на старом еврейском кладбище по вердиктам «Куртя-Марциалэ». Те, кого забили прикладами, замучили, изнасиловали. Те, кто замерз на скамейках в парках. Те, кого пристрелили и бросили, как собаку, умирать в развалке…

Всех вместе их, «учтенных» и «неучтенных», более 155 тысяч.

Более 155 тысяч из тех 160 тысяч евреев, не подлежащих эвакуации и брошенных в Одессе на милость врагу.

Вдумайтесь только: более 155 ты-ся-ч, среди которых около 40 тысяч детей.

Этот итог вы видите первыми.

Трагедия евреев Одессы закончена.

Занавес опускается.

На этом можно было бы поставить точку.

Но мы, двое еврейских детей, чудом каким-то все еще живы, все еще прячемся где-то под постоянной угрозой смерти.

Личная наша трагедия все еще продолжается.

И потому продолжается наша книга.

Последействие: Ты мое Эхо…

Вседневный страх есть та же казнь вседневная.

Публий Сир, римский поэт, I век до н. э.

17 марта 1942-го —10 апреля 1944 года

Событие первое: Ревизор из «Ванзее»

Одесса, март 1942 г. 136 дней и ночей под страхом смерти

А в Одессе весна.

Светит солнце. Тает смерзшийся за долгую зиму снег. В прозрачном воздухе, совсем как прежде, слышны голоса детей и резкие звонки трамваев.

На голых еще ветвях акаций, совсем как прежде, щебечут неугомонные воробьи.

Весна. Город как будто бы просыпается ото сна и сбрасывает с себя липкую паутину кошмара. Дни стали длиннее, и улицы, совсем как прежде, заполнились гуляющими. На Дерибасовской пленяют взор вымытые до блеска витрины новых магазинов, а мимо них к Бульвару до поздней ночи течет нарядная толпа.

Совсем, как прежде.

И только странно, что в этой, по-весеннему праздничной толпе тут и там мелькает чужая военная униформа.

И только странно, что в этой, по-весеннему праздничной толпе нет ни одного еврейского лица.

А впрочем, что же здесь странного?

В Одессе больше нет евреев.

В Одессе, где евреи с самого ее основания, со времен де Рибаса и Ришелье составляли треть населения, больше нет евреев.

Более 155 тысяч евреев Одессы мертвы!

Повешены, замучены, расстреляны, пеплом стали в артиллерийских складах, на Дальнике, в Богдановской Яме, в известковых печах Градовки.

И только одному Богу известно, почему МЫ все еще живы…

Трагедия евреев Одессы закончена, а трагедии двух еврейских детей, Ролли и Янкале, все еще продолжаются, повторяя, как Эхо, друг друга…

За пять месяцев оккупации румынский палач Антонеску сумел сотворить в Одессе то, что пока не удавалось сотворить ни одному из германских палачей.

Этот «маленький румын», или как его там, «кондукаторул», «маршал», предмет насмешек всей гитлеровской своры, доказал на деле, что «окончательное решение еврейского вопроса», старт которому был дан 20 января 1942-го на совещании в Ванзее, осуществимо.

Гитлер был потрясен.

Ведь даже там, в Ванзее, среди участников этого экстраординарного совещания были сомневающиеся, были те, кто считал, что «окончательное решение» вряд ли возможно. Что вряд ли возможно, вот так просто, враз, «решить вопрос» 11 миллионов жидов!

А вот Антонеску взял, да и «решил», взял, да и осуществил «окончательное решение» в одном из самых жидовских городов большевистской России.

На Антонеску со всех сторон посыпались поздравления, а фюрер так разволновался, что, как вы уже знаете, наградил его Золотым Большим Крестом.

Но, несмотря на орден и на все прочее, это почти «мгновенное» осуществление «окончательного решения» казалось многим слишком уж фантастическим, чтобы быть правдой.

Возможно, все-таки, что этот «маршал», как бы это поаккуратнее выразиться, «малость приврал», расписывая свои успехи?!

Вопрос был настолько важным, что было принято решение проверить правильность фанфарных рапортов Антонеску, и с этой целью в Одессу был послан… ревизор.

Да-да, именно РЕВИЗОР!

Специалист по «окончательному решению», способный разобраться в обстановке и убедиться в том, что город действительно «очищен».

Эта невероятная история о прибытии ревизора озвучена здесь впервые!

Вы не найдете ее ни в монографиях историков, ни в воспоминаниях современников.

На роль РЕВИЗОРА был выбран группенфюрер Штуккардт.

О, нам хорошо знаком этот нацистский выродок!

Один из лучших юристов Третьего рейха, доктор уголовного права, 40-летний Вильгельм Штуккардт занимал пост государственного секретаря Имперского министерства внутренних дел, а также, по совместительству, был председателем «Имперского установления по защите германской крови» и автором монографии, подтверждающей правомерность Нюрнбергских законов.

Но самое главное, что он был участником того самого совещания в Ванзее, где речь шла об «окончательном решении еврейского вопроса»[13].

Судьба этого преступника интересна: в 1948-м он был судим Американским Военным трибуналом в Нюрнберге, приговорен к уплате смехотворного денежного штрафа в 500 марок и сразу же после выхода на свободу, «совершенно случайно», был сбит машиной[14].

Визит группенфюрера в наш город символичен: он связывает Ванзее – символ «окончательного решения еврейского вопроса», с Одессой, ставшей, видимо, первым «удачным опытом» осуществления этого преступления.

Штуккардт прибыл в Одессу прямиком из Берлина в специальном поезде-экспрессе, в сопровождении небольшой свиты, в которую, кроме его помощников и адъютантов, входил бургомистр Вены доктор Дельбург.

Но что понадобилось престарелому бургомистру в Одессе?

Как видно, это была идея Гитлера – в те дни в Вене оставалось в живых еще около 80 тысяч евреев, так пусть эта свинья… der Schweine!.. Дельбург поучится у Антонеску, как нужно «работать».

«Обмен опытом», так сказать.

Еще одним сопровождающим Штуккардта был его заместитель, доктор Глобке.

Ганс Глобке известен сегодня не менее, а может быть, даже более, чем Штуккардт. Ведь именно он, Глобке, был официальным комментатором Нюрнбергских законов, и именно он изобрел печально известную «систему имен», по которой евреям запрещалось изменять свои имена.

Приезд Ганса Глобке в Одессу был, как ни странно, каким-то мистическим образом связан и с нашей судьбой: буквально за два дня до его приезда, 18 марта 1942-го, Тася для конспирации стала назвать Ролли простым русским именем Валя.

О том, как это драматическое событие произошло, Ролли расскажет вам сама.

Мы же пока вернемся к визиту РЕВИЗОРА.

Таким уважаемым людям, как Штуккардт и Глобке, был оказан царский прием.

Говорят, что несмотря на позднее время – поезд-экспресс прибыл в 21:40 – вокзал был залит ярким светом, украшен флагами и гирляндами цветов.

Хотя какие гирлянды цветов в разрушенной Одессе в марте месяце?

Во всяком случае, на покрытом красным ковром перроне гостей встречал сам губернатор Алексяну с огромной свитой.

Здесь же присутствовал примарь Пыньтя, тоже с толпой прихлебателей, среди которых, как это ни прискорбно, был наш уважаемый профессор Часовников, скрывавшийся от эвакуации, как вы, наверное, помните, на 11-й станции Большого Фонтана. Теперь профессор Часовников стал ректором Одесского университета и с полным правом мог принимать участие в таких торжественных мероприятиях.

«Гости» пробыли в Одессе всего одни сутки, но, как сообщает «Одесская газета» от 25 марта 1942-го, очень много «успели».

Ну, прежде всего в их честь был дан торжественный обед в Воронцовском дворце и два не менее торжественных ужина в здании Думы на Николаевском бульваре. Все эти обильные застолья, естественно, сопровождались не менее «обильными» речами.

В перерывах между обедами и ужинами они ознакомились с достопримечательностями Одессы, восхитились ее потрясающей архитектурой, насладились оперой Римского-Корсакова «Царская невеста», которая специально для них была представлена в Оперном театре, и в 22:30, после торжественных проводов, отбыли в Берлин.

Но, скажите на милость, неужели такой высокопоставленный нацист, как группенфюрер Штуккардт, стал бы трястись в экспрессе все эти треклятые две тысячи километров из Берлина в Одессу только затем, чтобы провести в нашем городе одни сутки? Только затем, чтобы жрать и, плохо скрывая скуку, выслушивать в переводе с румынского приветственные речи? Только затем, чтобы восхититься архитектурой разрушенного бомбежкой города и насладиться «Царской невестой» в исполнении оставшихся в Одессе третьесортных певцов?

Нет, конечно!

РЕВИЗОР, несомненно, и даже в первую очередь, посетил Тюремный замок и опустевшее уже гетто на Слободке и убедился, что Антонеску на этот раз сказал Гитлеру правду – евреев в Одессе нет!

Да, действительно, Антонеску сказал Гитлеру правду, но, к счастью, не всю…

В городе в эти дни оставалось еще несколько десятков евреев, и мы в их числе.

И хотя облавы на улицах прекратились, наше положение с каждой минутой становилось все хуже. Так, квартира Эмильки, повисшая где-то между небом и землей в разрушенном бомбежкой доме, теперь, когда снег сошел и руины обнажились, стала не только заметна с улицы, но и грозила рухнуть каждую минуту.

Нужно было искать новое убежище.

Поисками, как всегда, занималась Тася. Теперь, на залитых солнцем улицах, это было особенно опасно: она уже не могла скрывать лицо, закутываясь в платок, и здесь, в этом родном ей городе, каждый встречный мог ее узнать и выдать.

Но вот наконец 17 марта 1942-го, под вечер, она вернулась уставшая в квартиру Эмильки и показала ключ от их нового убежища.

Как оказалось, ей удалось нанять комнату, под видом «дачи на лето», в доме, принадлежащем некой Арнаутовой.

Дом, по рассказу Таси, находится на 11-й станции Большого Фонтана, в деревне, носящей имя Дерибасовка, в достаточно глухом месте, на улице Костанди, и проживают в нем только две старухи – сама Арнаутова и какая-то ее родственница по фамилии Федоренко. Обе они производят очень хорошее впечатление: о национальности не спросили и, видимо, были рады столь неожиданно свалившимися на них «дачникам».

Ну, все – нужно уходить. До Дерибасовки более 10 километров.

Сегодня они уйдут без вещей и только вдвоем с Изей. Ролли она заберет завтра, а потом и Эмилька сможет к ним перебраться. Так она и со старухами договорилась: трое взрослых и один ребенок. И задаток за «дачу» оставила – свое обручальное кольцо.

Тася с Изей ушли и, как это ни невероятно, добрались до Дерибасовки. А утром Тася, как обещала, вернулась за ребенком. Она поднялась по висящей над пропастью лестнице на четвертый этаж, подошла к двери в квартиру и… с ужасом поняла, что дверь открыта настежь?!

Не помня себя, Тася вбежала в квартиру, прежде всего, конечно, в кухню, где должна была быть Ролли. Но Ролли там не было…

Тася бросилась в комнату и… увидела Эмильку…

Эмилька лежала полу в луже запекшейся крови.

Трудно сказать, как повела бы себя в такой ситуации другая женщина.

Но Тася даже не вскрикнула и, конечно, не выбежала в страхе за свою жизнь из этой квартиры, а стала искать Ролли. Она металась по комнатам, заглядывала во все углы, но, видимо, в смятении чувств, не догадывалась заглянуть на антресоли.

«Ролли! Ро-л-л-и!» — вопила она, не обращая внимания на то, что ее крики могли быть услышаны на улице, и уже начинала понимать, что кричит напрасно, что девочки в квартире нет и нужно уходить…

Но вдруг, неожиданно, в темном проеме антресолей, под самым потолком, показалась заспанная морда Ролли.

«Чего ты орешь? – спросила она совершенно спокойно. Ты что забыла, я же сплю здесь, на антресолях? Ты меня совсем разбудила…»

Тася после войны рассказывала, что с этой минуты она обрела какое-то ледяное спокойствие и действовала, как автомат: не говоря ни слова, она стащила эту мерзавку на пол, одела ее кое-как и почти скатилась по качающейся лестнице.

А потом все шла и шла, эти бесконечные 10 километров до Дерибасовки, таща за собой ревущую от страха, голода и усталости Ролли.

Добравшись в конце концов до Дерибасовки и убедившись в том, что и Изя, благодарение Богу, пока жив, она еще нашла в себе силы соврать хозяйкам их новой «дачи», что дочку зовут «ВАЛЯ».

Так, совершенно случайно, Ролли стала ВАЛЕЙ.

На всю дальнейшую жизнь…

Закончив описывать это событие, мы, казалось, навек расстались с развалкой на Софиевской и расстались с Эмилькой, так ничего, на самом деле, не зная о ней и не надеясь узнать – ни имени ее настоящего, ни как она оказалась в развалке, ни почему рисковала жизнью, спасая еврейскую семью.

Но вдруг, неожиданно, в интернете появилось интервью с известным одесским архитектором, Игорем Бесчастным, который, на удивление, вспоминает и о нашей Эмильке.

Как оказалось, Игорь много лет уже живет в Нью-Йорке, но не может забыть о своем родном городе и о юности, проведенной в оккупированной Одессе. Мы пытались связаться с ним, но, к сожалению, не сумели и знаем сегодня только то, о чем рассказал он в интервью.

В те давние дни 18-летний Игорь вместе с родителями проживал в квартире своего деда – легендарного главного архитектора Одессы Михаила Бесчастного.

Дом их стоял на той же Софиевской улице, рядом с нашей развалкой, и Игорь хорошо знал Эмильку, которую он называет русским именем Лена.

Лена, вспоминает он, после того, как дом ее разбомбили, вынуждена была покинуть свою разрушенную квартиру и заняла одну из комнат в квартире Бесчастных.

Какое откровение для нас!

Оказывается, что Эмильке вовсе не нужно было жить в развалке, в ее распоряжении была комната в квартире Бесчастных, и в развалке жила она временами и только ради нас, евреев, которых она укрывала.

Вспоминает Игорь: «Такую же роль для семьи архитектора Исидора Брейтбурда и его жены Натальи Тырмос сыграла наша соседка Лена. Не успев эвакуироваться, они прятались от румын в соседнем доме по ул. Софиевской, 17, и Лена заботилась о них. Мы знали об этом и иногда передавали им пищу».

Вот так неожиданно мы узнали, что и благородная семья Бесчастных принимала участие в нашем спасении.

С горечью вспоминает Игорь о трагической гибели Эмильки: «К сожалению, эта литовская женщина трагически погибла, ее нашли удушенной в развалинах, страшная смерть».

Видимо, наша квартира в конце концов все-таки обвалилась и мертвое тело Эмильки попало в развалины, поскольку ее изнасиловали и удушили еще наверху, в квартире.

К несчастью, свидетелем этого преступления была пятилетняя Ролли.

От Ролли: Развалка кончилась

Одесса, 17 марта 1942 г., вечер Развалка на Софиевской 153 дня и ночи под страхом смерти

Эмилька сказала, что не может нас больше УК-РЫ-ВАТЬ.

Она прибежала с базара вся красная и сразу стала руками размахивать:

«Бабы на базаре балакают, что из гетто на Слободке всех жидов… Ой, звыняйте, Наталия, – всех еврэев… Из гетто на Слободке всех еврэев, это, уже, угнали…»

Вот поэтому и еще потому, что зимы уже нет и весна, Эмилька не может нас УК-РЫ-ВАТЬ.

А тут еще наша развалка кончилась.

Снег начал таять, и из развалки пошел ЗАПАХ.

«Это от мертвяков, – сказала Эмилька. – Их зимой из-под снега никто не вытаскивал, а теперь они вон как развонялись. Теперь развалку будут рас-чи-щать».

Так что развалка кончилась, и мы теперь должны перейти на другое МЕСТО.

«Тебе там понравится, – уговаривал меня папа. – Это деревня такая – Дерибасовка называется. Там корова есть, и курочки, и огород. Я буду работать на огороде, а ты будешь мне помогать».

Ладно, уже! Я согласилась.

Вечером Тася переведет папу в Дерибасовку.

А я останусь с Эмилькой.

До завтра, до утра.

Я уже совсем собралась плакать, а папа снова стал меня уговаривать: «Ну же, не плачь. Завтра утром Тася тебя заберет. Помни. Завтра утром. Я буду тебя ждать в Дерибасовке, и мы с тобой сделаем из бумаги змея. С большим хвостом. Хорошо?»

Папа уже одет – в ватнике и в шапке с ушами.

Он берет меня на руки и подсаживает на антресоли, а сам машет рукой Эмильке и идет к двери. Тася за ним.

«Смотрите же, – говорит она Эмильке, – заприте хорошенько дверь и придвиньте комод».

Эмилька сердится: «А то я не знаю!»

Ушли. Эмилька крестит за ними воздух. Вздыхает.

Кутается в свой драный халат и шаркает в свою комнату.

Я знаю, сейчас она заберется на свою кровать с бомбочками, возьмет свою любимую маленькую книжечку – МОЛИТ-ВЕНИК называется, и будет долго читать в ней шепотом.

Потом она потушит коптилку.

И наступит ночь…

От Ролли: Листок из молитвенника

Одесса, ночь с 17 на 18 марта 1942 г. Развалка на Софиевской 153 дня и ночи под страхом смерти

«Не трогайте меня! Не тро-гай-те ме-ня!»

«Ах ты сука! Ах ты старая сука!»

Что это? Кто это?

Нужно проснуться. Открываю глаза.

Темно. Я на антресолях. А внизу шум какой-то и крик.

Вспоминаю. Папа ушел вчера вечером вместе с Тасей на другое МЕСТО. А я должна сидеть здесь на антресолях тихо-тихо и ждать Тасю – утром она меня заберет и отведет к папе…

Внизу все еще кто-то кричит и ругается.

Поднимаюсь тихонечко, становлюсь на коленки и заглядываю в щелочку в стене, там, где штукатурка от бомбежки отвалилась.

Отсюда, сверху, мне вся Эмилькина комната видна.

Там светло. Горит коптилка, и дядьки чужие какие-то вокруг стола бегают – ловят Эмильку. В «салки» они, что ли, играют? Два дядьки? Или даже три?

«Куда дела, стерва? Куда де-ла?» — это они на Эмильку ругаются.

«Нету у меня ничего! Ни-че-го не-ту! Забрали. Ушли. Унес-ли-и!» — это Эмилька визжит.

Ой-ой, что-то, кажется, стукнуло здесь внизу, на кухне.

Кто-то, кажется, сюда на кухню зашел.

Светит фонариком.

Я залезаю поглубже в антресоли, под самую стеночку.

Сижу. Не плачу. И даже в щелочку не заглядываю, а то штукатурка сыплется и шуршит.

Вот снова трах-х…

Это, наверное, табуретка упала, и что-то дзинькнуло и разбилось.

Ох, как Тася будет сердиться!

Она всегда сердится, когда я разбиваю.

Ну вот, фонарик погас. Наверное, этот кто-то вышел из кухни.

Встаю на коленки и снова заглядываю в щелочку.

Эмилька уже не бегает и не визжит

Лежит на полу и громко так акает: «А-а-ааа…»

А дядька, который раньше в «салки» с нею играл, теперь сел на нее прямо верхом и скачет, как на лошадке.

Я смотрю и смотрю на Эмильку, и вижу: тяжело ей, наверное, возить дядьку этого. Вот она даже акать перестала и свой МОЛИТ-ВЕНИК из рук выпустила, и он валяется рядом с ней на полу.

Но дядьке, кажется, надоело скакать. Он слез с Эмильки и стал штаны свои зеленые подтягивать. И те два, другие, тоже, кажется, куда-то торопятся. Бегают по комнате, собирают вещи разные, завязывают их в простыню.

Ого-го, какой огромный узел получился!

«Ну все… Пошли… Поехали… Рвем когти…»

Уходят. Тащат свой узел.

А тот, который на Эмильке скакал, еще наклоняется к ней и тыкает сапогом.

«Старухе хана…» — говорит.

Ушли…

И вдруг так тихо везде стало, что даже страшно и плакать хочется.

А тут еще Эмилька!

Заснула она, что ли, там на полу?

Лежит в своем драном халате и даже МОЛИТ-ВЕНИК не поднимает.

А он совсем уже растрепался. Один листок его даже отдельно валяется, и даже черный уже стал. От лужи, наверное, которая растекается под Эмилькой.

Я смотрю и смотрю, и свет от коптилки расплывается у меня в глазах…

От Ролли: Так я стала «ВАЛЯ»

Одесса, утро 18 марта 1942 г. Развалка на Софиевской 154 дня и ночи под страхом смерти

«Ро-лл-и! Ро-лл-и! Ро-лл-и-и!»

Это, конечно, Тася уже прискакала меня забирать.

Но чего она, интересно, так орет?

Она что, забыла, что я здесь на антресолях сплю?

Становлюсь на четвереньки. Подлезаю к дырке.

Высовываю голову.

Вижу Тасю. Бегает, как угорелая, по всей кухне и орет.

Ну вот, увидела меня. Остановилась, а потом к-а-а-к прыгнет…

Схватила меня руками и тащит с антресолей вниз.

Больно…

Ну вот, я даже коленку ободрала и плакать начала.

А она ничего, не ругается, только шепотом так меня уговаривает:

«Тише, Роллинька, тише. Давай быстренько одевайся. Нам нужно бежать отсюда. Бежать…»

Натягивает на меня всякие вещи, тащит меня в коридор, оттуда на лестницу, да так быстро, что дверь в квартиру Эмильки остается открытой.

«Тася! – кричу я. – Дверь! Мы не закрыли дверь!»

«Хорошо, хорошо, – говорит, – потом, потом…»

Мы выскакиваем из развалки и бежим дальше по улице.

«А ночью?» — спрашивает Тася.

«Что ночью?» — не понимаю я.

«Ты ночью была на антресолях?»

«А где же? – снова не понимаю я. – Я же сплю там, на антресолях».

«Это счастье, что… что ночью ты была на антресолях», – говорит Тася и, кажется, тоже начинает плакать.

В Дерибасовке у калитки нас ждет папа.

«Что так долго?» — спрашивает и берет меня на руки.

«Потом», – говорит Тася.

И добавляет: «Ее убили. Сегодня ночью ее убили».

Папа споткнулся о камешек на дорожке так сильно, что чуть меня не выронил.

«Господи! – говорит. – А ребенок?»

«На антресолях», – отвечает Тася.

Я понимаю. Ее убили. Эмильку убили совсем.

Это когда тот дядька на ней скакал. Я видела.

Мы идем по дорожке к дому, а навстречу нам две незнакомые тетки.

Одна прямая, как палка, и вся коричневая, а другая – низенькая, круглая и вся красная, как яблоко.

«Сколько лет рр-ебенку?» — каркает Палка.

«Это девочка, – отвечает Тася и почему-то противно так улыбается. – Ей скоро будет шесть».

«Холосая девочка, – пищит Яблоко. – А как зовут?»

Тася кашляет громко так, «кхы-кхы», как будто муха ей в рот залетела, и говорит: «Девочку зовут… ВАЛЯ».

«ВА-ЛЯ??? Почему ВА-ЛЯ??? Меня зовут РО-ЛЛ-И!» — хотела я закричать.

Но не закричала.

Потому что папа ка-те-горически запретил мне кричать.

Он давно уже мне все объяснил – мы евреи. И поэтому мне нельзя кричать. Я должна молчать. Всегда. Молчать и все.

Я молчу и сержусь, конечно, очень-очень сержусь, не нравится мне это новое дурацкое имя.

А вот теткам, кажется, нравится.

«Холосое имя, – пищит Яблоко, – насе!»

«Хо-рр-ошее имя, рр-усское», – каркает Палка.

Так я стала ВАЛЯ.

Вечером на веранде папа клеит мне змея из бумаги и все время называет меня «ВАЛЯ». Но я не хочу быть «Валя»!

Не хочу! Не хочу! Не хочу!

Я хочу быть, как раньше, как всегда.

Я хочу быть «Ролли».

И змея с хвостом я тоже не хочу.

Я хочу мою куклу с чернильным носом, ту, что Тася сделала мне из тряпочек, когда нас гнали тогда в Тюрьму.

Я забыла ее, мою куклу, на антресолях в развалке на Софиевской, там, где лежит на полу Эмилька. В черной луже…

Событие второе: «Христос воскрес!»

Одесса, апрель 1942 г. 167 дней и ночей под страхом смерти

Пасху 1942-го в Одессе праздновали с размахом.

Это была первая Пасха в «освобожденном от большевиков-безбожников» городе, и все жители Одессы, старые и молодые, с готовностью окунулись в давно забытую или же никогда не испытанную атмосферу «пасхальной радости».

Уже накануне праздника, в Пасхальную ночь, город наполнился торжественным звоном колоколов, и принаряженные одесситы целыми семьями потянулись на Пушкинскую в наскоро отремонтированную Свято-Ильинскую церковь.

Все в эту ночь там было необычно и празднично – и свет разноцветных пасхальных свечей, и запах ладана, и распахнутые Царские врата, и ослепительно белая ряса священника, и сакраментальные слова молитвы: «Христос воскресе из мертвых смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав…»

А после полуночи, когда закончилось богослужение, в бархатной темноте улиц зажглись, замелькали тысячи огоньков – это возвращавшиеся из церкви несли домой в бумажных фонариках Благодатный огонь. Как будто бы тысячи звезд неведомо как спустились с небес на землю и теперь уже здесь, на земле, ведут свой вечный волшебный хоровод.

И люди с фонариками тоже как будто участвуют в этом волшебстве.

Незнакомые, они радостно приветствуют друг друга: «Христос воскрес!» и троекратно, по русскому обычаю, целуются.

Всю эту ночь одесситы провели на улицах – работали все рестораны и все бодеги, и люди, впервые за многие годы, имели возможность полакомиться пасхальными куличами. Пекли куличи и одесские хозяйки, хотя у многих давно уже не было необходимых форм, да и рецепты за годы советской власти были утеряны.

А назавтра, в Светлое Воскресенье, многие поспешили выполнить свой «христианский долг». Лучшим местом для этого был, естественно, сиротский дом. И новоявленные «благотворители», со слезами умиления от «щедрости своей души», гладили «бедных сирот» по завшивленным головам и совали в их голодные рты куски кулича.

Кулич был, наверное, вкусным, и дети ели его с удовольствием.

Только…

Только не можем мы здесь не вспомнить о других детях – о наших друзьях, грязных, оборванных, голодных, которых, как диких зверушек, все еще отлавливают по развалкам.

По отношению к ним никто не пытался выполнить свой «христианский долг» и никто не проявил милосердия.

Но… сегодня Пасха, и в Одессе праздник!

«Одесская газета» вышла в праздничном оформлении со стихами и «пасхальными мыслями», в которых так или иначе вспоминалось и «Иудино племя» – жиды, распявшие «нашего» Иисуса Христа.

Много «пасхальных подарков» получила Одесса.

В Пасхальную ночь даже был отменен комендантский час, и именно это дало возможность почувствовать атмосферу праздника.

Но самым дорогим подарком был приезд великого маршала Иона Антонеску.

Да-да, сам великий маршал рискнул своей драгоценной жизнью…

Правда, это историческое событие произошло только через пять месяцев после «захвата крепости» и только после того, как был наконец пойман «опасный преступник» Молодцов-Бадаев. И только после того, как город был полностью очищен от всех, еще более «опасных преступников» – жидов.

За три дня до Светлого праздника, 2 апреля 1942 года, в 8 часов и 30 минут утра, поезд маршала медленно вплыл в одесский вокзал, выпустил белый пар и остановился у покрытого красным ковром перрона.

В дверях одного из вагонов появился маршал.

И в ту же минуту выстроенный на перроне военный оркестр грянул… и началось «цирковое представление».

И снова, как несколько дней назад при встрече РЕВИЗОРА, в этом «цирке» участвовали «все»: и губернатор Алексяну с огромной свитой, и примарь Пыньтя с хлебом-солью, и офицеры гестапо с черепами на черных фуражках, и уже упомянутый военный оркестр с гимном Великой Румынии…

Так что «цирк» продолжался долго, но наконец он закончился, и вся свора втиснулась в ожидавшие их на привокзальной площади авто и отправилась в Воронцовский дворец, то бишь в резиденцию губернатора Транснистрии.

Антонеску пробыл в Одессе только несколько часов, видимо, этот опасный город все еще пугал «храброго солдата».

Уже в 14:10 после роскошного обеда в гостинице «Бристоль» он отбыл в Симферополь. Говорят, торопился в Крым, где в те жаркие дни сражалась его «доблестная армия».

Но центр города он все-таки осмотрел, заглянул в городской муниципалитет на Думской площади, бросил взгляд на разрушенный порт и к 11 часам прибыл в Оперный театр, где специально для него в неурочное время была представлена все та же «Царская невеста», которой несколько дней назад «наслаждался» группенфюрер Штуккардт.

«Красная Собака» в нашем Оперном театре!

Нет, это, как говорят у нас в Одессе, «надо было видеть»!

Огромный, совершенно пустой зал, все люстры зажжены, и в сверкающей золотом Царской ложе едва заметен маленький и даже какой-то жалкий зеленоватый и лысоватый человечек – великий маршал Ион Антонеску.

Говорят, что опера Антонеску понравилась, и он даже якобы несколько раз хлопнул в ладоши, но до конца все-таки не досидел. Опера длинная, более трех часов, а Антонеску спешил – его ожидало еще одно ни с чем не сравнимое «зрелище».

Как рассказывал нам отец Валентины, проведший много месяцев в тюрьме «Куртя-Марцилэ», Антонеску во время первого своего визита в Одессу посетил это чудовищное заведение и имел «удовольствие» лицезреть заключенного там «опасного преступника» Молодцова-Бадаева. Правда, в эти минуты «преступник» был прочно закован в кандалы и окружен кольцом полицейских.

Меры безопасности, принятые для сохранения жизни Антонеску в Одессе, не ограничивались присутствием огромного числа полицейских.

Прежде всего, приезд маршала тщательно скрывался.

Так, одесситы узнали об этом «историческом событии» только 5 апреля, когда вышел праздничный номер «Одесской газеты» и в нем совершенно сенсационное сообщение о «пребывании в Одессе руководителя Румынского государства, маршала Иона Антонеску».

И можно только представить, какое впечатление произвела эта сенсация на Привоз, сколько было разговоров, предположений и даже надежд.

Вот теперь-то все у нас пойдет по-другому!

Вот теперь-то у нас начнется настоящая жизнь!

В чем должна она заключаться, эта «настоящая жизнь», не уточнялось.

Но, видимо, в ней, «по-любому», должно было быть еще больше жратвы, больше бабла, бодег и комиссионных магазинов…

Ох уж эти комиссионные магазины, переполненные награбленным еврейским добром, они могут служить позорным символом «Города Антонеску». В том самом праздничном номере «Одесской газеты», который вышел 5 апреля, в рубрике «Обо всем» некто под псевдонимом «Скорпион» поместил юмореску, посвященную как раз комиссионным магазинам:

«Еще немного, и кажется, что всякий уважающий себя одессит обзаведется комиссионным магазином. И вот тогда пойдет торговля!

У одного в комиссионном будет кофейная чашка, у другого блюдце, у третьего – ложечка и т. д. В одном магазине – левая штанина брюк, в другом – правая…»

Все это было бы, наверное, смешно, если бы не было так ужасно.

Если бы не было еще одним мерзким свидетельством трагедии, постигшей евреев Одессы.

В эти пасхальные дни комиссионные магазины были полны, как никогда.

Кто-то, действительно, искал кофейную чашечку, недостающую к его недавно «приобретенному» китайскому сервизу, кто-то, несмотря на грядущее лето, спешил купить для своей любовницы каракулевую шубу, а кто-то, наоборот, желал продать ненужную ему вазу, не зная, что это редкий, привезенный в прошлом веке из Дрездена экземпляр и что ему нет цены.

Одесса празднует Пасху…

Но до Дерибасовки, где после бегства из развалки на Софиевской пряталась Ролли с родителями, вся эта праздничная суета не достигает.

Тетки, Арнаутова и Федоренко, в церковь так и не собрались – далековато, да, вроде бы, и ни к чему. А вот куличи печь как раз хотели, но формочек подходящих у них не было, и тетка Арнаутова, не стесняясь Ролли, ругала себя матом, что вот она, «старая б…», наслушалась большевистской «брехни» и все свои шикарные… еще царского времени!.. формочки выбросила на помойку.

Один кулич она все-таки испекла, использовав для этого старую закопченную кастрюлю. Но получился он, надо сказать, непрезентабельный – распластанный какой-то и подгоревший.

Кулич поставили остывать на веранде, и Ролли, по ее словам, «видела его своими собственными глазами» и он был «очень-очень похож на… тетку Федоренко».

А вот на Колкотовой Балке, где скрывался Янкале с мамой и бабушкой, куличи вышли на славу. И вообще, здесь, в Транснистрии, в этом 1942-м, праздник Пасхи был каким-то особенным.

Впервые за много лет в Пасхальную ночь зазвонили колокола тираспольской церкви, в которой «при Советах» хранились овощи. Теперь церковь привели в порядок, покрасили, побелили и нового настоятеля назначили – уездного протоирея отца Веспасиана Балаховского.

И к этой, возродившейся из праха, церкви в Великую Субботу потянулись жители всех окрестных сел. Мужики в свежевыстиранных рубахах и бабы, тоже принаряженные, с беленькими узелками, в которых бережно хранились приготовленные для освящения крашеные яйца и кулич.

Церковь не могла вместить всех собравшихся, и опоздавшие расположились за оградой, возле подвод. Но и здесь слышны были песнопения и сохранялась удивительная атмосфера Пасхальной ночи.

Люди возбуждены.

Многие по случаю праздника с утра пьяны, и у всех на устах чудесное воскресение Иисуса Христа и предшествовавшая этому воскресению мученическая смерть его на Голгофе. Не без того, что и виновники этой смерти – «Иудино племя» – упоминались.

Нет-нет, еврейским погромом не пахло, просто, наверное, потому, что евреев там не было.

Да и откуда, скажите на милость, им взяться?

Но, глядя на эту возбужденную толпу, становится понятно, почему большинство еврейских погромов происходило на Пасху, и, если бы здесь неведомо как появился еврей или кто-нибудь просто похожий на еврея, его тут же, наверное, разорвали бы на куски.

Несколько переполненных подвод прикатили сюда и из Колкотовой Балки.

Мужики протиснулись в церковь, а бабы и дети остались в окружавшей ее толпе. Среди них и Нина Шесточенко с семьей и… Фаничка с Янкале.

Бабушку Слуву, сославшись на ее нездоровье, им удалось оставить в селе. Для Слувы, верующей еврейки, эта ночная поездка в православную церковь была бы, наверное, особенно мучительной.

Ну, а у Фанички выбора не было. Чтобы не вызвать подозрений, она вынуждена была поехать и взять с собой Янкале. В церковь они, естественно, протискиваться не стали, а присоединились к группке стоящих в сторонке женщин, и мать строго предупредила Янкале внимательно следить за тем, что делают и говорят окружающие.

В эти дни они уже не жили у Шесточенков.

Столь долгое пребывание целой чужой семьи в их небольшой хате выглядело подозрительно. Легенда о поисках мужа Фанички, попавшего якобы в плен где-то в этих краях, уже никого не могла обмануть, и по селу пошли какие-то смутные разговоры.

Все это было очень опасно.

Тем более что именно в это время по всей Транснистрии румыны начали вылавливать евреев, «просочившихся», по их словам, из Одессы.

Эта, выходящая из ряда вон по своей жестокости, акция была результатом рапорта, полученного губернатором Алексяну в конце января от генерала Дискулеску, ответственного за связь между 4-й румынской армией и гражданской властью Транснистрии.

ИЗ РАПОРТА ГЕНЕРАЛА ДИСКУЛЕСКУ

После публикации Приказа № 35 многие жиды, в страхе перед отправкой в гетто, бежали из Одессы и с помощью украинских крестьян, перевозивших их в своих повозках, просочились в села Транснистрии…

Прошу Вас дать приказ жандармерии тщательно прочесать села и выловить всех сбежавших из Одессы жидов.

Следует относиться к этим жидам, как к шпионам… и обращаться с ними соответственно… [Одесский архив, п. 2241—1-4486, с. 96, Перевод наш. – Авт.]

Слова «обращаться соответственно» в данном случае означали расстрел…

Жандармы начали прочесывать села.

Прошли они и через Колкотовую Балку, и только Богу одному известно, почему обошли стороной хату Шесточенко. Случайно ли это получилось, или сельский примарь, зная наверняка, где скрывается еврейская семья и не желая смертоубийства, провел жандармов окольным путем.

Облава продолжалась долго и закончилась, фактически, ничем – евреев в селе не нашли.

О том, что пережила за время облавы Фаничка и что пережили Янкале и бабушка Слува, мы говорить не будем.

Скажем только, что Нина Шесточенко, как видно, наконец уразумела, что играет с огнем, что жандармы могут вернуться и обнаружить в их доме скрывающихся евреев, и приняла решение найти для своих «дорогих гостей» другое пристанище.

За мизерную плату она наняла для них комнатушку в доме, где проживала одинокая старуха по имени Сидоровна. В тот же день они и переехали, то есть, на самом деле, перешли. Вещей никаких у них не было, и Нина – добрая душа, снабдила их какой-никакой посудой и постельными принадлежностями.

Так начался для них новый, не менее опасный, период жизни в «подполье».

Здесь, у Сидоровны, им приходилось опасаться и самой, излишне любопытной, Сидоровны, и забегавших к ней частенько не менее любопытных соседок, и возможного визита жандармов. Но главной опасностью были, как ни странно, местные мальчишки.

С наступлением весны уже невозможно было держать Янкале в доме.

Чтобы не вызывать подозрений, он должен был не отличаться от местных мальчишек – бегать босым вместе с ними на речку Гапчучка, воровать морковку на чужих огородах, ловить певчих птиц и, вообще, заниматься обычными делами не посещающих школу беспризорников.

Как с этим всем мог справиться Янкале?

Воспитанный мамой и бабушкой, одесский ребенок, бывший ученик музыкальной школы Столярского?

Как мог найти он общий язык с мальчишками, не зная их местного языка?

Как мог он скрыть от их любопытных глаз свое еврейство?

Тем более что эти мальчишки, умудренные «опытом» войны, уже хорошо знают, кто такие «жиды», и даже, наверное, сами видели, как в первые дни оккупации здесь на Колкотовой Балке, на берегу той самой Гапчучки, расстреливали пригнанных из Тирасполя евреев.

Но выхода не было. Чтобы остаться в живых, им, всем троим, и Янкале в особенности, нужно было, как разведчикам-нелегалам, «вживаться» в роль, «внедряться» в местную жизнь, с той только разницей, что разведчиков-нелегалов обычно готовят к этой нелегкой миссии, обеспечивают «легендой», явками, деньгами. С той только разницей, что за разведчиками-нелегалами обычно следят их «кураторы» и, в случае опасности, помогают скрыться.

У них, как мы знаем, не было ничего – ни знаний, ни опыта, ни «легенды».

Все, что им оставалось – это положиться на Господа Бога и жить в постоянном, не оставляющем ни на минуту страхе.

Этот страх и заставил Фаничку отправиться вместе с Янкале в Тирасполь и провести всю эту Пасхальную ночь у ограды церкви в гуще пьяной толпы, способной в своем религиозном экстазе растерзать любого, похожего на еврея человека, виновного, с их точки зрения, в распятии их Иисуса Христа.

От Янкале: Тетя Нина

Колкотовая Балка, утро 18 января 1942 г., воскресенье Хата Шесточенков 96 дней и ночей под страхом смерти

На следующее утро дяденька, у которого мы ночевали, отвез нас к Шесточенкам.

Мы проехали на санях через все село, остановились у какой-то хаты и вылезли из саней. Дяденька стукнул кнутом по двери. Дверь отворилась, и мы увидели на пороге молодую женщину.

Дяденька поздоровался с ней и сказал: «Нина, я привез вам гостей на Крещенье».

Женщина почему-то обрадовалась: «Ой, спасибо вам, дядьку!» и крикнула кому-то: «Миша, к нам гости!».

Мы зашли в дом.

Тетя Нина приняла нас, как дорогих гостей.

«Раздевайтесь, садитесь за стол. Праздник сегодня у нас – Крещенье. Вот, разговляемся после поста. Муж мой – Миша, – указала она на мужика, сидящего за столом, – и дочки – Любаша и Дидя».

На столе давно не виданная нами еда: горячая мамалыга, брынза, лук, нарезанный ломтиками, соленые огурцы. Тетя Нина накладывает нам на большие тарелки мамалыгу, добавляет брынзу и одновременно ведет разговор с мамой: «Как живет там моя сестра с дочкой? Давно они у нас не были».

«Ваша сестра просила передать вам привет, она собирается к вам весной».

«Цэ добрэ», – вступает в разговор ее муж.

Я потом привыкну к этому мужику и стану называть его «дядя Миша».

Он добрый и, кажется, любит детей, но пока я стараюсь на него не смотреть – у него почему-то весь рот перекошен и глаза навыкате с красными прожилками, непонятно куда-то смотрят…

Дядя Миша достает бутылку самогона, и мутная жидкость булькает в стаканы.

«Миша, что это ты с утра пораньше?» — пытается остановить его тетя Нина.

«Дык, Ниночка, в нас же гости. Слава богу, опохмелитыся нэ грэх», – оправдывается дядя Миша.

«Давайтэ по махонькой, – обращается он к маме, – За прятнэ знайомство и с праздником!»

А мы и не знали, что сегодня праздник!

Но мама не подает вида, отвечает ему: «С праздником!»

Тетя Нина с любопытством смотрит на нас: «А мальчик у вас большой, сколько ему?»

«Одиннадцать», – говорит мама.

«А нашей Любаше десять, а Диде только пять», – хвастается дядя Миша.

Любаша рыжая-рыжая, вся в веснушках, и косички-хвостики торчат.

«Чого ты, Любаша, стесняешься? – обращается к ней отец. – Дывысь, який жених!».

Все громко смеются. А мне не смешно. Любаша мне не нравится.

Мне нравится совсем другая девочка – Леночка из нашего класса, отличница, с черными кудряшками. Леночка, правда, дружить со мной не хочет. Она дружит с Петькой – он тоже отличник, а я так себе, «хорошист».

Любаша не похожа на Леночку, а теперь, когда стали про жениха говорить, она еще даже вся красная стала.

Миша, наверное, это заметил, оставил ее в покое и перешел на Дидю: «Дидя, а тебе нравится мальчик?»

Дидю на самом деле зовут Лидой. А Дидя – просто потому, что она сама себя так называет – не выговаривает букву «Л».

Дидя смотрит на меня, улыбается, размазывает мамалыгу по лицу.

Дидя мне нравится, но мамалыга больше. Тетя Нина, наверное, понимает это, и накладывает мне в тарелку еще и еще, и снова начинает расспрашивать маму. Как попали из Кишинева в Одессу? Где познакомились с сестрой? Зачем приехали в Колкотовую Балку?

И мама снова должна выдумывать, что мой папа, которого в ту страшную ночь расстреляли на Дальнике, находится где-то здесь под Тирасполем в плену и что с сестрой ее они встретились случайно, но очень понравились друг другу…

«Ну что ж, – будто что-то решив, говорит в конце концов Нина. – Живите у нас сколько надо. В тесноте, да не в обиде».

От Янкале: Сидоровна

Колкотовая Балка, март 1942 г. Дом Сидоровны

Мы прожили у Шесточенков всю зиму. Все они, и дядя Миша, и девочки, и тетя Нина относились к нам, как к родственникам.

Так они и соседям объясняли: «Родственники погостить приехали».

Тетя Нина очень привязалась к маме, и они часто по вечерам, когда вся домашняя работа была сделана, о чем-то тихо разговаривали.

Но когда наступила весна и начал таять снег, что-то как будто бы изменилось. Тетя Нина начала нервничать, без особой причины кричать на девчонок, пугаться каждого стука в дверь. Это, как мне кажется, произошло после облавы, когда жандармы рыскали по селу, а мы сидели, закрывшись в задней комнате.

Нам, наверное, нужно было уже уходить от Шесточенков.

И вскоре тетя Нина действительно подыскала нам новое жилье – на той же улице, в доме, принадлежащем какому-то Бондаренко.

Бондаренко с семьей жил в Тирасполе, а за домом присматривала старушка, которую все звали Сидоровной. С разрешения Бондаренко она согласилась сдать нам комнату. Так мы начали самостоятельную жизнь, выдавая себя за русскую семью, родом из Кишинева, приехавшую из Одессы.

Вокруг нас теперь было много соседей – русских, украинцев, молдаван.

Мы очень отличались от них – пищей, одеждой, языком. Это было очень опасно, и нужно было всегда быть настороже.

Я должен был забыть свою фамилию «Верховский» и помнить, что моя фамилия «Лукован». Я должен был забыть имена мамы и бабушки. Забыть, что мой папа остался там, в Одессе, на Дальнике.

Забыть… Забыть… Забыть…

И самое главное, говорила мне мама, ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах никто не должен видеть меня со спущенными штанами.

Иначе они сразу узнают, что я еврей…

Все заботы лежали на маминых плечах. Нам нужны были деньги на еду, на оплату комнаты. Мама искала выход и часто уходила куда-то.

Мы с бабушкой подолгу оставались одни и общались, в основном, с Сидоровной. Это была грузная, но очень проворная старушка, которой «до всего было дело». Все ей нужно было знать, везде она совала свой нос.

Сидоровна трудилась с утра до вечера, у нее были куры, гуси, поросенок и большой огород. Жила она одна. С нами ей было, наверное, веселей, да и продукты какие-то бабушка у нее покупала.

Однако ее любопытство досаждало нам и пугало.

Однажды, сидя в кухне на табуретке и заталкивая бедному гусю в горло зернышки кукурузы, Сидоровна заметила, что бабушка, варившая суп, бросила в кастрюлю луковицу. Она очень удивилась и спросила: «Шо цэ вы суп по-жидивськи варытэ? Цэ тильки жиды в суп цибулю кладут!»

Бабушка, правда, не растерялась и сумела оправдаться: «Та голова плоха стала – забула, що це нэ борщ».

Но Сидоровна, видно, все-таки что-то поняла и ехидно улыбнулась.

Когда наступило время праздников, наша хозяйка попросила соседа заколоть поросенка, которого она, как и гуся, откармливала к Пасхе. Как сосед выполнил это, я, к счастью, не видел. Но потом мертвого поросенка положили посреди двора, обложили хворостом и стали «шмалить». Запахло жареным.

Вокруг собрались соседские дети.

Всем им дали по кусочку поросенка – кому ухо, кому хвост.

Один какой-то кусочек дали и мне.

Отказаться было неудобно, и я стал его грызть.

Никогда я такого не пробовал, и, по правде сказать, это было вкусно.

Но в дверях дома стояла моя бабушка и молча смотрела на то, как ее, верующей еврейки, внук ест свиное ухо.

От Янкале: Пасхальная ночь

Тирасполь, ночь с 4 на 5 апреля 1942 г. 171 день и ночь под страхом смерти

Наступила Пасха.

Все соседи пекли куличи. Они получались высокие, с коричневой корочкой, напоминающей шляпку, и вкусно пахли.

Сидоровна тоже пекла куличи и яйца в разные цвета красила.

Мы, конечно, ничего такого не делали – не знали даже, как это следует делать.

Неожиданно нас выручила Сидоровна.

«Як що схочитэ, то я и для вас кулич спеку», – предложила она.

Мама согласилась.

Накануне праздника к нам пришла тетя Нина и пригласила поехать с ними в Тирасполь в церковь.

И мама опять согласилась.

Бабушка осталась дома, а мы с мамой взяли кулич, который испекла нам Сидоровна, и поехали «светить его» с Шесточенками в церковь.

Церковь вся была заполнена народом, и мы остались у ограды. Тут тоже очень много людей: старые и молодые, и даже дети, очень много детей.

Все веселые, галдят. Особенно мужики. Пьяные, что ли?

Из церкви раздается пение – там идет служба.

По обе стороны дорожки, ведущей в церковь, прямо на земле, на белых полотенцах, женщины разложили куличи и яйца крашеные, чтобы священник их освятил.

Для меня все это было ново и даже интересно, но продолжалось почему-то очень долго. Я устал от всей этой толпы, от шума и гама, и от замечаний мамы: стой здесь, туда не смотри, сюда не поворачивайся, молчи, делай, как все.

Что я, маленький? Что я, не понимаю? Она мне уже тысячу раз все это объясняла!

Наконец зазвонил колокол.

«Христос воскрес!» — обняла маму тетя Нина.

«Воистину воскрес!» — ответила ей мама так, как отвечали здесь все.

Из церкви вышел священник и еще какие-то люди в рясах с иконами и крестами. Начался крестный ход вокруг церкви.

Священник побрызгал водой на лежащие на земле куличи и яйца.

Побрызгал он и на наш кулич.

Ну вот, все и закончилось. Люди грузятся на подводы, разъезжаются по домам. В руках у них фонарики с зажженными свечками.

Мы с мамой тоже возвращаемся на Колкотовую Балку.

Я думаю о том, что сделает моя бабушка, когда Сидоровна скажет ей: «Христос воскрес!»

Нужно бабушку предупредить.

Событие третье: Маскарад

Одесса, июнь 1942 г. 228 дней и ночей под страхом смерти

Лето в Одессе.

Отцвела акация. Облетают, кружатся в воздухе ее пожелтевшие цветки.

И кажется, что вместе с ними кружится здесь, в нашем городе, какая-то странная, шальная жизнь.

Жизнь, превращенная в Маскарад.

Мелькают в безумной пляске ряженые, скалятся маски.

Волки надели овечьи шкуры, лиса притворилась зайчиком, а кровавые палачи – монахами. И все они вместе стали враз верноподданными румынского короля Михая I и почитателями Великого маршала Иона Антонеску.

И даже город, наш город, напялил на себя кривую маску «Города Антонеску».

Улица, названная именем основательницы Одессы, матушки Екатерины II, стала улицей фюрера Адольфа Гитлера, Преображенская – улицей короля Михая I, а Еврейская – улицей дуче Муссолини.

Портреты этих «великих особ» украсили фасады зданий, витрины магазинов и даже стены частных квартир.

Главою города стал «примарь», милиция превратилась в «префектуру», а в лексикон жителей города прочно вошли словечки: «пофтым» и «мулцумеск».

Торговки на Привозе теперь величают «одесских дам» не иначе, как «домна». И даже белоголовый мальчишка, новоявленный «чистильщик обуви» с Подбельской, выкрикивает теперь на полурумынском: «Почистим «боканчи»! Почистим «боканчи»! Дешево – всего полмарки!»

Особой аттракцией стали приехавшие из Бухареста жены румынских офицеров – ярко накрашенные «куконы», в крепдешиновых платьях и шелковых чулках.

Вот, вызывая всеобщее восхищение, прогуливается под руку с мужем по Дерибасовской полногрудая домна Фанци, жена военного прокурора «Куртя-Марциалэ» капитана Атанасиу. А там у витрины комиссионного магазина разглядывает китайскую вазу домнишора Ленуца – жена секретаря того же «Куртя», подполковника Былку.

А наши домны и домнишоры, что они, хуже?

И Нинка, дочка дворника Прокоши Юрченко с Прохоровской, 11, тут же сделала себе «шестимесячную завивку» и обрядилась в купленные на Толчке шелковые чулочки. Теперь и ее можно встретить на Дерибасовской, благоухающую «заграничными» духами, под руку с румынским офицером, жена которого еще не приехала из Бухареста или же, нагулявшись в Одессе, укатила обратно в Бухарест.

Удивительно, но в «Городе Антонеску» как-то сразу возник странный симбиоз «оккупируемых с оккупантами», какая-то странная, противная Богу, новая «одесская элита» – наглая, бесшабашная, напрочь забывшая об идущей где-то войне, не имеющая никаких табу и желающая только все «успеть»: все «выпить», все «съесть» и получить максимальное количество всяческих «удовольствий».

На углу Дерибасовской и короля Михая I во всем своем «пивном» великолепии воскрес из пепла воспетый Куприным кабак «Гамбринус». Как будто время повернулось вспять. Все те же бочки вместо столиков, и тот же запах, и даже тот же, как будто бы, скрипач, хотя навряд ли еврей.

В Пассаже мадам Бродесску открыла элитарный бордель. Еще несколько борделей попроще открыл заместитель примаря Константин Видрашку.

Из Бухареста прибыл наш давнишний кумир – «король романса» Петр Лещенко, и самой модной песенкой в Одессе стал «Чубчик, чубчик, чубчик кучерявый…».

В это трудно поверить, но в растерзанной оккупированной Одессе, улицы которой еще так недавно были залиты кровью и усыпаны трупами, действуют более десятка различных театров и театриков. Обратите внимание только на их названия: «Гротеск», «Бомонд», «Интим», «Транснистрия».

А еще кинотеатры – тоже более десяти. А еще – концерты, футбольные матчи, мотогонки, боксерские бои и конные бега. А еще выставки картин в резиденции губернатора и народные гуляния в Александровском парке, с музыкой и лотереей…

Весело! Ничего не скажешь…

Немудрено, что Одесса стала этаким центром притяжения всяческих «гастролеров» из Румынии. В город хлынули спекулянты с чемоданами, набитыми дешевым женским бельем, и «деловые люди», горевшие желанием открыть в этом новом «Клондайке» очередной бордель или, если повезет чуть-чуть, то «прикарманить» какую-нибудь гостиницу или ликероводочный завод.

Но самым важным «гостем» нашего города был в эти дни, конечно, снова Ион Антонеску.

Да, да, сам Великий маршал снова, уже во второй раз, прибыл в Одессу.

И знаете, что удивительно, он прибыл сюда… в день своего рождения.

Именно в этот день Антонеску исполнилось 60 лет, что для того времени было достаточно много. Но, как отметила вышедшая в этот день «Одесская газета» № 90, «…Маршал, слава богу, полон сил, энергии и, очевидно, ему суждены еще многие великие дела…»

На этот раз Антонеску прибыл к нам не на поезде, а на самолете.

Самолет приземлился 1-го июня 1942-го, ровно в 6 часов вечера, на «международном» аэродроме, в деревне Татарка, и маршал после небольшого военного «парадика» перебрался в ожидавший его личный поезд.

Антонеску на этот раз пробудет в Одессе гораздо больше времени, чем в свой первый визит, – аж две ночи и один день!

Но большую часть времени проведет… в своем поезде.

Здесь он будет завтракать, обедать и ужинать. Здесь он будет спать по ночам, причем с наступлением ночи поезд будут отводить подальше от опасного города.

В первый день приезда, 1-го июня, «храбрый солдат» из поезда так и не вылез и принял всех, пришедших к нему на поклон, в вагоне-ресторане. Но на следующий день, 2-го июня, в день своего рождения, он, видимо, осмелел, высунул нос из поезда и отправился «по делам». Побывал в армейской казарме и в муниципалитете, принял участие в крещении сирот в одном из сиротских приютов и к трем часам дня заявился в Оперный театр, где насладился оперой Джакомо Пуччини «Тоска».

На этот раз, как указывает «Одесская газета», театр был полон и «зрители устроили маршалу манифестацию».

Что касается «манифестации», то вполне возможно, что таковая имела место быть. А вот что касается «зрителей», то позвольте нам усомниться!

То есть какие-то люди, наверное, заполняли зал и действительно устроили маршалу «манифестацию», но были ли это «зрители» в обычном смысле слова?

Ответ на этот вопрос дает интересное «объявленьице», помещенное в том же номере «Одесской газеты». Оказывается, что «билеты на оперу «Тоска», со штампом на 2 июня 1942-го, действительны на 6 июня».

То есть не действительны на 2 июня!

То есть в тот день, когда Великий маршал почтил наш Оперный театр своим присутствием, «зрители», купившие билеты, в зал допущены не были!

А теперь мы расскажем вам об обряде крещения сирот, по окончании которого Антонеску прибыл в Оперу.

Вы только не подумайте, что речь идет о крещении еврейских сирот.

Нет-нет, крещение «таких сирот» было строжайше запрещено, и русские священники, пытавшиеся нарушить запрет, получали нагоняй.

Еврейские сироты даже не подлежали содержанию в сиротских приютах – сразу же после поимки их отправляли в гетто на Слободке, а после «очистки» гетто – в Березовку, на смерть.

Так что обряд крещения, в котором участвовал Великий маршал, касался только «большевистских нехристей» – христианских детей, которые в советское время не были крещены и, следовательно, остались «нехристями».

Правда, одному пятилетнему еврейскому мальчишке все-таки «посчастливилось» пройти этот обряд и запомнить на всю оставшуюся жизнь.

Этот мальчик рос сиротой.

Видимо, мать его в дни сталинского террора, желая избавить сына от участи детей «врагов народа», оставила его, годовалого, на пороге сиротского приюта.

Там он и воспитывался под случайно полученным именем Михаил Армейцев, не раскрывающим его истинную национальность.

Приезд Антонеску в приют стал сенсацией.

Готовясь к этому торжеству, сирот очистили, елико возможно, от вшей, обрядили в чистую одежду и выстроили перед входом в приют на пыльной, оцепленной жандармами площадке. Там же расположился и военный оркестр, сопровождавший, кажется, каждый шаг Антонеску в Одессе.

Ждать пришлось долго.

Наконец во втором часу дня к дому подкатило несколько легковушек и две военные каруцы, на которых укрытые рогожей лежали «подарки».

Оркестр грянул «Трэяскэ Романия» и… из головной машины вылез сам Великий маршал. А вслед за ним уже из других машин посыпались какие-то важные дамы и господа, румынские офицеры и два священника в полном церковном облачении.

Начался обряд крещения.

Вот как рассказывал об этом ныне уже покойный Армейцев: «…Попы громко молились, кадили, брызгали святой водой, после чего маршал обошел детские ряды, щедро оделяя своих крестников конфетами из каруц…»

Нет, вы только представьте себе.

Пыльная площадка перед сиротским приютом, оцепленная румынскими жандармами.

Какая-то, как говорит Армейцев, «импровизированная купель».

Лоханка, что ли?

И священники в полном церковном облачении громко молятся и разбрызгивают из лоханки «святую» воду, стараясь не дай бог, не замочить стоящего рядом с ним Великого маршала.

Священники явно торопятся – ведь маршалу к 3-м часам пополудни нужно быть в Опере – там начинается «Тоска».

Великое таинство крещенья превращается в «маскарад»!

В тот самый безумный «маскарад», в котором уже несколько месяцев кружится оккупированная Одесса.

Удивительно, но после этого «маскарада» обряд крещения сирот неожиданно «вошел в моду». Как сообщает газета «Молва», 30 июня аналогичный обряд провел известный нам содержатель дешевых борделей Видрашку. На этот раз таинство совершили отец Александр Светлов и отец Пиструй. На торжестве присутствовали офицеры 22-го батальона 4-й румынской армии, а также сам уважаемый домнуле Видрашку, госпожа попечительница приюта Ольга Никифорова и другие представители «новой одесской элиты».

По окончании таинства сироты спели несколько румынских гимнов, прославляющих «регеле» – короля Михая I и «Романие Марэ». А для «гостей» был сервирован «легкий завтрак».

С этого дня воспитанники приюта стали именоваться «крестниками» домнуле Видрашку, так же, как ранее Михаил Армейцев стал «крестником» маршала Антонеску.

Можно, конечно, потешаться над тем, во что превратили оккупанты святое для православных таинство крещения, но этот обряд, как бы ни был он смехотворен, изменил жизнь Михаила Армейцева – еврей по национальности, он всю жизнь числился русским, что в годы советской власти давало ему несомненные преимущества.

Но принесли ли они счастье Армейцеву?

Вот в чем вопрос!

Удивительно, но этот странный, а может быть, даже богопротивный обряд крещенья произвел неизгладимое впечатление на самого Антонеску.

Невзирая на то что он достаточно часто бывал в церкви, а в речах его постоянно присутствовало имя Бога, на самом-то деле он не был верующим.

Скорее, он был суеверным. Болезненно суеверным.

Он верил «вещим» снам, боялся «страшных знамений», а под его походной кроватью, как мы уже говорили, домна Веттурия Гога всегда раскладывала какие-то «магические» предметы, служившие ему «оберегом».

А теперь обратите внимание на то, что обряд крещения сирот был проведен в день его 60-летия!

И это не просто совпадение. Это символично.

С его «языческой» точки зрения, это была «жертва».

Такой своеобразный «договор» или даже «торг» с Богом: «Я тебе Бог это, а ты мне…»

Интересно, чего он просил у Бога, что «выторговывал»?

Победу в войне? Власть? Долгих лет жизни?

Во всяком случае Бог, как мы знаем, не принял «жертвы».

А между тем, «маскарад» в «Городе Антонеску» продолжается.

Танцует, поет, обжирается, упивается в стельку, украшает свои маскарадные костюмы ворованными брильянтами, радуется своим «новым малированным кастрюлям» и «новым» шикарным квартирам в самом престижном районе города.

Врачам, например, особенно полюбилась улица Коблевская – туда переехали профессора Часовников, Сосюра, Коровицкий…

Ну, ладно, дворники, их еще можно понять – им, может, всю «жисть» жидовские «малированные кастрюли» снились!

А вы-то, вы, наши уважаемые?

Вы-то куда ринулись?

Вам что, тоже «малированных кастрюль» захотелось?

Маскарад продолжается, на фоне этого развеселого «маскарада» продолжается охота на евреев, сумевших каким-то невероятным образом затеряться в его сутолоке. То и дело в газетах появляются сообщения о поимке того или иного жида и о смертном приговоре, вынесенном ему «Куртя-Марциалэ».

Родителям Ролли пока все еще удается скрываться в Дерибасовке, на даче тетки Арнаутовой, но их положение с каждым днем становится все опаснее.

Теперь Дерибасовка уже не кажется таким забытым Богом местом, как казалась весной. Теперь она переполнена новыми «дачниками» – «новой одесской элитой».

Изя теперь уже не может работать на огороде. Целые дни он проводит в их маленькой комнате, прислушиваясь к каждому шороху на хозяйской веранде, где забежавшие к Арнаутовой за молоком бойкие дачницы обсуждают последние новости, в частности, расстрел одной их общей знакомой жидовочки.

Для него, молодого, деятельного мужчины, такое положение нестерпимо. Тем более что большую часть времени он, фактически, находится в одиночестве – Тася частенько уходит пешком в город «по делам», а Ролли в последнее время занялась усиленной ловлей бабочек.

Мысли о том, что своим присутствием он подвергает опасности дочь и жену, мучают Изю. С его точки зрения, только из-за него Тася не может покинуть ставшую опасной Дерибасовку и бежать вместе с Ролли куда-нибудь в сельскую местность.

Понимая, что их арест – это только вопрос времени и не видя выхода, Изя решает избавить жену и дочь от себя и покончить жизнь самоубийством.

16 июня 1942 года Изя повесился…

Все участники этой трагедии плохо помнят то, что произошло.

Но, видимо, в тот момент, когда табуретка, которую Изя вытолкнул из-под ног, упала, стук ее привлек внимание Ролли.

Девочка вбежала в комнату и… увидела висящего под потолком отца.

Она, естественно, испугалась и подняла дикий крик.

На крик прибежала случайно оказавшаяся неподалеку Тася, а затем и тетка Арнаутова. Вместе они вытащили Изю из петли и привели его в чувство.

Изя остался в живых.

Но шуму, наверное, было достаточно. По дачам пошли разговоры.

Тетки, Арнаутова и Федоренко, испугались. Они решили, что «хватит с них этих жидов», и доложили о них в префектуру.

Изю и Тасю арестовали.

Ролли осталась на попечении теток – Тася, чувствуя опасность, договорилась с ними заранее и, естественно, заплатила им.

В Дерибасовке не было местного отделения префектуры, и их повезли в город, но, к счастью, не в сигуранцу на Бебеля, 12, а в одну из небольших префектур на окраине города.

Судьба их, казалось, была решена.

Но произошло непредвиденное: Тася сбежала из-под стражи.

И этим своим, невероятным, поступком, спутала карты Судьбы и в тысячный раз спасла мужа и дочь от неминуемой смерти.

От Ролли: «ОН – мой ПАПА»

Одесса, 16 июня 1942 г., вторник Дача Арнаутовой 244 дня и ночи под страхом смерти

«Ааа-а-а-а!» — это кричу я.

«Ааа-а-а-а!» — этот крик до сих пор звенит у меня в ушах.

Я с разбегу влетела в комнату, остановилась и сразу же увидела… ЕГО.

ОН висел высоко под потолком и совсем не был похож на моего папу.

У него было страшное лицо и синий, совсем синий язык.

И я закричала: «Ааа-а-а-а!»

А потом здесь уже оказались Тася и тетка Арнаутова.

Кажется, я дралась с ними. Кажется, я тянула ЕГО за ноги. Потом Тася оторвала меня от него, оттащила и выбросила в темный коридорчик. Сначала я била в закрытую дверь ногами и кулаками.

Кричала и плакала.

А потом – нет. Просто сидела на полу, прижавшись к двери, и только скулила, как собачонка.

Но Тася, наверное, все-таки стащила ЕГО из-под потолка. Потому что вечером ОН лежал на кровати совсем одетый. Лицо белое-белое, а шея замотана моим старым шарфиком. Но я знаю, видела: там, под шарфиком, есть коричневая полоса… от веревки…

ОН открыл глаза и вдруг снова, как раньше, стал моим ПАПОЙ.

ПАПА сказал, что хочет со мной серьезно поговорить.

Ой, как я это не люблю!

Он один раз уже хотел со мной серьезно поговорить, когда объяснял, что мы все евреи и что когда-то, очень-очень давно, мы вышли из этого самого, ну, из Египта, где есть верблюды. Он хотел, чтобы я это все-все запомнила.

Я запомнила.

Но потом, когда Тася придумала эти свои до-ку-менты и стала бегать к «нотари-усу» с усами, мы вдруг стали уже «не евреи».

«И даже слово это забудь!» — сказал мне тогда папа.

Но я не забыла!

И правильно сделала, потому что, наверное, все эти Тасины до-ку-менты и нотари-усы – одни глупости, и мы все-таки евреи.

И папа об этом мне прямо так и сказал.

«Ты же знаешь, я тебе уже говорил. Мы евреи, и ты должна понимать. Я хотел, чтобы вам было легче. Без меня тебе и твоей маме Тасе было бы легче.

Но теперь все усложнилось. Нас, наверное, арестуют и увезут отсюда.

Помни – ты остаешься. Ты остаешься у теток – Арнаутовой и Федоренко. Тася с ними договорилась».

Я поняла. Я запомнила.

Не плакать. Не кричать. Не драться. Не бить в дверь ногами и кулаками.

Тася договорилась. Я остаюсь. Остаюсь здесь, на даче, у теток.

Я должна ждать. Я должна ждать папу.

Он придет. Он обязательно придет.

Он обещал.

От Ролли: Желтая бабочка

Одесса, утро 21 июня 1942, воскресенье Дача Арнаутовой 249 дней и ночей под страхом смерти

У тетки Арнаутовой на огороде развелись бабочки.

Белые – капустницы и одна желтая с черными точечками.

Эта, желтая, мне особенно понравилась.

И я захотела, чтобы она жила у меня, в банке, вместо куклы с чернильным носом, которую я забыла в развалке на Софиевской, где Эмилька лежит в черной луже.

Но Тася ловить бабочку не разрешила. Сказала, что бабочек ловить нельзя, они не хотят жить в банке, им гораздо веселее на огороде.

Зато папа сразу же за меня заступился.

«Оставь ее, – сказал Тасе, – оставь, она и так…»

Что «и так…» я не поняла, но все равно обрадовалась, потому что папа обещал мне сделать сачок из марли, чтобы я смогла поймать эту желтую бабочку. Он сказал, что сегодня же пойдет к тетке Арнаутовой и попросит у нее кусочек марли, а я могу пока побежать на огород и посмотреть, не улетела ли моя бабочка.

Я побежала на огород – бабочка была там.

Ну так я немножко за ней побегала по огороду, чтобы она ко мне привыкла, а потом побежала домой за сачком, который, наверное, уже был готов.

Прибегаю, а у нашего крыльца целая толпа людей стоит. Тихо так стоит и смотрит. А на что смотрит, не видно.

Так я потихоньку пролезла между ними и очутилась впереди всех.

Вижу: на лесенке, по которой тетки на веранду поднимаются, солдат сидит и папироску курит, и на землю плюет, хотя Тася говорит, что плюваться некрасиво.

Как же я теперь в нашу комнату проберусь и заберу сачок?

Бабочка ведь может улететь!

Но тут, вдруг… дверь веранды открывается, и на крыльцо выходит какой-то важный командир.

А за ним… мой папа!!!

Только он почему-то опять на папу не похож, весь согнутый какой-то, и руки за спину закручены и веревкой связаны…

Папа спускается по лесенке медленно-медленно и смотрит куда-то вниз, и меня не видит, хотя я на самом виду стою.

Я хотела крикнуть ему: «Папа! Па-поч-ка!!!»

Но не крикнула.

Даже губы сжала, крепко-крепко, чтобы не крикнуть.

Даже рот ладошкой прикрыла.

Вы же знаете, я вам уже говорила, что папа ка-те-горически не разрешает кричать. Мне нельзя кричать, потому что мы все евреи и вышли когда-то, давно еще, из Египта, где есть верблюды.

Папа вышел, но на этом дело не кончилось.

За папой еще вышла Тася. У нее, как у папы, руки за спину закручены, и она смотрит тоже вниз. Но мне кажется, что она, Тася, как раз меня видит и даже говорит мне, без слов, глазами.

Я знаю, что она говорит мне. Она говорила мне это много раз: «Помни, помни! Тебя теперь зовут ВАЛЯ. Так все тебя будут называть, и ты так сама себя должна называть. Имя «РОЛЛИ» забудь. Забудь его навсегда. Ты должна слушаться теток, ждать и молчать. Слышишь, самое главное – молчать! Ты должна молчать… Молчать…»

Я поняла – все так и случилось, как они говорили.

Их и вправду арестовали. И увезли…

И я не крикнула. Я смогла.

И меня теперь зовут ВАЛЯ, и я остаюсь.

Остаюсь одна, без папы и даже без Таси…

Я буду ждать. Я знаю, они придут за мной.

Обязательно придут… Папа мне обещал…

Соседи стали расходиться. Они оглядывались на меня и о чем-то разговаривали между собой. А я осталась стоять. Стояла долго. А потом сидела под лестничкой и плакала немножко.

А потом наступил вечер. Стало холодно и страшно.

Окошки на веранде зажглись, засветились всеми своими маленькими стеклышками. Я вылезла из-под лестнички, поднялась на крыльцо, приоткрыла дверь и проскользнула в щелочку на веранду.

На веранде, под лампочкой, за большим столом, сидели тетки – Арнаутова и Федоренко. Они пили чай и ели хлеб с маслом и с абрикосовым вареньем, которое вчера сварила тетка Федоренко.

На меня они даже не посмотрели.

Я быстренько проскочила через веранду в нашу комнату, залезла в Тасину постель и укрылась с головой одеялом.

От Валентины: «Донэ муа парти!»

Одесса, вечер 21 июня 1942 г., воскресенье Префектура полиции. 249 дней и ночей под страхом смерти

Эту невероятную историю я слышала в детстве много-много раз.

Тася часто рассказывала ее друзьям и знакомым, а иногда они с папой говорили о ней между собой, вспоминали подробности, смеялись.

Так что я хорошо запомнила ее и теперь расскажу вам.

В тот летний день, когда по доносу хозяйки дачи мои родители были арестованы, румынские жандармы посадили их на каруцу и повезли в город.

Дорога была долгой. Каруца часто останавливалась, и румыны забегали в очередную бодегу, чтобы подкрепиться – выпить, а иногда и перекусить.

И когда наконец они подъехали к префектуре, уже наступил вечер. Папу с Тасей ввели в небольшую комнату, служившую приемной, и приказали сесть на скамью у дверей в кабинет следователя.

Так как день был воскресный и время позднее, следователя на месте не оказалось, но за ним послали, и он должен был появиться с минуты на минуту.

В приемной был полумрак. Ее освещала лишь лампа с зеленым колпаком, стоящая на столе дежурного офицера. Низко склонившись над столом, офицер что-то писал. В этот поздний час он был один в опустевшей приемной.

Мои родители сидели рядышком на деревянной скамье, касаясь друг друга плечами, и молчали. Минуты шли…

Но вдруг, неожиданно, Тася, не говоря ни слова, встает со скамьи и подходит к дежурному…

Дойдя до этого места в своем рассказе, Тася всегда делала драматическую паузу и многозначительно смотрела на папу. Папа с удовольствием вступал в разговор и говорил, что, если бы сам он не был участником этой невероятной истории и не видел бы все «своими глазами», то ни за что не поверил бы тому, что произошло.

Но что же, собственно, произошло?

Подойдя к столу дежурного, Тася сняла с руки дорогое брильянтовое кольцо и положила его на стол перед офицером. Прямо на его бумаги.

«Донэ муа парти!» – «Дайте мне уйти!» – сказала она по-французски, тоном приказа, отчеканивая каждое слово.

Оторопев от наглости этой жидовки и, видимо, не успев осознать происходящее, румынский офицер бросил: «Партэ! – Идите!».

И Тася, даже не оглянувшись на окоченевшего от ужаса папу, своими большими шагами уверенно прошла к двери и вышла из префектуры на пустынную в этот час темную одесскую улицу.

Событие четвертое: При румынах…

Одесса, август 1942 г. Более 250 дней и ночей под страхом смерти

Лето в разгаре.

Жара. Дачи переполнены.

И говорят, что никогда еще море в Одессе не было таким синим, солнце – таким ласковым, а помидоры такими красными, как в то незабываемое лето, «при румынах».

Жизнь здесь действительно, текла «молоком и медом».

И, можно даже сказать, не текла, а бурлила.

Об этой бурлящей жизни многие годы мало что было известно.

Да это и понятно.

Все те, кто тогда «катался как сыр в масле», вся та новая одесская элита, во главе с новоиспеченным ректором университета профессором Часовниковым, погибла где-то в ГУЛАГе, а люди попроще, пройдя обязательную проверку в органах, потеряли желание что-либо вспоминать, рассказывать или, не дай бог, писать.

Нет, какие-то слухи, наверное, все-таки были.

Кто-то когда-то что-то такое вспоминал.

Кто-то кому-то что-то такое рассказывал.

В 1964-м, в Лондоне, вышла книга корреспондента BBC Александра Верта, где он, живописуя свое посещение Одессы, упоминает и о том, что многие одесситы во время оккупации «чувствовали себя как рыба в воде», и удивляется той невероятной поспешности, с какой они «вошли во вкус ночных клубов и черного рынка»[15].

В Одессе об этом старались не распространяться, разве что наши бесстрашные торговки на Привозе вплетали в свою виртуозную матерную вязь малоприятные сравнения теперешней «хреновой» жизни с «житухой при румýнах».

Прошли годы.

Сменились поколения, и казалось, что былое, как говорится, «быльем поросло».

И вдруг, неожиданно, словно плотина прорвалась. И оказалось, что, да, вспоминали, что, да, рассказывали, вели дневники и даже писали мемуары.

И вот теперь, когда Союз Советских Социалистических республик канул в вечность и никому, фактически, нет дела до того, что там такое в Одессе было «при румынах» и какая-такая жизнь текла там или бурлила, можно было все эти воспоминания, дневники и мемуары опубликовать.

Одной из таких публикаций стала серия брошюрок некоего Александра Черкасова под общим названием «Оккупация Одессы», выпущенная издательством «Optimum» в 2007–2008 годах. Черкасов, скорее всего, познакомившись в Одесском архиве с периодикой времен оккупации, «надергал» оттуда все «положительные», с его точки зрения, факты, свидетельствующие о той «сладкой жизни».

Брошюрки Черкасова вызвали шок у многих.

Вопреки желанию автора, очень уж неприглядной выглядела картина явного симбиоза «оккупированных с оккупантами», слишком уж «сладкой» выглядела жизнь тех, кого мы назвали «новой одесской элитой».

Но что тут поделаешь?

С фактами трудно спорить!

В нашем домашнем архиве, почти так же, как и в Одесском городском, собрана вся периодика того времени, и мы готовы подтвердить «под присягой» – все приведенные Черкасовым факты верны!

Нет-нет, мы не собираемся здесь «защищать» господина Черкасова: у нас к нему есть свой личный счет.

Трудно сказать, по какой причине… и нам не хотелось бы делать слишком уж далеко идущие предположения!.. Черкасов считает, что румынские оккупанты… все без исключения!.. были «белыми и пушистыми».

Ну, уничтожили там сколько-то, 90—100 тысяч евреев, но разве это меняет дело?

Да, действительно, это не меняет дела – ведь жизнь «при румынах» действительно текла «молоком и медом».

Бывая в последние годы в Одессе, мы и сами наслушались баек об этой жизни. Мы намеренно шли на контакт с незнакомыми нам пожилыми горожанами, желая услышать их личные воспоминания. И раз за разом с удивлением обнаруживали, что эти воспоминания не касаются террора.

А на прямой наш вопрос к собеседникам о судьбе их соседей-евреев обычно следовал ответ: «Да-да, конечно, что-то такое там, кажется, было с евреями. Их, кажется, как-то преследовали или изгоняли, что ли. Но это же не меняет дела?»

Ну, да, конечно, это не меняет дела. Ведь море действительно было синим, солнце ласковым, а помидоры красными!

Несколько слов, кстати, о помидорах.

Ведь именно этими непревзойденными плодами были завалены в то лето все девять (!) рынков Одессы.

Ранним утром на Новом базаре можно было встретить одесского примаря.

Пыньтя с важностью прохаживался по торговым рядам, заговаривал с продавцами и покупателями, осведомлялся о ценах на большефонтанские помидоры, на синенькие, пробовал обернутую влажной марлей брынзу, слизывал с деревянной ложки желтое, как яичный желток, масло и аккуратненько, двумя жирными пальчиками, приоткрывал жабры бычков, проверяя их свежеть.

Ну, действительно, чем не первый наш градоначальник де Ришелье, любивший захаживать в мелочные лавки и, останавливая на улицах прохожих, расспрашивать о житье-бытье?

Пыньтю встречали приветливо.

Обращались к нему запросто по-русски: Герман Васильевич.

Заводили разговор. Решали мелкие вопросы. По более крупным – договаривались о встрече: утром в муниципалитете или вечером – в ресторане.

Выгодно для обеих сторон.

Еще бы не выгодно: ведь именно муниципалитет раздавал горожанам лицензии на открытие борделей, бодег и комиссионных магазинов, ведь именно муниципалитет занимался распределением еврейских квартир, еврейских дач и, вообще, всего «бесхозного» еврейского имущества.

За услугу платили наличными, в основном золотом – «пятерками» и «десятками» царской чеканки.

Жизнь текла молоком и медом…

«Маскарад» продолжался.

И удивительно, что, несмотря на эту сладкую жизнь, несмотря на угар «маскарада», у кого-то все еще сохранялась жажда крови, сохранялось желание выискивать последних схоронившихся где-то евреев и отправлять их на смерть. Префектура полиции и сигуранца работали не покладая рук, да и доносы не иссякали.

В нашем архиве хранится рукописный донос какого-то анонима, в котором на трех, заполненных всякой антисемитской чушью листах содержится и такая сентенция: «…Коммунисты и жиды, которые выполняют директивы ЦК, т. е. Сталина, скрываются в Катакомбах, Аркадия и Еврейских склепах на кладбищах и Русском что не обходимо тщательно их проверить.

Пример [не разборчиво] Жидовка Галицкая Сара, ранее проживала на ул. Ланжероновской 19 до сих пор скрывается со своим сыном 20 лет у жителей пригорода т-е на Слободке всячески старается украсть паспорт через отдельных работников которые работают в Гос. Больнице и госпитале т. к. умирающие оставляют документы и паспорт и таким образом они приобретают себе, через прислугу и врачей…». [Из рапорта № 156, поданного 29 марта 1942-го в отдел пропаганды муниципалитета. Орфография сохранена. – Авт.].

Этот донос, при всей своей, может быть, смехотворности, на самом деле очень опасен, поскольку в нем упоминаются конкретные люди – Галицкая Сара и ее 20-летний сын, скрывающиеся на Слободке. И, что еще более опасно, раскрывается метод, с помощью которого оставшиеся в живых евреи пытаются добыть для себя «русские документы».

Горько и больно сознавать, что именно доносы часто были причиной гибели евреев Одессы.

Так, как вы помните, донос хозяйки дачи стал причиной ареста родителей Ролли.

«Приманка» для ловли матери

Прошло уже около двух месяцев с тех пор, как их арестовали.

Все это время Ролли продолжала жить в Дерибасовке с тетками – Тася успела заранее с ними договориться и, видимо, хорошо заплатила им за заботу о девочке. И они действительно о ней «заботились».

Прежде всего, они выкинули ее из комнаты в темный коридорчик, где стоял деревянный сундук, который должен был служить ей постелью. А затем, с помощью ржавых садовых ножниц, остригли наголо и строго предупредили: макуху не трогать, так как она предназначена для поросенка, и абрикосы с дерева не рвать, поскольку они их «пересчитали».

На этом вся их «забота» окончилась – они просто забыли о ее существовании и даже оставшийся от обеда суп предпочитали отдавать тому же поросенку.

Ролли старалась не попадаться им на глаза: по ночам дрожала от страха и холода на сундуке в коридорчике, а в течение дня пряталась в саду – карабкалась на старый ветвистый орех, забивалась под лестничку у веранды или же забиралась в гущу кустов черной смородины, где можно было, если повезет, найти даже несколько спелых ягод.

Девочка совсем одичала. Белое платьице ее испачкалось и разорвалось, сандалики потерялись, она выросла, похудела и, наверное, умерла бы с голоду, если бы не случилось чудо.

«Чудо» однажды предстало перед ней в виде местного пацана Васьки.

Шести-семилетний Васька, такой же грязный, оборванный и голодный, как Ролли, целыми днями шастал по чужим дачам, выискивая, где-что «плохо лежит». Добравшись однажды до дачи Арнаутовой, он наткнулся на Ролли и, по какой-то необъяснимой причине, проникся к ней симпатией. Он взял ее под свое «покровительство», и с этого дня они уже вместе шастали по чужим дачам.

Заметив эту странную пару, дачники не жалели в их адрес бранных слов. Случались и тумаки, и в этом случае, побитые и заплаканные, они стремглав неслись на окраину села, где в маленькой жалкой хатенке жила Васькина мамка.

Мамка торговала «кизяками». Собирая по всей округе коровий навоз, она смешивала его с глиной и выделывала из этого вонючего месива нечто типа кирпичей, называемых в этих краях «кизяками».

Все соседи покупали у Васькиной мамки «кизяки», но дружбы с ней не водили, видимо, потому, что вся она, и сынок ее Васька, и жалкая их хатенка были насквозь пропитаны стойким запахом навоза.

Этот «навозный» промысел был не только, скажем так, не очень «благоуханным», но и прибыль приносил ничтожную, так что мамка выбивалась из сил, чтобы прокормиться, и была несказанно счастлива, когда могла сварганить на ужин картошку в «мундирах» или мамалыгу.

Теперь и картошку эту, и мамалыгу она стала делить на троих, не делая никакого различия между собственным голодным сыном и беспризорной еврейской девчонкой. При этом она не отказывала себе в удовольствии нещадно материть их обоих, обзывая Ваську «байстрюком», а Ролли – «жиденком».

Ролли на мамку не обижалась – все в эти дни, и местные жители, и дачники, называли ее «жиденком», знали, что родители ее арестованы и даже были уверены, что их уже нет в живых.

Румыны тоже, конечно, знали, что на даче у Арнаутовой живет еврейская девчонка, но они до поры до времени ее не трогали. На это у них была своя особая причина.

Дело в том, что Тася, если вы помните, сумела сбежать из префектуры, и ее второй месяц разыскивали. Причем уже не префектура, а гораздо более страшное учреждение – сигуранца.

В это, наверное, трудно поверить!

В «Городе Антонеску», давно и полностью «очищенном» от евреев, она, молодая женщина-еврейка, не имея заранее подготовленного убежища, не имея при себе никаких вещей, не имея денег, умудрялась скрываться.

Где она проводила ночи?

Где пряталась в дневные часы?

Как добывала пищу?

Тася когда-нибудь расскажет об этом в своих бесконечных письмах к дочери в Израиль. Она расскажет о том, как пряталась… у «добрых людей».

А сейчас внимание! Это очень важно!

Тася пряталась у «добрых людей».

Это значит, что были, были в те дни в Одессе «добрые люди»!

Это значит, что не все одесситы стали «новой одесской элитой», не все открыли бодеги, бордели и комиссионные магазины.

Это значит, что были люди, именно Люди с большой буквы, которые, рискуя жизнью, давали приют скрывавшимся от убийц евреям.

Жаль только, что таких людей, видимо, было очень мало, иначе, наверное, в нашем городе не погибло бы более 155 тысяч евреев…

Тасе помог Тима Харитонов.

Мы уже рассказывали вам об этом замечательном человеке – в давние времена Тима и Изя вместе учились в Новороссийском университете и, несмотря на различия в происхождении и национальности, были друзьями.

В дни Большого террора, когда Тася была арестована, как «враг народа», Тима, один из немногих, не стал прерывать отношений с нашей семьей, и именно ему писала Тася из ссылки: «Привет тебе, мой милый Тима, из глубины Сибирских руд. Мой честный, добрый и любимый, в несчастье не забывший друг…»

И вы, наверное, помните, как 21 октября 1941-го, когда им удалось выбраться из горящей школы на Новосельской, они бежали к Тиме, будучи уверены в том, что он их спрячет. Тогда они просто не успели к нему добраться – их арестовали и погнали в Тюрьму.

Теперь же, удрав из префектуры, Тася, к счастью, добралась до него, и сигуранца, несмотря на все свои усилия, долгое время не могла ее найти.

Так и случилось, что единственной «надеждой» румын оказалась Ролли.

Считая, что мать обязательно придет к своему ребенку, они оставили ее на даче Арнаутовой и сделали «приманкой» для ловли Таси.

И Тася действительно пришла.

Однажды поздним вечером она притащилась пешком в Дерибасовку и несколько минут провела с Ролли в тесной деревянной уборной, на огороде.

Их встреча как будто бы прошла незамеченной, но тетки, Арнаутова и Федоренко, видимо, что-то заподозрили и доложили в сигуранцу.

На дачу прибыл комиссар сигуранцы Кардашев и попытался выведать у Ролли местонахождение матери.

Но Ролли, хорошо усвоив, что «главное – молчать», молчала!

И как ни старался Кардашев, как ни соблазнял девочку шоколадными конфетами, ничего от нее не добился.

Смешно, но Тася действительно была «неуловимой». И самое удивительное, что она не только и не столько скрывалась, сколько искала пути для спасения Изи, которого, видимо, из-за ее побега перевели из префектуры в сигуранцу.

Тасины «авантюры»

Положение Изи было критическим.

В сигуранце его жестоко пытали. И что бы там не говорили и не писали о «сладкой жизни при румынах», пытки, применявшиеся к арестованным в одесской сигуранце, по своей звериной жестокости превосходили даже пытки гестапо.

Мы не будем описывать здесь все эти пытки, скажем только о тех, которые пришлось испытать Изе, да и то без «подробностей».

Речь пойдет об «электрическом стуле» и о «пропеллере».

«Электрический стул» был чисто румынским изобретением и не имел ничего общего с известным американским электрическим стулом, призванным избавить осужденных на казнь преступников от предсмертных мук.

Задача румынского «электрического стула» была обратной – не избавить от мук, а причинить их. И не во время казни преступников, а во время допросов подозреваемых, в том числе и подозреваемых в сокрытии национальности.

Такого «подозреваемого» привязывали ремнями к «электрическому стулу» и пропускали через него электрический ток, сила которого с помощью специального реостата постепенно увеличивалась. До убийства дело обычно не доходило, но человек корчился в нестерпимых муках и признавался обычно во всех совершенных и несовершенных «грехах».

В отличие от «электрического стула», «пропеллер» не нуждался в технических изобретениях: человека просто подвешивали к потолку вниз головой и закручивали раз двести в одну сторону, а потом отпускали и, когда несчастный раскручивался, его били кусками резиновых шлангов по почкам.

Действительно – просто, красиво и не требует расходов на электричество.

Изю пытал сам подполковник Никулеску-Кока, «герой» еврейского погрома в Яссах, «герой» бойни на Дальнике, «герой» депортации евреев из гетто на Слободку, а теперь глава одесской сигуранцы.

О Никулеску в Одессе ходили легенды.

Этот совсем молодой еще, 35-летний садист обладал удивительной силой и «не стеснялся» применять ее при каждом удобном случае.

Говорят, что он самолично избил почти до увечья Василия Вронского, известного в городе артиста и режиссера, содержателя «Русского театра», только за то, что тот посмел принять на работу еврея.

В силу своего высокого положения глава сигуранцы мог бы, наверное, не пытать арестованных, не заниматься, так сказать, «черной работой», но, видимо, он не желал лишать себя «удовольствия».

Никулеску выламывал Изе руки, дробил пальцы, раскручивал его на «пропеллере» и привязывал к «электрическому стулу».

Для того чтобы все эти пытки прекратились, Изя должен был произнести всего два слова: «Я жид!»

Но всякий раз, приходя в сознание после «пропеллера», он, вместе с кровью, выплевывал в лицо палачу хорошо заученную румынскую фразу: «Sunt karaim!» – «Я есть караим!»

Эти слова выводили Никулеску из себя, и он с еще большей жестокостью продолжал пытку.

Так уж сложилось, что личное признание Изи было ему просто необходимо, и связано это было с «Делом Асвадуровой».

«Дело Асвадуровой» вызвало огромный резонанс и оказало существенное влияние на всю полицейскую систему оккупированной Одессы.

И только удивительно, что это такое громкое дело не нашло своего отражения ни в одной исторической монографии.

Мы узнали о нем и о его последствиях только из писем Таси и говорим о нем здесь впервые.

В одесском гестапо замучили некую Лидию Асвадурову, чисто русскую женщину, заподозренную в том, что она еврейка.

Истерзанное тело Лидии выдали родственникам, и эту красивую сорокалетнюю блондинку, одну из видных представительниц «новой одесской элиты», хоронили по христианскому обычаю в открытом гробу. Тысячи провожали ее в последний путь. Похоронная процессия, возглавляемая двумя священниками с хоругвями, прошла по всему городу и вызвала большие волнения.

Румыны, естественно, были недовольны нарушением «нормальной жизни города». Они встали на сторону «жертвы» и обвинили немцев в «нарушении закона». Возник серьезный конфликт между румынами и немцами. Все это было ужасно неприятно в первую очередь для самих румын.

Результатом этого грязного дела стало некое послабление в отношении к подозреваемым в сокрытии национальности. Теперь над такими людьми проводилось даже нечто типа следствия, причем во внимание принимались имеющиеся у них документы и показания свидетелей.

Тася писала дочери о «Деле Асвадуровой» очень подробно, с профессиональным интересом, пользуясь профессиональной терминологией.

Мы, естественно, не стали вдаваться в юридические тонкости и упомянули об этом деле лишь потому, что оно оказало влияние и на судьбу Изи.

У Изи, как вы, наверное, помните, был документ, подтверждающий его «караимское происхождение». Фиктивный, естественно, документ, но очень хорошо выполненный и заверенный подлинными печатями.

Никулеску, как говорится, «нюхом чуял», что Изя еврей, но из-за новых веяний, вызванных «Делом Асвадуровой», ничего не мог поделать.

Для того чтобы пустить Изю «в расход» в административном порядке, он должен был получить нечто, опровергающее этот документ, например личное признание в еврействе. Это личное признание было так важно еще и потому, что «караимский вопрос», в отличие от «еврейского вопроса», был запутан донельзя.

Все началось с того, что, войдя в Одессу и начав уничтожение евреев, румыны не знали, как им следует поступать с близкими к ним по вере караимами.

Глава префектуры генерал Попович неоднократно, письменно и по телефону, обращался в различные инстанции с вопросом, как ему следует относиться к людям, называющим себя караимами, но внятного ответа не получал.

Но вот наконец в конце января 1942 года, скорее всего, не без помощи немецких коллег, вопрос был решен, и 1 февраля вышло официальное постановление, в котором указывалось, что «караимы не являются национальной группой, а представляют собой религиозную секту, и прежде чем решить, как следует относиться к человеку, выдающему себя за караима, следует проверить, не ЖИДОВАН ли он». [Одесский областной архив, 2242-1-1486.]

Результатом этого постановления и стал тот, уже известный нам, «Список тысячи». Этот список по требованию властей был составлен караимской общиной Одессы, и попали в него только те, кто, по мнению общины, не был «жидованом».

«Список тысячи» действительно спас от смерти тысячу караимских семей. Но, вместе с тем, стоил жизни многим евреям, всем тем, кто, вследствие известных причин, вынужден был выдавать себя за караимов, а в «Список тысячи» не попал.

Изя тоже, естественно, не был в списке.

И хотя он так и не признал себя евреем, Никулесу все-таки исхитрился и сумел окольным путем доказать его жидовское происхождение.

Участь Изи была решена. Обритый наголо, он выглядел смертником, да и на самом деле был уже в двух шагах от смерти.

И тут…

И тут Тасе повезло – она нашла наконец человека, который за приличное вознаграждение, готов был закрыть дело Изи и освободить его из-под стражи.

Этим человеком был комиссар сигуранцы Кардашев.

Тот самый Кардашев, который приезжал на дачу Арнаутовой и пытался «соблазнить» Ролли шоколадной конфетой.

Кардашев не только разыскивал Тасю, но еще вел дело Изи и, как видно, считал своим личным долгом разделаться с этой «семейкой жидов». Он, как выяснилось впоследствии, вовсе не собирался брать деньги у Таси, и вся эта история со взяткой была просто «ловушкой». В момент передачи взятки Тасю арестовали. Как сама она говорила: «Fragrante delicto» – на месте преступления.

Теперь уже они оба, и Изя, и Тася, оказались за решеткой, и, казалось, ничто не могло их спасти.

Но тут, в тысячный раз в этой невероятной истории, снова случилось «чудо». Ведь иначе чем «чудом» нельзя назвать появление в Тасиной камере адвоката Федоровой.

Федорова, давнишняя приятельница и коллега Таси, была в эти дни одним из самых востребованных русских адвокатов и вообще занимала очень высокое положение в «новой одесской элите». Связано это было с тем, что эта молодая еще и очень эффектная женщина была любовницей всесильного военного прокурора «Куртя-Марциалэ» – капитана Атанасиу.

Работая многие годы в различных архивах, мы часто натыкались на упоминания об Федоровой. Именно так – просто «Федорова», без имени.

Ее имя, кстати, кому это интересно, Надежда, точнее Надюша, Наденька, а для хорошо ее знавшей Ролли – тетя Надя.

Обычно о ней вспоминали люди, имевшие с ней «при румынах» деловые отношения и не жалевшие очень сильных «эпитетов» в ее адрес.

Видимо, Федорова многих в те дни обидела – обманула, а может, и обобрала.

Но что касается нас, то без помощи тети Нади нас, наверное, не было бы в живых.

Уже на следующий день после визита Федоровой капитан Атанасиу затребовал дело Изи из сигуранцы, и Изю перевели в «Куртя-Марциалэ».

Этот перевод был, несомненно, задуман Тасей и представлял собой еще одну авантюру в цепочке всех ее авантюр, включавших и приезд на извозчике в Тюремный замок, и побег из префектуры полиции, да и то давнее участие 16-летней еврейской барышни в подпольной белогвардейской организации «Азбука» и даже, может быть… страшно подумать… даже шпионаж в пользу Японии, за который она была сослана в Кокчетав…

Румынский Военный трибунал был чудовищным учреждением – попасть в «Куртя-Марциалэ» значило просто проститься с жизнью. И вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову сделать это «по собственному желанию».

А вот Тасе именно это пришло в голову!

Перевести Изю в «Куртя-Марциалэ» и… и это уже полный абсурд!… сделать это учреждение «убежищем» для всей нашей семьи.

Рискованно? Да, несомненно, рискованно!

Но что ей, в ее безвыходном положении, было делать?

Едва стоящего на ногах Изю привезли в «Куртя-Марциалэ».

Новоприбывшего обступили арестованные мужчины, одним из которых был еще один одесский адвокат Александр Дьяконов.

Мы уже писали о том, как часто, работая в архивах, мы натыкались в различных официальных документах и показаниях свидетелей на наши собственные имена, на имена наших родных и друзей.

И такая нечаянная встреча всегда вызывала у нас волнение.

Так было и в тот день, когда в архиве института Яд-Ва-Шем мы наткнулись на свидетельские показания адвоката Дьяконова, данные им ЧГК вскоре после освобождения Одессы, 6 мая 1944-го. [Yad Vashem Archives, JM/10577.]

Александр Дьяконов был другом родителей Ролли. Вместе с женой-красавицей Зиной, актрисой Русского театра, и трехлетним сыном он жил неподалеку от них, на Коблевской, 29.

С приходом румын Дьяконовы, известные в городе люди, стали видными членами «новой одесской элиты»: Александр был избран главой адвокатуры и даже занялся составлением нового уголовного кодекса, а Зина блистала в театре.

И, вместе с тем, оба они, честные и благородные люди, много раз рисковали жизнью, помогая еврейским семьям, и даже несколько раз были задержаны по обвинению в укрывательстве.

После освобождения Одессы с ними, по нашему мнению, обошлись несправедливо.

В октябре 1944-го Александр был арестован и, проведя десять мучительных лет в ГУЛАГе, вскоре после освобождения умер.

Жена его, Зина, талантливая актриса, режиссер и театральный критик, вынуждена была выживать в одиночку, а единственный сын, Горик, физик-атомщик, пытаясь избавиться от «клейма», бежал из родного города в далекий Магадан[16].

В показаниях Дьяконова, которые мы обнаружили в архиве, он вспоминает о том, как в сентябре 1942-го провел какое-то время в транзитной тюрьме «Куртя-Марциалэ», где стал свидетелем привода в эту тюрьму измученного Изи. По словам Дьяконова, тогда же он узнал от Изи и о пытках, которые пришлось ему пройти в сигуранце, об «электрическом стуле» и о «пропеллере».

С переводом Изи в «Куртя-Марциалэ» пытки прекратились, но зато теперь его наверняка ждал расстрел. Ведь если до последнего времени, по каким-то придуманным румынами «законам», сокрытие национальности каралось 25 годами каторжных работ, то теперь за это грозила смертная казнь.

Так что участь Изи была предопределена, и он об этом знал.

А вот причину своего, такого срочного, перевода в «Куртя-Марциалэ», естественно, знать не мог. И если бы вдруг узнал, что этим «обязан» Тасе, то был бы, конечно, скажем так, несколько «удивлен»…

Пока же он только испытывал ужас от приближающейся развязки.

И ужас этот стал еще сильнее, когда однажды через решетку окна своей камеры он увидел въезжающую во двор тюрьмы каруцу, на которой сидела связанная по рукам и ногам Тася…

От Ролли: Жиденок

Одесса, август 1942 г. Большой Фонтан, дача тетки Арнаутовой Около 300 дней и ночей под страхом смерти

Ну вот, их увели…

В ту ночь я спала одна на большой Тасиной кровати.

Долго лежала в темноте с открытыми глазами.

Было холодно и страшно.

Поплакала немного. Но тихо.

Зачем плакать громко, когда никто все равно не слышит?

А утром тетка Арнаутова, снимая с кровати мою мокрую простыню, первый раз назвала меня «грязным жиденком». С этого дня я стала «жиденком».

Так называли меня все: «Жиденок, оставь сейчас же макуху! Жиденок, не смей срывать с дерева абрикосы!»

Меня выгнали из комнаты в коридорчик, где стоял сундучок.

Спать на нем можно было только свернувшись калачиком и очень осторожненько, чтобы не свалиться на пол. Но зато его накрыли старым платком тетки Арнаутовой, и ночью, если очень холодно, можно им укрываться.

А так, на самом деле, никому до меня дела нет.

И если тетка Арнаутова кричит: «Куда подевался жиденок?» – это значит, что их рогатая корова Манька мычит и хочет кушать, и я должна разрезать для нее солому.

Сижу в кухне на полу у железного корыта и режу большущими ножницами колючую солому. Режу и режу. Пока корыто не будет полное. До крови на пальчиках.

Ух, как я ненавижу эту корову!

Такая жор-ливая.

Я тоже, правда, очень «жор-ливая».

Так тетка Арнаутова говорит, и тетка Федоренко тоже:

«Она» — это я, значит, – такая жор-ливая. Жрет и жрет целый день».

И правда.

Ну не то чтобы жру целый день, а просто целый день хочу кушать.

И вообще, я им всем, как они говорят, совершенно «сто-черте-ла».

Как сто чертей…

Тетка Арнаутова остригла мне голову ножницами от соломы.

Было больно, но зато теперь я вся лысая и, как она говорит, ни на кого вошей не напускаю, и это хорошо. А плохо, что сандалики мои куда-то потерялись и от платьица весь подол оторвался и висит, как хвост…

Когда я не прячусь от тетки Арнаутовой по разным местам, я сижу на земле у дворового крана. Здесь, под краном, много хорошей мокрой грязи.

Из нее, как раньше из пластилина, можно лепить всякие игрушки.

Особенно я люблю лепить эту жор-ливую корову Маньку.

Я леплю ее с рогами и с сиськами и приделываю хвост из ее собственной соломы. А потом, когда она уже совсем готовая и, кажется, даже собирается мычать, я изо всей силы… бацаю по ней кулаком!

Ба-а-а-ц!

Вот тебе, корова! Вот тебе!

Вот тебе мычать! Вот тебе солому кушать!

Так, один раз, когда я сидела себе под краном и лепила из мокрой грязи корову, откуда-то взялся мальчишка.

Я сначала испугалась, но он ничего, не толкается, как другие, и даже «жиденком» не обзывает. Стоит себе просто и смотрит.

А когда я бацнула кулаком и рас-коло-шматила эту корову, он рассмеялся и махнул рукой – позвал меня.

И я побежала…

Мальчишку зовут Васька.

И теперь я уже не прячусь от тетки Арнаутовой, а целый день бегаю с Васькой по чужим дачам.

Васька ищет на дачах ничейную еду.

И, когда находит, честно со мной делится. Он, правда, дает мне маленькую морковочку, а себе берет большую.

Но я же девочка.

К вечеру, когда солнышко садится, мы добегаем до Васькиной хатки.

Васька живет со своей мамкой в маленькой желтой хатке.

Все в этой хатке желтое – стены, пол и даже сиделка.

А посреди двора – большая яма, в которой Васькина мамка месит голыми ногами глину, смешанную с коровьими каками.

От этих каков здесь везде, во дворе и в хатке, сильно пахнет и мухи зеленые летают.

Увидев нас с Васькой, мамка всегда очень радуется и сразу же начинает ругаться.

«Явился, явился байстрюк!» — это она про Ваську.

«Явился жрать и жиденка своего привел», – а это уже про меня.

Наругавшись, как следует, мамка вылезает из ямы, вытирает лоб желтыми от каков руками, вытирает руки о свою задранную юбку и шлепает своими желтыми ногами в хатку.

Мы с Васькой бежим за ней и устраиваемся на сиделке за столом, зная, что сейчас, вот прямо сейчас, она даст нам поесть.

И правда, злая Васькина мамка вдруг становится добрая и достает ушатом из печки… казан.

Целый казан! С настоящей жрачкой, от которой так вкусно пахнет, что даже плакать хочется.

Мамка ставит казан на стол и накладывает нам из него в две одинаковые мисочки мамалыгу, или растрескавшуюся картошку в коричневой шкурке, или даже суп из капусты.

Жрачка горячая, но мы все равно сразу же начинаем ее шамать…

Дуем на деревянную ложку и шамаем. Дуем и шамаем, и никак не можем нашаматься.

Но пока мы так дули, и шамали, и вылизывали миски, и облизывали ложки, в хатке становилось темно, мамка на табуретке под печкой начинала потихоньку храпеть, а Васька клал свою патлатую голову на липкий стол и начинал потихоньку сопеть.

Я тоже, тоже очень хотела спать и, может быть, даже поспала бы здесь на столе, как Васька, но мне нужно было бежать на дачу к тетке Арнаутовой, потому что завтра утром, когда папа придет меня забирать, он будет искать меня там, у теток, в коридорчике, на сундуке.

Вот поэтому я тихонечко выбиралась из-за стола и бегом через огороды на дачу. Бежать всегда было страшно, потому что темно и луна, и звери всякие за деревьями, и собаки лают, и кто-то укает: «О-гук! О-гук!»

Но я все равно бегу. И прибегаю. И тихонечко, чтобы тетки меня не поймали, проскакиваю в коридорчик, и залезаю на сундук, и сворачиваюсь калачиком, и укрываюсь с головой вонючим теткиным платком…

И конечно, плачу немножко, и думаю о том, как завтра утром папа придет меня забирать и как я ему все расскажу, про корову и про абрикосы, про тетку Арнаутову и про злую-добрую Васькину мамку.

И как он будет сердиться и смеяться.

И как нам будет от этого весело…

И плакать уже не хочется, и можно начинать спать…

От Ролли: Шоколадная конфета

Одесса, август 1942 г. Большой Фонтан, дача тетки Арнаутовой Около 300 дней и ночей под страхом смерти

«Ва-ля!.. Ва-леч-ка-а!..»

Это, кажется, тетка Федоренко орет.

Но что это?

Я уже не «жиденок», я уже стала, вроде, «Валечка»?

Слово какое странное «Ва-леч-ка», никогда я его раньше не слышала.

Ну, вот опять орет: «Ва-леч-ка-а! Иди до-мой-ой-ой! Скорень-ко-о! К тебе гость приехал! Из горо-да-да-а!»

Гость? Из города?

Ой это, конечно, папа! Он уже пришел меня забирать!

Я говорила, говорила Ваське, что папа обязательно придет сегодня. А он не верил и говорил, что мамка тоже не верит.

Васька залезает на крышу дворового погреба, она, правда, скользкая, но высокая, и оттуда он сможет увидеть моего папу!

А я бегу на дачу.

Гость из города сидит на веранде за столом и пьет чай.

Это не папа!!!

Это какой-то незнакомый дядька.

Толстый, с красной мордой.

Увидел меня, встал, смешно так поклонился: «Мое почтение, домнишора!»

А потом взял меня за руку и потянул за собой в сад.

Здесь он устроился на каменной скамейке под орехом, поставил на землю свой коричневый дранный портфель и зажал меня между своих колен, крепко так зажал, наверное, чтобы я не вырвалась и не убежала. Мне неудобно так стоять, и от дядьки противно пахнет табаком и чем-то еще кислым. И я уже собираюсь плакать.

Но дядька вдруг нагибается и вынимает из своего портфеля большую белую коробку с красным каким-то цветком посредине.

Ой, что это?

Это, кажется, похоже на конфеты?!

На те, которые всегда раньше дарили детям на день рождения!

Дядька от-кры-вает коробку…

Да-да, это конфеты!!!

Настоящие шо-ко-ладные конфеты!

Коричневые, в кругленьких белых бумажках, как тогда, давно, когда мы все жили на Петра Великого, в доме дедушки Тырмоса.

Я осторожненько, чтобы дядька этот чужой не заметил, протягиваю руку к коробке, хватаю одну, самую близкую ко мне, конфету и… быстренько запихиваю ее себе в рот.

Вместе с бумажкой.

Дядька смеется:«Хе-хе-хе!»

И говорит:«Послушай, девочка, меня зовут Кардашев. Комиссар Кардашев из сигуранцы. Знаешь, я большой друг твоей мамы. Я ищу ее, твою маму. Она мне срочно нужна. По важному делу. Скажи мне, пожалуйста, девочка, где я могу ее найти?»

Дядька все говорит, и говорит, и говорит.

Я слушаю его, и не слушаю, и ничего не отвечаю.

Молчу и все…

Молчу и опять осто-рож-нень-ко протягиваю руку к конфетам.

Дядька отводит мою руку в сторону и морщится.

«Ну и руки же у тебя», – говорит.

«Сам дурак!» — думаю я.

Он вытирает свою испачканную об меня руку о свои штаны и продолжает, как говорит Тася, «морочить мне голову»:«Где мама? Видела маму? Когда? Где? С кем? Кто сказал? Кто рассказал? Кто передал привет?»

И опять – на полу мочала, начинай сначала.

«Где мама? Видела маму? Когда? Где?».

А я молчу. Стою и молчу.

Рот мой полон вкусного шоколада.

Я еще не проглотила ее, ту первую мою конфету.

Я молчу. И пробую хватануть еще одну конфету. Для Васьки.

И молчу.

Кардашеву, наверное, все это уже надоело.

Он сердится: «Ты глупая девочка. Тупая!» — говорит он.

«Сам дурак!» – думаю я.

И молчу. И протягиваю руку к конфетам.

«Ну ладно. Можешь взять еще одну конфету, – говорит он. – Но помни, если ты услышишь что-нибудь о маме, ты должна немедленно, слышишь, немедленно, рассказать об этом тете Арнаутовой или тете Федоренко. Они знают, где меня найти. Помни, что это очень важно. Важно для твоей мамы!»

Я хватаю конфету, зажимаю ее в кулаке, выкручиваюсь из-под его рук и бегу.

Бегу к Ваське.

Лезу на четвереньках по скользкой крыше.

В кулаке у меня конфета. Шоколадная.

Васька соскребывает растаявшую конфету с моей грязной ладошки и облизывает свои, тоже грязные, пальцы.

Он улыбается. Вкусно.

С крыши погреба мы смотрим на дядьку, который сказал, что его зовут Кардашев.

Он на крыльце. Разговаривает с тетками и размахивает руками.

И вот наконец уходит.

Васька радуется, говорит:«Ушел гад…»

От Ролли: Чего не знал комиссар Кардашев

Одесса, август 1942 г. Большой Фонтан, дача тетки Арнаутовой. Двумя днями раньше…

На самом деле я, конечно, видела Тасю.

Один раз.

Было это так.

В самом конце огорода, у забора, есть деревянная будка – уборная.

Как-то вечером, когда уже было темно, и я бегом возвращалась от Васьки на дачу через огороды, из уборной выглянула Тася.

«Ролли! – позвала она меня моим старым именем. – Иди сюда! Скоренько, сюда, сюда!»

Я подбежала и протиснулась к ней в тесную темную будку.

Тася закрыла дверь уборной на крючок и крепко прижала меня к себе.

А потом она стала почему-то добрая, как папа. Гладит меня по моей лысой голове, плачет и быстро-быстро так говорит: «Деточка моя… Деточка… Все будет хорошо! Все будет хорошо!»

Мне даже жалко ее стало, и я сказала, что если все будет хорошо, так зачем же плакать?

А она говорит: «Я не плачу, – и опять быстро-быстро: – Папа пока еще в тюрьме. Но скоро я вытащу его оттуда. И мы уедем, все вместе уедем, уедем далеко. А пока нужно молчать!»

«Я молчу!» – говорю я.

«Вот и хорошо!»

А она снова зачем-то гладит меня и плачет: «Деточка моя! Господи, какая оборванная! Какая худая, наверно голодная. А у меня даже нечего тебе дать. Что делать? Что делать? Потерпи, деточка, потерпи. Слушайся Арнаутову. Я верю, скоро все это кончится. Все будет хорошо. Мы опять будем вместе. А теперь беги. Я не могу здесь долго оставаться. Меня могут схватить. Я ухожу. Помни о нас. Помни меня и папу. И молчи. Главное, молчи».

Тася уходит.

А я бегу на дачу. Проскакиваю в коридорчик, залезаю на сундук…

И плачу. Немножко.

Тася…

Она ведь моя мама…

«Черная метка»

Из письма Таси к дочери в Израиль Одесса, 10 декабря 1976 г.

События августа 1942 г. Оккупированная Одесса Около 300 дней и ночей под страхом смерти

«…Ты помнишь, моя дорогая девочка, как в тот вечер, когда нас с папой арестовали, мне удалось улизнуть из префектуры, а папа, к несчастью, остался в руках румын.

Уже на следующее утро румыны поняли, что произошло. Разразился скандал. Наше дело усложнилось. Папу перевели из префектуры в сигуранцу, а меня начали разыскивать.

Я ночевала в развалках, а иногда и у добрых людей, дававших мне, беглой еврейке, приют и кусок хлеба. Ты, конечно, помнишь Тиму и Нину Харитоновых, чаще всего я ночевала у них и вместе с ними искала пути, чтобы вытащить папу из сигуранцы.

Сигуранца была в те дни известна у нас в Одессе своими жестокими пытками, ее называли «румынским гестапо». Каждый день, проведенный в этом заведении, приближал папу к смерти. Его били резиновым шлангом, пытали голодом, жаждой и даже электрическим током.

После нескольких недель, проведенных в сигуранце, папа уже похож был на мертвеца – худой до ужаса, покрытый ранами и кровоподтеками, со сломанной левой рукой, с перебитыми пальцами на правой, с выбитыми зубами. Люди, видевшие его в таком состоянии, были потрясены.

Его допрашивал иногда комиссар Кардашев – тот самый, который приезжал в Дерибасовку и угощал тебя шоколадными конфетами, – а иногда и сам главный палач, военный претор подполковник Никулеску-Кока.

Никулеску, человек необычайной силы и жестокости, бил папу кулаком по лицу, грозил расстрелом и требовал от него признаться, что он «вонючий жид». А папа выплевывал ему в лицо свои выбитые зубы и, почти теряя сознание, без конца повторял: «Sunt Karaim! Sunt Karaim! Я караим!»

Не сумев выбить из папы признание, Никулеску решил пойти другим путем.

Он организовал очную ставку папы с председателем общины караимов.

Когда папе сообщили об очной ставке, он не испугался.

Он был уверен, что председатель – порядочный человек и не сможет его предать.

Очная ставка должна была состояться здесь же, в сигуранце, в следственной камере. Когда конвойный ввел папу в камеру, председатель уже сидел за столом, спиной к двери. С папы сняли наручники и посадили за тот же стол напротив председателя.

Папа поднял голову, посмотрел на своего визави и обомлел: с лица председателя на него смотрели два изуродованных бельмами глаза.

Председатель общины караимов, глубокий старик, был слеп!

«Очная ставка» должна была проходить со слепым человеком?!

Взяв себя в руки, папа начал рассказывать Слепому придуманную нами, абсурдную на самом-то деле, историю. О маленьком городе Кюрасу-Базаре, на полуострове Крым, где якобы родилась его мать-караимка. Об отце-караиме, по фамилии Шилибан, с которым в начале прошлого века мать его развелась.

И наконец о еврее, Брейтбурде, который, женившись на матери, усыновил его и дал ему свою фамилию.

Слепой слушал папу терпеливо, не перебивая.

И даже, когда рассказ был окончен, еще помолчал немного, как бы обдумывая услышанное, а затем, неожиданно громко и четко для такого дряхлого человека, сказал: «Все одесские караимы зарегистрированы. В нашем списке значится тысяча семей. Мы все знаем друг друга. Вас мы не знаем.

Я никогда не слышал о вашей матери-караимке, родившейся в Кюрасу-Базаре, и об отце по фамилии Шилибан.

Я не могу вас видеть, но знаю, что вы не караим и документы ваши поддельные. Я думаю, что вы еврей, выдающий себя за караима».

Закончив этот обвинительный монолог, Слепой встал и, нащупывая палкой дорогу, пошел к двери.

Папа был потрясен. И все же нашел в себе силы крикнуть Слепому вслед:

«Господин председатель! Господин председатель! Постойте! Подождите! Поймите же, вы подписываете мне смертный приговор!»

В ответ он услышал лишь резкий стук палки по цементному полу камеры.

Ты только не думай, моя девочка, что я рассказываю тебе сказку – просто жизнь иногда бывает страшнее самой страшной сказки.

Всю свою дальнейшую жизнь твой папа не мог забыть этого Слепого и всегда говорил, что он напоминает ему слепого из романа Стивенсона «Остров сокровищ». В этом, любимом им с детства, романе слепой принес одноглазому пирату Билли Бонсу «черную метку», которая по пиратским законам была равнозначна смертному приговору.

Слепой председатель общины тоже в тот день принес «черную метку».

Я не знаю имени этого Слепого, а если бы знала, не стала бы называть.

Зачем? Его давно уже нет в живых. А я, я не держу на него зла.

Наверное, он просто не мог признать караимами всех мужчин-евреев, выдававших себя за караимов.

И твой папа не был исключением.

Господи, как меня захватывают эти воспоминания, они надвигаются на меня одно за другом с невероятной образностью, точно это было вчера – а ведь это было 34 года назад – целая вечность.

Если еще что-то вспомню, напишу. Мне хочется, чтобы ты все знала и помнила. Мама».

Взятка

Прошло три месяца, и 3 марта 1977-го в Израиль снова пришло письмо от Таси, в котором она снова, в который раз, возвращается к событиям августа 1942 года:

«Поверь мне, моя девочка, что в те страшные дни августа 1942-го, скрываясь от преследования, я думала только о том, как спасти папу.

Рискуя жизнью, я шла на встречи с малознакомыми людьми, искала связи с сигуранцей, хотела заплатить, дать взятку следователю, который вел дело.

Как оказалось, этот следователь, комиссар Кардашев, тоже искал меня – он уже успел допросить нескольких наших знакомых, был у Тимы Харитонова, ездил в Дерибасовку, надеясь обмануть тебя – ребенка и узнать, где я скрываюсь.

Мы с Кардашевым, фактически, шли навстречу друг другу.

И в конце концов через одну из моих знакомых, некую Женьку Гидулянову – ты ее знаешь, – нам удалось завязать «деловые отношения».

Кардашев, белоэмигрант, хорошо знавший русский, приходился Гидуляновой, по ее словам, каким-то дальним родственником, и она сумела договориться с ним об условиях сделки.

Сделка заключалась в следующем: я плачу комиссару 1500 немецких марок, а он, взамен этого, признает, что папа караим, закрывает дело и выпускает его из-под стражи. Одновременно с этим сигуранца прекращает искать меня и оставляет в покое ребенка.

В соответствии с этой договоренностью я должна была прийти на частную квартиру к помощнику следователя, по имени Сережа, и передать ему обусловленную сумму денег.

Так я и сделала. Достала деньги и пришла на квартиру к помощнику следователя, оказавшемся молодым, славным парнем, из армян.

Передала деньги. Поблагодарила за труды.

И вышла…

А у ворот дома меня уже ждал Кардашев.

Всю эту комедию со взяткой он сам организовал для того, чтобы меня поймать. Это была «ловушка».

Меня арестовали по обвинению в сокрытии национальности и даче взятки должностному лицу.

И вот я сижу, в префектуре, на Пушкинской угол Бебеля, в грязном подвале.

Вторую неделю без передач. Румынские солдаты, сжалившись надо мной, дают мне иногда, «от себя», кусок хлеба и полбутылки кефира.

Меня почему-то не допрашивают. И я коротаю дни, думая о нашем безвыходном положении.

Папу добивают в сигуранце. Ты у чужих людей. Завтра они могут выкинуть тебя на улицу, обречь на смерть.

Я за решеткой и уже ничем не могу вам помочь.

Но вот, однажды, отворилась дверь моей камеры и в нее вошел новый арестант. Почему-то мужчина. Мужчина в женской камере?! Странно!

И арестант тоже какой-то странный. Ничем не напоминавший арестанта. Очень толстый, холеный, в шикарной одежде, на руках дорогие брильянтовые перстни…

Я вначале думала, что это «подсадка», но потом мы разговорились.

Оказалось, что человек этот – Дмитрий Асвадуров, и задержан он по тому, знаменитому «Делу Асвадуровой», о котором я тебе уже писала.

Теперь я узнала об этом нашумевшем деле, как говорится, из первых рук.

Братья Асвадуровы, известные одесские богачи, владельцы табачной фабрики, бежали из Одессы с белыми в Румынию и с тех процветают в Бухаресте. Один из них чуть ли ни заместитель министра юстиции в правительстве Антонеску.

В Одессе у Асвадуровых есть недвижимость и, в частности, большой пятиэтажный дом на Пушкинской, носящий имя «Дом Асвадуровых».

Вот из-за этого дома вся история и произошла.

Братья Асвадуровы решили продать его и с этой целью прикатили в Одессу. Но тут оказалось, что жена одного их дальнего родственника – Лидия Асвадурова объявила себя его владелицей, сделала ремонт и стала сдавать квартиры.

Братья потребовали вернуть дом. Лидия отказалась.

Тогда Асвадуровы подали в суд. В ответ на это Лидия подала встречный иск – возмещение стоимости ремонта. Дело затягивалось.

И вдруг, неожиданно, в префектуру поступил донос. Анонимный доносчик утверждал, что Лидия Асвадурова жидовка и живет по подложным документам. Лидию арестовали, проверили документы и, убедившись в том, что она русская, отпустили.

Но через несколько дней ее, по такому же обвинению, арестовало гестапо и там ее уже замучили до смерти.

Гибель Асвадуровой вызвала большие волнения в городе, и теперь сигуранца ищет доносчика. Подозревают братьев Асвадуровых, которые ведут с ней тяжбу.

Братьев задержали, и для того чтобы они не сговаривались между собой во время следствия, рассадили по разным камерам.

Так счастливый случай привел в мою камеру человека, которому суждено было сыграть огромную роль в нашем спасении.

Откровенность Асвадурова произвела на меня впечатление, и я назвала ему свое имя и фамилию.

Асвадуров изменился в лице и сказал: «Вы знаете, здесь в Одессе, был когда-то знаменитый хирург – доктор Иосиф Тырмос. Он сделал мне уникальную операцию, и я буду вечно ему благодарен».

Асвадуров, видимо, не сказал Тасе, о какой операции идет речь, но она и сама догадалась. Мы тоже, конечно, слышали об этих уникальных якобы операциях деда, но, скажем прямо, всегда считали их «обычными Тасиными выдумками».

Но вот недавно нам в руки попался медицинский журнал «Nephrology» и в нем статья четырех научных сотрудников кафедры урологии Санкт-Петербургского государственного университета под названием «Заместительная уретропластика с применением слизистой оболочки: опыт К. М. Сапежко и И. А. Тырмоса».

Целью написания этой статьи явилась необходимость доказательства приоритета советской хирургии в урогенитальной пластике.

И оказалось, что доктор Тырмос действительно занимался реконструкцией мужских половых органов по методу своего учителя – заведующего кафедрой общей хирургии Новороссийского университета, профессора Кирилла Михайловича Сапежко.

Немудрено, что Асвадуров, которому дед, видимо, сделал такую операцию, так разволновался, услышав фамилию Тырмос.

Но вернемся к письму Таси.

«Увидев реакцию Асвадурова, я не могла сдержаться и сказала, что доктор Тырмос мой отец. Трудно передать тебе, что произошло с Асвадуровым. Мы проговорили всю ночь, я рассказала ему о нашем безвыходном положении, и в конце концов он сказал: «Я постараюсь Вам помочь. Я пришлю Вам своего адвоката».

Утром Асвадурова увели на допрос и, видимо, освободили. Во всяком случае в камеру он не вернулся. Но в тот же день, вечером, его дворник принес мне большую продуктовую передачу.

А на следующее утро в моей камере появился… адвокат».

«Лисичка»

И еще одно письмо, на этот раз 21 апреля 1977 года.

«…Сегодня я расскажу тебе, моя девочка, об одном судьбоносном для нас событии, которое касается и тебя.

В то утро яркое августовское солнце, с трудом пробившееся сквозь решетки, веселым косым лучом прорезало мой подвал, а я, голодная и грязная, как собака, сидела в углу на своей железной койке и смотрела на серебрящиеся в этом луче пылинки. Смотрела и думала о том, как легко превращается солнечный луч в луч пыли. Смотрела и думала, как всегда, о папе, о тебе…

Но вдруг лязгнул замок, заскрипела дверь, и в луче пыли возникла… ты не поверишь!.. в луче пыли возникла Надька Федорова.

Это было так неожиданно, что я вскрикнула.

Асвадуров вчера обещал мне прислать адвоката. Но ни словом не обмолвился о том, что этим адвокатом будет Надька.

Мы с Надькой вместе работали в свое время в юридической консультации и не так чтобы дружили, но хорошо относились друг к другу.

И вот теперь она здесь, в сигуранце.

Молодая, загорелая, в легком крепдешиновом платье и в босоножках на высоченных каблуках, такая яркая и неуместная в этой пыльной камере…

«Надюша!», – метнулась я к ней.

Она, наверное, не узнала меня, поддалась назад.

Остановилась. Всплеснула руками и вдруг неожиданно звонко рассмеялась: «Ну и видос у тебя, Наташка!»

Вид у меня, наверное, действительно был безобразный. Платье грязное, под глазом синяк, а теперь вот, ко всему еще, слезы.

Торопясь и сбиваясь, я стала рассказывать Надьке все наши злоключения.

Она слушала невнимательно.

Присев на краешек стола и поставив стройную ногу в прозрачном чулке на табуретку, она то и дело поглядывала на ручные часики и даже в какой-то момент, вынув из сумочки зеркальце, стала подкрашивать губы.

Моя история ее, по всей видимости, не интересовала.

Караим, не караим… Русская, еврейка… Кардашев… Взятка…

Слишком все это скучно…

Наконец она не выдержала.

«Наташка, Наташка… – сказала она с укором. – Как тебя угораздило вляпаться в эту дрянную историю?!»

Как будто я виновата в том, что мы родились евреями!

«Ну, ладно, – вдруг смилостивилась она. – Я тебе помогу. Все будет в порядке. Но за это…»

И тут же снова рассмеялась: «За это тебе придется отдать мне свою «лисичку». Надеюсь – она сохранилась?»

Моя «лисичка»! Надька имела в виду палантин из чернобурых лис, который я привезла из ссылки. Палантин изначально принадлежал жене губернатора Пинска, или как все мы, ссыльные, ее называли: «Пани из Пинска». В 1939-м губернатора расстреляли, а жену его сослали в Казахстан.

Пани из Пинска прибыла в Кокчетав в палантине из чернобурых лис.

Милая женщина, плохо понимая, что с ней произошло, так и осталась бы зимовать в Кокчетаве в этом палантине, если бы не счастливый случай.

Я как раз возвращалась домой, в Одессу. Мы обменялись. Я отдала ей свой теплый бараний кожух, валенки, шерстяные носки и всю остальную экипировку, которую привез мне в ссылку Изя.

А она, взамен, подарила мне «лисичку» и, на радостях, добавила к ней еще два носовых платочка, белый и розовый. Обмен казался неравноценным, и пани очень сокрушалась, что ей нечего мне больше предложить.

Пожелав всем моим ссыльным друзьям счастливо отбыть срока, я отправилась в Одессу, навстречу надвигающейся войне…

Палантин губернаторши был составлен из четырех чернобурых лис, совершенно потрясающей расцветки – я была от него без ума и показывала его многим моим подружкам, в том числе, и Надьке Федоровой.

Красоваться мне в нем не пришлось. Но в первые дни оккупации, когда мы с Таней Рорбах, разодетые в пух и прах, прикатили на извозчике в Тюремный замок, у меня на плечах был… представляешь?!.. палантин из чернобурых лис!

Ну, вот…

А теперь моя «лисичка» хранилась, пересыпанная нафталином в сундучке у Ниночки Харитоновой, и ей, кажется, было суждено спасти нас от смерти.

Тем временем Надька продолжала болтать в той легкой манере молодых одесских адвокатесс, от которой я так давно отвыкла.

«Слушай, слушай, Наташка, – говорила она. – У меня на квартире живет прокурор из «Куртя-Марциалэ», капитан Атанасиу. Пот-ря-сающий мужик!

У меня с ним…. Ну, ты понимаешь! К нему вскоре должна приехать жена из Бухареста – домна Фанци. Но это не имеет значения!

Короче. Он все для тебя сделает. Ты увидишь. Он может взять вас к себе. Но тебе придется его отблагодарить».

Услышав слова «Куртя-Марциалэ», я вздрогнула.

Что значит «он может взять вас к себе»?

Куда это, в Военный Трибунал?

Только этого нам не хватало!

Опасно, опасно связываться с этим прокурором, как Надька сказала, его фамилия? Атанасиу?

Так думала я, и смотрела на Надьку, и видела, что она уже соскочила со стола, и одернула платьице и, видимо, собирается уходить…

И тут я вдруг поняла, что сейчас вот, в эту минуту, она выйдет из этой пыльной камеры, и тогда… И тогда…

Я решилась…

Решилась пойти на риск.

Выдавив из себя улыбку, я сказала: «Конечно! Конечно, Надюша, мы отблагодарим его, этого твоего Атанасиу. Хорошо отблагодарим! Он будет доволен!»

«Ну, вот и договорились, – подытожила Федорова и, явно желая закончить разговор, сказала: – Я очень спешу, Наташка. Меня ждут. Но ты, ты не волнуйся, все устроится. Мы увидимся. Поговорим. Я расскажу тебе. Го-ло-во-кружительный роман! Не-ве-роятный!»

Она уходит.

И уже в дверях оборачивается и говорит, смеясь: «Так я заеду к Нине за «лисичкой»?! Да, Наташа?! А мужик, по-тря-са-ющий!»

В тот же вечер, Надька забрала у Харитоновых «лисичку».

А назавтра в сигуранцу поступил запрос на папу: «Куртя-Марциалэ» требовал передать в его ведение дело инженера Иезекииля Брейтбурда, обвиняемого в сокрытии национальности.

В начале сентября 1942-го папу перевели из сигуранцы в «Куртя-Марциалэ».

Мой коллега, адвокат Дьяконов, сидевший в то время в этой тюрьме, рассказывал после войны, что видел, как Изю привезли, едва узнал его и был уверен, что он не выживет.

Ты пойми, перевод папы в «Куртя-Марциалэ» спасал его от палача Никулеску, но вместе с тем был связан с огромным риском. Но мне в эти дни это казалось единственной возможностью.

Вскоре Атанасиу затребовал и мое дело, обосновав это требование необходимостью объединить его с делом папы.

А 21 октября 1942-го тетка Федоренко привела в «Куртя-Марциалэ» и тебя, моя девочка. В этот день тебе исполнилось шесть лет.

Событие пятое: «Curtea-Martiala»

Одесса, декабрь 1942 г. Более 400 дней и ночей под страхом смерти

Ну вот и настало время рассказать вам о «Curtea-Martiala».

Большая часть из того, что мы вам расскажем, основана на письмах Таси и на детских воспоминаниях Ролли. Ведь вряд ли кому-нибудь, кроме Ролли, довелось свести такое «интимное» знакомство с этим чудовищным заведением.

Румынский Военный Трибунал – «Куртя-Марциалэ» был организован уже в первые дни оккупации – 21 октября 1941 года, в тот самый день, когда Ролли исполнилось пять лет, и в тот самый день, когда румынские жандармы вытащили их из квартиры и погнали через Новый базар в школу на Новосельской, которую в ту же ночь подожгли.

«Куртя-Марциалэ» расположился на Канатной, 27, в помещении Психоневрологического диспансера, называемого одесситами «Свердловка».

ИЗ ПОСТАНОВЛЕНИЯ № 2152

МИНИСТЕРСТВА НАЦИОНАЛЬНОЙ ОБОРОНЫ

22 октября 1941 г.

Мы, генерал Константин Пантази, в соответствии с Декретом № 2680 от 23 сентября 1941 года, имея в виду рапорт командования «Вранча», содержащем просьбу об организации Военного Трибунала,

Постановляю:

С 21октября 1941 года при военном командовании будет действовать Военный Трибунал под названием «Куртя-Марциалэ».

«Куртя-Марциалэ» будет иметь юридическое право действия на всей территории Транснистрии.

Дан в Бухаресте 22 октября 1941

Генерал Константин Пантази

[Ксерокопия. Перевод с румынского наш. – Авт.]

«Куртя-Марциалэ» стал зловещим символом «Города Антонеску» и сыграл роковую роль в судьбе одесских евреев.

«Куртя-Марциалэ» сыграл роковую роль и в судьбе Ролли.

Румынский Военный Трибунал был особым, можно сказать, «привилегированным» учреждением. Он не занимался «мелкими рыбешками». Сюда попадали в основном шпионы и диверсанты, а также граждане Румынии, совершившие во время пребывания в Одессе особо тяжкие военные и экономические преступления. И только иногда, в особых случаях, лица, подозреваемые в сокрытии национальности.

Здесь не пытали, как в сигуранце, и не было здесь ни пыточных подвалов, ни подходящего оборудования типа «электрического стула», но само слово «Куртя» вызывало мистический ужас у каждого, будь он румынский коммерсант или румынский офицер, не говоря уже о местных жителях или не дай бог евреях.

Отсюда дорога была одна…

Трибунал заседал почти ежедневно, в составе трех или пяти человек во главе с председателем – военным прокурором полковником Читатэ-Попеску. Всю секретарскую работу выполняли попеременно два военных юриста, майоры Николае Кера и Аурел Зембряну.

Дела слушались пачками, одно за другим, по 12 и более в день. Протоколы обычно не велись, а приговор оглашался только в том случае, если случайно он был оправдательным. Во всех других случаях его оглашали в тюремной камере или уже перед самым расстрелом на старом еврейском кладбище. Это тем более было удобно, поскольку осужденные местные жители, в отличие от граждан Румынии, не имели права на кассацию. Для них приговор был окончательным.

Все судопроизводство велось на румынском языке, и переводчик – обычно малограмотный бессарабец – использовался только в том случае, если председателю вздумается задать вопрос обвиняемому.

Обвиняемый обязан был отвечать на вопросы, но все остальное время он должен был молчать – права голоса он не имел, но мог нанять для себя румынского адвоката. Местные адвокаты к участию в процессах не допускались и служили только посредниками между румынскими адвокатами и обвиняемыми. И румынский адвокат, и местный посредник стоили немало, и для того, чтобы их нанять, обвиняемый должен был обладать изрядными средствами.

При Трибунале действовала военная прокуратура, так называемый «паркет», во главе которого стоял генеральный прокурор, полковник Кирилл Солтан. А ученым секретарем был военный юрист, подполковник Былку-Думитреску, занимавший в мирное время престижный пост председателя Гражданской апелляционной палаты в Бухаресте.

Следствие тоже вели военные прокуроры: майор Цынцу, капитан Габрилович, локотинент Ионеску и упомянутый Федоровой в разговоре с Тасей капитан Атанасиу.

Все они – и судьи, и следователи, и секретари – были, фактически, как и подполковник Былку, мобилизованными гражданскими юристами, людьми, в большинстве своем интеллигентными, владевшими французским, а иногда и русским языками, и, несомненно, выделялись на общем фоне серой румынской военщины. Этим, кстати, и объяснялись их низкие, по сравнению с кадровыми военными, звания. Ведь даже председатель Трибунала был полковником, а не генералом.

Об Антонеску в своем кругу они отзывались пренебрежительно, в победу немецкого оружия не верили и даже на случай поражения запасались… смешно сказать!.. «рекомендательными письмами», подтверждавшими их якобы лояльное отношение к Советской России и к евреям. Одну из таких «рекомендаций» выдал локотиненту Ионеску коллега Таси – адвокат Яков Бродский.

И все же, несмотря на свою интеллигентность и несколько показной либерализм, никто здесь в «Куртя» от взяток не отказывался. Взятки брали все, начиная от генерального прокурора и следователей, до секретарей, писцов и даже караульных. Причем, в основном, золотом.

Бывший одесский Психоневрологический диспансер состоял из нескольких флигелей. Один из них теперь стал «офицерским корпусом». Здесь на втором этаже жили некоторые прокуроры: Читатэ, Габрилович, Былку. К ним иногда приезжали из Румынии жены. Так, подолгу жила здесь жена капитана Габриловича с шести-семилетней дочкой. Из соображений безопасности девочку из «Куртя» не выпускали, и она под присмотром денщика гуляла во внутреннем дворике.

Офицерский корпус был небольшим, и многие офицеры вынуждены были жить на частных квартирах, что на самом деле было гораздо удобнее. Так капитан Атанасиу жил на квартире у знакомой вам Надежды Федоровой, а секретари Трибунала, майоры Кера и Зембряну, жили в двух соседних домах, у двух подруг – Наденьки Ефремовой и Аньки Дуковой. Где-то на Маразлиевской, в квартире врача, жил локотинент Ионеску. У него, кстати, была огромная овчарка Рекс, и он просто не мог держать ее в офицерском корпусе.

В ведении «паркета» была небольшая транзитная тюрьма. Она занимала больничный корпус, ставший «тюремным корпусом», и имела всего три камеры. В них обычно содержались во время следствия особо важные преступники типа советского разведчика Молодцова-Бадаева, или люди, доставленные на судебное разбирательство из Тюремного замка, именовавшегося здесь «Централом».

Тюрьма охранялась гардой – горсткой румынских солдат во главе с офицером, который по какой-то неясной причине нечасто здесь появлялся. Солдаты гарды стояли в карауле у зала заседаний, у офицерского и тюремного корпусов, а в свободное время болтались в небольшой караулке – курили, лузгали семечки, дремали на деревянных скамьях. Зимой здесь докрасна раскалялась буржуйка, было душно и пахло каким-то варевом.

Вход в тюремные камеры проходил через эту караулку.

Камеры «Куртя» не были тюремными камерами в обычном смысле этого слова. Это были две огромные больничные палаты, на первом и на втором этажах, и одна небольшая подсобка.

В отличие от длинных шестиоконных больничных палат, подсобка имела всего одно зарешеченное окошко, выходившее во внутренний дворик, и в ней содержались арестованные ремесленники: портной и сапожник. Портной занимался подгонкой прокурорской формы, что было немаловажно, поскольку военные прокуроры, люди, как сказано, гражданские, не вписывались в армейские стандарты. А сапожник, «чизмарь», обслуживал, в основном, гарду – прибивал железные подковки на стоптанные каблуки солдатских боканч.

Дверь этой камеры запиралась только на ночь, а в течение дня здесь можно было увидеть и солдата гарды, болтавшего о чем-то с евреем-«чизмарем», и зловещего судью Военного Трибунала в одних подштанниках, шутившего со стариком портным, тоже, естественно, евреем.

Две другие камеры, бывшие, как сказано, больничными палатами, выходили окнами на тюремный двор. На первом этаже содержались мужчины, а на втором – женщины.

И так уж случилось, что 21 октября 1942 года в женской камере, на втором этаже тюремного корпуса, оказалась Ролли.

В этот день, как вы уже знаете, ей исполнилось шесть лет.

Ролли потом нарисует вам красочную картину ее «счастливой жизни» в тюрьме Румынского Военного Трибунала. Но вас не должна обманывать эта идиллия. Она далека от истины.

«Куртя-Марциалэ» действительно стал родным домом для шестилетнего ребенка, истосковавшегося по родительской ласке. Но многое из того, что здесь происходило, ребенок не мог знать, другого – не понимал. А мать и отец не считали нужным объяснять. Мы приведем здесь рассказы Ролли, так сказать, в их первозданном виде, вместе с «добрыми» прокурорами Трибунала и «очень добрыми» солдатами гарды.

«Добрые», с точки зрения Ролли, прокуроры каждый день выносили десятки смертных приговоров. А «очень добрые» солдаты отправляли осужденных на смерть в «Централ», загоняя их прикладами в кузов специального прибывавшего за ними грузовика.

А чего, собственно говоря, стесняться?

Ведь жить-то им, этом смертникам, и так оставалось всего-ничего!

Процедура погрузки смертников всегда вызывала особый интерес. Прилипнув к зарешеченным окнам камер, арестованные старались не упустить ни одной детали происходящего.

Еще бы! Ведь завтра настанет и их черед…

Что видела и что понимала во всем этом Ролли?

Трудно сказать…

Во всяком случае, теперь и она стала одной из арестанток транзитной тюрьмы Румынского Военного Трибунала.

Но как попала она сюда?

Как мог 6-летний ребенок попасть в «Куртя-Марциалэ»?

Ее привела сюда тетка Федоренко.

После страшного урагана, пронесшегося над Одессой в последних числах августа 1942-го, когда даже стены некоторых домов на Большом Фонтане обрушились, тетки, Арнаутова и Федоренко, переехали в город, где на улице Садиковской, в старом доме на третьем этаже у одной из них была небольшая квартира. Ролли они взяли с собой. А куда им было ее девать?

Но здесь жиденок сразу стал для них помехой.

В тесной квартирке, заваленной награбленным добром, они постоянно на него натыкались и в конце концов решили «вернуть жиденка его жидовским родителям». И ничего, что эти жидовские родители обретались в тюрьме Румынского Военного Трибунала.

Тетка Арнаутова каким-то образом выяснила, что дело родителей в «Куртя-Марциалэ» ведет прокурор Ионеску, и выпросила у него разрешение на «свидание бедного ребенка с матерью».

И вот 21 октября 1942-го, в день рождения Ролли, тетка Федоренко привела ее в «Куртя» якобы на свидание с Тасей.

Свидание проходило в помещении гарды – разговор получился «громкий».

Обосновывая свое решение оставить Ролли в тюрьме, тетка Федоренко последовательно и логично перечисляла все свои претензии к девочке, касательно непомерного аппетита, слез и вообще…

А Тася в ответ ей без всякой логики кричала: «Вы не можете этого сделать! Вы не можете оставить ребенка в тюрьме! Нет санкции на арест ребенка!»

Но тетка не желала ее слушать, не понимала ее «мудреную» речь и в конце концов, в буквальном смысле слова, плюнула на пол и, затянув свой теплый платок, выскочила из караулки.

Немые свидетели этой сцены солдаты гарды, плохо понимая происходящее, вначале как будто бы получали удовольствие от дармового зрелища, но, уразумев, что старуха, притащившая ребенка в тюрьму, ушла, а ребенок остался, были в шоке.

Но можно ли сравнить этот шок с ужасом, объявшим Тасю?

Она-то прекрасно понимала, что собой представляет Румынский Военный Трибунал. И несмотря на все обещания Надежды Федоровой, не могла не страшиться участи, которая ожидала ее и Изю. Теперь эту участь должна была разделить с ними Ролли.

А Ролли как раз была довольна своей «участью». И даже встреча с Тасей, с которой она еще со времени ссылки в Кокчетаве вела «беспощадную» войну, обрадовала ее. Теперь конец всем теткам – и Арнаутовой, и Федоренко. Теперь она будет жить здесь, в тюрьме, с папой, как раньше, как всегда, когда еще не было войны. А то, что это теперь будет происходить в тюрьме, ее мало тревожило.

И если уж правду сказать, ей все это было даже интересно: и эта душная караулка с кислым запахом какой-то еды, и эти солдаты, которые, лопоча по-своему, буквально выпучили на нее глаза, и эта лестница, по которой повел их с Тасей солдат, и даже эта длинная пустая и темная комната, в которую они в конце концов попали.

Ну что же, девочке еще предстоит узнать, что комната эта называется камера и, как всякую тюремную камеру, ее запирают на замок. Ей предстоит узнать, что камера не отапливается, и за холодными радиаторами живут голодные крысы, и с потолка постоянно льет дождь, и есть дают один раз в день, и арестантская «чорба», суп из свиных потрохов, так отдает дохлятиной, что есть его невозможно. Многое, очень многое ей предстоит узнать из того, что детям обычно знать не положено.

Трудно сказать, сколько дней и ночей провела Ролли взаперти в женской камере транзитной тюрьмы «Куртя-Марциалэ». Каких-то женщин привозили и увозили в «Централ», и они с Тасей снова оставались вдвоем в пустой и холодной камере, голодные, как крысы, жившие за радиаторами. Иногда Тасю вызывали на допрос, и тогда Ролли оставалась одна, и это было для нее особенно мучительно. Мучительно было и то, что она не могла видеться с папой – за все это время ей разрешили одно-единственное свидание, все в той же караулке.

Зима уже вступила в свои права, и, хотя снега не было, дожди усилились. Теперь они сопровождались ветрами, и их ледяные порывы проникали в камеру.

Ролли кашляла, и положение стало совсем уж невыносимым, но вдруг неожиданно все изменилось.

По какой-то неясной причине место сапожника в подсобке освободилось, и по рекомендации капитана Атанасиу на пост «чизмаря» назначили Изю.

Изя перебрался в подсобку и с превеликим усердием занялся ремонтом рваных солдатских боканч. Это может показаться смешным, но солдаты относились к нему с пиететом: назвали его «домнуле инженер» и, что самое главное, разрешали Ролли бывать в подсобке. Здесь и с питанием было лучше, и дождь не лил с потолка, не было крыс и… здесь был папа.

Ролли ожила. Она часами торчала в подсобке, болтала «по-румынски» с солдатами гарды – клиентами «чизмаря», и с прокурорами Трибунала – клиентами портного.

Удивительно, но это странное присутствие ребенка в тюремной камере, видимо, как-то смущало служителей румынской Фемиды. Каждый из них, входя в подсобку, заговаривал с девочкой: «Валерика» — так они называли ее на румынский лад. – Чи фаче? – Как дела?»

Ролли отвечала им приветливо, знала всех их по именам и даже придумывала прозвища. Так, одного из солдат, по имени Вьеру, она прозвала «Канешно» – это «ка-неш-но» было единственным знакомым ему русским словом. А всесильного секретаря «паркета» подполковника Былку она называла «домнуле Лис». Былку знал свое прозвище, понимал его русское значение и, на удивление, не обижался на девочку, а только как-то особенно тепло к ней относился и часто подкармливал.

Мы еще встретимся с этим неординарным человеком, которого, кстати, мы называем так, как звали его в «Куртя-Марциалэ»: «Былку», а не «Былицу», как называют его сегодня некоторые историки.

Впрочем, все здесь как будто бы благоволили к ребенку. Даже солдаты гарды иногда приносили в подсобку кусочек горячей мамалыги или тарелку чорбы: «Пентру фата!» – «Для девочки!»

Но самым близким другом Ролли был, конечно, сокамерник Изи портной по имени Альберт. Ролли называла его «дедушкой», и Изя только грустно улыбался, видя, как этот старый еврей возится с его дочкой: рассказывает ей сказки, учит пришивать пуговицы, и как они вместе шьют из обрезков прокурорского сукна настоящий румынский военный мундир для ее игрушечного Зайца.

Самой любимой сказкой Альберта была сказка о храбром портняжке: «Когда я злой бываю, семерых убиваю!» Казалось, что он даже как-то ассоциировал себя с этим храбрецом. Он и на самом деле, несмотря на свои преклонные годы, был храбрым человеком. Храбрым и очень жизнерадостным. Он часто без всякой видимой причины смеялся, мурлыкал себе под нос какие-то песенки на идиш и без конца рассказывал своим клиентам «еврейские» анекдоты про Абрамов и Хаимов, обязательно добавляя при этом, что сам-то он, конечно, не еврей, а караим и очень богатый человек, только все его сокровища, золото и брильянты, спрятаны до поры до времени в разных надежных местах, у разных надежных людей.

Румыны слушали эти истории с неподдельным интересом, а Изя их не любил и, когда никого, кроме них, в камере не было, намеренно шутливо говорил:

«Альберт, побойтесь Б-га! Вы, часом, не перепутали? Может быть, ваше имя граф де Монте Кристо?»

Альберт на Изю не обижался, но ответить на его «наглые выпады» считал своим непременным долгом: «Ой, Изя, я вас умоляю! Вы же интеллигентный человек! Только не надо быть сильно умным! Все и так знают, что вы любите книжки читать. А я и без ваших книжек отсюда выйду. Вы еще меня вспомните. Скажете, прав был этот старый еврей!»

Так они вполне добродушно пикировались, но на самом деле были очень привязаны друг к другу, делились, если случалось, едой, оценивали шансы выжить, рассказывали о прошлой своей счастливой и несчастной жизни.

Изя рассказывал Альберту о пытках, которые ему пришлось вытерпеть в сигуранце, и об очной ставке с незрячим председателем караимской общины.

Альберт слушал его, выпучив свои подслеповатые старческие глаза, и только иногда цедил сквозь зубы в адрес председателя: «Мерзавец! Идиёт! Нет, какой идиёт!»

Но однажды случилась беда… Альберт умер.

Все это было неожиданно и странно: вернувшись из города, куда он ходил под конвоем по каким-то своим неотложным делам, старик был в прекрасном настроении. Рассказывал Ролли сказку о храбром портняжке, болтал с Изей, намекая на свое будто бы скорое освобождение и даже напевал что-то вроде «Ой, вэй, вэй, битэр вэн зи фейлт…», а утром уже лежал бездыханным на своем настиле из досок.

Слухи о странной смерти портного ходили разные. У Изи на этот счет было свое мнение: «Альберт считал, что сказки о золоте спасут ему жизнь, а они стоили ему жизни».

После смерти Альберта «чизмарь» остался в подсобке один, и капитан Атанасиу, вопреки всем существующим нормам и правилам, перевел в эту камеру Тасю и Ролли.

Теперь они снова были все вместе и даже спали втроем, правда, не на кровати, а на настиле из досок, оставленном им в наследство Альбертом. Три стоящие здесь же железные кровати оставались свободными – они были предназначены для попадавших сюда время от времени «высокопоставленных» арестантов.

Однажды это был какой-то проворовавшийся румынский генерал, в другой раз прибывший из Бухареста излишне удачливый мошенник, а в третий – мальчишка-локотинент, сынок румынского аристократа, застреливший свою русскую любовницу.

При этом, никого, видимо, не смущало, что в этой подсобной камере вместе с мужчинами находится женщина и ребенок, что дверь этой камеры запирается только на ночь и что в ней постоянно толкутся и запросто общаются с арестованными солдаты гарды и прокуроры Военного Трибунала.

Ролли совсем освоилась в «Куртя».

Смешно сказать, но Румынский Военный Трибунал стал для нее родным домом. На всю дальнейшую жизнь она сохранила добрую память об этом отрезке своей странной судьбы.

Одним из самых запомнившихся ей событий было Рождество 1942 года.

Нет-нет, конечно, не потому, что это, последнее для оккупантов Рождество они отмечали как-то особенно пышно – с новогодними елками, с завезенными в город цистернами спирта, с праздничными обедами из трех блюд, которые устраивала «добрейшая» супруга примаря, домна Лючия Пыньтя для всех несчастных сирот, слепых, глухонемых и умственно отсталых…

Нет, конечно, вся эта праздничная суета до камер транзитной тюрьмы «Куртя-Марциалэ» не долетала.

Ролли запомнила Рождество просто потому, что в этот день она впервые за два с лишним месяца вышла из тюрьмы.

Уже известная вам Женька Гидулянова, та самая «подруга», которая помогла комиссару Кардашеву арестовать Тасю, выпросила у локотинента Ионеску разрешение забрать девочку к себе домой на Рождество. Родители Ролли ничего не имели против и даже наоборот обрадовались, так как в те дни еще не знали, какую постыдную роль сыграла Женька в деле о взятке.

Но почему сама Женька вдруг решила взять Ролли на Рождество?

Неужели вдруг совесть заговорила?

Неужели вдруг поняла, что по ее вине шестилетний ребенок заключен в тюрьму Военного Трибунала?

Или, быть может, ей просто захотелось взглянуть на свою ненавистную «любимую подругу» Тасю Тырмос, сброшенную с ее помощью со своего «всегдашнего пьедестала»?

Кто может разобраться в темных лабиринтах человеческой души?

Во всяком случае, именно Женька Гидулянова дала возможность Ролли выйти на несколько часов из тюрьмы и этим своим не очень понятным поступком обеспечила себе достойное место в сонме злых и добрых «теней», оставшихся в ее памяти.

Но почему именно «теней»?

Почему не людей из плоти и крови?

А потому, что Ролли видела и воспринимала этих людей, появлявшихся в ее жизни на краткий миг, только как бледные тени.

Ну посудите сами, даже о тетках, Арнаутовой и Федоренко, с которыми она прожила около четырех месяцев, ей нечего сказать, кроме того, что они были «злые». То же, в большей или меньшей степени, относится и к доброй Эмильке, закончившей свою жизнь в развалке на Софиевской. И к торговке кизяками, злой-доброй Васькиной мамке. И к старому еврею Альберту, несостоявшемуся графу де Монте Кристо. И ко многим, многим другим: солдату гарды Вьеру, по прозвищу Канешно, подполковнику Былку, по прозвищу Домнуле Лис, и, самое главное, к майору Аурелу Зембряну, с которым вы скоро познакомитесь, так как он, спасая девчонку от смерти, организует ей крещение в церкви и станет ее крестным отцом.

От Ролли: «Нет санкции на арест ребенка!»

Одесса, 21 октября 1942 г., понедельник Квартира тетки Федоренко 370 дней и ночей под страхом смерти

Вот теперь я живу здесь, в «Курте».

Тетки меня все пугали и пугали, отведем тебя, говорили, в тюрьму, в «Куртю-Марциалу», туда, где всем жидам место, будешь знать.

А на самом деле здесь совсем не страшно.

И папа здесь, и Тася. Жалко только, что Васьки нет.

Я уже Тасю просила, просила взять его к нам сюда.

Но она говорит: «Нельзя. Мамка ему не позволит».

А я ей не верю. Мамка – она только понарошку злая. Она позволит, обязательно позволит, и он будет жить здесь, в «Курте», вместе с нами.

Но я вам еще не рассказала, как я сама сюда, в эту «Куртю», попала.

Все началось с того, что один раз у нас на даче в Дерибасовке пошел дождь. Он шел и шел, и хлюпал, и делал огромные бульбы на лужах, и бульбы квакали: «Ква-а! Ква-а-а!» Как лягушки.

А потом гром как загремит: «Трах-та-ра-рах!»

И стало темно, как ночью. И я испугалась. И тетки, Арнаутова и Федоренко, тоже испугались. Тетка Федоренко сразу стала свои вещи разные в узлы связывать и в кошелки запихивать. А тетка Арнаутова, так та пальто свое на голову нацепила и прямо по лужам на станцию поскакала за извозчиком.

Извозчик приехал, и они все узлы свои и кошелки стали на него нагружать, а потом схватили меня и хотели туда же засунуть, вместе с узлами и кошелками.

Но я, конечно, засовываться не собиралась, я как раз собиралась бежать к Ваське и поэтому стала брыкаться и кусаться. Ой, как они пищали, и ругались, и орали на извозчика: «Да помогите же! Помогите! Вы же видите – она дикая!» Это я, значит, дикая.

Но дяденька извозчик помогать не хотел. Он курил папиросу и даже немножко, кажется, смеялся.

А я вдруг вспомнила, как папа мне говорил «слушаться теток», и подумала, что к Ваське я могу и потом побежать, а пока мне нужно все-таки засунуться на извозчика и ехать с тетками, куда их черт несет.

Подумала и, ра-а-з, взяла и сама залезла на узлы, и села там, и даже грязным теткиным платком закуталась.

Тетки, конечно, очень удивились – они же не знали, о чем я подумала!

А дяденька извозчик совсем рассмеялся, выбросил папиросу, крикнул: «Но-о!», и мы поехали на Садиковскую.

Этой Садиковской тетки всю дорогу морочили голову извозчику: «Поворачивай на Садиковскую! Прямо на Садиковскую!»

Он, наверное, хотел поскорее от них отделаться и поэтому всю дорогу кричал на свою лошадку и даже бил ее кнутом.

Но в конце концов мы все-таки приехали на эту Садиковскую.

Только садиков здесь никаких нет. А есть большой серый дом, а в нем квартира тетки Арнаутовой или даже, кажется, тетки Федоренко, я точно не знаю, но вся она завалена всякими вещами, целые кучи вещей. И бегать здесь совершенно нельзя.

И нет здесь никого – только тетки.

Но тетки не в счет.

Мне здесь совсем уже грустно стало, и я даже плакать собиралась, но вдруг увидела среди всех этих куч одну нашу кучу. Я сразу ее узнала, потому что из нее рукав Тасиного халата выглядывал – красивый, мягонький, с большими красными цветами. Мне так захотелось подержать его в руках, что я тихонечко потащила его из кучи, а там под халатом…

А там, под халатом был… мой Заяц!

Ну да, тот самый, который вместе со мной ездил к Тасе в ссылку в Кокчетав, а потом где-то потерялся.

Я его сразу… хвать! И быстренько на кухню, в уголок, где тетки мне на полу подстилочку постелили, чтобы я могла на ней спать. Мы с Зайцем залезли на нашу подстилочку и теткиным платком с головой укрылись. Будто бы мы понарошку спим.

Вот так мой Заяц со мной и остался. Теткам на это наплевать. У них и так работы много. Они целый день на каком-то Толчке толкутся, что-то там продают или покупают. А нас с Зайцем они оставляют здесь, в квартире, но не в кухне, где наша подстилочка, а на балконе.

На балконе сидеть на самом деле не так уже плохо.

Вся улица видна – только издали, с третьего этажа.

Правда, здесь ветер дует и дождь капает, и кушать хочется, и писать тоже. Но чтобы с балкона в уборную пробраться, нужно еще через комнату пробежать.

А в этой комнате…

Ш-ш-ш… я вам скажу по секрету… в этой комнате стоят… люди страшные, из костей сделанные!

Правда-правда! Большие и маленькие.

И еще отдельные головы, руки и ноги, и все из костей…

Все это тетка Арнаутова из какого-то ме-ди-цина притащила, еще до румын, когда была бомбежка. Про этот ме-ди-цин они всегда с теткой Федоренко ругаются:

«Вот ты, дура, мне говорила не нужно этот ме-ди-цин брать!»

«Дык никто ж его брать не хотел! Потому он тебе и достался».

«Потому, потому. Потому, что все они и-ди-ёты. Одна я умная. Взяла и грабанула эти скелеты, а теперь я за них деньги выручу!».

А я, если хотите знать, этих «скелетов» боюсь!

Они все время смеются и руки свои, из костей сделанные, протягивают. Особенно один длинный, возле двери. Я ни за что мимо него не пробегу, ни на кухню, ни пописать в уборную.

Вот поэтому тетки и оставляют меня на балконе.

Так им, они говорят, спокойнее.

Я не скушаю ничего и никакой другой пакости не сделаю.

Им и так хлопот со мной хватает.

Голову мне они опять ножницами остригли. Тапочки из тряпок пошили новые, вместо туфелек. Белочку с красного моего пальтишка спороли.

«Нечего жиденку в шубе на беличьем меху ходить! – говорят. – Такой мех, небось, денег стоит!»

А сегодня тетка Арнаутова уже окон-ча-тельно решила меня в «Куртю» отправить. Подумаешь, испугала!

Мне очень хочется в эту «Куртю».

Только теткам я этого не скажу, а то еще передумают и не отправят.

Но они не передумали…

В «Куртю» мы пошли втроем – тетка Федоренко, я и Заяц.

«Бери, бери, своего зайца! Он нам сто лет не нужен! Кто такое дерьмо купит!» — хихикала тетка Федоренко.

«И никакое он не дерьмо. Он мой Заяц, и он мне нужен!» — подумала я, но на всякий случай промолчала.

«Куртя», как оказалось, была далеко. Я устала и шла медленно. Тетка Федоренко всю дорогу тащила меня за руку, как на прицепе, и всю дорогу ругалась, думала, что это я нарочно медленно иду, потому что не хочу идти «туда, где всем жидам место».

Так мы шли и шли и наконец пришли.

Поднялись по ступенькам на крылечко и вошли в комнату, полную солдат.

Я на скамейку села.

А тетка Федоренко размотала свой теплый платок и стала что-то объяснять солдатам. Я из всего ее писка поняла только одно слово: «жиденок». Значит, она им что-то про меня пищала.

В это время один солдат с ружьем привел в комнату Тасю.

Тася сразу же подбежала ко мне и стала меня гладить. Гладит и гладит, как тогда в уборной на огороде, и плачет: «Девочка моя… Девочка моя…»

Тут тетка Федоренко тоже к нам подскочила и говорит: «Ну вот, Наталья, я ухожу. Дите вам оставляю. Здесь в узелке ее вещи: рубашка, трусы, полотенце. Мы не можем больше ее держать. Боимся».

Она застегнула пуговицы на своем толстом пальто, замотала обратно платок и пошла к двери.

Я обрадовалась. «Дите» она оставляет! Я остаюсь!

Но, кажется, я напрасно обрадовалась. Тася вдруг оторвалась от меня, побежала за теткой и уже у самой двери схватила ее за рукав.

«Постойте! Постойте! – закричала. – Вы не можете так уйти! Вы не можете бросить здесь ребенка! Мы же с вами договорились. Оставили вам вещи, деньги. И чего вы боитесь? Вам совершенно нечего бояться!»

Тетка хотела вырваться от Таси и стала орать: «Пустите меня! Пустите!»

Тася тоже орала, но только своими никому не понятными словами:

«Все офи-ци-ально. Про-ку-рор Атанасиу разрешил. Нет санк… Нет санк-ции… Нет санкции на арест ребенка!»

Так они орали друг на друга, а вокруг стояли солдаты и очень смеялись, потому что, правда, было смешно. Ужасно смешно. Я думала, они подерутся.

И Тася в конце концов стала побеждать. Она со своими непонятными словами всегда побеждает. Она даже папу победить может.

Но нет…

Тетка Федоренко, кажется, умеет орать громче Таси: «Да что вы заладили? Ребенок… ребенок… А этот ребенок, если хотите знать, жрет все подряд и пысает, где попало… Еще сакции какие-то выдумали… А на что нам ваши сакции? Мы их что, на Толчке продавать будем?»

Услышав про Толчок, Тася, наверное, поняла, что тетку Федоренко ей не победить, и выпустила ее рукав. Тетка обрадовалась и выскочила через дверь так быстро, что я, думаю, скатилась вниз головой с той лестнички, по которой мы с ней сюда поднимались. Жалко, что я не видела, как она шлепнулась.

Ну вот, все хорошо кончилось, я остаюсь.

Тася еще немножко постояла у двери.

А потом подняла с пола мой узелок, взяла меня за руку и пошла со мной вместе куда-то вверх по длинной лестнице.

Вместе с нами пошел и солдат с ружьем…

От Ролли: Старейший Вик

Одесса, 21 октября 1942 г., понедельник «Куртя-Марциалэ» 370 дней и ночей под страхом смерти

В тот день, когда тетка Федоренко оставила меня в «Курте» и солдат с ружьем пошел вместе с нами вверх по лестнице и завел нас в какую-то комнату, я очень удивилась.

Комната эта совсем не похожа была на комнату. Я таких комнат никогда в своей жизни не видела, потому что таких комнат вообще не бывает.

Эта комната была длинная-длинная, как колбаса. Такая длинная, что конца не видно и совершенно пустая, только кровать одна посредине стоит, большая с бомбочками, как в развалке на Софиевской у нашей Эмильки, которая теперь на полу лежит в черной луже.

Она, эта комната, очень мне не понравилась, и я даже не захотела в нее заходить, а осталась стоять у двери. Стою и стою. А в это время солдат с ружьем, который нас с Тасей сюда привел, вдруг взял и в эту самую дверь вышел. Закрыл ее хорошенечко за собой и даже стал там, с той стороны двери, ключом скрежетать.

Чего это он? Закрывает нас на замок, что ли?

Как же теперь мы отсюда выйдем?

Тася, наверное, заметила, что я удивилась, и стала мне объяснять.

«Комната эта, – говорит, – называется «камера». Так всегда называются комнаты в тюрьме, и их всегда закрывают на замок. Эта камера кажется тебе бесконечной просто потому, что здесь света мало. Лампочка слабая и грязная. Вот и все. И бояться не надо».

«Ну, ладно, – я согласилась, – пусть будет камера. Но почему солдаты не помыли лампочку, чтобы у этой камеры был конец? И где папа? Он же должен был быть здесь, в этой “Курте”»?»

«Папа здесь. Но он сидит в другой камере, на первом этаже. Завтра я попрошу солдата, и он отведет тебя к папе. Ты, наверное, хочешь кушать?

Но кушать мы с тобой будем тоже завтра. Завтра днем нам принесут чорбу – это такой суп. Очень вкусный. Тебе понравится. А сейчас нужно ложиться спать».

Тася сняла с меня мое красненькое пальтишко, с которого тетки белочку спороли, и повела меня в самый конец камеры, где была умывальная комната и много-много умывальников. Я никогда еще не видела так много умывальников и опять удивилась. Но Тася объяснила мне, что когда-то давно, когда еще не было румын, здесь была больница, и в этой камере было много кроватей, на которых лежали больные люди.

«А их тоже тогда закрывали на замок?» — спросила я.

Но тут Тася почему-то рассердилась, дернула меня больно за руку и как заорет: «Хва-тит! Хватит дурацких вопросов! Давай умывайся! Делай пи-пи и пошли спать»

Я испугалась и хотела уже начать плакать. Но Тася вдруг успокоилась, погладила меня по голове и говорит сладенько так, как Лиса Патрикеевна: «Ладно, Роллинька! Здесь вода холодная, но все равно нужно умыться. Хорошо, что Федоренко тебе полотенчико принесла и трусики. Завтра ты сможешь надеть чистенькие, а эти я здесь в умывалке под краном постираю».

Вода в умывальнике и правда была холоднючая, но я все-таки немножко потерла себе нос ладошкой, не хотела дальше злить Тасю, и мы с ней пошли залезать на кровать.

Залезать как раз было легко, потому что на этой кровати матраца нет, и одеяла нет, и подушек тоже, только доски. А на досках коричневая Тасина шубка лежит.

«Видишь, – говорит Тася, – добрые люди мою шубку из обезьянки сюда принесли. Мы теперь с тобой будем на ней спать. И все будет хорошо».

Я подумала, что, наверное, правда, все будет хорошо, потому что Тася всегда все знает, и, наверное, правда, нужно спать, чтобы скорее было завтра, когда я увижу папу и буду кушать эту самую вкусную чорбу. Я засунула нос в Тасину шубку, которая пахла нашим старым домом на Петра Великого, закрыла глаза и начала спать.

И тут… Слышу…

Кто-то тихонечко так ойкает: «Ой-й-й… Ой-й-й…»

И опять, как плачет: «Ой-й-й…»

Что это? Кто это? Страшно!

Я открываю глаза. Вижу: Тася тоже не спит.

«Не бойся, – говорит. – Ничего страшного нет. Ты видишь там, в дальнем углу, где темно, куча тряпок валяется? Да? Это не тряпки, это женщина в длинной юбке из лоскутков. Ее привезли из «Централа», и она уже сутки лежит там на полу и плачет. Я не могу ей помочь, потому что она цыганка, и я не знаю ее языка. Но ты не должна ее бояться – она очень хорошая и добрая, только, наверное, несчастная».

Ну, ладно… Цыганка… Добрая… Несчастная… Бояться не надо…

Я опять засовываю нос в шубу и закрываю глаза.

Но тут… Тут я уже окончательно проснулась и села на кровати.

Кто-то пищит. Сердито так: «пи-пи-пи-и-и…»

А из-под радиатора голова выглядывает, страшная с усами.

За головой вылезает… крыса. Большая серая с хвостом.

Тася тоже села на кровати и тоже, кажется, испугалась – поджала под себя ноги и обхватила их своими руками.

А крыса огляделась, пошмыгала несколько раз черным носом, подергала усами и быстро… тук… тук… тук… побежала по камере, туда, где куча тряпок, которая цыганка.

Тася, наверное, перестала бояться и стала меня уговаривать, чтобы я тоже не боялась. Тихонечко так уговаривает, наверное, чтобы крыса не услышала: «Ну что ты? Что ты всего боишься? Это же крыса. Просто крыса. Даже не крыса, а крыс. И я с ним, кстати, хорошо знакома. Его зовут Вик. Он живет за радиатором. Здесь не топят – радиаторы холодные, и он устроил там себе дом. Вик очень старый и умный, и он здесь предводитель всех крыс— Крысиный король. Ты знаешь, что у тебя сегодня день рожденья? Вот он и пришел, чтобы тебя поздравить».

Мне кажется, что Тася все-таки боится этого Вика, который пришел ко мне на день рожденья, потому что она все время плачет.

Я спрашиваю: «Тася, почему ты плачешь? Ты что боишься Вика?»

«Нет-нет, что ты, я его не боюсь. Просто мне жаль – он пришел к тебе в гости, а нам даже нечем его угостить».

Тут она перестала плакать и почему-то рассмеялась: «Ну вот, я рассказала тебе сказку про Крысиного короля. А теперь постарайся заснуть».

Трудно понять эту Тасю, когда она плачет, а когда смеется…

На следующее утро, когда я проснулась, Вика уже не было в камере.

Он залез в свой холодный дом, за радиатором. Цыганки тоже не было – ее уже увезли в какой-то «Централ». Только Тася, поджав ноги, сидела рядом со мной на кровати, как вчера вечером.

А потом открылась дверь, и вошел тот солдат, который раньше закрывал эту дверь на замок. Он дал Тасе… молоко. Настоящее молоко, в бутылке! И еще боль-шущ-ий-й кусок хлеба!

Солдат сказал: «Пентру фата!». Это значит: «Для девочки!»

А Тася сказала: «Мульцумеск! Мульцумеск фрумоз!»

Это значит: «Большое спасибо!»

От Ролли: За решеткой…

Одесса, ноябрь 1942 г. «Куртя-Марциалэ» 380 дней и ночей под страхом смерти

Ну вот, теперь я здесь уже все знаю.

Как, что здесь называется по-румынски. Кто, где здесь живет и кого как здесь зовут. И меня тоже все знают, где я живу и как меня зовут.

А если кто-нибудь чужой меня еще не знает и вдруг удивится и спросит, что эта девочка здесь в «Курте» делает, я ему сразу скажу по-румынски, как солдаты из гарды меня научили: «Папа – джос! Мама – сус!»

Это значит: папа – снизу, а мама – сверху.

Ну как бы папа мой сидит в камере на первом этаже, а мама – на втором.

Но когда эти, которые меня не знают, слышат, что папа снизу, а мама сверху, они почему-то начинают смеяться, как недорезанные, и уже не спрашивают, что я здесь делаю.

Солдаты из гарды – они очень добрые, и я их всех очень люблю. Они разрешают мне заходить к ним в гости погреться, а иногда и покушать их солдатскую чорбу, потому что эту нашу чорбу, которую Тася сказала, что вкусная, я терпеть не могу, она чем-то сильно пахнет.

А еще они учат меня в карты играть – в «свинью» и в «пьяницу», и стишки разные румынские рассказывают: «Кынд пысыка ной а каса… когда кошки нету дома… шоричи… это мыши, по-румынски, что-то там делают… ба маса… значит, на столе».

Но самое интересное, что папу перевели в другую камеру.

В ней сидит маленький старый старичок – Альберт.

Альберт и не еврей вовсе.

Он караим, как мой папа, и портной, храбрый портняжка. Ну вы знаете: «Когда я злой бываю, семерых мух убиваю».

Целый день он сидит за столом, у окна, и перешивает дядькам из офицерского корпуса вещи разные.

А мой папа теперь будет «чизмарь» – сапожник. Он будет прибивать солдатам железки на боканчи.

Я теперь все время торчу у папы. Здесь тепло и весело.

Дедушка Альберт меня очень любит.

Он рассказывает мне сказки и поет песенки, только я их не понимаю, потому что они на каком-то другом языке. И он даже сшил моему Зайцу настоящий военный мун-дир-р. Ну просто кофту такую зеленую.

А то Заяц ходил совсем голый, с хвостом и в оранжевых боканчах.

Альберт был очень доволен Зайцем и все время смеялся: «Знаешь, что, Валерика, – все здесь, в «Курте», зовут меня Валерика. – Этот твой Заяц в мундире и без штанов похож на… Ха-ха-ха! Этот твой Заяц похож на нашего капитана Габриловича! И хвост такой же, только с другой стороны».

Я тоже очень смеялась. Но, по правде сказать, никакого хвоста я у капитана Габриловича не видела. Я думаю, что дедушка Альберт про хвост просто выдумал. Он вообще много выдумывает.

Я думаю, что про семерых мух он тоже выдумал.

Как это он мог поймать целых семь мух?

Мухи – они же не воши. Их гораздо труднее поймать, потому что они летают.

Вот и папа так говорит: «Альберт слишком много выдумывает».

Это он, наверное, про ту сказку про свои сокровища, которую Альберт рассказывает солдатам из гарды и прокурорам из «паркета».

У дедушки Альберта больше сокровищ, чем у Кащея Бессмертного.

Ну, вы знаете, я вам уже рассказывала про то, как мы с Тасей ходили на Слободку и встретили там Кащея-Адвоката.

Только дедушка Альберт не лежал на своем сундуке, как тот Адвокат.

Его сокровища, ну, изумруды там всякие, алмазы и золотые слитки, были спрятаны где-то. И вот от всех этих сокровищ он, кажется, умер.

И теперь у меня нет дедушки Альберта.

И зачем только ему эти сокровища понадобились, ведь он не Кащей?

Папа теперь остался в подсобке один, и, чтобы ему не было скучно, нас с Тасей перевели к нему.

Здесь хорошо, тепло от маленькой круглой печки, которую папа топит черными кирпичиками из угля, которые мне «пентру фата» приносят солдаты, и есть окно с подоконником, на котором можно сидеть.

Я все время сижу на этом подоконнике и один раз даже увидела там муравья. Муравей был такой маленький и худенький, что я его пожалела и даже стишок про него придумала: «Муравей, муравей – он, бедняжка, был еврей».

Папе стишок не понравился.

А Тася так на меня рассердилась, что даже начала орать: «Не смей, слышишь! Не смей, повторять ЭТО!»

Ладно… Не буду…

Только чего орать?

И почему ей, Тасе, можно, а мне нельзя?

Она ведь тоже разные стишки придумывает про Вика, например, предводителя крыс, или про зайкин дом: «В лесу дремучем и густом построил зайка чудный дом. Дом в четыре этаже, вместо крыши, два гриба».

Тася мне даже нарисовала этот дом с красными мухоморами вместо крыши.

Правда, папе этот стишок тоже не понравился. Он сказал, что «с ар-хи…ар-хи-тек-турной точки зрения, два гриба не могут служить крышей дому». И что будет гораздо лучше, если этот дом будет «тесовый с очагом и обложен мягким мхом». Тогда я с папой согласилась: пусть дом будет с очагом.

Но про муравья-еврея я соглашаться не стала и обиделась.

Сижу на подоконнике и смотрю в окошко.

Это наше окошко, правда, закрыто решеткой, но мне и через решетку все видно. И садик офицерского корпуса видно, и кусты, и дорожки, и всех, кто там, по этим дорожкам ходит.

Вот и на этот раз я увидела…

По дорожке…

На пе-даль-ной машинке… едет девочка…

Такая, как я, но только красивая, в красном капоре!

Я давно знаю эту девочку – это дочка капитана Габриловича, у которого хвост не с стой стороны, и живет она со своей мамой в офицерском корпусе.

И она, наверное, меня тоже знает и, когда катается здесь на машинке, всегда поднимает свою голову в красном капоре и смотрит на мое окошко, и видит, как я сижу здесь на подоконнике за решеткой.

Я тоже смотрю на нее и жду, что когда-нибудь ей скучно станет играть одной и она вдруг помашет мне рукой и позовет в садик.

И я попрошу разрешения у солдат и выбегу в садик, и мы будем вместе играть и кататься на педальной машинке.

Но нет…

Девочка в красном капоре не хочет со мной играть.

Машинка проехала…

А я осталась, в камере, на подоконнике, за этой своей решеткой.

От Ролли: Ёлка в Тюрьме

Одесса, 25 декабря 1942 г., пятница «Куртя-Марциалэ» Более 400 дней и ночей под страхом смерти

Я видела, видела это сама, в окошко, через решетку.

Один мой знакомый солдат из гарды, Цыган-Бурьян, нес в офицерский корпус боль-шу-щую-ю Ёлку.

Это, наверное, для той девочки, в красном капоре, которая катается на педальной машинке и не хочет со мной играть.

Значит, у неё будет Ёлка. Сначала я хотела плакать.

Но потом оказалось, что плакать не нужно – у меня тоже будет Ёлка.

Бурьян отломил от той, большой Ёлки, одну маленькую веточку, поставил ее в бутылку от цуйки и принес мне. Он сказал, что сегодня Рождество, и у всех детей должна быть Ёлка.

Целый день я украшала Ёлку.

Папа нарисовал мне карандашом на краях румынской газеты машинки, а Тася – зайцев. Я их всех вырезала сапожными ножницами и наколола на Ёлку, прямо на иголки.

Чудесная получилась Ёлка!

А тут еще к нам в камеру посадили еще одного арестованного.

Его зовут локотинент Роман Чесниковский.

Он приехал из Бухареста и здесь у нас в городе что-то у кого-то украл.

Кажется, он украл завод, на котором делают спирт, и за это его к нам посадили вместе с его денщиком, дядькой таким старым, который все за него делает. Роман сам ничего не умеет: ни боканчи почистить, ни мундир свой военный надеть. Дядька не спит в нашей камере, он спит в большой Сабанской казарме. Там все солдаты из гарды спят, и там есть «попота», кухня такая, где варят чорбу для солдат, и еще другую чорбу для нас, и всякую вкуснятину для прокуроров. Вот эту вкуснятину дядька приносит Роману в серебряной кастрюльке из трех этажей. На первом этаже – суп, на втором – котлеты, а на самом верхнем, тоненьком таком этаже… пирожное.

Из этой замечательной кастрюльки и мне кой-чего иногда перепадает.

Сегодня днем мне как раз перепало… пи-рож-ное!

Ничего себе – Рождество!

Утром Ёлка, днем пирожное…

А вечером… вечером прискакала Женька Гидулянова и забрала меня из «Курти» к себе домой, в гости. Она сказала, что ей просто не-об-хо-димо на Рождество сделать какое-нибудь доброе дело, и сегодня я буду это ее «доброе дело».

Бурьян взял ружье и привел меня вместе с Тасей в комнату гарды.

Женька немножко поговорила с Тасей, а потом больно сжала мою ладошку и вывела меня на улицу, и я увидела… снег!

Утром, когда я выглядывала в окошко и видела, как Бурьян несет ёлку в офицерский корпус, снега еще не было, а теперь есть.

Белый-белый. На земле, на деревьях.

Падает большущими такими снежинками прямо на мой нос.

И пахнет. Вкусно, как пирожное, которое дал мне Роман.

И я вспомнила, как мы с Тасей тогда ходили на Слободку в гетто искать тетю Нору и Эрика. Вспомнила, как мы хотели слепить там Снежную Бабу, но потом испугались Кащея-Адвоката и не слепили. И очень мне захотелось сейчас же слепить эту Снежную Бабу.

Я немножко дернула Женьку за руку и говорю: «Тетя Женька…»

Ой, как она рассердилась!

Остановилась прямо посреди улицы и стала орать: «Какая я тебе Женька? Это мать твоя, бессовестная, называет меня Женька. Думает, что если она дочка доктора Тырмоса, так ей все позволено. Ты должна называть меня «тетя Евгения». Поняла?»

«Да поняла, поняла, – подумала я и говорю: Тетя Евгения, ты…»

Опять я сказала что-то не так, как надо. Женька снова остановилась и снова стала орать: «Ты мне еще будешь тыкать? Это мать твоя…»

Да знаю я, знаю уже, что это мать моя, бессовестная, думает, что если она дочка доктора… Но оказалось, что на этот раз мать моя думала, что если она адвокат, то она умеет воспитывать детей, а на самом деле ни черта она не умеет, и поэтому я такая невоспитанная получилась. И теперь она, Женька, будет меня учить, как нужно обращаться к старшим и как нужно говорить им «вы» и «пожалуйста».

А я уже ничего не хотела: ни обращаться к старшим, ни лепить Снежную Бабу, ни идти к Женьке в гости на Рождество. Я хотела вернуться домой, в «Куртю», и сказала об этом Женьке вежливо так, как она хотела: «Тетя Евгения, вы, пожалуйста, отведите меня обратно домой, в “Куртю-Марциалу”».

Женька опять, кажется, рассердилась, но орать почему-то не стала.

Сказала только: «Глупости! Не морочь мне голову!»

Сжала мою ладошку еще сильнее и потянула за собой.

Тянет и тянет. И трещит. Сегодня, трещит, Рождество, и нужно делать добрые дела, и быть хорошей девочкой, и любить всех, и особенно ее, добрую тетечку Евгению, и еще, и еще, и вообще мы уже пришли, и вот, через дорогу, ее дом.

Мы перешли дорогу и зашли в этот ее дом, сначала в подъезд, а потом в комнату. Здесь тепло-о и пахнет вкусно-о, компотом, что ли?

Женька раздела меня, ну, совсем раздела, поставила посреди комнаты в большое корыто и давай тереть. Мочалкой с мылом. Мочалка колется, мыло в глаза лезет, я плачу, а она «хоть бы хны», как папа говорит.

Трет себе и трет и поливает мне на голову горячую воду из чайника, и сама с собой разговаривает: «Ужас! Ужас! Такого ужаса я никогда еще в своей жизни не видела!»

Это потому, что от меня вода в корыте стала вся черная, и, может быть, еще из-за вшей. Про вшей она тоже сильно ругалась.

А потом надела на меня свою большущую теплую рубашку, закатала рукава и повела в другую комнату, где стоит стол со всякой непонятной едой и гости сидят – тетки старые толстые и один дядька.

Женька стала им про меня все объяснять: про доброе дело и про «Куртю-Марциалу», и про мать мою, бессовестную, которая думает, что она дочка доктора Тырмоса и адвокат, и про отца моего, который инженер, но, кажется, ничего такого плохого про себя не думает. Говорит и говорит, и после каждого слова добавляет: «Ну, вы понимаете…»

Что такое они должны были понимать, я так и не поняла.

Но они, наверное, поняли, потому что стали ахать и охать: «Ах, Женечка… Ох, Женечка… Какая же вы все-таки…»

Долго так охали, что я уже думала, что они до самого конца будут охать и никогда кушать не начнут. Но они все-таки в конце концов наохались и начали кушать все это вкусное и непонятное, что было на столе, и я вместе с ними тоже начала кушать. Все подряд.

Сначала я кушала зернышки такие с орехами и с маком – кутья называется.

А потом компот – узвар называется.

А потом опять зернышки.

А потом опять узвар. И опять узвар.

А потом все гости наелись и ушли, а мы пошли спать на Женькину кровать.

И тут у меня начал болеть живот.

От этой кутьи и от узвара тоже.

Болит и болит. И я не сплю.

И ойкаю: «О-о-ой! О-о-ой!»

Громко так, чтобы Женька услышала и поскорее отвела меня в «Куртю».

Женька, конечно, слышит, как я ойкаю, и тоже не спит и очень даже сердится, и уже не хочет делать никакие добрые дела.

«Вот, – говорит, – делай добрые дела!»

Ну и ладно… Очень мне ее добрые дела нужны!

Утром Женька отвела меня в «Куртю».

Домой…

Событие шестое: Памятник Истории

Одесса, февраль 1943 г. Более 470 дней и ночей под страхом смерти

Еще три месяца назад, 19 ноября 1942 года, в мире произошло одно из тех знаковых событий, которые заставляют Великий Маятник Истории качнуться в другую сторону.

Этим событием стало начало наступательной операции советских войск под Сталинградом. План операции, получивший весьма символическое название – «Уран», был основан на абсолютной тактической внезапности и странным образом нацелен не на рвущуюся к Сталинграду основную группировку германских войск, а на фланги, почти не принимавшие участия в боях.

В этом, фактически, и заключался секрет успеха этой операции – быстрый разгром флангов давал возможность замкнуть кольцо вокруг основной группировки и уничтожить ее.

Операция готовилась тщательно. День и ночь по новым, проложенным в бескрайной калмыцкой степи железнодорожным линиям к осажденному Сталинграду шли свежие войска, шла новая техника.

План был рискованным, многообещающим, особенно потому, что на флангах стояли недавно прибывшие «на подмогу союзникам» две румынские армии – малочисленные, плохо экипированные и не очень хорошо понимавшие, каким таким чертом-дракулом их занесло сюда, к берегам Волги, за две тысячи километров от родной «Романия Марэ».

На северном фланге «держала фронт» более крупная 3-я королевская румынская армия, численностью в 143 тысячи человек, под командованием генерала Петре Думитреску, а на южном – 4-я, около 75 тысяч, под командованием генерала Константина Константинеску.

Так, по иронии судьбы, именно румынам пришлось испытать на себе всю ярость «русского медведя», жаждущего отмщения и получившего наконец эту долгожданную возможность.

19 ноября 1942 года, в 7 часов и 30 минут утра, в белое, как молоко, небо врезались оранжевые стрелы «катюш». Удар был такой силы, что даже бетонные бункеры не устояли. А когда закончился этот ураганный огонь, оставшиеся в живых услышали мерное урчание… тяжелых советских танков.

Нет, румынам, конечно, не позавидуешь!

Обе румынские королевские армии бежали, обгоняя собственный визг.

Вся калмыцкая степь по пути их безумного бегства была усеяна трупами.

Как трупы, стояли по перелескам обгорелые румынские пушки-колотушки, не способные и в нормальном своем состоянии причинить какой-нибудь вред советским танкам. А по оврагам бродили лошади-доходяги, все тащившие за собой покореженные военные каруцы.

Главный румынский штаб был покинут с такой поспешностью, что на вешалках все еще оставались офицерские шинели, а на столах – груды секретных документов.

Те, кто не успел убежать, сдавались в плен. Просто поднимали руки и кричали: «Гитлер капут! Антонеску капут!»

Пленных собирали в колонны и отправляли в тыл. Но, по правде сказать, многих все-таки расстреливали, видимо, не могли устоять – накипело!

За четыре дня обе румынские армии, «державшие фронт» на флангах, были полностью уничтожены.

И уже 23 ноября передовые части советского Юго-Западного встретились с танками Сталинградского и замкнули кольцо вокруг основной группировки германских войск. В кольце оказалась прославленная 6-я немецкая армия и большая часть 4-й танковой, общей численностью в 330 тысяч человек.

А 2 февраля 1943-го Сталинградская битва была окончена.

Бóльшая часть германских войск была уничтожена, а оставшиеся в живых сдались в плен. Вместе с ними позорно поднял руки и один из лучших военачальников Гитлера, генерал-фельдмаршал Паулюс.

И мир вдруг понял, что произошло что-то огромное судьбоносное, что это не просто одна случайная победа «русского медведя», нет – это Великий Маятник Истории уже качнулся в другую сторону.

Потери гитлеровцев были огромными: две тысячи танков, три тысячи самолетов, десять тысяч орудий и около миллиона человек, сложивших головы во имя преступных целей своих безумных вождей.

Среди погибших были и 158 850 румынских солдат и офицеров. Все они остались лежать непогребенными на мерзлой земле в бескрайних просторах калмыцких степей.

Эта цифра, может быть, кажется не такой уж значительной на фоне общих потерь этой войны, но если добавить к ней еще и те 30 тысяч, которые сдались в плен, то окажется, что румыны потеряли 87 % войск.

До Бухареста сумела добраться лишь горсточка «героев Сталинграда», и среди них, на удивление, два командующих королевскими армиями – генералы Петре Думитреску и Константин Константинеску.

Оба эти уже не молодые, шестидесятилетние, генералы пережили войну.

Правда, генерал Константинеску после трагедии Сталинграда был отправлен в отставку, а вот генерал Думитреску, который первым принял на себя удар «медведя», продолжал воевать и даже в конце войны успел повернуть оружие и сражаться плечом к плечу с тем же самым «медведем» против «немецких камарадов».

Поражение гитлеровцев под Сталинградом потрясло весь мир и повергло в ужас Германию и ее союзников.

Никогда прежде за всю человеческую историю не было столь страшной одновременной гибели такого огромного числа солдат. Никогда прежде за всю человеческую историю не сдавалась в плен целая многотысячная армия во главе с генерал-фельдмаршалом.

Гитлер впал в тяжелую депрессию.

У него начались спазмы в желудке и тяжелые головные боли, заставлявшие его глотать ежедневно более 30 различных пилюль шарлатана Морелля.

Генерал Гейнц Гудериан, который не видел фюрера с декабря 1942-го, вспоминает, что феврале 1943-го перед ним уже был совершенно другой человек: «…его левая рука дрожала, спина горбилась, остановившийся взгляд, на щеках красные пятна… он был подвержен вспышкам гнева и, как следствие, принимал необдуманные решения…»[17]

Несмотря на то что масштабы «Сталинграда» тщательно скрывались, вся страна переживала эту катастрофу, говорила и думала только об этой катастрофе.

Сотни тысяч семей не знали, какая судьба постигла отцов их и сыновей, и эта неизвестность была хуже всего, была ужаснее самой ужасной правды.

Волна слухов захлестнула Германию и достигла таких гигантских размеров, что буквально парализовала страну.

Нужно было вернуть население к действительности, и Гитлер, видимо, по совету психологов, объявил… траур.

Траур по погибшим «героям Сталинграда».

По «погибшим героям» траур во время войны обычно не объявляют.

Герои на то и герои, чтобы «геройски погибать».

Недаром французы говорят: «A la guerre, come a la guerre» – «На войне как на войне».

Но на этот раз траур все-таки объявили.

Расчет был прост: поплачут, и за работу!

Траур продолжался три дня. Три дня закрыты были кино, театры и рестораны. Три дня почти непрерывно звонили колокола…

Говорят, что Гитлер и сам был в глубоком трауре.

Ну конечно, Гитлер был в трауре. Он скорбел, но… простите… не по «героям Сталинграда». Он скорбел по своей погибшей мечте, по померкшей славе своей непобедимой армии.

А еще он скорбел по фельдмаршалу Паулюсу.

Да-да, по живому фельдмаршалу Паулюсу, который позорно сдался в плен, вместо того, чтоб хотя бы из любви к нему, фюреру, застрелиться.

Гитлер так сильно скорбел, что буквально впал в ступор…

А вот Антонеску даже не пробовал выглядеть скорбящим.

По ком, скажите на милость, он должен был скорбеть?

По немцам? По фельдмаршалу Паулюсу?

Да ведь этот, с позволения сказать, фельдмаршал и пальцем не пошевельнул, когда большевистские танки крошили румынских солдат!

И если Гитлер после Сталинграда впал в ступор, то Антонеску обуяла какая-то невероятная жажда деятельности.

Главным ее направлением была попытка как можно скорее… лучше всего немедленно!.. отшпилиться от этого ненормального фюрера, который явно проиграл войну, и перейти на сторону победителей.

Каких победителей?

А вот это как раз и не важно!

Это могут быть и западные державы, а может быть и… Россия.

Ну да, большевистская Россия.

И даже конкретно, Сталин! А почему бы и нет?

Прежде всего по приказу Антонеску «милый друг» Михай, через своих эмиссаров в Швейцарии, Португалии, Испании, Турции, Швеции, проводит зондаж возможности заключения сепаратного мира с Англией и США. Тогда же и с теми же предложениями он обращается в Ватикан, используя для этой цели свои личные отношения с папским нунцием монсеньором Андреа Кассуло.

Зондаж был настолько торопливым и грубым, что немедленно стал притчей во языцех во всех столицах мира.

Американская газета «Chicago Dayly News» от 23 июля 1943-го совершенно открыто сообщала, что «правительство Антонеску… обращалось к папскому нунцию в Бухаресте с просьбой информировать американских и английских дипломатов о мирных предложениях Румынии».

И этим дело не кончилось.

Говорят, что Михай инкогнито ездил в Рим и там, встретившись тайно с папой Пием XII, предложил святому отцу чисто торгашескую сделку: в обмен на помощь в заключении сепаратного мира обращение всей православной части румынского народа, около 12 миллионов «заблудших душ», в католичество.

Предложение было, конечно, заманчивым, но святой отец, видимо, его не принял. Зато об этих «оригинальных румынских идеях» узнали в Берлине и в Москве. И нужно прямо сказать, что они не понравились ни Гитлеру, ни Сталину.

Гитлер, считая виновником всего происшедшего Михая, потребовал от Антонеску уволить «изменника», но тот, как и следовало ожидать, отказался.

А Сталин?

А Сталин, как всегда, начал действовать…

Не ожидая, пока не в меру прыткие румыны с помощью папы Пия XII или без него заключат сепаратный мир с западными союзниками, Сталин предложил Антонеску начать переговоры.

Где и как эти переговоры проходили, кто в них участвовал и чем это все закончилось, мы вам, конечно, расскажем.

Но пока отметим, что сам факт проведения переговоров изменил отношение Антонеску к живым и мертвым евреям.

«Красная Собака» конечно же не дурак, а юрист-международник Михай тем более, и оба они понимают, что теперь нужно приложить все усилия, чтобы обезопасить себя от всех возможных «неприятностей» и, в частности, уничтожить улики преступлений. Речь идет в первую очередь о расстрельных приказах и расстрельных вердиктах, о жидовских гетто и лагерях смерти, о тюрьмах, захоронениях и прочее, и прочее…

Или, если пользоваться одесским жаргоном, следовало «навести марафет».

Всех потенциальных «марафетчиков» немедленно вызвали в Бухарест.

Наводим «марафет»!

Из Одессы в Бухарест отправился губернатор Транснистрии Алексяну со свитой, в числе которой был и председатель «Куртя-Марциалэ» полковник Читатэ.

Полковник Читатэ получил от «Красной Собаки» приказ уничтожить все документы Военного Трибунала и, по возможности, очистить тюрьму от «нежелательных элементов». А еще ему было сказано, что он, как человек, скомпрометировавший себя большим количеством смертных приговоров, в ближайшее время уйдет в отставку, и вместо него председателем Трибунала станет полковник Велчью.

Читатэ вернулся в Одессу в боевом настроении, и Трибунал почти прекратил свою работу. Все судьи, секретари и следователи наводили «марафет».

Большую часть документов уничтожили, большую часть заключенных отправили в «Централ», а всех прокурорских жен – на родину.

Заменили солдат, несущих охрану: старых, вместе со старым начальником, угнали на фронт, куда-то в район Кавказа, а новых, вместе с новым начальником, откуда-то пригнали.

Новый начальник – длинный и тощий локотинент, получивший, как видно, соответствующие инструкции, взялся за дело серьезно.

В первый же день он обошел все камеры тюремного корпуса и, оказавшись в подсобке «чизмаря», был возмущен.

Почему двери камеры не запираются?

Почему здесь вместе с мужчинами находится женщина и ребенок?

И вообще, почему ребенок?

По-че-му ребенок?

Почему ребенок в тюрьме Военного Трибунала?

Тася и Ролли забились в дальний угол и, казалось, пытались исчезнуть, втиснуться в стену.

Изя стоял перед локотинентом навытяжку и в полной беспомощности молчал. А локотинент, между тем, продолжал бесноваться и даже несколько раз двинул его кулаком по лицу.

И посыпались приказы: двери камеры запереть, «чизмаря» отправить на уборку помещений и вообще прекратить безобразие. Что касается женщины и ребенка, то он сам обратится к прокурору и их немедленно отправят в «Централ». И конец! «Гата!»

Всю ночь Изя и Тася не спали, и Ролли сквозь сон слышала их приглушенный шепот: «Да…Нет… Атанасиу… Тайник… Опасно… И Альберт… Альберт…»

Речь шла о том тайнике, который, если вы помните, сделал Изя в квартире Норы еще в ноябре 1941-го. Если они смогли бы достать спрятанные в нем драгоценности и отдать их капитану Атанасиу, то кто знает…

Правда, времени у них мало и неизвестно, в сохранности ли тайник.

И неизвестно, захочет ли Атанасиу ввязываться в это дело.

Да и сможет ли он им помочь?

А еще их преследовала тень бедного Альберта, который при аналогичных обстоятельствах расстался с жизнью.

Промучившись всю ночь, они так ничего не решили. А утром Изю вместе с другими арестованными погнали на уборку офицерского корпуса и приказали вымыть пол в приватной комнате секретаря «паркета» подполковника Былку.

Изя нерешительно постучал в дверь и, получив разрешение, вошел в спальню привилегированного офицера. В этот ранний час Былку только проснулся. Он сидел в кровати в яркой шелковой пижаме и опираясь на ворох белоснежных подушек, пил принесенный ему денщиком кофе.

Увидев Изю с помойным ведром и шваброй, он был удивлен и даже несколько смущен этой необычной ситуацией. Он ведь не раз при жизни Альберта бывал в подсобке и подолгу с интересом беседовал с Изей о музыке, живописи, архитектуре. Очевидно было, что этот заключенный еврей вызывает его интерес и уважение.

Изя взялся за мойку пола, а Былку, чтобы скрыть смущение, решил завязать с ним разговор и не нашел ничего лучшего, как спросить его о национальности.

«Домнуле инженер, – сказал он, – ну когда наконец решится ваше дело и будет установлено точно, кто вы, еврей или караим?»

Услышав вопрос, Изя остолбенел. Остолбенел в буквальном смысле этого слова: застыл посреди комнаты с мокрой тряпкой в руке.

Прошло, наверное, несколько минут, с тряпки капала грязная вода и на паркетном полу уже образовалась большая лужа, когда он сумел выдавить из себя привычную фразу: «Sunt Karaim!» – «Я есть караим!»

Былку, конечно, понял, насколько он испугал Изю, и поспешил успокоить его:

«Что касается меня, то мне это совершенно безразлично. Вы интеллигентный человек и мне этого достаточно. У нас в Бухаресте много евреев, и у меня среди них есть друзья. Мне было очень интересно беседовать с Вами и жаль, что сегодня это уже невозможно».

Инцидент, как будто бы, был исчерпан.

Изя домыл пол и вернулся в камеру. Он был бледен и с трудом мог рассказать Тасе о происшедшем.

Разговор с Былку, видимо, стал последней каплей…

Тася решилась рассказать Атанасиу о тайнике и во время вечерней переклички попросила солдата гарды передать капитану, что у нее есть важное сообщение.

Прошла еще одна ночь.

А утром Тасю вызвали на допрос, но не к Атанасиу, а к Ионеску.

Ионеску был с Тасей корректен, как всегда.

«Домна Натали, – сказал, – мы долго закрывали глаза на ваше незаконное пребывание в мужской камере. Но теперь ситуация изменилась. Мы получили приказ очистить тюрьму от всех нежелательных элементов. И это касается в первую очередь вашей семьи, тем более, что дело ваше уже закрыто. И вы и ваш муж, оба, признаны евреями и будете отправлены в «Централ» – в ближайшие дни за вами прибудет машина. А ребенок пока останется здесь. Мы о нем позаботимся».

Услышав, что о ребенке «позаботятся», Тася, вопреки своим принципам, разрыдалась и стала взывать к «доброму сердцу» домнуле прокурора.

Но Ионеску прервал ее на полуслове: «Вы напрасно плачете, домна Натали, и напрасно апеллируете ко мне. Это не в моей компетенции. Вы же профессиональный юрист и должны понимать: детям не место в тюрьме! Это не гуманно! Вашего ребенка отправят туда, где ему будет хорошо. В детский дом, в Березовку».

Тася пыталась еще что-то такое объяснять, о чем-то просить.

«Вы отправляете моего ребенка на смерть!» — кричала.

Но Ионеску уже вызвал конвой, и ее отвели в камеру.

Прошел час, а может быть, два или три.

От Атанасиу не было вестей.

В обед им принесли из Сабанских казарм обычную «чорбу», но ни Тася, ни Изя к еде не притронулись.

Наконец, около трех часов дня, когда за окном уже начала сгущаться февральская мгла, в камеру неожиданно вошел солдат и объявил, что капитан Атанасиу вызывает Тасю на допрос.

Таси не было около часа.

Все это время Изя играл с Ролли в «крестики и нолики», но мысли его были там, в кабинете Атанасиу: «Только бы он согласился… Только бы он согласился…».

Но вот заскрежетал замок, в дверях показалась Тася и прямо с порога крикнула: «Он согласился!»

А потом они долго сидели рядышком на оставленном им в наследство Альбертом настиле из досок, и Тася жарким шепотом рассказывала Изе подробности встречи с Атанасиу.

Подробности вкратце сводились к следующему.

Тасе удалось убедить Атанасиу в реальности существования тайника и огромной ценности его содержимого. Взамен на получение всего этого «содержимого» он готов попробовать спасти их, всех троих. Особенно он напирал на слово: «попробую». Не «спасу», а «попробую спасти».

И никаких гарантий. Вам, сказал он, придется положиться на меня, как и я, впрочем, полагаюсь на вас. И действовать нужно быстро, поскольку мальчишка – «пуштуле», сказал он, имея в виду Ионеску, уже закрыл дело и с минуты на минуту может прибыть грузовик из «Централа».

Так что уже завтра утром на Изю наденут наручники, и конвойный выведет его через тюремный двор на улицу. Там его будет ждать личное авто Атанасиу, и он вместе с конвойным поместится на заднем сиденье. Через минуту из парадных дверей выйдет сам военный прокурор. Он сядет рядом с водителем и, не обращая внимания на Изю, прикажет ехать на Софиевскую, 17, в дом, где когда-то жила Нора.

Там, на месте, они постараются выяснить, кто живет сегодня в квартире Норы и как можно добраться до тайника. А дальше он уже будет решать сам, что можно сделать.

Ну вот и все. Теперь остается только надеяться на Бога.

Блеск золота

На следующее утро все произошло именно так, как планировал Атанасиу.

Вместе с военным прокурором Изя поехал на Софиевскую, и вот он, наконец, этот знакомый двор, запущен он, правда, невероятно, но слева в полной сохранности старый мраморный колодец, а справа флигель и вход на лестницу, которая ведет в квартиру Норы.

Атанасиу приказывает конвойному снять наручники с арестованного и занять пост у входа на лестницу. Солдат удивлен, но выполняет приказание.

А сами они поднимаются по этой когда-то шикарной мраморной лестнице на второй этаж.

Но что это? Дверь в нужную им квартиру приоткрыта…

О боже! Во что превратилась гостиная Норы?

Комната совершенно пуста, ни мебели, ни картин, ни ковров. Стекла выбиты, пол завален мусором, а со стен свисают клочья дорогих тисненых обоев.

Изя понял: обои содраны – значит, тайник обнаружен и все драгоценности пропали. В ужасе он бросился в спальню: та же картина – мусор и сорванные обои…

Уже ни на что не надеясь, Изя обводит глазами пустую комнату, стараясь восстановить в памяти место, где стояла кровать, над которой он выдолбил в стене тайник. И вдруг…

И вдруг он видит слева от двери на грязной, лишенной обоев стене четко очерченный, совершенно правильный круг. Тот самый круг, который он, прежде чем долбить эту стену, очертил своей профессиональной рукой.

Вы, конечно, уже догадались, что это был контур задраенного мелом тайника, чудом не обнаруженного и не вскрытого.

Не помня себя, Изя крикнул Атанасиу по-русски: «Закройте дверь!»

Военный прокурор, видимо, понял приказ арестованного и поспешил его выполнить. Он плотно прикрыл дверь, прислонился к ней спиной и для надежности вынул из кобуры пистолет.

А Изя достал специально захваченный им из «Куртя» сапожный молоточек и стал отбивать им мел. Куски затвердевшего мела со стуком падали на пол, и вскоре обнажился тайник, а в нем заполненные драгоценностями серенькие полотняные мешочки. Изя вынул их один за другим, сложил на полу у стены и отошел в сторонку, как бы приглашая Атанасиу получить все обещанное в целости и сохранности.

Атанасиу подогнул полу своей прокурорской шинели, сел на загаженный пол и, расчистив от мусора небольшое пространство, стал высыпать на него драгоценности.

Все богатство доктора Иосифа Тырмоса: золотые монеты и брильянтовые кольца, тяжеленные цепи и огромные луковицы золотых карманных часов, старинные браслеты и инкрустированные золотом портсигары – странно блестели посреди нечистот и мусора.

Атанасиу, казалось, забыл, где он находится, и потерял счет времени. Он перебирал эти блестящие безделушки, рассматривал каждую из них, поднося ее к самым, видимо, близоруким глазам, и зачем-то раскладывал на две неравные кучки.

Изя стоял у окна и смотрел, как знакомая вам уже дворничиха Павлова сгребает деревянной лопатой снег. Он боялся дышать, боялся неловким движением или звуком нарушить «транс» военного прокурора.

Ситуация была крайне опасной. Известная своим любопытством Павлова могла вдруг решить «проверить, что происходит на вверенном ей объекте», солдат, стоящий у входа на лестницу, мог тоже в любой момент захотеть узнать, не убил ли военного прокурора «опасный преступник», с которого сняли наручники.

Да и сам Атанасиу вполне мог воспользоваться своим уже вынутым из кобуры пистолетом и пристрелить этого «опасного преступника», скажем, при попытке к бегству. А Тасе он мог бы потом объяснить, что тайник был пуст, а Изя сбежал, бросив на произвол судьбы жену и ребенка. Впрочем, он мог бы и ничего не объяснять, он мог бы просто забыть о Тасе – ее все равно не сегодня-завтра отправят в «Централ»…

Так думал Изя, и перед его мысленным взором уже маячит тень бедного Альберта, смерть которого тоже была связана с золотом и брильянтами.

Но тут Атанасиу стряхнул с себя наваждение, уложил все драгоценности из собранной им большей кучки в портфель и, встав наконец с загаженного пола, кивнул Изе на меньшую кучку и сказал ту самую фразу, которую обычно говорили солдаты гарды, принося кусок мамалыги: «Pentru Fata!» – «Для девочки!»

Изя в тот миг даже не очень понял, что произошло. Почти не глядя на так неожиданно свалившееся богатство, он рассовал оставшиеся на полу драгоценности по карманам и вслед за Атанасиу почти скатился по мраморной лестнице во двор.

У входа на лестницу по стойке «смирно» стоял солдат. Он вновь надел на Изю наручники, и они, провожаемые любопытным взглядом дворничихи Павловой, которая, видимо, не узнала Изю, втиснулись в ожидавшее их авто. Дорога прошла в молчании – Атанасиу не произнес ни слова и ни разу не обернулся на арестованного. А когда машина остановилась у главного входа в здание Трибунала, он так же молча выскочил и, взбежав по лестничке, скрылся в дверях.

Машина въехала на тюремный двор. Конвойный высадил Изю, отвел его в камеру и только там снял с него наручники.

Теперь им оставалось только ждать…

«Ordin de Libertate»

Прошел день, и два, и три…

От Атанасиу не было вестей.

Правда и в «Централ» их почему-то не отправляли.

И только на четвертый день во время утренней переклички, когда Тася и Изя стояли навытяжку перед новым солдатом гарды, в камеру неожиданно вошел Ионеску.

Так уж было заведено здесь, в «Куртя-Марциалэ» – если возникала необходимость объявить арестованному приговор, то во время утренней переклички в камеру входил офицер с официальным бланком в руках.

Бланки, видимо, во избежание ошибок, были разного цвета, и арестованные обычно, еще до объявления приговора, по цвету бланка знали свою судьбу.

Голубой бланк – отправка в «Централ» и смерть.

Оранжевый – свобода и жизнь.

Был еще, кажется, белый бланк, но мы не можем вспомнить его значение, а спросить, как вы понимаете, уже не у кого…

У Ионеску в руках в то утро, на удивление, было несколько оранжевых бланков.

Неужели свобода?

Ионеску был явно не в духе, он сделал знак солдату прекратить перекличку и обратился к Изе: «Домнуле инженер, вы знаете, что следствие по вашему делу завершено и дело закрыто. Закрыто, – он сделал красноречивую паузу, – за отсутствием улик. Вы признаны караимом и можете быть свободны.

Вы, домна Натали» — обратился он к Тасе, – тоже можете быть свободны. Подозрение по поводу вашей еврейской национальности не подтвердилось. Но вам еще придется вернуться к нам на суд по вопросу взятки, которую вы пытались всучить должностному лицу – комиссару Кардашеву из сигуранцы».

Закончив эту, видимо, трудную для него тираду, Ионеску ткнул каждому из них оранжевый листок, и, резко повернувшись на каблуках, выскочил из камеры.

За ним поспешили не закончившие перекличку солдаты гарды.

Изя и Тася остались одни.

Да, конечно, еще и Ролли, которая все это время сидела на подоконнике и, раскрыв широко глаза, наблюдала за происходящим.

Оранжевый листок – «Ordin de Libertate»!

Они были в шоке.

Ну вот, капитан Атанасиу выполнил свое обещание и спас их от «Централа».

Но свобода?

Этого они не ожидали!

Какая может быть «свобода» в их положении?

У них ведь нет ни документов, ни пристанища, ни даже подходящей одежды.

Как только они выйдут из ворот «Куртя-Марциалэ», их остановит первый патруль.

Видимо, прокурор просто решил избавиться от них, выбросить всю эту надоевшую ему жидовскую семейку из тюрьмы и снять с себя ответственность за их дальнейшую судьбу.

Ролли тоже каким-то образом из нескольких долетевших до нее фраз поняла, что им нужно уходить из «Куртя». Она сидела на этом ставшим родным подоконнике тюремного окна и, прижимая к себе Зайца, горько плакала. На этот раз, против обыкновения, ни мать, ни отец ее не успокаивали.

А Тася, между тем, уже стала собираться.

Пока она уходит одна.

Позаимствовав у Изи несколько вещей из одежды: грязный, но теплый ватник и вполне еще приличные ботинки – у них был один и тот же размер обуви, – она отправилась искать какое-нибудь пристанище.

К вечеру она уже снова была в тюрьме. Принесла немного еды и кое-какую одежду. Как оказалось, ей удалось снять комнату здесь, неподалеку, на Успенской, у двух очаровательных, по словам Таси, бабушек – Лидии Александровны и Александры Александровны.

«Вот увидишь, – сказала она Ролли, – они тебе понравятся, тем более, что у них есть два кота или даже, может быть, две кошки, я как-то не успела поинтересоваться».

Услышав последние слова Таси, Изя вдруг возмутился: «Ну Тася, – сказал он сердито, – я от тебя этого не ожидал! Как ты могла так поступить? Как ты могла не поинтересоваться, кто они? Кошки или, все же, коты?»

Ролли сначала не поняла, шутит папа или действительно сердится. Но когда родители рассмеялись, она тоже, впервые за много месяцев, рассмеялась и позабыла немного о том, что они уходят из «Куртя».

А уходить нужно было немедленно, чтобы успеть добраться до дома бабушек.

Так, темным февральским вечером, после пяти месяцев пребывания в транзитной тюрьме Румынского Военного Трибунала они в последний раз прошли через гарду и, бросив прощальный взгляд на темные окна тюремного корпуса… вышли из «Куртя-Марциалэ».

От Ролли: До свиданья, «Куртя»!

Одесса, февраль 1943 г. Более 470 дней и ночей под страхом смерти

Папа теперь уже совершенно не хочет со мной играть, ни в «свинью», ни в «крестики и нолики». Тася говорит, что у него «настроение».

«Настроение» началось с того, что все наши солдаты из гарды уехали куда-то на фронт. Вьеру-Канешно и Цыган-Бурьян очень не хотели уезжать. Они пришли к нам прощаться и принесли мне в подарок маленькую целлулоидную куколку.

Вьеру сказал, что он купил ее в той будке, которая на углу, по дороге в казарму, где он папиросы покупает, и что куколку зовут «Папуша». По-нашему это будет вроде как «Кукурузинка», потому, что она очень маленькая.

И еще он сказал, чтобы я его не забывала. А я и не забываю.

Мне все равно теперь делать нечего. Я теперь просто так сижу себе на своем подоконнике и смотрю чрез решетку во двор. Но и там, во дворе, тоже нет ничего интересного. Девочка в красном капоре вместе со своей мамой уехала домой в Бухарест, и никто там больше на педальной машинке не катается.

Вместо Вьеру и Бурьяна нам прислали новых солдат и даже одного нового начальника. Но они все какие-то злые, особенно начальник. Он всю нашу камеру обсмотрел и как начал на папу ругаться. А потом даже стукнул его по лицу. Но папа сказал, что ему совсем не больно и что начальник просто пошутил.

Ладно, пошутил…

Но мне все равно не нравится, когда моего папу по лицу стукают.

А еще этот новый приказал, чтобы нашу камеру закрыли на замок. Так что я уже не могу здесь везде бегать, и к нам тоже в гости никто не приходит.

Правда, дяденька Зембряну все-таки один раз приходил и рассказывал, что у него дома, в Тимишоре, родилась маленькая девочка и что он ее назвал моим именем: «Валерика». Только жалко, что он не может туда поехать и на нее посмотреть, потому что теперь никому в отпуск уезжать не разрешается.

Он, Зембряну, вообще в этот раз пришел в гости к папе. Сел возле него на сапожный стульчик и снял с ноги одну туфлю, чтобы папа вроде как ее починил. Но я вам правду скажу, починять ее совершенно не нужно было, потому что туфли у дяденьки Зембряну чистые, не то что боканчи у солдат.

Но папа все равно надел эти туфли на свою сапожную лапку и стал, так иногда, молоточком ее по подошве бацать. А дяденька Зембряну как сел возле него, так и сидит, в одной туфле и в одном носке, и что-то долго так говорит ему по-русски. Говорит и говорит. А что говорит, не слышно, потому что я далеко от них сижу, на подоконнике.

Только слышу, что он говорит вроде «Сталин», а потом еще говорит вроде «град». Тася тоже, наверное, слышит – она ближе сидит, на кровати, кофту свою разорванную зашивает. Слышит, слышит. Я же вижу, как она каждый раз подпрыгивает. Но почему-то не вмешивается и не орет. Хотя это слово «Сталин» она никому не разрешает говорить, ни мне, ни папе, ни даже дедушке Альберту, когда он еще с нами в камере жил.

Когда я один раз стишок из «Мурзилки» стала рассказывать, ну, вы знаете: «Поет ашуг: нам Сталин друг!», так она так раскачегарилась, что я думала, она нас убьет. Всех вместе, как храбрый портняжка мух убивал.

«Господи, – кричит, – ну что у этого ребенка в голове? Как можно так забивать детям голову! Ашуги какие-то?! Сталин – друг?! Забудь все эти глупости сейчас же! Забудь! Нам только этих неприятностей не хватало! Никогда это слово «Сталин» не произноси! Слышишь?!»

Так вот я теперь и «не произношу».

А дяденька Зембряну «произносит». И папа тоже «произносит».

И мне даже кажется, что Тася сама, когда с папой шушукается, «произносит».

Но самое главное, что следователь Ионеску опять наше дело закрыл. Этого я уже совершенно понять не могу.

Что наше дело, сундук, что ли?

Почему его все время открывают и закрывают?

От этого открывания и закрывания у папы опять началось «настроение».

А Тася накрасила себе брови сажей от печки, постирала под краном свою кофту разорванную и поскакала к капитану Атанасиу жаловаться.

Очень она любит жаловаться, а когда я хочу на нее папе пожаловаться, сердится, говорит: «Ябеда-доносчица, курица-извозчица».

Но на этот раз у нее, как видно, ничего не получилось – следователь сундук наш все-таки закрыл. И дал нам про это бумажку оранжевую, где все написано. «Ордин» называется. И теперь из-за этого «ордина» нам нужно из «Курти» уходить.

Я уже и Зайца предупредила, и Папушу. Папа сказал, что я должна их «подготовить» – объяснить им все. И чтобы я этим занялась, а им с Тасей не мешала – им нужно очень многое об-думать.

Ну и ладно, пусть себе об-думывают!

Я тогда тоже буду об-думывать.

Я буду об-думывать, где теперь будет наш дом?

Событие седьмое: Начало конца…

Одесса, март 1943 г. Более 500 дней и ночей под страхом смерти

Канонада Сталинграда докатилась и до Одессы.

Бытует мнение, что жители Одессы почерпнули эту информацию из передач советского радио, которому, вопреки всем запретам оккупантов, продолжали внимать, пользуясь утаенными от властей радиоприемниками. Но нам это кажется абсурдным. Вряд ли в те страшные дни такое могло иметь место.

Возможно, что были где-нибудь на Фонтанах или на Мельницах одиночки, «ловившие» Москву. Но эти люди обычно, ради собственной безопасности, умели держать язык за зубами и не могли быть источником слухов.

Скорее всего ими были сами румыны. Уж очень тесно многие из них были связаны с «новой одесской элитой».

Вместе с тем были и некоторые, скажем так, дополнительные обстоятельства. Так, например, в один из дней к нам прибыли остатки разгромленной под Сталинградом 4-й румынской королевской армии.

Вся Одесса была в ужасе от вида этих «бравых» вояк. Грязные и оборванные, они производили жуткое впечатление и появление их подтверждало слухи[18].

Раненых и обмороженных разместили в госпиталях, а остальных – в Сабанских казармах. Ролли сама, проходя с отцом по Канатной, видела, как к казармам подъехали два огромных грузовика и из-под покрывавшего их брезента стали выпрыгивать на землю странные люди в высоких меховых шапках.

Изя тоже обратил на них внимание и, как-то весело хмыкнув, сжал ладошку Ролли и поспешил перейти на другую сторону улицы.

Но самое интересное, что в эти дни о битве под Сталинградом писали все одесские газеты. Правда, германские солдаты там назывались «героями», спасшими чуть ли не всю Европу, но одесситы умели читать «между строк».

Обращение Гитлера, опубликованное в газете «Одесса» № 28 от 4 февраля 1943-го, так и называлось: «Их геройские подвиги войдут в историю»:

«Они умерли для того, чтобы Германия могла жить. Их геройские подвиги… войдут в историю на долгие времена…»

Так что слово «Сталинград», ставшее почти нарицательным, в эти дни было у всех на устах. И только удивительно, как по-разному оно произносилось, какая гамма эмоций в нем звучала.

Слухи, один невероятнее другого, снова заполнили город.

Смешно сказать, но Одесса снова ждала «красного десанта» и, как со всей уверенностью говорили на Привозе, на этот раз десант будет «исключительно еврейский». Это будет кровная месть «всем нам» за смерть одесских жидов.

Такая бурная реакция на «Сталинград» была даже странной – ведь линия фронта в те дни проходила в 1000 километрах от Одессы!

Вот как писала об этом феномене газета «Одесса», № 30 от 6 февраля:

Одесса и Восточный фронт

Последние дни вызвали у населения Одессы и всей Транснистрии чувство несвойственного волнения, которое выразилось в форме ожесточенных споров и испуганных вопросов. И все это имело причиной ряд слухов в связи с ходом боев на Восточном фронте и с окончанием боев у Сталинграда. Мы знаем, что, только говоря правду, мы поможем вам установить истину…

Во-первых, мы не понимаем, почему некоторые трусы волнуются из-за Сталинграда, находящегося в 1100 км от Одессы…

В прошлую зиму линия фронта проходила восточнее Ростова, в руках большевиков были такие мощные крепости, как Севастополь и Керчь, существовала опасность десанта в Крыму. И, несмотря на это, ничего не случилось…

Сейчас фронт в гораздо лучшем положении, чем в прошлую зиму, а вскоре будет еще лучше. Одесса и Транснистрия могут спокойно продолжать заниматься своими обычными делами…

Власть всеми силами стремилась «успокоить» город, но одесситы, как сказано, умели читать «между строк» и слушать «вполуха».

Паники в полном смысле слова такой, как, скажем, была в Германии, в Одессе не было, но «маскарад» прекратился.

Казалось, что какая-то невидимая рука вдруг выключила бравурную музыку, и атмосфера бурлеска сменилась ощущением приближающегося Конца.

Казалось, что маски сброшены, что люди вновь обрели свои настоящие лица, и стало до ужаса вдруг понятно, кто есть кто.

Особенно неуютно чувствовала себя «новая одесская элита», ну и, естественно, румыны. Губернатор Алексяну и полковник Читатэ, как мы уже говорили, были вызваны в Бухарест. И если Читатэ по возвращении должен был заняться уничтожением документов и очисткой тюрьмы, то Алексяну обязан был просто-напросто разграбить Одессу.

Удивительно, но до Конца оставалось более года, а румыны уже готовились «рвать когти» и торопились забрать с собой все награбленное: день и ночь тянулись по Пушкинской к вокзалу вереницы каруц, нагруженные всяким «добром».

В Бухарест, «ла касса», отправляли все, что было возможно: книги, картины, ноты, театральные костюмы и декорации, музыкальные инструменты, медицинское оборудование, бесценные коллекции музеев, мраморные могильные плиты с еврейского кладбища, а еще троллейбусы и трамваи, трамвайные рельсы, вырванные из мостовой на Ришельевской и даже… вырванные из той же мостовой трамвайные шпалы.

Да-да, просто куски дерева – деревянные трамвайные шпалы. Шестьдесят таких шпал были, например, отправлены в город Крайова[19].

Все принадлежащие населению предметы домашнего обихода из бронзы, меди, олова и резины… включая, видимо, оловянных солдатиков и резиновые калоши!.. были объявлены «блокированными» и подлежали сдаче.

Власти вспомнили даже об оставшемся «бесхозным» еврейском имуществе и организовали специальную комиссию, которая должна была учесть и вывезти все, что еще не успели разграбить. А дворники и управдомы в то же время занимались переписью «специалистов» – этот драгоценный человеческий материал тоже, как видно, собирались вывозить…

Ну что тут скажешь – оргия!

Настоящая оргия грабежа!

И вдруг, в самый разгар этой оргии, 9 марта 1943 года в Одессу прибыл Антонеску.

Что его привело сюда, неизвестно.

Но это был очень странный визит, он продолжался всего три часа…

Трехмоторный гидроплан Антонеску приземлился в Татарке в 12 часов и 5 минут. На аэродроме Великого маршала встречал как обычно военный оркестр, почетный караул и свора прихлебателей.

Встреча на этот раз была особенно торжественной, так как Антонеску приехал не один, его сопровождала супруга домна Мария и огромная свита – министр национальной обороны генерал Пантази, начальник военного кабинета полковник Давидеску и даже несколько дам – видимо, спутниц Марии.

Свора встречающих тоже была гораздо больше обычной: офицеры румынской и германской армий, послы Германии и Италии, весь одесский муниципалитет, ну и, естественно, примарь Пыньтя, причем тоже с супругой домной Лючией и с сопровождающими ее расфуфыренными дамами.

Пыньтя преподнес Антонеску традиционный «хлеб-соль», а Лючия вручила домне Марии букет ранних цветов.

Расстояние от аэродрома Татарки до центра города порядка 15 километров, и когда кортеж Антонеску подъехал к Оперному театру, было 13 часов дня. То есть весь ритуал торжественной встречи и переезд в город занял около часа. То же примерно время потребуется, чтобы вернуться на аэродром и распрощаться.

А в 17 часов, как писали газеты, «маршальский гидроплан взмыл в освещенное заходящим солнцем небо и, прощально махнув крылом, взял курс на Тирасполь».

Так что непосредственно в городе Антонеску пробыл с 13 до 16 часов дня, и даже Оперу по своему обыкновению не посетил, и пообедать не успел, и торжественную речь Пыньти, над которой тот, бедный, корпел всю предыдущую ночь, не выслушал.

Что же все-таки принесло его к нам?

И зачем приволок он с собою жену и всех ее баб?

Зачем притащил сюда весь свой военный кабинет во главе с министром обороны?

Обратимся вновь к одесским газетам.

Как сообщала газета «Молва» № 98 от 31 марта 1943 года, маршал Антонеску и сопровождающие его лица «изволили осмотреть город».

Да, действительно, в отличие от двух первых своих визитов, «храбрый солдат», видимо, уже перестал бояться засевших в катакомбах вооруженных до зубов жидов, и, не обращая внимания на ветер и мелкий докучливый дождь, отправился на экскурсию.

Но послушайте, ведь не для экскурсий он же, простите за грубость, приперся?

И заметьте, в очень тяжелое время – после «Сталинграда».

Ах вот оно что – «Сталинград»!

Кажется, не напрасно вспомнили мы это слово.

Оказывается, что Антонеску и вся его свита, включая супругу, баб и министра обороны, сразу же по приезде, в 13:20, вовсе не стали осматривать город, а отправились на Пироговскую, в военный госпиталь № 622, где помещались раненые, прибывшие в Одессу после «Сталинграда».

Но это только так говорится «румынский военный госпиталь № 622», на самом деле это известный Военный госпиталь Одессы, основанный еще 150 лет назад, в 1797 году, и снискавший мировую славу благодаря уникальным методам военно-полевой хирургии. Здесь в разное время служили «врачи от Бога», будущие профессоры: Бухштаб, Гешелин, Гиммельфарб и даже будущий академик Филатов.

Естественно, что большая часть медицинского персонала госпиталя была эвакуирована, но некоторые врачи и сестры вынуждены были остаться вместе с остававшимися там, к несчастью, тяжело раненными бойцами. Дальнейшее известно: раненые бойцы и оставшиеся с ними врачи-евреи были расстреляны, а врачи и сестры нееврейских национальностей, желая или не желая этого, теперь оказывали медицинскую помощь «героям Сталинграда».

Говорят, что Антонеску пробыл в госпитале более двух часов и обошел абсолютно все палаты. Говорят, что останавливался у постели каждого из 418 находящихся здесь раненых. Говорят, что долго расспрашивал каждого о том самом ужасном бое, в котором тот был ранен, о причинах разгрома его армии, его полка, его взвода и… о неприятеле. Тут его интересовало все: «катюши», танки, личное оружие солдат и даже выражение их лиц…

Не следует забывать, что Антонеску, профессиональный военный, прекрасно разбирался во всех этих вопросах. Полученные из первых рук детали Сталинградской битвы, незначительные, может быть, для непосвященного, могли сказать ему многое.

Создается впечатление, что именно за этим и прилетел он сюда на несколько часов, надеясь из обрывков личных впечатлений участников составить для себя картину «Сталинграда». Потому и притащил почти весь свой военный кабинет – генералы должны были помочь ему понять, что же все-таки произошло там, почему была разбита германская армия.

Да-да, именно германская, а не его румынская королевская.

Почему была разбита непобедимая германская армия и как могло случиться, что сдался в плен фельдмаршал Паулюс, а еще, а еще… насколько силен Сталин.

Это важно знать!

Исключительно важно!

Особенно потому, что через несколько дней, точнее 12 апреля 1943-го, в Зальцбурге, в замке Клессхайм, он должен встретиться с Гитлером.

На эту, может быть, судьбоносную, встречу он явится «во всеоружии».

Антонеску был абсолютно уверен в своих аналитических способностях, уверен в том, что может «провидеть» исход войны и «вычислить» победителя.

Вначале, оглушенный катастрофой «Сталинграда», он считал, что победителем будет Сталин, но в последнее время стал сомневаться.

Положение германских войск немного улучшилось – 16 марта у русских снова отбили Харьков и, как писали английские газеты, «…то, что творится под Харьковом, разбивает все ложные иллюзии и надежды на то, что германская армия близится к катастрофе…» [ «Одесская газета», № 68 от 16 марта 1943.]

Вот и «провидь» после этого исход войны и «вычисляй» победителя!

Пришлось лететь в Одессу и расспрашивать, то бишь допрашивать, участников «Сталинграда».

Когда допрос очередного раненого подходил к концу и генералы во главе с Антонеску переходили к следующему «источнику информации», в дело вступала домна Мария. Избавляя маршала от пустых разговоров с полуживым человеком о его самочувствии, домна Мария и сопровождающие ее дамы брали эту тяжелую обязанность на себя – с обворожительными улыбками они набрасывались на раненого, окружали его «теплом» и засыпали «подарками».

Говорят, что каждый раненый получил в подарок молитвенник, крестик и… пакет дешевых папирос «Романия».

Говорят, что каждый раненый был тронут вниманием этой «великой женщины» и со слезами на глазах целовал ей руку.

Быстрый отъезд маршала из Одессы со всей очевидностью доказывает, что учиненный им безжалостный допрос достиг цели. Он отрезвил Антонеску и привел его к мысли, что «время не ждет». Нужно форсировать попытки выхода из войны, и не важно какую «лапшу» будет вешать ему на уши Гитлер.

Вопрос ясен: «Сталинград» – это Начало Конца.

Но Гитлеру он этого не скажет. И даже посоветует ему бросить «все наши силы против Востока»[20].

Если Гитлер согласится с ним и усилит нажим на Россию, это подтолкнет Сталина на заключение сепаратного мира с ним, с Антонеску, и еще до конца 1943-го война для него закончится.

Невероятный вердикт

Одесса, 25 марта 1943 г. Зал заседаний Румынского Военного Трибунала

Прошло уже около месяца с тех пор, как Ролли вышла из тюрьмы и стала жить в доме добрых бабушек Лидии Александровны и Александры Александровны, но все никак не могла привыкнуть. Все здесь казалось ей странно.

Ее уже не называли Валерика, но и старым именем Ролли не называли.

Теперь ее звали Валя, так как когда-то в Дерибасовке, еще до того, как она стала «жиденком».

Здесь не было гарды и решеток на окнах, не было вонючей чорбы в обед и переклички по утрам, и даже о страшном «Централе» здесь больше не вспоминали.

Камеру здесь называли комнатой и на ночь не запирали, но Страх, тот самый липкий Страх, который день и ночь окружал их в камере «Куртя-Марциалэ», каким-то непостижимым образом не исчез, а как будто приплелся сюда вместе с ними и поселился здесь, в этом новом доме.

Связано это было, скорее всего, с тем, что, даже освободившись из тюрьмы, они все равно продолжали скрываться.

Для того, чтобы их пребывание в городе стало легальным, следовало обратиться в примарию и обменять полученный в «Куртя» оранжевый «Ордин де либертате» на удостоверение личности.

Но Тася по вполне понятным причинам не решалась.

Бабушки, Лидия и Александра Александровны, не могли не обращать внимания на странное поведение новых жильцов, которые притащились к ним поздним вечером, не принесли с собой никакой клади и, заняв предназначенную им комнату, почти что не выходили из нее.

Бабушки, видимо, сразу поняли, что эти новые жильцы – евреи, но по какой-то причине это их не смутило. И даже наоборот – они всячески старались помочь, в частности, за очень небольшую плату кормили завтраками и обедами.

Все это было в те дни необычно, и так же необычно выглядела их квартира – огромная, темная, изрезанная длинными запутанными коридорами, она имела множество закоулков и дальних комнат, в которых время от времени появлялись какие-то странные «гости» – достаточно молодые женщины и мужчины.

И если вам кажется, что это похоже на бордель, то поверьте, вы ошибаетесь!

Иногда эти женщины или мужчины оказывались за общим столом в комнате бабушек, и Александра Александровна представляла их жильцам: «Это наша Машенька!» или «Это наш Николай Николаевич!»

Фамилии не назывались и причины появления тоже. Вопросы не задавались, и разговор за столом сосредотачивался на кулинарных талантах хозяйки и на погоде: «Ах, Лидия Александровна, какой у вас вкусный супчик!.. Да-да, солнышко припекает… Весна…»

А назавтра «наша Машенька» или «наш Николай Николаевич» исчезали, и причины исчезновения не озвучивались.

Все это было, конечно, странно. Но если правду сказать, то родителей Ролли это не заботило. Гораздо больше их волновало собственное сложное положение и предстоящее судилище, на котором должно было разбираться дело Таси о даче взятки комиссару Кардашеву.

Судебное заседание было назначено на 25 марта 1943 года.

В этот день православные празднуют один из двенадцати наиболее значимых церковных праздников – Благовещение. Как повествует Евангелие, именно в этот день посланец Господа архангел Гавриил провозгласил благую весть о грядущем рождении Сына Божьего Иисуса Христа, и непорочная Дева Мария зачала от Святого Духа Божественного Младенца.

Благовещение – это праздник радости, праздник милосердия.

В этот день даже черти в аду не мучают грешников, а люди на земле выпускают из клеток певчих птиц.

Прокурор Атанасиу намеренно назначил дело Таси на этот день.

И 25 марта, ранним утром, они отправились в суд.

Шли, как на плаху.

Надеялись, конечно, на Атанасиу, но, вместе с тем, понимали, что это все-таки Военный Трибунал и дело вполне может обернуться расстрельным приговором.

Тася поднялась по лестничке и вошла в зал заседаний Военного Трибунала, а Изю и Ролли постовой не впустил, и они остались на улице. Ролли устроилась на ступеньке, а Изя в волнении метался по улице.

А в зале заседаний между тем шел судебный процесс.

Факт передачи денег комиссару сигуранцы Кардашеву невозможно было оспаривать, поскольку в деле имелся подписанный понятыми протокол, к которому в качестве вещественного доказательства были приложены эти самые несчастные деньги.

Тася факт не оспаривала, но интерпретировала его иначе.

Она утверждала, что переданные ею деньги нельзя квалифицировать как «взятку», поскольку они представляли собой некий «залог» за освобождение из-под стражи ее мужа – караима Исидора Брейтбурда. Но комиссар Кардашев, преследуя, видимо, свои сугубо личные цели, извратил назначение переданных денег и использовал факт передачи для ее ареста.

Такая интерпретация происшедшего была, конечно, весьма удачной.

На удивление, она прозвучала даже в речи главного обвинителя Военного Трибунала прокурора Атанасиу. Речь этого обычно такого бескомпромиссного прокурора сегодня была вообще достаточно странной, похожей скорее на речь защитника, а не обвинителя. И весь его вид – белоснежная униформа и улыбающееся лицо – свидетельствовали о том, что сегодня, в день Благовещения, прокурор настроен по-праздничному и проявляет необычное милосердие к подсудимой.

Впрочем, сегодня и председатель Военного Трибунала, полковник Читатэ, был облачен в белую униформу и проявлял необычное милосердие.

Процесс, как обычно, шел на румынском, но и председатель, и обвинитель задавали Тасе вопросы на французском, и она, не пользуясь переводчиком, отвечала им на этом же языке.

Свидетелями обвинения были комиссар Кардашев и, к невероятному удивлению Таси, ее давняя подруга Женька Гидулянова!

Предательство Женьки было очень обидно, но зато свидетелями защиты она могла гордиться. На суд пришли ее коллеги, адвокаты Реут и Потапов, жена Харитонова – Нина, жена Дьяконова – Зина и мать историка Вадима Алексеева-Попова – Мириям.

Речь защитника Таси, румынского адвоката Думитреску, тоже была произнесена по-французски и начиналась с настоящего панегирика: «Сегодня я защищаю здесь своего коллегу – талантливого адвоката Наталью Тырмос. По трагическому стечению обстоятельств она находится на скамье подсудимых, а могла бы находиться в одних рядах со мной!..»

Восторженная речь адвоката вызвала даже неуместные в этих стенах аплодисменты, и, чтобы успокоить зал, Читатэ несколько раз стукнул по столу молоточком. Особого недовольства он, правда, не проявил, и вообще в этот праздничный день весь состав Военного Трибунала был необычно добр и почти все его вердикты были оправдательными. Даже румынские солдаты-дезертиры, приговариваемые обычно к расстрелу, на этот раз были «всего лишь» отправлены на фронт.

Тася тоже была оправдана…

Нет-нет, вы вслушайтесь в это слово!

О-прав-да-на!

Румынский Военный Трибунал… оправдал Тасю!

Оправдал женщину, еврейку, пытавшуюся дать взятку комиссару сигуранцы за освобождение ее мужа, тоже, естественно, еврея.

Невероятная история!

Эта невероятная история никак не могла бы произойти в 1942-м.

Она произошла весной 1943-го, после «Сталинграда», когда Великий Маятник Истории уже качнулся в другую сторону и «Красная Собака» Антонеску стал прилагать все усилия для выхода из войны и сокрытия совершенных им преступлений.

Тасе, конечно, повезло: всего за несколько дней до этого, 16 марта, Антонеску подписал Декрет № 6, касающийся «помилования и сокращения наказаний за нарушения законов, совершенных в Транснистрии».

Тасины «преступления» под этот декрет как будто бы не подпадали, но общий «тренд» несомненно помог капитану Атанасиу оказать влияние на приговор.

Родители Ролли были, конечно, безмерно благодарны Атанасиу, но при этом всегда считали, что не последнюю роль в их спасении сыграли свидетели защиты и, в частности, Зина Дьяконова.

Талантливая актриса, она превратила свое свидетельство в настоящий спектакль. Она плакала и смеялась, и клялась, и призывала Бога в свидетели, и совершенно серьезно «вспоминала», как они с Тасей в 20-х годах, будучи еще совсем молодыми девушками, ходили молиться… «именно в этот день, в день Благовещенья»… в кафедральный собор на Соборной площади.

Ради святого дела спасения жизни эта бесстрашная женщина готова была пойти даже на клятвопреступление.

Ей невозможно было не верить.

Ею невозможно было не восхищаться.

Вновь и вновь перечитывая письма Таси, где она с благодарностью вспоминает о Зине, мы вдруг обратили внимание на отсутствие в зале суда ее мужа Александра Дьяконова и задумались о его роли в спасении нашей семьи.

После освобождения Одессы, в апреле-мае 1944-го, Александра Дьяконова не раз допрашивали в различных инстанциях, и он в своих показаниях не раз вспоминал о родителях Ролли. Мы уже писали об этом, да это и не удивительно – они ведь жили по соседству, многие годы дружили и, видимо, продолжали как-то общаться во время оккупации.

Удивительно другое – в одном из свидетельств Дьяконов вдруг пытается объяснить, как родители Ролли, евреи по национальности, сумели выжить и, в частности, пишет: «По рассказу Брейтбурд и его жены Тырмос, они уплачивали крупные взятки полицейским за то, что они не трогали их как евреев и даже учинили им в паспортах надписи, что, хотя в паспортах указано, что они евреи, но в действительности он караим и русская». [Yad Vashem Archives. JM/10577.]

Это очень странное утверждение!

Один из видных представителей «новой одесской элиты», практикующий адвокат, Александр Дьяконов не мог не знать, что «румынские полицейские» никаких таких «приписок» в советских паспортах делать не могли да и не делали, поскольку такие «приписки» евреев не спасали.

Зачем же Дьяконов делает такое заведомо абсурдное заявление?

Особенно абсурдное потому, что существуют свидетельства, что он сам, пытаясь помочь евреям, подделывал паспорта, но делал это гораздо более профессионально – вытравливал каким-то химическим раствором слово «еврей» и вместо него вписывал тушью «караим».

Он мог бы наверняка сварганить такую подделку и для родителей Ролли, и им не пришлось бы «обращаться к румынским полицейским».

Однако для Изи и Таси подделка паспортов была невозможна – свои «еврейские» паспорта они сожгли еще в первые дни оккупации.

Очевидно, поэтому и появилась идея другой, гораздо более хитроумной, подделки – создание фиктивных копий несуществующих документов, которые как бы косвенно подтверждали их нееврейскую национальность.

Но кому принадлежала эта идея?

Тася многие годы не уставала повторять, что все фиктивные документы она придумала сама. И даже в письмах к дочери в Израиль писала: «…и мои документы – фиктивная нотариальная копия свидетельства о крещении… и документы папы – фиктивная копия завещания его отца караима – это все придумала я сама и сама же осуществила…»

Мы на самом деле уже рассказывали вам о том, как в жестокую зиму 1942-го, прячась от угона гетто в развалке на Софиевской, Тася сумела изготовить такие фиктивные документы и даже поставить на них советские печати. В те дни мы основывались на письмах Таси и на детских впечатлениях Ролли о некоем «нотари-усе с усами», к которому «бегала» Тася и которому якобы была подарена «серебряная сахарница и чайница».

Но сегодня, «умудренные» двадцатилетним опытом работы в архивах, мы стали более критично относиться и к письмам Таси, и к детским впечатлениям Ролли.

Вполне возможно, что Тася, признанный специалист по семейным и наследственным делам, сама «придумала» эти фиктивные документы, но как, скажите не милость, она могла их изготовить?

Изготовление фиктивных копий несуществующих документов дело нешуточное!

Так, например, для изготовления фиктивной копии свидетельства о крещении, выданного церковью до революции, следовало иметь какое-нибудь подлинное свидетельство, позволяющее скопировать форму документа и его особый язык, а также название храма, в котором было совершено таинство, и имя совершившего его священника.

Аналогичная картина и для копии завещания: форма, язык, адрес нотариальной конторы, имя нотариуса и, соответственно, печати.

В развалке на Софиевской у Таси не было ни того ни другого, ни третьего, и, следовательно, ей нужна было помощь профессионала.

Таким «профессионалом» мог, конечно, оказаться тот безыменный «нотари-ус», о котором болтала Ролли.

Но работа нотариуса должна была быть оплачена, а Тася, как мы знаем, подарила «нотари-усу» всего лишь «серебряную сахарницу и чайницу».

Вещь эта, видимо, была раритетная и дорогая, но подарить ее в знак признательности можно было другу, а не чужому человеку, выполнившему подделку документов и рисковавшему при этом своей жизнью.

Сопоставив все эти факты, мы пришли к выводу, вопреки всему, говоренному и написанному нами ранее, что подделку документов выполнил Александр Дьяконов.

Именно он и никто другой!

Именно он, практикующий адвокат, имел в своем распоряжении и советские печати, и все необходимые подлинные документы. В первую очередь, возможно, подлинное свидетельство о крещении самой Зины Дьяконовой, с которого можно было снять копию, заменив имя и фамилию.

И именно ему в знак признательности была подарена раритетная «сахарница и чайница».

И не случайно Дьяконов, не желая «светиться», отсутствовал в зале Военного Трибунала. Вместо него была там жена его Зина.

Земной поклон вам, Зина и Александр Дьяконовы!

Пусть земля будет вам пухом…

Но почему же все-таки Тася многие годы так упрямо твердила, что все фиктивные документы она изготовила сама?

Видимо, просто старалась сберечь репутацию Дьяконова.

Согласитесь, негоже практикующему адвокату подделывать завещания!

Вы, наверное, помните, что точно так же поступала и Фаничка, мама Янкале: спасая репутацию Ольги Гааз, подделавшей паспорт Елизаветы Луковой, она взвалила вину «кражи паспорта» на себя.

Так что кому и как и в каком случае гоже или негоже красть паспорта и подделывать завещания – это еще большой вопрос!

Фиктивные документы, изготовленные Александром Дьяконовым для родителей Ролли, так же, как паспорт, подделанный Ольгой Гааз для мамы Янкале, по большому счету спасли нам всем жизнь.

И тем ужаснее стало положение родителей Ролли, когда по окончании суда они вдруг остались без этих документов. Как оказалось, капитан Атанасиу, изначально знавший со слов Надежды Федоровой, что они евреи, предпочел на всякий случай оставить эти явно поддельные документы «в деле», а может быть, и уничтожил их – ведь при обнаружении подделки у него самого могли быть неприятности.

От Ролли: Одна кошка и один кот

Одесса, март 1943 г. Более 500 дней и ночей под страхом смерти

Тася сказала мне правду: эти новые бабушки – Лидия Александровна и Александра тоже почему-то Александровна – и вправду добрые, и от них очень вкусно пахнет супчиком. Только про кошек она все-таки все перепутала, и папа правильно на нее сердился.

Нет здесь никаких двух кошек!

И никаких двух котов тоже нет!

Здесь живет всего одна кошка и всего один кот – девочка и мальчик.

Мальчика зовут Пух. Он большой, серый и пушистый. И похож на свою хозяйку – бабушку Александру Александровну. А девочку зовут Кэти. Она похожа на бабушку Лидию Александровну. Обе они маленькие и беленькие. И носики у них одинаковые – розовые.

Лидия Александровна даже смеется так, как Кэти: «ми-ми-миу».

Тася здесь для нас все устроила и купила нам много разных вещей. Мы их все на себя нацепили и пошли на суд, в «Куртю». Поднялись по лестничке, и Тася зашла внутрь, а нас с папой не пустили, и мы остались на улице. Папа сказал, что суд будет короткий, потому что дяденька Атанасиу обещал.

Я на ступеньку села, а папа по улице стал бегать. Бежит до угла, где будка, в которой Вьеру-Канешно мне куколку Папушу купил, и бежит обратно. Добежал до меня и снова к будке бежит.

А я на ступеньке сижу и смотрю, как на суд этот люди идут. Идут и идут, и на меня никакого внимания не обращают. Только тетя Нина Харитонова обратила, остановилась и меня по головке погладили.

Вдруг вижу Женька Гидулянова скачет. А с ней под ручку этот, как его, ну дядька, который ко мне в Дерибасовку приезжал и шоколадной конфетой угощал, Кардашев, кажется. Женька длинная и желтая, а Кардашев маленький и толстый, и усы у него, как у кота, топорщатся. Ну, точь-в-точь, как лиса Алиса и кот Базилио… ну, вы знаете, из сказки про Буратино.

Алиса увидела меня, удивилась и говорит: «А-а, ты тоже здесь?»

А потом фыркнула, ну так, как все лисы делают, наклонилась к Базилио и говорит ему в самое ухо: «Она тоже здесь». Он что сам не видит? Слепой, что ли, как кот Базилио?

Суд этот в конце концов кончился, и все, кто на него заходил, стали из него выходить. Толпа целая. Я даже со ступеньки встала, чтобы они меня не задавили. Тут и папа ко мне подбежал. А потом из дверей вышла Тася и говорит: «Все. Конец!» И мы пошли домой.

Я раньше думала, что этот новый мой Дом мне не понравится и я буду скучать по «Курте». Но потом он мне как раз понравился.

У меня было много разных домов.

Я всех их, наверное, даже не помню.

Сначала, мне кажется, я жила на Петра Великого, в доме дедушки Тырмоса, и мы с папой ездили к Тасе в ссылку в Кокчетав, где были верблюды, как в Египте, откуда мы все вышли.

А потом – на даче Хиони, где была бомбежка. И снова на Петра Великого, но уже в другом доме, потому что тот наш старый дом почему-то взорвался и от него остались только три стенки и Тасин грязный рояль.

Из этого нового дома мы хотели удрать и вылезли через окошко, но нас поймали солдаты и загнали в школу, где папа читал мне книжку про даму, которая сдавала багаж. Но школу эту в конце концов зачем-то подожгли, и мы все выпали из нее вместе с дверью на улицу и побежали к дяде Тиме Харитонову, чтобы там у него на стеклянной веранде спрятаться.

Бежали мы быстро, но все равно добежать не успели, потому что нас опять поймали солдаты, только другие. Эти нас гнали, гнали и загнали в большущую красную тюрьму.

В тюрьме я жила, кажется, долго, под железной лестницей на расстеленном пальто моей бабушки Иды. Но в конце концов меня оттуда выкинули, отодрали от папы и бросили на плитки во дворе. Я тогда даже коленки ободрала.

А потом мы немножко пожили у тети Норы, с Эриком и бабушкой Идой, и папа сделал большую дырку в стенке и запрятал туда всякие вещи. И бабушка очень сердилась, что мы с Эриком смотрим, как папа запрятывает, и кричала, что «это зрелище не для детских глаз». Но папа нас защитил и сказал: «Ах, оставьте!»

Все у нас в этом доме было хорошо, и тетя Нора плакала и всех нас обнимала, и бабушка Ида жарила на плиточке лепешки с чесноком, которые пахли колбасой, но потом во дворе стали громко кричать и ругаться, и мы испугались, и Тася перевела нас с папой в новый дом – в развалку на Софиевской, к Эмильке.

Мы пожили там немножко под потолком на антресолях, и папа мне рассказывал много разных сказок про волка – Белого Клыка и храбрых мушкетеров, про всадника, которому отрубили голову, про князя Серебряного, который от царского гнева бежал, и еще… ну, вы знаете: «мы спиной к спине у мачты, против тысячи вдвоем».

Но потом с Эмилькой что-то такое нехорошее получилось, и мы оказались в Дерибасовке, у злых теток Арнаутовой и Федоренко, и меня стали называть новым именем «Валя».

Может быть, я что-нибудь по дороге забыла или перепутала, но мне кажется, что жила я там очень долго, одна, без папы и даже без Таси, и меня уже даже «Валей» перестали звать. И я стала «Жиденок» и познакомилась с Васькой, и мы с ним бегали по чужим дачам и искали ничейную еду, и его добрая мамка кормила нас мамалыгой. А потом у нас в Дерибасовке пошел дождь, и тетки увезли меня на извозчике на Садиковскую, где не было никаких садиков, но зато были скелеты, и я там в одной куче нашла своего Зайца. И все стало очень хорошо и даже замечательно, потому что я теткам уже окончательно насто-чертела, и тетка Федоренко отвела меня в «Куртю», где, как она сказала, «всем жидам место».

И вот там уже, в «Курте», у меня уже был настоящий Дом, там был папа и была Тася. И дедушка Альберт тоже был, пока не превратился в папиного графа Монте Кристо. И еще был Вьеру-Канешно, пока его не услали на фронт.

Я совсем не хотела уходить из этого моего Дома.

Но так получилось, что сундук наш опять закрыли, и мы все теперь живем в нашем новом Доме у бабушек Лидии Александровны и Александры, которая тоже почему-то Александровна.

И, как я вам уже говорила, мне очень нравится этот новый Дом. Жаль только, что меня здесь все равно зовут этим чужим именем «Валя».

Но я все-таки хочу здесь уже жить по-настоящему, долго-долго.

Я так и бабушке Лидии Александровне сказала.

Сказала вежливо, как меня учила на Рождество Лиса Алиса – Женька Гидулянова.

«Бабушка Лидия Александровна, – говорю, – пожалуйста, вы, я хочу здесь жить у тебя долго-долго, до самого конца».

Лидия Александровна рассмеялась, как кошка Кэти: «ми-ми-миу», и говорит: «Ой, какая ты смешная девочка! Все у тебя перемешано, и «ты», и «вы», и «пожалуйста».

Да живи, сколько хочешь. Хоть до самого конца.

Только долго вряд ли получится, потому что Конец уже близок.

Как мне кажется – это уже Начало Конца!»

Событие восьмое: Говорит Москва…

Одесса, лето 1943 г. Более 560 дней и ночей под страхом смерти

Все лето 1943 года линия фронта медленно, но верно ползла на Запад.

Нет, конечно, простые жители Транснистрии не увешивали стены своих хатенок географическими картами и не вкалывали в них разноцветные флажки, нанося ежедневные изменения линии фронта, но тем не менее они, как говорится, нутром все чувствовали.

Одним из значимых факторов были постоянные газетные публикации «о выравнивании», когда каждый ребенок понимал, что означает это «выравнивание».

Другим – было новое и даже несколько странное отношение румынских властей: вся «вертикаль власти», от губернатора Алексяну и до последнего клерка – все вдруг стали «доброжелательны».

А 5 августа 1943 года, в полночь, мир неожиданно был оглушен двенадцатью мощнейшими залпами – одновременно из 124 орудий!

Это был первый победный салют, прозвучавший в Москве.

Первый в этой войне, но не первый в России. Тот, самый первый, навек запомнившийся салют был дан еще 234 года назад, когда в декабре 1709-го, после блестящей победы над шведами под Полтавой, в Москву вернулась русская рать во главе с Государем Петром I.

Сталин, наверное, хорошо понимал психологическое воздействие артиллерийского салюта, и первый победный салют в этой войне, «пойманный» всеми радиостанциями мира 5 августа 1943 года, был дан по его личному приказу.

Салют был дан в честь освобождения от захватчиков двух русских городов – Орла и Белгорода. Кровавый бой за эти города шел весь июль 1943-го и был частью битвы на Курской дуге[21].

В этой битве сошлись в смертельной схватке более двух миллионов человек, шесть тысяч танков, две тысячи самолетов, девятнадцать тысяч орудий…

И хотя Гитлер после «Сталинграда» хотел взять реванш и со всей оккупированной Европы под Курск согнали лучшую технику – и «Тигры», и «Фердинанды», и «Фокке-Вульфы», – гитлеровские войска вновь потерпели поражение.

«В этой битве, – писал Алексей Толстой, – немцы потеряли веру в себя…

Как оказалось, под жарким солнцем августа немецкие пятки сверкают не хуже, чем деревянные подметки их эрзац-валенок на нашем январском снегу…»

После победы на Курской дуге салюты стали уже регулярными.

Почти каждый день гремел торжественный голос Юрия Левитана: «Го-во-рит Москва! Го-во-рит Москва! Работают все радиостанции Советского Со-ю-за! Сегодня в 24 часа столица нашей Родины – Москва будет салютовать нашим доблестным войскам, освободившим от захватчиков город…»

И этот голос, может быть, даже больше, чем сами салюты, выводил из себя Гитлера. Не случайно он приказал любой ценой уничтожить Левитана – отравить, выкрасть, похоронить под развалинами, и в конце концов даже назначил за его голову награду в несколько сот тысяч марок.

Антонеску, конечно, тоже хорошо знал этот голос и, услышав его, обычно рычал, как собака, и брызгал слюной. Однажды он даже в припадке ярости запустил в свой новый дорогущий радиоприемник боканчем, но, к счастью, не попал – у него в этот день, как видно, больше обычного тряслись руки.

«Красная Собака» вообще переживал трудные времена.

Каждая самая незначительная победа немцев возвращала ему надежду, а победа русских снова ввергала в бездну отчаянья.

Как свидетельствовал в 1946-м на процессе «Великого национального предательства» генерал Пантази, в те тяжелые дни Антонеску сказал ему: «Германия погибла, нам нужно искать выход». [Бухарест, Арх. мин. внутренних дел, дело № 40010, том 31.]

Ничего нового в этих его словах не было. Как мы знаем, Антонеску уже давно искал «выход». Он давно уже вел переговоры о сепаратном мире – одновременно со Сталиным и с западными державами, втайне, естественно, от каждой из заинтересованных сторон.

Он давно уже искал возможность как-нибудь дистанцироваться от Гитлера и от всех совершенных им преступлений.

Именно с этой целью он дал приказ сжечь все документы, все фотографии, уничтожить все кинофильмы, запечатлевшие картины убийств. А еще он приказал спрятать…

Вернее, не спрятать, а только попытаться спрятать все жидовские захоронения – ведь именно эти расстрелянные жиды теперь угрожали его безопасности.

Но всего этого было, конечно, недостаточно, недостаточно…

Его алиби должно было быть неоспоримым, непробиваемым, железным!

И в этом ему должны были помочь…

Нет, вы не поверите!

В этом ему должны были помочь сами жиды.

Конечно, не те, не расстрелянные, а живые, засевшие в Нью-Йорке и в Москве.

«Красная Собака» был абсолютно уверен в том, что «жиды правят миром». Он был уверен в том, что американские жиды-миллионеры могут повлиять на правительство США, а московские жиды из Политбюро – на Сталина.

Нужно было только найти верный «подход» к этим жидам и убедить их в том, что он, Антонеску, в отличие от этого ненормального фюрера, не только не убивал их сородичей, не расстреливал, не сжигал и не закапывал в разных ямах, оврагах и противотанковых рвах, а совсем наоборот – спасал от нацистских зверей.

Абсурд, конечно! Но выхода не было, и он решил попытаться.

В первую очередь следовало показать всему миру «живых жидов», которые к счастью, сохранились еще у него в Бухаресте.

Смотрите все!

Жиды, попавшие под власть Гитлера, давно уже гниют черт-те где, а здесь, у нас в столице Румынского государства, они живут и живут припеваючи. Никто их здесь не преследует, и есть у них свои школы, больницы, молитвенные дома и даже свой главный раввин… как его там?.. Шафран.

«Живых жидов» Бухареста выставили на обозрение послам Швейцарии, Швеции, Португалии, Турции, Испании, Южной Америки…

Всю войну эти уважаемые дипломаты прохлаждались в Бухаресте и были прекрасно осведомлены о «героических подвигах» Антонеску, особенно потому, что эти «подвиги» широко освещались в прессе.

И все же акция с «живыми жидами Бухареста» прошла успешно – послы «впечатлились» и ознакомили с этим «феноменом» свои правительства.

Но Антонеску считал, что и этого недостаточно, и обратился за помощью к своему школьному товарищу Вилли Фильдерману – председателю еврейских общин Румынии.

Доктор Фильдерман в эти дни был уже смещен, депортирован из Бухареста в Могилев и фактически лишен всех своих регалий и полномочий.

Но тем не менее он с готовностью согласился помочь.

Эта «помощь», оказанная убийце, заставила многих отвернуться от Фильдермана и повлияла на всю его дальнейшую жизнь.

Но в чем она собственно заключалась?

Чем мог помочь депортированный еврей всесильному кондукаторулу?

Крючкотвор Фильдерман подготовил весьма хитроумное обращение ко «всему прогрессивному человечеству». И заметьте, не от своего имени, а от имени «всего еврейского народа».

Еврейский народ, пишет Фильдерман, несмотря на все перенесенные им страдания, солидарен с правительством Румынии, которое было втянуто в войну против своей воли. Еврейский народ, пишет Фильдерман, готов всеми средствами, и сегодня, и в будущем, бороться за то, чтобы после окончания войны Великое Румынское государство оставалось сильным и независимым.

Румынские евреи, пишет Фильдерман, готовы направить своего полномочного представителя, пишет Фильдерман, имея в виду, видимо, самого себя, на любой международный форум с тем, чтобы этот человек мог достойно представлять интересы Румынского государства.

Много нового и интересного сообщает доктор Фильдерман в своем обращении ко всему «прогрессивному человечеству». И лишь об одном умалчивает.

Он умалчивает о преступлениях.

Он умалчивает о преступлениях, совершенных Румынским государством против еврейского народа. Он умалчивает о том, что прямым виновником этих преступлений был его школьный товарищ – Ионика Антонеску.

Обращение Фильдермана было разослано по всем возможным адресам.

Антонеску мог быть доволен – обращение лидера еврейских общин от имени всего «еврейского народа» ко всему «прогрессивному человечеству» должно было произвести впечатление.

И все же… И все же…

Хотя Вилли Фильдерман в своем обращении не вспомнил ни о Транснистрии, ни об Одессе, сам-то он, Антонеску, хорошо обо всем этом помнил.

Помнил об отданных им тогда, в 1941-м, приказах – ордонансах №№ 561, 562 и 563 – «Повесить», «Сжечь» и «Взорвать». Помнил о рапортах, свидетельствующих о точном – «AD LITTERAM» — исполнении этих приказов. Да и цифры уничтоженных он тоже помнил – у «Красной Собаки» к счастью, или к несчастью для него, была хорошая память.

Одесса, впрочем, его не особенно волновала.

Все виселицы, украшавшие город в октябре 1941-го, были давно разобраны, а повешенные на них евреи, вместе с теми, кого повесили на ветвях акаций и на балконных решетках, были сняты и закопаны где-то на Дальнике. А в самом городе массовых захоронений не было, так что и «прятать» нечего было.

Оставалась Транснистрия…

Богдановская Яма, известковые печи Градовки и эти, с позволения сказать, гетто, в Доманевке и Ахмечетке.

И трудно представить себе, как можно было все это «спрятать».

К счастью, в северной части Транснистрии, к северу и востоку от Могилева, жиды содержались не в лагерях смерти, типа Доманевки и Ахмечетки, а в гетто, организованных на базе еврейских сел. В этих гетто все еще оставались в живых около 60 тысяч евреев, местных и согнанных из Бессарабии и Буковины.

И этих «живых жидов» тоже можно было «предъявить».

Проблема состояла лишь в том, что выглядели они не лучшим образом. Правда, их не расстреливали, как евреев Одессы, на Дальнике и в Богдановской Яме, и не превращали в живых скелетов, как в Доманевке и Акмечетке, но и они были лишены самого необходимого, но и они умирали от голода и болезней…

Антонеску, конечно, понимал, что жидов, оставшихся в живых в гетто Транснистрии, никак нельзя сравнить с «живыми жидами Бухареста», и прежде, чем «предъявить» миру, их следует каким-то образом привести в «человеческий вид» – подкормить, приодеть…

Так, в январе 1943 года с разрешения… или же по приказу!.. Антонеску на север Транснистрии отправилась специальная комиссия еврейской общины. Она должна была выяснить истинное положение депортированных евреев и наметить пути приведения их в «человеческий вид».

Отчет, подготовленный комиссией, по всей вероятности, не содержал ничего «хорошего». Но он подтверждал самое главное: жиды все еще живы.

Что и требовалось доказать!

Следующим шагом было разрешение на оказание помощи.

Нет, нет, конечно, не за счет Румынского государства, а за счет самих жидов – румынских и американских.

Помощь была весьма существенной: порядка 480 миллионов румынских лей, что составляло в то время около 96 тысяч долларов. Эта помощь дала возможность наладить снабжение гетто продуктами и одеждой, организовать общественные кухни, больницы, сиротские приюты и даже создать какие-то ремесленные кооперативы.

К концу апреля 1943-го «живые жиды Транснистрии» были готовы предстать перед всем «прогрессивным человечеством», и встал вопрос как похитрее это осуществить.

Свидетельство о «счастливой жизни» жидов в гетто должно было прозвучать от совершенно нейтрального и в то же время известного и уважаемого человека.

После жарких споров было принято решение направить на север Транснистрии посла Швейцарии, господина Рене де Век.

Аккредитованный в Бухаресте с 1932 года, импозантный де Век был особенно значимой фигурой, поскольку, в дополнение к Швейцарии, представлял интересы целого ряда стран, в том числе США, Великобритании, Бельгии, Греции, Турции и Югославии. Но Антонеску, видимо, смутила известная принципиальность де Века, и он предпочел ему гораздо более сговорчивого папского нунция монсеньора Кассуло.

Монсеньор Андреа Кассуло, высокий 74-летний красавец, в черной сутане и красной ермолке на седоватом ежике волос, был, по правде сказать, не очень рад предложению. Поездка в Транснистрию, о которой он был наслышан, казалась ему бесполезной и даже опасной. Но в конце концов, посчитав неудобным отказываться, согласился и испросил разрешение у папы Пия XII совершить «вояж милосердия» в еврейские гетто Транснистрии.

Следует помнить, что дело было уже после «Сталинграда», и Маятник Истории уже качнулся в другую сторону, так что «вояж милосердия» пришелся как раз кстати, и Пий XII не только разрешил, но даже передал несчастным жидам «от своих щедрот» милостыню – аж 2,5 тысячи долларов!

Так, в апреле 1943 года монсеньор Кассуло с огромной свитой отправился в Транснистрию.

«Вояж милосердия»

«Вояж милосердия», как и следовало ожидать, прошел «на высоком уровне».

Монсеньор посетил несколько рекомендованных ему гетто на севере Транснистрии и сумел убедиться в том, что содержащиеся в них жиды, во-первых, на удивление, живы, а во-вторых, вполне довольны этой своей жизнью.

Улицы гетто были чисты, хаты побелены, а люди ни в чем, видимо, не нуждались – ни в пище, ни в одежде, ни в топливе. И самое главное, что, вопреки всем слухам и россказням, румынская оккупационная власть их не только не притесняла, а даже наоборот – относилась к ним с «отеческой заботой».

Последним пунктом этого примечательного «вояжа милосердия», по гениальной идее Антонеску, должна была стать столица этой самой счастливой Транснистрии.

Последним пунктом «вояжа милосердия» – его, скажем так, «изюминкой» – должна была стать Одесса…

Проехав на специальном поезде с севера на юг всю Транснистрию и, видимо, так ничего не заметив и не поняв, 30 апреля 1943 года в 9 часов и 30 минут утра монсеньор Кассуло прибыл в Одессу.

Оде-с-с-а…

Весна. Запах моря. Зелень первой листвы.

Вокзал, разукрашенный флагами и цветами, пестрая толпа встречающих.

Все здесь его друзья, и милый Георге Алексяну, и услужливый Пыньтя, и настоятель католического костела Марку Глязер, старый товарищ, которого он сам рукоположил в сан епископа.

Улыбки, рукопожатия, музыка…

А потом… знакомство с этим удивительным городом.

Конечно, дворцы Николаевского бульвара, конечно, памятник Ришелье и эта огромная невиданная доселе лестница. И главная улица города – знаменитая Дерибасовская, по которой течет, не иссякая, нарядная толпа, и молодые женщины с ярко накрашенными губами, и запах духов…

После унылых сел Транснистрии и бледных мордашек еврейских сирот – все это показалось ему настоящей сказкой.

А в 3 часа пополудни роскошный обед в Воронцовском дворце.

Кассуло в восхищении!

Ну а что касается жидов, которые были как будто бы целью этого «вояжа милосердия», то в Одессе жидов вообще не было, так что и говорить было не о чем.

Монсеньор Кассуло вернулся в Бухарест и, как свидетельствует бывший главный раввин Шафран, сразу же вызвал его к себе и рассказал о «страшных условиях, в которых живут евреи в том районе».

«В его глазах стояли слезы», – пишет в своих воспоминаниях Шафран.

Вот это действительно вызывает уважение.

Какой благородный и честный человек, и как близко принимает он к сердцу страдания людей другой веры!

Недаром, по словам этого же Шафрана, все эти страшные годы, несмотря на известные приоритеты Ватикана, Кассуло стремился помочь евреям Бухареста.

А теперь внимание!

Запоздалый «привет» от монсеньора Кассуло.

Вы, наверное, помните, что несколько лет назад по распоряжению папы Павла II, занявшего папский престол после смерти Пия XII, были частично открыты секретные архивы Ватикана. Дело тогда заключалось в несправедливых, с точки зрения Ватикана, обвинениях в том, что во время Второй мировой войны Пий XII не сделал ничего для предотвращения Катастрофы еврейского народа.

И вот для того, чтобы обелить каким-то образом Пия XII, которого предполагалось канонизировать, Павел II предал огласке восемь секретных DVD, содержащих многие тысячи документов, свидетельствующих о помощи, якобы предоставленной гонимым евреям Европы.

Среди этих документов было письмо, полученное Пием XII из Бухареста от… монсеньора Кассуло. Письмо датировано 21 июля 1943 года, то есть оно было написано вскоре после возвращения монсеньора из Транснистрии.

Учитывая то тяжелое впечатление, которое, по словам Шафрана, произвели на Кассуло гетто Транснистрии, можно было предположить, что это письмо будет наполнено рассказами о страданиях согнанных туда евреев.

Но, вопреки всем ожиданиям, монсеньор не только не упомянул о «страданиях», а даже «пожаловался» папе на то, что ему приходится много времени уделять «заботе о жидах», что вызывает «недовольство его прихожан – этнических немцев».

Сказать правду, мы были удивлены.

Когда же святой отец был искренен?

Когда он плакал, рассказывая главному раввину о «страданиях евреев», или когда жаловался Пию XII на то, что ему приходится много времени уделять «заботе о жидах»?

Очень хочется думать, что все-таки в первом случае, а цитируемое письмо просто должно было предотвратить возможные нарекания со стороны Пия XII.

«Вояж милосердия» монсеньора Кассуло никак не повлиял на положение евреев. Правда, в период подготовки к этому вояжу, в качестве «жеста доброй воли», Антонеску приказал вернуть из Транснистрии пять тысяч еврейских детей и несколько десятков взрослых евреев, которые якобы были депортированы «по ошибке».

Но после встречи с Гитлером в Зальцбурге 12 апреля 1943-го снова все изменилось.

Антонеску на самом деле давно уже перестал восхищаться фюрером и даже иногда позволял себе весьма нелестные выражения в его адрес, а перед поездкой в Зальцбург прямо говорил, что не станет давать возможность этому ненормальному «вешать себе лапшу на уши». Но Гитлер, как это случалось не раз, силой своего неуемного темперамента сумел каким-то невероятным образом внушить «Красной Собаке» мысль, что поражения германской армии «временные и не влияют на ход войны».

«Победа близка! – орал Гитлер. – Я начинаю под Курском грандиозную наступательную операцию «Цитадель», и она завершится победой».

И Антонеску, которому так хотелось в это верить, поверил…

А может, и не поверил, а только сделал вид, что поверил?

Сделал вид, что поверил, и, убеждая Гитлера в своей «вечной верности», снова посоветовал ему… сосредоточить все свои усилия на смертельной битве с Москвой.

Говорят, что якобы на той знаковой встрече в Зальцберге кроме чисто военных вопросов стоял еще и вопрос о «жидах Транснистрии» и что это именно Гитлер потребовал от Антонеску отменить разрешение на возвращение еврейских детей из гетто. И сделал он это якобы по просьбе муфтия Иерусалима Хадж Амин аль Хусейни.

Ему-то, муфтию Иерусалима, что за дело до еврейских детей Транснистрии?

Но жиды жидами, а Антонеску прежде всего интересовал вопрос о самой Транснистрии, и он, пользуясь случаем, потребовал от Гитлера дать наконец официальное разрешение на включение этой земли в состав Румынии.

И что вы думаете?

Гитлер разрешил!

А почему бы ему, собственно, не разрешить?

Его в существующей ситуации все эти «глупости» не интересовали.

Гитлер разрешил, но попросил пока до «подходящего момента» не форсировать события и, главное, не предавать это его разрешение огласке.

Антонеску вернулся в Бухарест и немедленно, 23 апреля 1943-го, отменил приказ о возвращении еврейских детей, а затем занялся самым важным для него вопросом включения Транснистрии в состав Румынии.

Нет, конечно, он не собирался ослушаться Гитлера и предавать немедленной огласке это историческое решение, но и ждать до «подходящего момента» тоже не собирался!

Так что, пока суд да дело и Гитлер занят операцией «Цитадель», Антонеску решает лететь в столицу своей новой провинции, а там будет видно…

Камин убиенного императора

Весь май 1943-го Одесса готовилась к встрече.

Поскольку маршал на этот раз предполагал задержаться надолго, ему нужна была достойная резиденция, и в качестве таковой был выбран бывший правительственный санаторий им. Валерия Чкалова.

Санаторий им. Чкалова или, как называют его в Одессе, просто «санаторий Чкалова», – это одна из жемчужин нашего города. Он расположен в Аркадии, неподалеку от моря, в огромном реликтовом парке и состоит из нескольких старинных особняков, один из которых некогда принадлежал легендарному градоначальнику Одессы – Григорию Маразли.

К приезду Антонеску все здесь почистили и засадили цветами, а в особняк Маразли завезли музейную мебель, картины, ковры, хрусталь и сервизы саксонского фарфора. Все, что должно было радовать глаз великого человека. Кстати, в самой Аркадии тоже все привели в порядок, расчистили берег и даже ввели в строй старую грязелечебницу.

Антонеску вместе с женой и домной Веттурией Гога прибыл в Одессу в начале июня и оставался около трех недель.

Удивительно, но кроме одного-единственного посещения муниципалитета, он за все это время «не засветился» ни в одном подобающем его высокому положению мероприятии, хотя в газетах часто проскальзывали упоминания о том, что супруга его, домна Мария, посетила какой-то женский лицей, а домна Веттурия Гога присутствовала на концерте в Доме ученых и даже вручила певцам подарки от маршала.

Все это было достаточно странно, и слухи ходили разные.

Говорили, что Антонеску проходит курс лечения.

Говорили, что его обслуживает группа ведущих врачей Одессы во главе с профессором Петром Часовниковым.

В этом, правда, существовала определенная логика: одной из специализаций санатория Чкалова были заболевания нервной системы, а Антонеску страдал, как известно, целым букетом заболеваний, и ему могли быть чрезвычайно полезны морские ванны и грязелечение.

Так или иначе, но во всяком случае все это время вопрос немедленного включения Транснистрии в состав Румынского Королевства не рассматривался.

Но, набравшись сил в санатории Чкалова, в средине июня 1943-го он принял решение все же «обхитрить» Гитлера и, не делая громогласного объявления о «включении», сделать все-таки к нему «первый шаг».

«Первый шаг» был обставлен с подобающей пышностью.

Так, неожиданно, без всякой видимой причины, обычный день недели – вторник 15 июня 1943 года – был объявлен выходным днем. И город в одночасье преобразился: флаги, цветы, полиция в парадной форме и… портреты – огромные портреты великого маршала Антонеску на фасадах домов, в витринах магазинов…

К 10 часам утра у колоннады Воронцовского дворца собрался весь «цвет» Одессы: губернатор Алексяну, примарь Пыньтя, митрополит Виссарион, послы иностранных государств, представители германского командования, румынские генералы, «новая одесская элита»…

Под громовые звуки оркестра в открытом «мерседесе» ко дворцу подъехал великий маршал и после всех положенных приветствий проследовал во дворец, принадлежавший когда-то действительно великому герою войны 1812-го, генерал-фельдмаршалу, графу Михайле Воронцову.

Антонеску препроводили в самый шикарный, так называемый «бальный», зал, где он занял центральное место у белого мраморного камина и, приняв картинную позу, оперся локтем на его столешницу.

Камин этот, инкрустированный дорогой мозаикой, в давние времена служил украшением спальни убиенного российского императора Павла I, и в ночь его убийства столешница якобы была обрызгана императорской кровью. Этим, видимо, и объяснялось, что его сын – император Александр I, не желая видеть камин в Михайловском дворце, подарил его графу Воронцову.

Но… как рассказывали в Одессе!.. покойник Павел никак не желал расставаться с любимым камином и «взял себе моду» вот уже несколько сотен лет по ночам являться во дворец и принимать картинную позу, опираясь на его столешницу.

Антонеску наверняка не знал всех этих «одесских баек», иначе вряд ли бы стал… при его-то суеверии!.. опираться на обрызганную кровью столешницу, на которую… жуть!.. опирается по ночам призрак убиенного императора.

Итак, Антонеску принял картинную позу у камина убиенного императора и… застыл. Над переполненным бальным залом повисла торжественная тишина.

Верноподданные с трепетом ждали исторического заявления…

Нет-нет, не подумайте, что вы… ничего «исторического» не произошло.

Антонеску все-таки не решился ослушаться Гитлера.

Он действительно подписал декрет, но не декрет о включении Транснистрии в состав Румынии, а всего лишь какую-то хиленькую бумажку «Об устранении существующих различий между гражданами Румынского Королевства и жителями Транснистрии».

Только «устранение различий» и ничего больше!

Но маршал со слезами на глазах сказал, что подписанный им декрет является «документом исторического значения, который навеки связывает жителей Транснистрии с румынским народом».

«Первый шаг» сделан!

Теперь Транснистрия уже на пути к «включению».

Теперь Одесса уже на пути к превращению в «Город Антонеску».

Навеки!

Это «навеки» особенно обрадовало «новую одесскую элиту». Все последовавшие за этим событием дни местные газеты были полны благодарственных писем. Особенно теплым было письмо профессора Часовникова, ставшего в это лето чуть ли не «другом» маршала.

«Ваше имя, – пишет Часовников, – навсегда останется в нашем сознании и в наших сердцах… Просим Бога на долгие годы дать Вам здоровье и одержать полную победу над врагом!»

Ох аукнется это письмо Часовникову. Ох аукнется…

И тут возникает вопрос, почему, собственно, Антонеску так торопился с этим «включением»? Ведь он прекрасно понимал, что Маятник Истории уже качнулся в другую сторону и Гитлер, что бы он там ни орал, войну уже проиграл.

Да вот потому и торопился!

Ведь он, Антонеску, рассчитывал в конце концов примазаться к «победителям» и делал для этого все возможное. И если Транснистрия станет сегодня частью Румынского Королевства, то завтра, при дележе «добычи», можно будет добиться, чтобы она там и оставалась.

Разве не так это произошло после окончания Первой мировой, когда ему удалось добиться, чтобы по Сент-Жерменскому мирному договору в состав Румынского Королевства вошла Трансильвания, принадлежавшая ранее Австро-Венгрии, и Бессарабия, принадлежавшая Российской империи?

Праздник кончился…

Антонеску вернулся в Бухарест и сразу же окунулся в гущу событий.

А «гуща» не радовала.

Положение на фронтах с каждым днем становилось все хуже и хуже, и, что самое неприятное, американские ВВС начали бомбить Европу.

Странно, но почему-то ни Гитлер, ни его союзники не ожидали «такой наглости».

После первой бомбежки Рима, 16 мая 1943-го, папа Пий XII даже обратился к президенту Рузвельту и буквально потребовал от него «освободить Рим с его бесценными храмами от боли, опустошения и невосполнимого разрушения».

Но бомбы продолжали падать.

« Рим, 19 июля 1943 г. Во время сегодняшнего налета американской авиации на Рим была полностью разрушена церковь Сан-Лоренцо, одна из семи базилик Рима… число жертв велико…»

« Лондон, 25 июля 1943 г. Вчера в течение дня крупные подразделения наших бомбардировщиков проводили бомбардировку Норвегии. Летающие крепости успешно бомбардировали алюминиевые заводы и верфи подводных лодок в Тронхейме…»

Этот день, 25 июля 1943 года, вообще, стал одним из знаковых дней войны.

В этот день пал фашистский режим Италии.

Многие соратники Муссолини, в том числе и зять его Голеаццо Чиано, давно его уговаривали, говоря современным языком, «кинуть» фюрера и вывести Италию из войны, но он, разочаровавшись на самом-то деле в Гитлере, все еще медлил и ждал чего-то. И дождался…

Арест Муссолини привел Антонеску в ужас.

Ну подумайте только! Сам Бенито Муссолини!

У «Красной Собаки» случился один из его припадков, в процессе которого он неожиданно вспомнил о еврейских детях Транснистрии, которых после свидания с Гитлером приказал оставить в гетто.

Вспомнил и ужаснулся!

Ну зачем, зачем он это сделал?

Выпустить детей из гетто, немедленно!

И он снова… в который раз!.. отдает приказ о возвращении еврейских детей.

И через несколько дней снова… в который раз!.. отменяет этот приказ.

Между тем наступление советских войск идет уже на всех направлениях: на Днепропетровском и Кременчугском, на Гомельском и Могилевском, на Витебском, на Киевском…

Уже освобождено более двух третей оккупированной территории, освобожден Харьков, освобожден Смоленск…

Теперь все чаще и чаще Москва салютует своим доблестным войскам.

Все чаще и чаще гремит над миром торжественный голос Левитана: «Го-во-рит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза…»

В конце сентября 1943-го линия фронта проходит уже в пятистах километрах западнее Москвы, а в начале ноября советские танки уже грохочут по горящим улицам Киева.

Говорят, что такое молниеносное освобождение столицы Украины именно в ночь на 6 ноября – было подарком Сталину к XXVI годовщине Октябрьской революции.

Где умный человек прячет камешек?

Тирасполь, лето 1943 г. Более 600 дней и ночей под страхом смерти

В то самое туманное утро, 6 ноября 1943-го, когда советские танки грохотали по улицам Киева, Янкале навсегда покинул Колкотовую Балку.

Сидя среди узлов между мамой и бабушкой, на скрипучей крестьянской телеге он ехал в Тирасполь. Теперь он будет жить там, в этой «малой столице Транснистрии» – Фаничка уже наняла для них небольшую комнатку в районе базара.

За те девять месяцев, которые они провели на Колкотовой Балке, Янкале вытянулся, повзрослел и совсем уже был не похож на одесского «вундеркинда» со скрипочкой, который когда-то понравился пятилетней Ролли.

Черный бархатный его костюмчик сменила какая-то военная куртка и странные, видимо, перешитые бабушкой галифе. Этот «модный прикид» дополнял огромный, сползающий на глаза картуз.

Телега ехала медленно, увязая в липкой грязи. Вчера здесь, как видно, прошел дождь, и грунтовая дорога была размыта. Пусто было вокруг, и только редкие немецкие мотоциклы обдавали их бурыми брызгами.

Встреча с немцами была опасной, но те, казалось, не обращали на них никакого внимания. И действительно, что могло их заинтересовать?

Ну, едут и едут себе на телеге две бабы в платках – старая и молодая, да еще пацан какой-то в замызганном картузе. Едут, как видно, из Колкотовой Балки…

Колкотовая Балка…

Много сил затратили мы, чтобы понять не поддающийся пониманию феномен.

Как могла целая еврейская семья в самое страшное время оккупации жить здесь, на Колкотовой Балке, в совершенно чужой для них и a priori антисемитской среде?

Ну подумайте сами – ведь это невероятно!

Без родных, без знакомых? Без денег?

И наконец, без документов?

Ведь нельзя же считать «документом» грубо подделанный паспорт на имя Елизаветы Лукован, в который бабушка Слува и Янкале были вписаны как «иждивенцы»?

Колкотовая Балка – забытое Богом место…

Небольшое, почти сплошь украинское село.

Одна пыльная улица, тянущаяся вдоль илистой речки Гавчучки.

Ни церкви, ни школы.

Лишь ряд неказистых крытых соломой хатенок.

Здесь все друг друга знают и, кажется, отродясь не видели чужого человека.

Так что вполне естественно, что появление «родственников» семьи Шесточенко вызвало живой интерес, но все же никто из соседей на них не донес, да и сельская власть, видимо, тоже на их приезд не прореагировала.

Почему? Непонятно!

И тут неожиданно вспомнился нам рассказ Честертона «Сломанная шпага».

Герой этого рассказа, маленький католический священник – патер Браун, расследуя давнее нераскрытое преступление, задается вопросом: «Где умный человек прячет камешек?»

И сам же отвечает: «На морском берегу!»

Ну конечно же, легче всего спрятать камушек на морском берегу.

Спрятать – не пряча!

Просто положив его среди груды других камней.

Ведь именно так он останется незамеченным!

Вряд ли Фаничка читала этот рассказ, а если читала, то вряд ли вспоминала его в те страшные дни, но поступала она точно так же.

Живя совершенно открыто на Колкотовой Балке и даже в какой-то мере «сливаясь» с местными жителями, они, фактически, скрывались, как камешки на морском берегу среди других камней.

Никто и подумать не мог о такой необыкновенной «наглости»!

Целая семья жидов – мальчишка, женщина, старуха – живут себе у всех на виду, не скрываясь, не прячась, как все их собратья, где-нибудь на чердаке или в подвале.

Да, действительно, – это была необыкновенная «наглость».

И трудно сказать, сколько времени она могла продолжаться.

Между тем в последние месяцы жизнь в Транснистрии как-то изменилась.

Нет-нет, конечно, это не было связано с «визитом милосердия» монсеньора Кассуло, а скорее всего, с событиями на фронте. Ведь не случайно же вся Транснистрия уже распевала новую частушку: «Антонеску дал приказ всем румынам на Кавказ. А румыны «ласа-ласа» – на каруцу и “ла каса”».

Сложилась весьма интересная ситуация, которая в корне «меняла дело» и даже, смешно сказать, меняла «идеологию» местных жителей.

Евреям, правда, это не помогло, и каждому пойманному «жиду» все еще грозила смерть. Вот ведь в Одессе, 10 августа 1943-го на Привозе, жандармский патруль задержал двух евреек с поддельными паспортами. Женщины были тут же, «при всем честном народе», расстреляны и сброшены в ящик для мусора[22].

Фаничка, конечно, понимала всю сложность их положения и, уходя из дома, строго предупреждала Янкале «остерегаться, играя с мальчишками», а мать «ограничить общенье с Сидоровной».

А ей, к сожалению, теперь все чаще приходилось оставлять их одних. После того, как они переехали от Шесточенков к Сидоровне, возникла необходимость оплаты комнаты, и Фаничка почти каждый день ездила в Тирасполь на Базар, где, стоя в ряду местных торговок, продавала «с рук» старые вещи. Сначала свои, а потом и одной из своих новых «подруг» – молдаванки, которая прониклась к ней доверием и стала оставлять свой «товар», вроде как «на комиссию».

Все это было, конечно, очень опасно. Местные торговки вряд ли испытывали особую симпатию к «жидам» и при малейшем подозрении наверняка сдали бы ее полицейским, которые почти каждый день устраивали облавы на «партизан и жидов».

Но Фаничка умела как-то ладить с торговками, они, можно сказать, даже симпатизировали ей, особенно та, «подруга» – молдаванка.

Однажды эта «подруга» сделала ей необычное предложение.

«Слушай Феня, – сказала, – выправи разрешение в примарии на будку. Я буду ездить в Бухарест и привозить оттуда товар, а ты будешь здесь на Базаре его продавать».

Услышав слова «примария», «разрешение», «будка», Фаничка пришла в ужас и сразу же отказалась.

Но «подруга» продолжала настаивать, и Фаничка оказалась между двух огней: и в примарию идти опасно, и молдаванка может что-нибудь заподозрить.

А молдаванка между тем, видимо, учуяв, что Фаничка боится идти в примарию, предложила, что она сама провернет всю эту операцию: «Тебе даже паспорт предъявлять не придется. Я все сама сделаю. У меня там, в примарии, есть свой человек». Делать было нечего, и Фаничка согласилась.

У молдаванки, видимо, действительно, был в примарии свой человек, потому что вскоре разрешение на установку будки было получено.

И вот теперь, туманным утром 6 ноября 1943 года, в тот самый день, когда советские танки громыхали по улицам Киева, они, распрощавшись навек с Колкотовой Балкой, ехали на скрипящей крестьянской телеге в Тирасполь.

Ехали в Тирасполь… но для чего?

Естественно, чтобы продолжать скрываться!

Скрываться в Тирасполе?

Ну да, в Тирасполе, мы уже говорили.

Скрываться в Тирасполе, на Базаре, где почти каждый день облавы?!

В одной из таких облав в июле 1942 года, на Базаре и на окрестных улицах, жандармы «выловили» 90 евреев и тут же отправили их на смерть в Березовку.

Просьба на предоставление вагонов

для транспортировки евреев в Березовку

«Главное Командование армии

Гражданское Губернаторство Транснистрии

Вокзал G. F. T. Тирасполь

Просим выделить в распоряжение Отделения Полиции Тирасполя 2 вагона, необходимые для транспортировки 90 евреев из Тирасполя на вокзал Колосовка Березовского района. Транспортировка назначена на 7 июля 1942.

Губернатор

[Ксерокопия. Перевод с румынского наш. – Авт.]

Базар в Тирасполе, 1943 год…

Платки. Ушанки. Ватники.

Толкотня. Галдеж.

Матерятся пьяные мужики.

Переругиваются торговки – на русском, украинском, молдавском.

Тут и там звучит румынская и даже немецкая речь.

Со смаком торгуются покупатели.

Шныряют, высматривая «добычу», воришки.

Вразвалку прохаживаются румынские полицейские, мало чем отличающиеся от этих воришек. Они тоже высматривают «добычу» и пользуются каждым случаем, чтобы «конфисковать» у торгующего «с рук» старика камешки для зажигалок или сожрать на халяву зажаренный до черноты пирожок с горохом.

С хозяйским видом шествуют немецкие «фельджандармы» – у них сытые морды и чистая униформа, украшенная блестящими бляхами на груди.

И посреди всего этого столпотворения – торговок, воров, полицейских и пьяных мужиков – стоит маленькая деревянная будка. Каждое утро поднимается ее стенка и в открывшемся окошке появляется молодая кареглазая женщина.

Это Фаничка – мама Янкале. Она улыбается, здоровается со знакомыми и принимается за свою обычную работу – показывает покупателям ткани, советует, какая подходит на платье, объясняет, как сэкономить на выкройке…

Фаничку все здесь знают и называют ласково почему-то «Феничкой», а не Елизаветой, как записано в ее поддельном паспорте.

И точно так же, как раньше на Колкотовой Балке, никому и в голову не приходит, что эта приветливая и такая спокойная на вид женщина – «беглая жидовка». И никому и в голову не приходит, что сын ее Яшка, околачивающийся здесь же, неподалеку, на самом-то деле – «жиденок обрезанный».

И к Фаничке, и к Яшке все здесь давно привыкли.

Они – неотъемлемая часть этого Базара.

Они – камешки, схоронившиеся среди массы таких же камней на морском берегу.

От Янкале: Яшка Лукован

Колкотовая Балка, лето 1943 г. 625 дней и ночей под страхом смерти

Очень долго мама не разрешала мне выходить во двор играть с мальчишками.

Но наступило лето, и держать меня в хате было уже невозможно – чтобы не вызывать подозрений, мы должны были жить, как все…

И вот настал день, когда я, одетый в мои старые штанишки с заплаткой на коленке, вышел наконец из хаты.

Я хорошо выучил мое новое имя.

Меня зовут – Яшка.

Яшка Лукован.

И ничего раньше не было. Ни страшной Одессы, ни Дальника.

Ни прощания с папой.

Ни бегства из дома торговки варениками, ни бегства из Клейн-Либенталь, ни бегства из Заезжего двора…

Все это нужно было забыть.

Я должен постараться стать, как все, стать сельским мальчишкой. И при этом помнить, кто я и чем отличаюсь от других.

Я прогулялся по двору, обошел хату и увидел за забором мальчишку.

Он что-то мастерил под навесом. Неподалеку от него на длинной цепи бегал огромный серый пес. Я подошел к забору. Пес с лаем бросился на меня.

«Шарик, цыц!» – крикнул мальчишка. Шарик завилял хвостом и послушно уселся рядом с хозяином.

Его красный язык свисал из огромной зубастой пасти.

С языка капала слюна. Было жарко, и Шарик хотел пить.

Мальчишка налил в миску воды, и пес, жадно чавкая, стал лакать.

С Гришкой, так звали мальчишку, мы подружились, да и с Шариком тоже.

Гришка был сыном мельника – он всегда был занят каким-то делом. У него был даже свой инструмент, и он с его помощью мастерил всякие полезные вещи.

Многому научился он у своего дядьки – горбуна Василия.

Горбун научил его делать клетки для ловли птиц.

Каждая такая клетка состояла из трех частей. В центральную часть, отгороженную с двух сторон прутьями, помещали певчего щегла, а две боковые с откидными захлопками служили западнями. На дно западни рассыпали приманку – коноплю и семена репейника.

Клетку Гришка обычно подвешивал на дерево в саду. Певчий щегол заливался на все лады и этим привлекал диких щеглов. Пытаясь достать приманку, щеглы впрыгивали на жердочку и приводили в действие захлопку, и щегол оказывался в западне. Пойманных щеглов Василий и Гришка отвозили в Тирасполь на базар и продавали.

Однажды мы с Гришкой развесили клетки в саду, а сами стали вырезать свистки из веток лозы.

Вдруг раздался птичий крик, послышался стук чего-то упавшего и хлопанье крыльев. Мы бросились к клеткам. На земле, под деревом, лежала одна из клеток, а над ней бился копчик – охотник за мелкими птицами. В его когтях был певчий щегол, которого он пытался вытащить сквозь прутья клетки.

Вытащить щегла ему не удавалось, но и взлететь вместе с клеткой он тоже не мог. Мы растерялись, но в этот момент копчик выпустил свою жертву и улетел.

Окровавленный щегол был мертв.

На соседнем дереве висела ещё одна клетка, но в ней почему-то не было щегла. Гришка полез на дерево и снял клетку.

Каково же было наше удивление, когда мы увидели, что щегол лежит на дне и не подает признаков жизни!

Гришка схватил его и опустил на мгновенье в бочку с водой.

Когда он вытащил руку и разжал пальцы, мокрый щегол неожиданно ожил, отряхнулся и даже попытался взлететь.

«Цэ вин копчика испугався!» — сказал Гришка.

Щегол испугался и со страху упал в обморок!

Я удивился…

Щегол – он ведь не человек!

Он всего-навсего птица…

Но вот испугался и со страху упал в обморок…

А как же люди?

Вечерами, когда солнце садилось за желтеющие поля, Гришка любил ловить воробьев. Он залезал по стремянке под крышу хаты, где между вязанками камыша жили воробьи.

Засунув руку в стреху, Гришка вытаскивал полусонного воробья.

Воробей отчаянно кричал и больно кусался, и, если причинял Гришке особенно сильную боль, он со злости зажимал его голову между пальцами и резко встряхивал руку. Голова воробья оставалась у него в руке, а тельце отлетало куда-то в сторону.

Гришка не любил воробьев.

Не знаю за что и почему, но он называл их «жидами».

Услышав это страшное слово, я невольно втягивал голову в плечи.

Если бы только Гришка знал, что я тоже «жид»…

От Янкале: Жорка Цыганенок

Колкотовая Балка, лето 1943 г. 625 дней и ночей под страхом смерти

На Колкотовой Балке у меня был еще один друг – Жорка Цыганенок.

Жорка был младше меня, наверное, на год или на два.

Глядя на него, нельзя было не улыбнуться, да и у него улыбка не сходила с лица, кроме, конечно, тех случаев, когда он получал трепку от мамки.

Тогда он громко ревел и пытался убежать. А мамка гналась за ним с хворостиной и орала: «Шо я тоби казала! Шо я тоби наказала!»

Жорка был худенький, черноглазый, оборванный и грязный.

А еще он всегда хотел есть.

Казалось, что он может съесть больше любого взрослого.

В селе его прозвали Цыганенком. Он отлично говорил по-румынски и особенно хорошо матерился, доставляя огромное удовольствие румынским солдатам. Солдаты одобрительно хохотали и подбадривали его, а иногда они просили его спеть и сплясать. И он пел им цыганские песни и плясал.

Главной кормилицей их семьи – матери и замурзанной трехлетней сестренки – была черно-белая корова Манька, и на Жорку была возложена обязанность пасти ее. Жорка добросовестно следил, чтобы Манька паслась в местах, где росла самая сочная трава, водил ее на водопой к речке и в определенное время на дойку.

Манька очень любила его, совсем как своего теленка. Иногда он подставлял ей голову, и Манька зализывала ему волосы.

А еще Жорка любил показывать разные смешные трюки.

Однажды, держа в руках вишни, он предложил мне: «Хош? Я счас зъим вишню разом з косточкою и посру. И косточка выйдэ. На шо споримо, га?»

Спорить я не стал, так как не сомневался в его способностях.

Но он не обиделся: «Ладно, все ривно мэни трэба».

И он действительно съел вишню и присел на виду у всех под деревом, а потом, указав пальцем на результат, засмеялся и сказал: «Ну, я казав тоби, глянь, вона туточки!»

Жорка всегда чувствовал себя уверенно и никогда не испытывал стыда.

Он без стеснения раздевался догола, выставляя напоказ все что надо и не надо. Я же, проводя время с мальчишками, не мог раздеться, так как сразу же мог выдать, как говорила мне мама, «свое происхождение». Я никогда не купался вместе с ними в речке, потому что они обычно купались голышом. И даже пописать не мог – приходилось терпеть или, придумав какую-нибудь причину, бежать домой.

Была у меня еще одна примета моего «происхождения», которую я никак не мог спрятать, – это мой нос. Мне казалось, что нос мой слишком длинный.

Но над этим я работал.

Так, например, спать я ложился лицом вниз, чтобы нос упирался в подушку.

Я очень надеялся, что нос мой постепенно укоротится, и тогда я перестану быть похожим на еврея, и нам всем не будет грозить опасность.

От Янкале: Здесь живет Елизавета Лукован?

Колкотовая Балка, конец октября 750 дней и ночей под страхом смерти

Мама почти каждый день ездит в Тирасполь на Базар.

Там, на Базаре, покупают и продают все на свете: продукты, вещи, камешки для зажигалок, нитки…

Мама продает остатки наших вещей. Я тоже иногда езжу с ней и тоже «зарабатываю» – продаю разные деревянные штучки, которые вытачивает горбун Василий: ложки, ручки для отверток…

Мы с мамой раскладывали наш «товар» на подстилке прямо на земле.

А рядом с нами молодая молдаванка продавала ткани.

Однажды она обратилась к маме: «Послушайте, женщина! Может, вы присмотрите за моим товаром? Я только сбегаю купить себе что-нибудь покушать».

«Хорошо», – согласилась мама.

«Если будут покупатели, можете продавать», – добавила молдаванка и, назвав цену, убежала.

Когда она вернулась, мама отчиталась за проданный товар.

Молдаванка удивилась.

«Так много вы продали? Вот возьмите, вам полагается».

И она протянула маме несколько марок.

Мама стала отказываться: «Спасибо вам, но мне как-то неудобно брать деньги!»

«Да вы же заработали эти деньги – это комиссионные. Если хотите, можете помогать мне продавать отрезы. Я вам буду платить. Согласны?»

«Согласна!» — обрадовалась мама.

Непонятно каким образом, но у мамы шла довольно бойкая торговля.

То ли, как сказала молдаванка, у нее была «легкая рука», то ли проявились наследственные способности. Ведь прадед мой Мордехай Бошняк до революции был купцом какой-то гильдии, и у него на Привозе в Одессе был большой магазин тканей.

Люди, купившие однажды у мамы ткань, возвращались к ней снова и приводили своих знакомых. Постепенно ей стали предлагать ткани «на комиссию» и другие молдаванки. Все они почему-то доверяли маме и оставляли ей свой товар, даже не требуя залога.

С каждым днем на Базаре появлялось все больше лавок или, как их называли здесь, будок. В них продавали всякую всячину, привезенную из Румынии.

«А почему бы вам не открыть свою будку? – предложила однажды маме молдаванка. – Я буду привозить товар и сдавать вам на комиссию. А вы будете продавать».

Вначале мама даже растерялась от такого предложения.

«Открыть будку? В центре Тирасполя на базарной площади? – говорила она бабушке. – Рискованно! Для этого нужно получить разрешение в примарии. Подать туда документы с прошением».

Но в конце концов она, видимо, решила пойти на риск.

В один из дней у калитки хаты, где мы жили на Колокотовой Балке, появился румынский солдат. Мамы дома не было, и мы с бабушкой очень испугались, но все-таки подошли к калитке.

«Аичи еште Лукован?» – «Здесь есть Лукован?» — спросил солдат.

У бабушки от страха тряслись руки. Она кое-как объяснила солдату, что дочери нет дома – она уехала в Тирасполь.

Тогда солдат передал бабушке конверт из примарии и сказал: «Пентру Лукован!» – «Для Лукован!».

На этот раз мы с бабушкой испугались напрасно – в конверте оказалось разрешение на открытие торговой будки на Базаре в Тирасполе.

До сих пор не знаю, как маме удалось его получить, ведь для этого нужно было предъявить в примарию паспорт, а это было очень опасно, ведь паспорт был поддельный.

Это событие снова изменило всю нашу жизнь.

Мы переехали в Тирасполь, и я стал целые дни проводить на Базаре.

От Янкале: «А штыкалэ шварцэ бройт»

Тирасполь, поздняя осень 1943 г. 760 дней и ночей под страхом смерти

Уже больше месяца живем мы в Тирасполе.

Мама открыла там на базарной площади будку.

Будка была сколочена из необтесанных досок. Размером где-то метра два на полтора и высотой около двух метров. Внутри по стенам полки для товаров. Дверь закрывается на большой засов с висячим замком.

По утрам мы с мамой приходим на Базар. Мама открывает замок, отодвигает задвижку и входит в магазин. Я помогаю ей поднять стенку-навес и закрепляю ее двумя железными крюками.

На образовавшемся прилавке мама раскладывает товар, в основном это ткани, привезенные молдаванками из Румынии и сданными ей «на комиссию». Иногда попадаются и «качулы» – каракулевые папахи, очень любимые молдаванами.

«Магазин» открыт.

За прилавком стоит… моя мама Фаничка.

«Майнэ Фейгале – моя птичка», как называет ее бабушка.

Нет, за прилавком стоит хозяйка «магазина»: Елизавета Лукован.

Она улыбается, приветливо здоровается с соседом слева – русским мужиком, торгующим в такой же будке галантереей: нитками, иголками, пуговицами…

Торговля начинается. Подходят женщины – крестьянки.

Спрашивают, что почем? Щупают товар. Проверяют, не мнется ли.

Пробуют, не гнилой ли – не рвется ли.

Смачивая слюной, проверяют, прочна ли окраска.

Вытаскивают из материала нитку и поджигают ее.

И наконец начинают торговаться. Предлагают свою цену.

«Ну что ж, – объясняет мне мама, – и с половины купец бывает».

Но вот, к обоюдному удовольствию, торг закончен. Мама отмеряет отрезы – «на платье», «на костюм» – желтым деревянным метром.

Я целый день околачиваюсь тут же возле мамы.

Несмотря на то что занятия в школах уже давно начались, я нигде не учусь. Мама не решается послать меня в школу, да и метрики у меня нет. Правда, то, что я не хожу в школу, ни у кого не вызывает удивления – здесь много таких же мальчишек, которые не учатся.

Одни помогают родителям торговать, другие сами зарабатывают, как могут. Закончив торговлю и закрыв магазин, мы возвращаемся домой. Бабушка ждет нас с ужином – горячей картошечкой или мамалыгой.

Мы живем неподалеку от Базара в небольшой комнатке, в старом одноэтажном доме. Вход у нас отдельный с небольшим крылечком.

В комнате есть кое-какая мебель: железные кровати, стол и стулья.

И самое главное, что здесь нет чужих глаз. Можно помыться и приготовить еду. С деньгами тоже стало немного легче. Кажется, можно было бы жить здесь спокойно, пересидеть, пережить, дождаться наших, если бы…

Если бы не эта необходимость скрываться, если бы не это ненавистное чужое имя, если бы не эта постоянная, изматывающая игра. Если бы не этот постоянный Страх быть узнанными, раскрытыми, схваченными.

Часто, часто в те дни бабушка повторяла на идиш: «А штыкалэ шварце бройт мит восер, аби ми кэн лэйбн» – «Кусочек черного хлеба с водой, лишь бы можно было быжить».

От Янкале: «Ду бист айн кляйнэ Юдэ!»

Тирасполь, ноябрь 1943 г. 780 дней и ночей под страхом смерти

Каждое утро, приходя с мамой на Базар, я стараюсь стать поближе к воротам, чтобы раньше других мальчишек перехватить немцев, которые приходят сюда продавать свои вещи.

На ломаном немецком я повторяю недавно выученные слова: «Гер, вас габен зи цу фаркауфен?» – «Господин, что вы имеете для продажи?»

У немецких вояк можно купить всякое: зажигалки с запасными камешками, часы различных марок, простые-штамповки и хорошие, на рубинах, шоколад в круглых коробочках, которые выдают летчикам, белье, одежду, и даже сапоги на шипах и подковах. Продавать свои личные вещи и обмундирование немцам запрещено. Но им нужны деньги – марки. Они покупают на них у крестьян сало, постное масло, муку и отсылают к себе в Германию.

Часть купленных мной вещей мы используем для себя, а остальные я продаю.

Заработанные деньги отдаю маме, оставив себе лишь часть – «для оборота».

Иногда здесь появляются немецкие военные полицейские. На них огромные серые длиннополые шинели, каски, короткие сапоги, цокающие, как лошадиные подковы, и цепи с овальными бляхами и надписью по-немецки: «Фельджандармерия».

Когда мне случается встретить их, я отвожу взгляд и стараюсь стать незаметным. От них веет смертью.

У румынских жандармов другая – зеленая форма, высокие ботинки на шнурках и винтовки за плечами. У них не такой грозный вид, как у немцев, но они тоже убийцы, с той только разницей, что от них иногда можно откупиться, если есть чем. Румыны почти каждый день здесь устраивают облавы на «партизан» и «жидов», проверяют документы и всех подозрительных вталкивают в машины и увозят куда-то.

Не знаю, есть ли здесь «партизаны», но евреев здесь точно давно уже нет.

Всех их еще в прошлом году выловили и убили или посадили в здешнюю тюрьму. Хорошо, что про нас они пока что не знают!

Но однажды, когда я, отойдя с немецким солдатом в сторонку, что-то у него покупал, за моей спиной вдруг раздался голос: «Ду бист айн кляйнэ юде!» – «Ты маленький жид!»

Меня словно током ударило.

Эти слова я уже слышал когда-то. Где?..

Я вспомнил…

Немецкий детский сад… Танта Мэта…

Танта Мэта – это моя воспитательница – она больно сжимает мою руку своей огромной рукой и шипит: «Кляйнэ юде! Кляйнэ юдэ!»…

В детский сад меня отдали лет в пять.

До этого я был на попечении бабушки и Цили, моей тети, которая осталась одна в нашем доме на Прохоровской, когда, не желая идти в гетто, мы с мамой и бабушкой убежали куда глаза глядят.

Детский сад находился в Лютеранском переулке, рядом со старой немецкой Кирхой. В этом районе когда-то жили немцы. Они все приехали к нам из Германии и построили для себя эту Кирху и этот детский сад, предназначенный только для немецких детей.

Но мама, как многие в нашем городе, почему-то с большим уважением относилась к немцам, к их воспитателям и учителям. Она очень хотела, чтобы я знал немецкий язык, и поэтому как-то с помощью Ольги Гааз сумела устроить меня в этот детский сад, хотя многие догадывались, что я еврейский мальчик и мне здесь не место.

Все здесь, в этом детском саду, было немецкое, и все говорили только по-немецки – и дети, и воспитательницы, и даже старый садовник. От этого я чувствовал себя не очень уютно и всегда с нетерпением ждал, чтобы за мной пришла мама или бабушка. Особенно неприятно было оставаться в детском саду последним, когда всех детей уже «разобрали».

У нас были две воспитательницы – танта Мэта и танта Юля.

Особенно мне запомнилась танта Мэта – молодая, толстая, с какими-то пустыми глазами и плотно сжатыми губами. Все дети ее боялись. Но меня она кажется просто ненавидела. Однажды, когда я, видимо, в чем-то провинился, она, больно сжав мою руку своей огромной рукой, оттащила меня от других детей и с ненавистью прошипела: «Кляйнэ юдэ!»

«Ду бист айн кляйнэ юде!» — услышал я вновь и, обернувшись, увидел высокого немецкого офицера…

Он подошел ко мне сзади и уже схватил за плечо.

«Ду бист айн кляйнэ юде!»

«Найн! Найн! Гер официр, – закричал я, пытаясь освободиться. – Их бин…» – «Нет! Нет! Господин официр, я…»

«Во хаст ду ди дойче шпрахе гелернт?» – «Где ты выучился немецкому?», – не выпуская мое плечо из клещей, рычит немец.

«Ауф дер Шуле…» – «В школе…» — отвечаю я и уже начинаю плакать.

«Даст ист айн луге! Верфлюхте кляйнэ юде!» – «Это вранье! Проклятый маленький жид!» — продолжал бесноваться немец, и я уже был уверен, что пришел мой конец…

Но тут неожиданно немец увидел проходившего мимо румынского полицейского. Он подозвал его и сказал, что узнал в мальчишке, то есть во мне, жида, и, выпустив наконец мое плечо, ушел.

Теперь за меня взялся румын.

«Жидан?» — спросил с любопытством.

«Нуе, домнуле, рус!» – «Нет, господин, я русский», – сказал я как можно уверенней и стал объяснять полицейскому, что меня здесь на Базаре все знают и что у моей мамы здесь есть свой «магазин». Но румын то ли не понял, то ли не поверил и повел меня в полицию.

«Мержем! Мержем!» – «Пошли! Пошли!» — подталкивал он меня.

Вокруг уже начали собраться люди.

И на мое счастье, кто-то успел сообщить маме, что меня забирают в полицию. Мама бросила все и кинулась спасать меня.

Она догнала нас и, схватив меня за руку, обратилась к полицейскому: «Домнуле! Эста копил меу!» – «Господин! Это мой ребенок!»

Румын, казалось, был озадачен, а мама, воспользовавшись моментом, стала говорить ему по-румынски, что это недоразумение, что у нее здесь свой «магазин», что все ее знают, что ее знает даже «сам начальник полиции».

Она назвала фамилию начальника и сказала, что только вчера с ним разговаривала. Полицейский опешил и стал извиняться: «Бине, бине, домна!» — «Хорошо, хорошо, госпожа…»

«Лукован», – добавила мама.

«Скузаць, домна Лукован!» – «Извините, госпожа Лукован!» — говорит румын и уходит.

Мы «свободны». Но от страха все поджилки трясутся.

А с начальником полиции мама действительно была «знакома». Проходя как-то по Базару мимо маминой будки, он «обратил внимание» на лежавшую на прилавке черную с серебристым оттенком каракулевую папаху и спросил: «Кыд костэ качула?» – «Сколько стоит папаха?»

Мама ответила, что эта качула не имеет цены, и она просит домнуле принять ее в подарок.

Начальник полиции, конечно, благосклонно подарок принял.

Как оказалось, подарок действительно был «бесценным», но сколько здоровья стоило все это маме.

Мы раньше времени закрываем «магазин» и возвращаемся домой. По дороге мама просит меня не заниматься больше моим «промыслом» и не иметь дела с немцами – это слишком опасно.

Но и ее работа в «магазине» тоже опасна.

И даже просто находиться здесь, на этом Базаре, опасно.

Опасность подстерегает нас повсюду, и, наверное, поэтому Страх не оставляет нас ни на минуту.

Ни днем ни ночью…

Событие девятое: По ком звонит колокол?

Одесса, январь 1944 г. Более 800 дней и ночей под страхом смерти

Новый 1944 год ворвался в Одессу, нет….

…нет, конечно, не боем Кремлевских курантов…

Ровно в полночь захрипели черные тарелки радиоточек, и жители Одессы услышали двенадцать мерных ударов церковного колокола.

Дон… Дон… Дон… Дон-н-н…

Так и хочется спросить: «По ком звонит колокол?»

Но спрашивать не имеет смысла, потому что люди, по которым звонит погребальный колокол, ответа обычно не знают.

Так и в ту новогоднюю ночь в Одессе – вслед за ударами колокола диктор торжественно поздравил своих слушателей с наступлением нового «счастливого» 1944 года и фривольно заметил, что «в этом году все мужчины станут на год старше, а женщины на год… моложе».

Ох, не стоило, не стоило румынскому диктору так уж радоваться наступлению этого «счастливого» нового года и так фривольно шутить на его счет! Линия фронта проходит теперь всего в 260 километрах от Одессы, через неделю, 8 января 1944-го, будет освобожден Кировоград, а в окулярах военного бинокля на западном берегу Днепра уже видны контуры Херсона.

И ни для кого уже не секрет, что наступает последний этап войны.

Германия истощена и не способна противостоять все возрастающему натиску антигитлеровской коалиции.

Особенно возмущает Гитлера противоестественный, с его точки зрения, союз Великобритании с большевистской Россией. Все эти годы он ждал, надеялся, что этот союз развалится и «братья-британцы» станут под его знамена – ведь не случайно послал он в Лондон самого близкого ему человека – Рудольфа Гесса. Рискнул жизнью друга, бесконечно преданного ему Гессерела, и даже прекратил бомбежку Лондона[23].

Но, несмотря на все его усилия, союз Лондона с Москвой почему-то не развалился да и вся коалиция почему-то со дня на день укреплялась.

Так, 28 ноября 1943 года в Тегеране состоялась даже личная встреча лидеров стран, входивших в эту коалицию – Рузвельта, Черчилля и Сталина.

Узнав от своих шпионов о готовящейся встрече, Гитлер пришел в ярость и поручил оберштурмбаннфюреру Скорцени уничтожить «Тройку».

Оберштурмбаннфюрер Отто Скорцени…

Бандит из бандитов, головорез из головорезов, шеф реферата «VI-S» – одного из самых кровавых подразделений кровавого гитлеровского РСХА – взрывы, поджоги, похищения, отравления, убийства.

В послужном списке Скорцени немало «подвигов», в том числе и сенсационное освобождение из заключения Бенито Муссолини.

Мы уже рассказывали вам о том, как в июле 1943-го в Италии пал фашистский режим и вслед за этим дуче арестовали и заключили в плавучую тюрьму «Персифона». В дальнейшем, в целях безопасности, его переводили из одного места заключения в другое, и в конце концов он оказался в самом как будто бы надежном и скрытом от людских глаз месте – на горе Гран-Сассо в маленьком туристическом отеле под охраной двух сотен карабинеров.

И из этого-то надежного и скрытого от людских глаз места выкрал его Скорцени.

Операция была блестящей. Вся Германия восхищалась Скорцени – наглая его морда, изуродованная шрамами, ухмылялась во всю ширину киноэкранов, поганила первые страницы газет во всех столицах мира. И теперь Гитлер ждал от него такой же блестящей операции по уничтожению «Тройки».

«Уничтожить! – неистово орал фюрер. – Выкрасть, убить, подорвать, отравить, сжечь…»

«Яволь, мой фюрер!» — ответствовал Скорцени.

И тут же разработал совершенно фантастический план операции под кодовым названием «Длинный прыжок».

По этому плану в предместьях Тегерана должны были высадиться две группы немецких парашютистов. Вначале – вспомогательная группа разведчиков, а вслед за ней – основная, под командованием самого Скорцени.

Но на этот раз удача изменила бандиту.

То есть группа разведчиков все-таки высадилась, но сразу же была схвачена службой Лаврентия Берия, собственной персоной прибывшего в Тегеран для охраны «Тройки».

Об этом провале Скорцени оповестил… Берия.

Можно было, конечно, скрыть провал, дождаться высадки основной группы и захватить самого Скорцени.

Ох, как это было бы красиво!

Но Сталин уже прибыл в Тегеран, и Берия не решился рисковать.

Уловка с «оповещением» сработала – узнав о провале, Скорцени, к разочарованию Гитлера, отменил операцию, и Тегеранская конференция началась в назначенный день и час.

Основным вопросом этой исторической конференции был вопрос последнего этапа войны – разгром Германии и наметка послевоенного устройства мира. Или, если хотите, «передел мира» между тремя великими державами, как их стали теперь называть.

Тегеранская конференция завершилась 1 декабря 1943 года подписанием особой декларации.

ИЗ ДЕКЛАРАЦИИ ТРЕХ ДЕРЖАВ

«Никакая сила в мире не сможет помешать нам уничтожить германские армии на суше, их подводные лодки на море и разрушить их военные заводы с воздуха. Наше наступление будет беспощадным и нарастающим.

Мы прибыли сюда с надеждой и решительностью, мы уезжаем отсюда действительно друзьями по духу и цели.

Рузвельт, Сталин, Черчилль

Возвратившись из Тегерана, Сталин сказал соратникам: «Рузвельт дал твердое слово открыть широкие действия во Франции в 1944 году.

Думаю, что он свое слово сдержит.

Ну, а если не сдержит, у нас хватит и своих сил добить Гитлера»[24].

«Добить Гитлера!»

Эти жестокие сталинские слова были теперь у всех на устах.

И была в них какая-то правда, какая-то даже историческая справедливость…

«Добить Гитлера!»

И добивают…

Особенно страшное впечатление на мир произвела операция британских ВВС против Гамбурга. Несколько сотен «летающих крепостей», полученных англичанами по «ленд-лизу», в ночь на 26 июля 1943-го атаковали город.

Сегодня, наверное, это звучит чудовищно и не полит-корректно, но в те далекие дни никого не смущало, что объявленной целью бомбежки было «снести Гамбург с лица земли», то есть просто уничтожить вместе со всеми жителями.

Точно так же, впрочем, как в начале войны немцы уничтожили Ковентри.

Операция уничтожения Гамбурга получила кодовое название «Гоморра» – имя легендарного иудейского города, на который Бог ниспослал огонь за грехи его жителей. В Гамбурге после бомбежки тоже бушевал огонь – огненный смерч с небывалой скоростью несся по улицам, и в этом смерче горели заживо люди.

Сталин был в восхищении!

Его восхитил и масштаб операции, и ее библейское название.

«Так надо работать!» — сказал он Жукову и послал Черчиллю поздравительную телеграмму.

ИЗ РАССЕКРЕЧЕННЫХ ДОКУМЕНТОВ

Строго секретное и личное послание

от премьера И. В. Сталина премьер-министру г-ну У. Черчиллю

30 июля 1943 года

Ваше послание, которое информировало меня об удачной бомбежке Гамбурга, я получил. Я поздравляю британские военно-воздушные силы и приветствую Ваше намерение усилить бомбардировки Германии…

И. Сталин

И действительно, бомбардировки усилились. Англичане продолжали бомбить Европу. Бомбили жестоко, нанося огромные разрушения, не считаясь с гибелью населения. И вместе с тем, как-то исключительно точно, по выбранным заранее целям. Можно даже сказать, что бомбили «ювелирно».

Обратите внимание – в Гамбурге они разбомбили центр города, прилегающие к нему жилые кварталы, порт и судостроительные заводы.

А вот частные виллы вдоль Эльбы остались нетронутыми, поскольку предполагалось после поражения Германии разместить в них главный штаб английских войск.

Каково?!

Какая исключительная точность бомбардировки!

Впрочем, и русские, и американцы в ту войну действовали не хуже.

Вот как командование американских ВВС в Египте сообщает о бомбардировке румынских нефтяных месторождений в Плоешти:

«2 августа 1943 года, Каир

Соединения из более чем 175 бомбардировщиков В-24 «Либерейтор»… провело тяжелый налет на румынские нефтяные месторождения в Плоешти.

Бомбардировщики подошли к Плоешти на большой высоте и, совершив затем пикирование на цель до 140 метров, они сбросили свой груз, 300 тонн, на производственные сооружения…

После этого бомбардировщики опустились на высоту до 20 метров и стали расстреливать цели из бортового оружия…»

Невероятно!

Тяжелые бомбардировщики В-24 «Либерейтор», при их-то скорости и весе, работают на высоте 20 метров, почти вплотную к крышам домов и верхушкам деревьев?!

Это возможно было осуществить только с помощью точной навигационной техники, которой были оснащены в те дни боевые самолеты антигитлеровской коалиции, и только благодаря героическим летчикам, рисковавшим в таких операциях своей жизнью.

И трудно понять, почему эти исключительные возможности не были использованы для того, чтобы разбомбить, скажем… подъездные пути к лагерю смерти Освенцим?

Аккуратненько разбомбить, ювелирно.

Разбомбить подъездные пути и остановить гитлеровскую машину смерти!

Остановить, хотя бы на время – на день, на час.

Сохранить жизнь людям, хотя бы немногим – сотне, десятку.

Сохранить жизнь хотя бы одному человеку – одному ребенку.

Спасти одну детскую душу…

Это только слишком серьезная и больная для нас тема, да ей, наверное, и не место в этой книге. Мы сказали об этом вскользь, просто потому, что не могли не сказать.

А теперь нам пора возвращаться в Одессу, где в странной квартире бабушек все еще скрывается Ролли.

Опасный «намек»

Удивительно, но Одессу тоже бомбят.

Это началось еще в июне 1943 года.

Каждые два-три дня над городом неожиданно появлялся советский самолет.

Румыны обычно в таких случаях объявляли воздушную тревогу, но бомбежки не было – самолет лишь сбрасывал листовки и уходил в море.

Говорят, что однажды, 31 июля, в самый разгар купального сезона один такой самолет появился над пляжем «Ланжерон». На бреющем полете он прошел над самыми головами отдыхающих и сбросил листовки прямо им в руки. А еще говорят, что, прежде чем уйти, как обычно в море, он якобы как-то даже издевательски махнул крылом.

Ну что ж, все может быть!

В Одессе знают, что говорят…

Только с каждым прошедшим днем советские самолеты становились все «наглее», и в начале 1944-го город уже бомбили по-настоящему.

ИЗ ДНЕВНИКА АДРИАНА ОРЖЕХОВСКОГО

«10 января 1944. Сегодня уже 3 или 4 раза прилетали совет. разведчики, это предвестники прилета бомбардировщиков.

Жуть берет, когда вспоминаешь прошлые бомбардировки, и нам предстоит пережить такие же ужасы. Избави Бог и помилуй…

11 января 1944. Сегодня были красные визитеры. Первые два визитера были достаточно скромными, т. к. невинно пролетели над портом, хотя их весьма нешуточно встретили зенитки, но на третий раз прилетели с подарком, каковой сбросили в порт, но, к счастью, попали в воду…

12 января 1944. Сегодня была четыре раза тревога и наконец в четвертый раз они сбросили бомбу недалеко от Греч. моста, говорят, что метили в гор. Совет… Сейчас 8:30 вечера, свет потух, через окно видны сильные взрывы, пулеметный огонь не умолкает, небо усеяно цветн. ракетами…

Кончилось наше двухлетнее спокойствие…

Так писал Адриан Оржеховский в своем дневнике 12 января 1944 года, а вот на следующий день, 13 января, в нашем городе произошло уже совершенно невероятное событие, и связано оно было тоже с советскими самолетами.

В воздушном бою под Одессой был сбит один такой самолет.

Летчик – капитан Андрей Кондратьев – погиб.

И румыны по какой-то непонятной причине решили устроить ему публичные похороны со всеми положенными героям воинскими почестями.

Гроб летчика установили на лафете пушки, и траурный кортеж прошествовал по запруженной народом Дерибасовской. В начале процессии шли священники в полном церковном облачении, а вслед за пушкой почетный караул и военный оркестр.

Зрелище было внушительным, и трудно было поверить, что это происходит здесь, у нас, в «Городе Антонеску».

Город был в смятении.

Загадка не давала жителям покоя.

А разгадка была проста, и лучше всего об этом сказал Черчилль еще на Тегеранской конференции: «Антонеску ищет страну, перед которой он мог бы… капитулировать…»

Нет, на самом деле, Черчилль, любивший «побаловаться» острым словцом, выразился намного грубее, и мы из скромности смягчили его лексику, но в принципе он был абсолютно прав: Антонеску давно уже искал страну, перед которой мог бы…

И, видимо, самым удобным для него было бы это сделать перед Сталиным, поскольку именно советские войска, приближаясь к границам Транснистрии, представляли для него наибольшую опасность.

Почести, оказанные погибшему советскому летчику, были в данном случае прямым посланием Сталину – еще одним намеком на возможность получить без боя Одессу, Транснистрию и всю «Романию Марэ».

Но Сталин почему-то предпочитал не замечать намеков и не спешил принимать предложенный ему «подарок». Как видно, у него в те дни уже созрел совершенно другой план, и Антонеску вскоре о нем узнает.

Зато Гитлер, наоборот, прекрасно понял «намек» – он давно уже видел «странные пируэты» своего «верного союзника» и прекрасно понимал, что румыны не будут «стоять насмерть у ворот Европы» и придется, видимо, рассчитывать только на свои силы.

Гитлер уведомил Антонеску, что в связи с создавшейся ситуацией власть в этом регионе переходит к немцам и защищать Одессу и Транснистрию будет германская армия.

Антонеску чувствовал, что Транснистрия уплывает из его рук, и это было ужасно и само по себе, и особенно потому, что теперь ему даже нечего будет предложить Сталину в обмен на сепаратный мир и пропуск в «клуб будущих победителей». В отчаянье он пробует убедить Гитлера, что будет, будет «стоять насмерть», и с этой целью 26 января 1944 года снимает с поста гражданского губернатора Алексяну и вместо него назначает военного губернатора генерала Георге Потопяну.

Но это уже не меняет дела.

В Одессу входит германская армия.

«Oh, Tannenbaum!»

Одесса, 31 декабря 1943 г. Странная квартира бабушек. 806 дней и ночей под страхом смерти

В ту новогоднюю ночь в комнате бабушек, за большим обеденным столом, под елочкой, охраняемой самодельным Дедом Морозом и украшенной сохранившейся с дореволюционных времен Вифлеемской звездой, собралась очень странная компания.

Кроме бабушек и известной вам еврейской семьи здесь сидел очередной Николай Николаевич и… совсем уже что-то невероятное… два мордатых немецких унтера со своими «либе фрау».

Очередной Николай Николаевич, как обычно, взялся невесть откуда, а вот немцы несколько дней назад прибыли из Николаева на двух грузовиках, оборудованных огромными прожекторами, и являлись, видимо, техниками, обслуживающими эти прожектора, и одновременно водителями грузовиков.

Путь их лежал в Польшу, а «либе фрау» – две смазливые украинские бабенки – ехали вместе с ними, прячась при проверках каким-то образом внутри прожекторного оборудования.

Как попали все они к бабушкам, непонятно, но были явно не постояльцами, а гостями и даже дорогими гостями. Да и с Николай Николаевичем они кажется были достаточно хорошо знакомы.

Так что вся эта странная компания чувствовала себя вольготно и пребывала в отличном настроении, вызванном, скорее всего, положением на фронтах.

Бабушка Александра Александровна, как старшая «по чину», восседала во главе стола и «правила бал», а легкая, как одуванчик, бабушка Лидия Александровна порхала над гостями и подкладывала им на тарелки всякие «яства», извлеченные из привезенных немцами консервных банок.

За столом было шумно, хотя каждый из присутствующих говорил на своем языке и плохо понимал остальных. Унтеры не знали русского, и если «либе фрау» еще могли объясняться с ними на некой тарабарщине немецкого, то бабушки и Николай Николаевич совсем не знали этого ненавистного им языка, так что душой компании и переводчиком оказалась Тася – воспитанная в доме доктора Тырмоса иностранными гувернантками, она с детства знала три европейских языка и говорила по-немецки так же свободно, как по-французски и по-английски.

Изя больше помалкивал и в основном занимался Ролли, следя за тем, чтобы она не объелась шоколадом, подаренным ей немецкими унтерами.

Звон погребальных колоколов в двенадцать все выслушали с подобающим торжественному моменту волнением и, посмеявшись шутке румынского диктора о возрасте женщин, выпили домашней наливочки бабушек и принялись петь песни. Сначала все пели вместе с немцами: «Oh, Tannenbaum! Oh, Tannenbaum! – О, елочка, о, елочка, ты мне очень нравишься!», а потом Николай Николаевич затянул: «Каховка, Каховка…», и Изя невольно втянул голову в плечи. Но тут один из немецких унтеров на чистом русском языке вдруг подтянул: «…родная винтовка, горячая пуля летит…»

Этот русский в устах мордатого немца был неожиданным и никак не вязался с его «мордатостью» и с его немецкой униформой, а слова «родная винтовка» и «горячая пуля» вообще производили странное впечатление. Но никто из присутствующих не выразил удивления и почему-то не задал ни одного вопроса. Ну, а что там было дальше, Ролли не помнит, потому что она, несмотря на старания Изи, все-таки съела всю подаренную ей унтером плитку шоколада и, испачкав этим шоколадом белоснежную постельку бабушки Лидии Александровны, сладко заснула на этой постельке вместе с двумя котами.

Ватрушки с творогом

Одесса, 1 января 1944 г. Квартира Надежды Ефремовой. 807 дней и ночей под страхом смерти

Проснулась Ролли уже в своей комнате, на диванчике, куда, наверное, ночью перенес ее папа. Проснулась от того, что сквозь морозные узоры окна ярко светило солнце, где-то за стенкой у бабушек играла музыка, а склонившийся над нею папа тормошил ее и дразнил «соней-засоней»: «Соня-засоня! Соня-засоня! Проснись наконец! Уже полдень – мы опоздаем на обед к тете Наде!»

Тетя Надя…

Это особая, запретная, тема в памяти Ролли.

Вы, наверное, помните, что секретари Румынского Военного Трибунала майоры Кера и Зембряну жили не в офицерском корпусе «Куртя», а на частных квартирах у двух подруг – Надежды Ефремовой и Анны Дуковой, и Зембряну, продолжавший опекать еврейскую семью, познакомил Тасю с этими женщинами.

Надежда – молодая и очень привлекательная блондинка – была квартирной хозяйкой Николае Кера, который в те дни был тоже молод, хорош собой и не очень обременен служебными и семейными обязанностями. И случилось то, что, наверное, не могло не случиться: муж Надежды проливал кровь где-то на фронте, супруга Керы ждала его в Бухаресте, а эти двое, пока суть да дело, «играли в любовь».

Играли прилюдно, никого не стесняясь, и, что удивительно, при полной поддержке свекрови – матери мужа Нади, проживающей вместе с ней в ее небольшой двухкомнатной квартирке.

Свекровь, по ее словам, любила Надю «больше родной дочери», хотя на самом-то деле дочери не имела и вообще была на редкость вредной старухой, большой мастерицей рассказывать скабрезные анекдоты и всякие мерзкие сплетни. Тася прозвала ее «Тысяче Вторая ночь», утверждая, что сказочница «Тысячи Первой» нашей «Тысяче Второй» и в подметки не годится.

Старуха на прозвище не обижалась и всегда с удовольствием принимала участие во всех посиделках, которые устраивала Надя. Вот и сегодня, 1 января 1944-го, у них должен был состояться большой праздничный обед, на который была приглашена их общая любимица Ролли с родителями и Зембряну со своей квартирной хозяйкой Анной.

Отношения этой пары тоже были значительно ближе, чем, наверное, должны были быть. Но, нужно сказать правду, в любовь они не играли – просто жили вместе потому, что так им обоим было удобно. Худющая и черная, как галка, болгарка Анна все глаза выплакала по ушедшему на фронт мужу, а толстяк Зембряну обожал, по его словам, свою «маленькую женку», рвался к ней в Тимишоару и мечтал увидеть только что родившуюся дочку, которую в честь Ролли назвал Валерика.

В тот первый день нового 1944 года в комнате Нади тоже стояла украшенная игрушками елка, и под ней тоже был Дед Мороз с бородой и усами из ваты, и стол уже был накрыт и уставлен закусками – Надя еще на прошлой неделе сбегала на угол, в бывшую булочную, где теперь был магазин Оржеховского, и накупила там всякой всячины. Кое-что приготовила и принесла с собой Анна, да еще «Тысяче Вторая» смилостивилась и напекла целую гору ватрушек с творогом.

Ролли каталась здесь как сыр в масле, перелезала с колен отца на колени к Зембряну и объедалась сладкими ватрушками. И все было бы замечательно, если бы «Тысяче Вторая» не морочила ей голову: «Не суй свои грязные лапищи в блюдо с ватрушками! Не лезь на колени к Зембряну – чужому, между прочим, мужчине, и даже румынскому офицеру!»

Все здесь привыкли к старухе и пропускали ее выступления мимо ушей, и только добрая Надя чмокала ее в морщинистую щеку и уговаривала, как ребенка: «Ну Тысяче Вторая, ну перестань! Не порть себе самой настроение!»

Разговор вначале шел общий, но, когда обед подошел к концу и гости принялись за чай с ватрушками, которые так понравились Ролли, Зембряну пересел на диван и жестом пригласил Изю присесть рядом.

Они закурили, и румынский офицер начал тот необычный разговор, который должен был изменить судьбу Ролли.

Вначале он с возмущением стал говорить о том, что немцы в последнее время ведут себя в городе, как хозяева,

«Я думаю, – сказал, – что скоро нам придется прикрыть нашу «бодегу» и убираться домой – “ла каса”».

Назвав Румынский Военный Трибунал «бодегой», Зембряну горько улыбнулся и продолжал уже совершенно серьезно: «Если власть в городе окончательно перейдет к немцам, всей вашей семье будет грозить смертельная опасность».

Изя был поражен – впервые румынский офицер говорил с ним так откровенно, давая понять, что ему известна их истинная национальность.

Зембряну, видимо, понял, что смутил Изю, он поспешил извиниться и объяснил, что позволил себе говорить откровенно только потому, что его волнует судьба Валерики и, с его точки зрения, единственная возможность спасти девочку – это крестить ее.

«Если у нее будет настоящее свидетельство о крещении…»

«Настоящее свидетельство…», – подчеркнул он, намекая на то поддельное свидетельство о крещении Таси, которое капитан Атанасиу скорее всего уничтожил.

«Если у нее будет настоящее свидетельство о крещении – это спасет ей жизнь!»

Изя был в шоке…

Крестить Ролли? Крестить по-настоящему? В церкви?!

В этом было что-то… что-то…

А Зембряну продолжал настаивать, убеждать.

«Поймите, – повторял, – в городе уже свирепствует гестапо, и если вас арестуют, я ничем не смогу вам помочь. Меня, скорее всего, здесь даже не будет. Я же сказал вам – нашу «бодегу» закрывают».

И Изя вдруг понял, что этот необычный человек прав – в сложившейся ситуации только крещение может спасти его дочь от смерти.

«Но как это возможно осуществить?» — спросил он растерянно.

«Я это организую, – сказал Зембряну. – Найду сговорчивого священника, заплачу ему и сам буду крестным отцом Валерики. Крестной матерью будет Надя. Я уже говорил с ней – она согласна. Если вас арестуют, Валерика останется у нее и она заменит ей мать. Вы знаете, Надя – очень хороший человек и искренне любит вашу дочь, вы можете на нее положиться».

Вот так все и решилось…

Правда, как оказалось, организовать крещение семилетней рыжей еврейской девчонки в городе, где уже свирепствовало гестапо, оказалось не так просто. Но Зембряну все-таки нашел порядочного священника – отца Иоанна Сорокина, и договорился с ним, что таинство крещения будет совершено в Свято-Ильинском храме – одном из старейших и красивейших храмов Одессы.

Деньги взять за церемонию батюшка отказался, согласившись лишь на небольшое пожертвование на храм.

Но сама церемония, учитывая ее, скажем так, «необычность», могла, к сожалению, быть проведена только после того, как Румынская Духовная миссия эвакуируется из Одессы в Тирасполь и храм будет закрыт.

В конце концов крещение было назначено на 23 февраля 1944 года.

Это был последний возможный срок, поскольку на следующее утро Зембряну и Кера также должны были покинуть город.

До церемонии оставалось еще около двух недель, и все ее участники были очень напряжены – церемония, несомненно, была опасной, и все они, включая батюшку и румынских офицеров, рисковали жизнью. И только Ролли – героиня этой опасной церемонии – ни о чем не догадывалась и ничего не боялась. Она с нетерпением ждала этот торжественный день, училась читать молитву «Отче наш» и с интересом слушала «сказки» Нади о добром Боженьке и о его единственном сыне Иисусе Христе.

И вот наконец он настал – этот торжественный и опасный день.

Зембряну спланировал его до мелочей, как военную операцию.

В храм он приедет один. Привезет его Кера на своей легковушке. Высадит, отъедет за угол, на Малую Арнаутскую, и там подождет до конца церемонии, обеспечив в случае необходимости «отступление».

В точно назначенный час Надя возьмет за руку Ролли и поведет ее в храм пешком. Через полчаса после них из дома выйдет Тася, а еще через три четверти часа – Изя.

Тася войдет в храм, а Изя останется на улице. Он и сам, мягко говоря, не горел желанием присутствовать при крещении, а тут еще батюшка постановил, что в церкви кроме него самого и Ролли будут присутствовать только восприемники и мать ребенка, которая, впрочем, должна будет стоять вдалеке – у закрытых кованых дверей храма.

Видимо, еврейство родителей Ролли все-таки смущало батюшку!

Бабушек тоже уговорили не приходить, и они, немного обидевшись, остались дома, а Анна должна была ждать окончания церемонии в квартире Нади, следя за тем, чтобы «Тысяче Вторая» вдруг не сорвалась и не понеслась куда-нибудь останавливать «богохульство».

Вот как-то так…

И с Бог-м!

Все было так, как задумал Зембряну, и батюшка Иоанн в конце церемонии вручил Наде настоящее свидетельство о крещении Ролли.

Этот документ уникален!

Вряд ли еще один еврейский ребенок был крещен в главном храме Одессы в феврале 1944-го, хотя бы потому, что в те дни в Одессе вообще живых еврейских детей не было. А еще потому, что в этом документе в графе «крестный отец» указан румынский офицер – секретарь Военного Трибунала «Куртя-Марциалэ», майор Аурел Зембряну.

Румынские «подстилки»

Ну вот!

А теперь нам, видимо, нужно затронуть еще одну трудную тему: молодые женщины Одессы, «гулявшие» во время оккупации с солдатами и офицерами вражеских армий и получившие название «румынские подстилки».

Как утверждают историки, их было 30 тысяч!

Не очень понятно, правда, откуда взялась такая точная и такая высокая цифра, ведь при 150-тысячном населении города, учитывая наличие стариков и детей, – это почти 100 % всего возрастного контингента![25]

Считается, что какая-то часть из этих молодых женщин вышли замуж за оккупантов и в дальнейшем уехала в Румынию или Германию, другая, может быть, большая часть, были любовницами офицеров, а остальные – просто солдатскими проститутками.

Все они пытались оправдать себя тем, что «нужно было как-то выживать» и надеялись на то, что «война все спишет». Но не все «списала» война, и судьба большинства этих женщин была трагичной.

Мы хотим вам рассказать о судьбе двух из них – Надежды и Анны.

Мы не можем, конечно, быть объективными, поскольку обе эти женщины принимали большое участие в жизни Ролли и она их когда-то по-детски любила.

Сначала об Анне.

Вскоре после освобождения Одессы муж ее вернулся домой.

Вернулся живой и, к счастью, даже не покалеченный. Он, видимо, много чего повидал за эту войну и теперь хотел все-все забыть и начать новую жизнь. Но «новая жизнь» не заладилась!

Соседи по дому, которым любовник Анны – Зембряну – во время оккупации сделал немало добра, теперь не жалели для женщины бранных слов, одним из которых и, наверное, не самым ужасным, было: «румынская подстилка».

Дуковы вынуждены были покинуть Одессу и переехать в ближайший к городу железнодорожный поселок, где купили маленький домик.

О дальнейшей судьбе Анны мы узнали из письма Таси.

Как-то, в начале июня 1975 года, не имея долгое время вестей от Анны, Тася решила поехать в поселок и попросила одну из своих подруг подвезти ее на «москвиче».

Домик Дуковых выглядел нежилым: калитка сломана, двор зарос бурьяном, окна заколочены крест-на-крест досками. На шум подъехавшего «москвича» из соседнего дома вышла молодая женщина с ребенком на руках, и, как пишет Тася, «из уст этой Мадонны я и узнала страшную правду».

Все эти годы прошлое Анны продолжало держать ее в своих когтях. Даже здесь, вдалеке от Одессы, в железнодорожном поселке, она оставалась все той же «румынской подстилкой».

Для всех…

Для соседей, для мужа…

Особенно для мужа, который с годами все больше и больше пил, а упившись, пытался убить жену и гонялся за ней по всему поселку с топором.

Обычно ей удавалось улизнуть.

Но однажды не удалось.

Он догнал ее и… отрубил топором голову.

Анна погибла.

Дуков был признан невменяемым и помещен в психбольницу.

Теперь о Наде…

Муж Нади тоже вернулся домой живым и невредимым.

И первое, что услышал капитан Ефремов – герой, как говорится, вся грудь в орденах, – это рассказ об измене любимой жены.

Услышал рассказ о «любви» ее к румынскому офицеру.

Грязный рассказ, со всеми подобающими случаю эпитетами.

Рассказ, который не мог быть ложным наветом.

Рассказ, который невозможно было оспорить, невозможно было смягчить.

Рассказ… из уст своей собственной матери.

Да-да, «Тысяче Вторая», которая «любила Надю, как родную дочь», которая во всем поддерживала ее и даже в каком-то смысле была «движущей силой» всей этой «любовной истории», теперь, нисколько не жалея сына, выливала на его голову хорошо известные ей «подробности».

Старуха требовала от сына бросить жену, но капитан Ефремов решил иначе – увез ее из Одессы, от матери, от соседей, далеко-далеко, в Ленинград, чтобы там начать жизнь «с чистого листа».

«Тысяче Вторая» осталась одна и долго еще бродила по улицам и по базарам в стельку пьяная, осыпая бранью прохожих.

Прошло десять лет…

Ролли ничего не знала о Наде, хотя та, прощаясь перед отъездом, обещала писать. Но письма не приходили, и это было странно потому, что Надя действительно была очень привязана к девочке, которую считала своей дочкой.

И вот однажды повзрослевшая Ролли, попав случайно в Ленинград, решила разыскать свою крестную мать и поехала на Васильевский остров, где, по слухам, проживали Ефремовы в общежитии одного из тамошних военных заводов.

Отыскав общежитие – огромный обшарпанный трехэтажный дом, похожий чем-то на муравейник, Ролли поднялась по железной лестнице на пыльную стеклянную галерею, куда выходили двери комнат. Почти у каждой двери стояла табуретка с шипящим примусом и несколько женщин, громко переговариваясь, готовили на них еду.

На вопрос Ролли о Наде над галереей сразу повисла тишина, а одна из женщин, поперхнувшись смешком, сказала: «Да вы подождите. Она сейчас явится».

И она действительно «явилась».

Но как не похожа была эта изможденная женщина на прежнюю Надю. Куда подевалась ее блондинистая шестимесячная завивка, улыбка ярко накрашенных губ, доброта, светящаяся из голубых глаз?

И самое страшное – Надя явно была пьяна, и, видимо, это было ее обычное состояние, вполне объяснявшее странное отношение к ней соседок.

Увидев Ролли, крестная как-то сразу узнала ее, но не обрадовалась, как можно было ожидать, а, схватив за рукав, буквально втолкнула в свою комнату. А там, в этом маленьком душном пенальчике, бухнулась на свою не застланную постель и, даже не предложив Ролли присесть, стала громко и почти бессвязно говорить: «Уходи… Уходи… Деточка, уходи… Слышишь, гудок… Смена кончилась… Он сейчас придет…»

Это она, наверное, имела в виду своего мужа – капитана Ефремова.

«Он сейчас придет… Придет пьяный… Он всегда пьяный… Он не простил… И никогда не простит… И если увидит тебя… если узнает, убьет… Убьет и тебя, и меня… Ты для него – это то время… Это Одесса… Это Кера… Это мой Кера…»

«Уходи… Христом Богом молю… Уходи-и-и-и…», – вдруг завыла она.

Ролли выскочила из комнаты. По лицу ее текли слезы – на самом деле она начала плакать давно, с той минуты, как увидела эту пьяную женщину, которая когда-то была ее крестной мамой.

От Ролли: Иже еси…

Одесса, 23 февраля 1944 г. Свято-Ильинский храм 863 дня и ночи под страхом смерти

«Нарекается Ва-лен-тина!» — бормочет батюшка.

Бормочет и бормочет, и размахивает кадилом, а из него, из кадила этого, синий дым валит и в глаза лезет так, что даже смотреть трудно.

А вокруг на высоких подставках – свечки, большие и маленькие.

Горят и огоньками своими, как головками качают, и от этого все здесь блестит и переливается.

Блестит и переливается длинная ряса батюшки, сделанная, я думаю, из фантиков шоколадных конфет. Блестят его длинные волосы, и борода, и усы и, даже брови, сделанные, наверное, из ваты, как у Деда Мороза из-под елки у бабушки Лидии Александровны. И вообще мне кажется, он немножко похож на этого Деда Мороза. Но я все равно его боюсь.

Я стою перед ним посреди этой церкви и дрожу.

Очень страшно стоять так, когда по углам темно и со всех сторон из этой темноты на тебя смотрят разные нарисованные глаза.

Стоять и слушать, как тебя на-ре-кают: «Вален-ти-на! Вален-ти-на-а-а!»

И эхо в пустой церкви повторяет: «Ти-на! Ти-на-а-а!»

Я дрожу… Мне холодно в белом платьице, которое сшила мне тетя Надя.

Тетя Надя, она теперь будет как будто бы моя мама, крестная мама называется, крестненькая. Все эти дни она мне рассказывала разные сказки про батюшку-Деда Мороза, про это крещение в церкви и про доброго Боженьку, который теперь будет меня беречь.

Очень хорошие сказки, но папе они почему-то не нравятся: он любит только свои сказки – про Белого Клыка, про мушкетеров и про этого всадника, которому оторвали голову.

А еще Надя учила вместе со мной молитву Господню – «Отче наш» называется. Я на самом деле много стихов знаю. И про Сталина, которые Тася не разрешает мне говорить, и про трех товарищей, которые живут в маленьком городе Эн. И еще про даму, у которой была маленькая собачонка и она сдала ее куда-то в багаж, и она там, в багаже, выросла.

Но вот этого «Отче нашего» я никак запомнить не могла. Надя говорит, что там просто есть много трудных слов, «иже еси» например.

А что это такое за «иже» она мне объяснить не смогла, а у папы я и спрашивать не стала. Зачем, если он сердится?

Вот поэтому она теперь и стоит здесь рядом со мной и помогает мне читать молитву.

«Читай, девочка! Читай молитву Господня!» – говорит батюшка.

И я читаю, говорю то есть: «Отче наш… наш… наш…».

Ну вот, конечно, дальше я забыла. В этом месте я всегда забываю.

«Иже еси, иже еси…» — подсказывает мне Надя.

«Иже еси…» – слышу я издалека отчаянный голос Таси.

«На небесех!» — говорю я, и, перепрыгнув через это никому ненужное «иже», несусь уже во весь опор: «Да святится Имя Твое. Да при-идет Царствие Твое. Да будет воля Твоя…»

И наконец выпаливаю: «Но избави нас от лукавого».

Все!

Ой, кажется, я пропустила половину молитвы Господня.

Но батюшка-Дед Мороз не сердится на меня. Он улыбается через свои ватные усы и дотрагивается до моего лба холодной рукой, мокрой от святой воды. И от этого мне становится еще холоднее.

И вообще… мне очень нужно…

Я начинаю крутиться, тяну Надю за рукав…

Но тут дядя Зембряну кладет мне на плечо свою теплую руку и говорит:

«Потерпи, Валерика, потерпи немножко, скоро все кончится».

Дядя Зембряну тоже стоит здесь рядом со мной, как Надя, только с другой стороны. Ему можно здесь стоять, потому что теперь он мой крестный папа.

Ну и ну, чудеса какие-то: тетя Надя – моя мама, а дядя Зембряну – папа?!

Но батюшка-Дед Мороз и вправду уже кажется заканчивает свое бормотание.

Он одевает мне на шею маленький крестик на цепочке, закладывает мне в рот зачем-то кусочек хлебца и совсем по-другому громко и весело говорит: «Святый Боже! Святый Крепкий! Святый Бессмертный, помилуй нас! Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу. И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь!»

«Аминь… Аминь…» — повторяет за ним Зембряну.

А Надя наклоняется ко мне, прижимает меня к себе и целует, больно так, то в одну щеку, то в другую, и еще, и еще. И смеется, и плачет, и всеми моими именами меня называет: «Валя, Валечка… Валюша… Валерика…»

Беленькие ее кудряшки совсем сбились набок, красная помада размазалась по щекам. Я знаю: у моей крестной нет дочки, но зачем же она плачет – ведь теперь я буду как будто бы ее дочка!?

Но дяде Зембряну уже, кажется, надоело все это целование. Он берет меня на руки, укутывает в пальто и несет на улицу к папе.

Тася и Надя теперь остались одни в церкви – они, сказали, должны еще о чем-то посоветоваться с батюшкой.

А мы с папой на улице прощаемся с дядей Зембряну.

Он сегодня уезжает от нас. Кажется, насовсем.

«Валерика! – говорит он и дотрагивается легонько пальцем до крестика, который повесил на шею мне батюшка. – Я хочу, чтобы ты меня не забыла».

И уходит, быстро так, наверное, торопится.

А мы с папой идем домой, к бабушкам, и оказывается, что мы тоже почему-то торопимся.

Папа крепко держит меня за руку и говорит: «Давай, Роллинька, постарайся, поторопись! Нам нужно как можно быстрее уйти отсюда.

И вообще, послушай, я теперь буду называть тебя Валя.

Так нужно! Ты уже большая девочка, ты должна понимать!»

Ой, опять он с этим своим: «Ты большая девочка! Ты должна понимать!».

Очень я рассердилась и говорю: «Ну, папа, я и так уже все понимаю!»

Он, кажется, даже обрадовался, что я рассердилась и говорит: «Вот и отлично! Вот и отлично! Я знаю, что ты все понимаешь.

Ты понимаешь, почему мы сегодня тебя крестили здесь в церкви.

Ты понимаешь, что у нас не было выхода. Понимаешь?

У нас, правда, не было выхода. Никакого. Наш город перешел под власть немцев. Нас с Тасей могут арестовать.

Ты помнишь, как когда-то в Дерибасовке нас однажды уже арестовали и ты осталась с тетками Арнаутовой и Федоренко? Тебе у них тогда было очень плохо – они не давали тебе кушать и называли жиденком.

Ну вот. А сейчас, если нас арестуют, бабушки отведут тебя к Наде. У Нади тебе будет хорошо – она тебя любит, и ты ее любишь.

И никто не сможет называть тебя жиденком, потому что тебя крестили в церкви. Надя теперь твоя крестная мама. Она за тебя в ответе.

Перед людьми. Перед Богом. Перед ее Богом!»

Событие десятое: «Трофеи поражения»

Транснистрия, март 1944 г. 880 дней и ночей под страхом смерти

Мы понимаем, конечно, что сочетание слов «трофеи поражения» кажется странным, ведь обычно военные трофеи достаются победителям и даже являются неким «символом победы».

Но весной 1944-го румынские завоеватели, спасаясь бегством под натиском советских войск, умудрялись утаскивать с собой огромные трофеи, фактически «трофеи поражения».

1944 год стал годом тотального поражения всей гитлеровской своры – годом десяти знаменитых сталинских ударов.

Да, так называли их в советские времена: «сталинские удары».

Теперь их зовут: «стратегические удары».

Но «сталинские» или «не сталинские», значение этих ударов не уменьшается.

В результате первого в январе 1944-го была сломлена блокада Ленинграда, а второй был нанесен в те же самые дни на Украине под Корсунь-Шевченковским. Это был смертельный удар – войска 1-го и 2-го Украинских фронтов, под командованием генералов Ватутина и Конева, окружили группировку германских армий «Юг» и разгромили ее. Около 20 тысяч немецких солдат погибли, порядка 10 тысяч сдались в плен, а остальные обратились в бегство.

Как писал в эти дни Илья Эренбург, «Дранг нах Остен» превратился в «Драп нах Вестен».

Гитлеровцы драпали аж до самой Транснистрии и укрылись за Бугом, надеясь там отдохнуть, переформироваться и подготовиться к летнему наступлению.

Считалось, что Буг – это такая непреодолимая водная преграда, которая неминуемо остановит «сорвавшихся с цепи русских».

Разлившийся от весенних паводков Южный Буг действительно представлял серьезное препятствие – ширина его на отдельных участках достигала 3–4 километров, мартовская вода была ледяной, течение быстрым, а гитлеровцы предусмотрительно уничтожили все переправы, взрывая мосты вместе с не успевшими их пересечь своими войсками.

Но, вопреки всем ожиданиям, бойцы 2-го Украинского фронта преодолели эту преграду. В ночь на 15 марта 1944 года они форсировали Южный Буг и к утру были уже на его западном берегу.

Маршал Конев впоследствии вспоминал: «Форсирование реки началось с ходу. Не давая противнику передышки, наши войска на лодках, на плотах, на понтонах приступили к переправе…»[26]

Переправа была успешной: фронт ее захватил более 100 километров, а глубина занятых плацдармов доходила до 30–40 километров, что сразу же представило реальную опасность для разрозненных немецких дивизий.

Итак, свершилось: советские войска вошли в Транснистрию.

Больно только, что это произошло так поздно, когда нельзя было уже спасти всех тех, для кого эта земля стала Адом, когда все урочища, ямы и противотанковые рвы, в которых упокоились их кости, уже заросли бурьяном…

В Транснистрии идут бои…

И очень странно, что в них не участвуют «хозяева этой земли» – румыны.

Румын здесь нет просто потому, что остатки румынской королевской армии – шесть дивизий, порядка 80 тысяч солдат и офицеров, 206 орудий и 12 танков – находятся в эти дни на Крымском полуострове и в составе 17-й германской армии «героически» сражаются с полумиллионным 4-м Украинским фронтом.

Антонеску, правда, слезно упрашивал Гитлера «отпустить» румын с полуострова и дать им возможность стать на защиту Транснистрии и Одессы, над которой тоже нависла опасность. Но Гитлер и слушать не хотел – требовал удерживать Крым любой ценой.

Конец известен.

Крым стал ловушкой и для румын, и для немцев.

Эвакуация войск началась слишком поздно – 12 апреля 1944 года – и не все сумели эвакуироваться.

По свидетельству известного военного историка, генерала Курта фон Типпельскирх, «…большое число разрозненных групп немецких и румынских солдат бежали к Херсонесскому мысу, подступы к которому они обороняли с отчаяньем обреченных, надеясь, что за ними будут присланы суда. Однако их стойкость оказалась напрасной – суда так и не пришли…»[27]

Общие потери гитлеровских войск в Крыму составили порядка 100 тысяч, около 20 тысяч из них были румыны.

Где-то там, в Крыму, покоится прах румынского солдата по прозвищу «Канешно», служившего когда-то охранником в тюрьме Румынского Военно-полевого суда «Куртя-Марциалэ» и подарившего заключенной в этой тюрьме пятилетней еврейской девчонке Ролли маленькую целлулоидную куколку «Папушу – Кукурузинку».

Неожиданная «мгновенная» переправа русских через Южный Буг застала немцев врасплох. Группа армий «Юг», не успевшая оправиться после тяжелых потерь под Корсунь-Шевченковским, оказалась рассеченной и вынуждена была отступать к Днестру. Казалось, что вот-вот – и вся Транснистрия будет освобождена.

Но… этого не случилось.

Весной 1944-го Транснистрия уже не интересовала Сталина.

Весной 1944-го Сталина интересовала… Европа.

Войска 2-го Украинского фронта не стали освобождать Транснистрию, а повернули на северо-запад, чтобы по кратчайшему пути пройти к существующей с 1939 года государственной границе Советского Союза.

Через четыре дня, 19 марта 1944-го, был освобожден Могилев, 20 марта форсирован Днестр, а 2 апреля бои уже шли «на чужой территории» – ведь именно так нам всегда обещал товарищ Сталин: «малой кровью на чужой территории».

Итак, государственная граница Советского Союза перейдена!

Это историческое событие произошло здесь, у нас, в Транснистрии – 2 апреля 1944 года!

И вот уже над миром уже гремит Левитан: «Го-во-рит Мос-ква! Работают все радиостанции Советского Союза! Советское правительство доводит до сведения, что части Красной армии… перешли в некоторых участках реку Прут и вступили… на румынскую территорию!..

Вместе с тем Советское правительство заявляет, что оно не преследует цели приобретения какой-либо части румынской территории или изменения существующего общественного строя Румынии и что вступление советских войск в пределы Румынии диктуется исключительно военной необходимостью…»

Последний абзац этого заявления особенно важен – он адресован союзникам.

Теперь, когда «русские побеждают», наши «друзья» американцы и англичане могут испугаться и бог знает чего натворить.

Но война ведь еще не закончена.

«Большая Игра» все еще продолжается![28]

А в Транснистрии, между тем, сложилась какая-то парадоксальная ситуация.

Северная часть ее полностью освобождена, в то время как юг все еще под властью захватчиков – то ли румын, то ли немцев, – теперь это трудно понять.

Да и самих их теперь это уже не занимает.

Теперь единственное желание тех и других покинуть это проклятое место.

Убраться отсюда, как можно скорее, пока…

Пока живы…

Все эти годы они были «хозяевами» этой земли, были «богами».

В их грязных руках была жизнь и смерть сотен тысяч.

Убийство еврейских детей в Богдановской Яме казалось им просто рождественским развлечением. Мы помним, как ездил к Богдановской Яме подполковник Исопеску, как любовался он трупами, как фотографировал особо «эффектные экземпляры»…

А вот теперь он боится за свою собственную драгоценную жизнь.

Теперь они все боятся.

И… началось бегство.

По размытым мартовскими дождями дорогам тянутся обозы немецких колонистов – фольксдойче из Лихтенфельда, Вормса, Ландау, Гросс и Кляйн-Либенталь. Именно они, эти фольксдойче, весной 1942-го зверски убили более 30 тысяч евреев Одессы, взрослых и детей, пригнанных сюда из гетто на Слободке. А теперь…

Медленно тянутся обозы…

Свистят кнуты…

Добрые немецкие хозяева, вам «не пристало» нахлестывать так своих бедных коняг – они же не люди, не евреи!

Поверьте, вашим конягам трудно, они едва передвигают ноги, волоча нагруженные еврейским добром телеги. А сзади к телегам еще привязаны коровы, а вокруг мельтешат овцы, козы, собаки. Трудно…

Медленно тянутся обозы…

Путь их лежит в Германию, «нах фатерлянд», а далее уже как придется: в Штаты, в Канаду, в Бразилию, в Аргентину…

И не стоит вам так уж волноваться, и не стоит хлестать коняг.

Все у вас будет хо-ро-шо!

Там, в этих Штатах, в Канаде, Бразилии и Аргентине, никто никогда не напомнит вам о евреях Одессы. Никто никогда не спросит о заполненной трупами Богдановской Яме и противотанковых рвах на окраине села Гуляевка.

Там у вас будут красивые светлые дома и хорошо оплачиваемая работа.

Там у вас будет даже пенсия или правительственное пособие.

Ну конечно, «правительственное» – разве вы не заслужили?!

И дети будут у вас, и внуки, и правнуки.

Они будут с гордостью называть себя немцами, канадцами, американцами и с трудом уже смогут выговорить трудное русское слово: «Гу-ла-эв-ка».

Да и зачем «выговаривать»?

Какое к этому, ко всему, они имеют отношение?

Нет, они, конечно, слышали о Холокосте, читали и даже изучали по школьным учебникам и экспозициям в музеях, так же как наш случайный знакомый – внук фольксдойче из-под Одессы, специально для изучения Холокоста приехавший в Будапешт.

Напрасно старался!

Гораздо больше он мог бы узнать от деда, бежавшего из Транснистрии весной 1944-го на одной из таких медленно тянущихся телег.

Медленно тянутся телеги…

Медленно еще и потому, что им приходится часто съезжать на обочину, уступая дорогу несущимся на полной скорости немецким грузовикам.

Это крытые брезентом трехтонные «опель-блицы», на которых драпает из Транснистрии Зондеркоммандо «Rusland» вместе со своим командиром, бригаденфюрером СС Хорстом Хоффмайером.

Бригаденфюрер, естественно, во главе колонны – мчится на «опель-капитане».

Ничего, далеко «не умчится»!

Уже через несколько дней преданные подчиненные зарежут своего слишком уж знаменитого шефа. Это даст им возможность рассредоточиться, добраться до спасительных берегов и… избежать наказания за все совершенные преступления.

Так большая часть немецкого анклава сумела благополучно сбежать.

А что же румыны?

Что там всякие-разные полицейские и чиновники?

Им всем, наверное, тоже нужно было уносить ноги?

Но их положение было гораздо сложнее, поскольку генерал Потопяну, недавно назначенный военный губернатор, настоятельно требовал от них «оставаться на местах». Прежде всего для того, чтобы раньше времени «не оголять территорию», а еще – и это, наверное, самое главное! – для того, чтобы «нахапать» и отправить в Румынию максимальное количество «трофеев». Тех самых, уже упомянутых нами, «трофеев поражения».

Нет, «великие мира сего», такие как достопочтенный префект Голты подполковник Модест Исопеску с красавицей-супругой домной Летицией, конечно, «свалили». А сошки помельче вынуждены были задержаться и, проклиная всех и вся, и Гитлера, и Антонеску, и свою собственную проклятую судьбу, занялись грабежом.

В этом, на первый взгляд, не было ничего необычного.

Общеизвестно, что, захватив любую, самую малую территорию, румынская королевская армия обычно начинала грабеж. Но как-то всегда считалось, что грабеж этот был спонтанным, незапланированным, мелким.

Ну, ворвутся солдаты в дом местных жителей, ну, станут искать там «жидов и бомбы», а заодно уже «стянут» все, что плохо лежит – от серебренных чайных ложечек до двух пожелтелых кусочков сахара-рафинада.

В Одессе это было особенно распространено – румынские солдаты и в большинстве своем малограмотные крестьянские парни, были, наверное, в шоке от вида «богатых» одесских квартир, ну и совали в карман что ни попадя, иногда, по незнанию, не обращая внимания на ценные вещи.

Это был действительно мелкий спонтанный грабеж, наиболее часто встречавшийся и поэтому широко известный.

Но параллельно с этим мелким грабежом оккупанты осуществляли и менее известный беспардонный и наглый «большой грабеж».

И что совсем уже удивительно и вроде бы не свойственно румынам, они совершали его в высшей степени организованно в соответствии со специальной инструкцией, носящей название «Наставление румынского генерального штаба о функциях организаций, занимающихся вопросами захвата военных трофеев».

Эта примечательная инструкция была издана 25 июля 1942 года на базе постановления Совета Министров, принятого – 3 декабря 1941 года[29].

На обложке «Наставления» имеется пометка: «Совершенно секретно. Хранить в сейфе. В случае опасности немедленно сжечь».

Это очень важная и необходимая пометка, поскольку на самом-то деле «Наставление генерального штаба» представляло собой просто пособие для грабителей и мародеров.

Вот, например, как разъясняется там техника грабежа художественных ценностей: «Все произведения искусства следует собрать в строжайшей тайне, не привлекая внимания. Желательно, чтобы картины вывозились вместе с рамами. Если это невозможно, следует вырезать их из рам бритвой и свертывать в трубку…»

Ну, что вы скажете об этом румынском «Спутнике грабителя»?

Но не следует обольщаться, идея организованного грабежа принадлежит, конечно, не им, не румынам, а их хозяевам – немцам.

Напомним, что еще перед нападением на Советский Союз, весной 1941-го, Герман Геринг разработал программу тотального грабежа будущих оккупированных территорий, получившую название – «Зеленая папка».

Первый абзац этой программы гласил: «Согласно приказу фюрера, необходимо принять все меры к немедленному и полному использованию оккупированных областей в интересах Германии».[Материалы Нюрнбергского процесса, документ ПС-1748.]

«Полное использование оккупированных областей» – «голубая мечта» бесноватого фюрера – неоднократно обсуждалось на специальных совещаниях.

Об одном из них мы вам рассказывали – это «Совещание о Яблочном пироге», на котором Гитлер назвал Россию «Apfel-Kuchen».

Вряд ли, конечно, Антонеску представлял доставшуюся ему «на халяву» Транснистрию в виде немецкого «Apfel-Kuchen» с корицей.

Скорее всего, он ассоциировал ее с круглым сладким «малаем» из кукурузной муки. Тем самым «малаем» с изюмом и поджаристой корочкой, маленький треугольник которого был для Ролли и Янкале долгие годы недостижимой мечтой.

«Малай», скажем прямо, не «Apfel-Kuchen», но это не меняет дела!

Антонеску так же, как Гитлер, мечтал выкачать из Транснистрии все возможное.

Как показал на допросе в Москве на Лубянке губернатор Транснистрии Алексяну, Антонеску неоднократно требовал от него «обратить особое внимание на необходимость захвата трофеев».

Пребывание на Лубянке, несомненно, оказалось «полезным» для бывшего губернатора, поскольку он просил занести в протокол, что «возмущен незаконными требованиями Антонеску», и даже обзывал своего бывшего патрона «преступником и главным виновником грабежа».

По словам Алексяну, подтвержденными впоследствии статистическими данными, за время его пребывания на посту губернатора, с сентября 1941-го по январь 1944-го, было вывезено из Транснистрии сотни тысяч голов скота, десятки вагонов зерна, овощей, шерсти и кожи, десятки машинно-тракторных станций с комбайнами, тракторами, сеялкам, веялками…

Трофеи, вывезенные из Одессы, были еще «похлеще».

Создается впечатление, что еще в первый свой приезд в Одессу, проезжая по Николаевскому бульвару 3 ноября 1941-го, Алексяну видел уже все богатства этого города, включая Дюка и Бульварную лестницу, перевезенными в Бухарест.

Грабеж продолжался все годы оккупации, день за днем, фактически непрерывно. Но самым разнузданным он стал, конечно, после «Сталинграда».

Мы уже говорили о книгах, картинах и нотах, о театральных костюмах и декорациях, о музыкальных инструментах и медицинском оборудовании, о бесценных коллекциях музеев, о троллейбусах и трамваях и даже о вырванных из брусчатки мостовых трамвайных рельсах.

К этому нужно добавить завод шампанских вин, фабрику рыбных консервов, имущество городского почтамта…

К этому нужно добавить еще мраморные надгробья с еврейского кладбища и двух несчастных мраморных львов, украшавших Дюковский сад…

Но в марте 1944-го ничего «существенного» в городе уже не осталось, а посему тащили все подряд: одежду, обувь, кухонную посуду.

Собирали по селам лопаты, вилы и даже… вы не поверите!.. скоропортящиеся продукты: мясо, рыбу, сливочное масло, брынзу, куриные яйца. Все эти «трофеи» загружались в санитарные вагоны – вместо раненых румынских солдат, которых в последнее время было особенно много. Но жизнь солдат, как известно, никогда не тревожила властителей – ни фюреров, ни дуче, ни кондукаторулов, ни вождей…

А санитарные поезда с огромными красными крестами на крышах были порукой тому, что «трофеи» не будут подвергнуты бомбежке и благополучно прибудут в Бухарест.

И «трофеи» действительно прибыли в полной сохранности.

Ну и черт с ними, с этими «трофеями»!

Самое ужасное, что в эти последние дни румыны стали угонять молодежь!

«Депортация» по-румынски

Все годы оккупации румыны, уверенные в том, что Транснистрия, вкупе со своей столицей – будущим «Городом Антонеску», неотъемлемая часть Великого Румынского Королевства, не имели никаких причин угонять местное население.

И даже, наоборот, занимались так называемой «румынизацией» – заставляли студентов и школьников изучать румынский язык, меняли названия улиц, предоставляли всяческие льготы коллаборационистам.

В отличие от румын, немцы практиковали депортацию.

Вначале это делалось с целью доставки в Германию рабочей силы – молодые мужчины и женщины оккупированных территорий были фактически идеальной рабской рабочей силой. Мужчины использовались на военных заводах и в сельском хозяйстве, а женщины становились прислугами или проститутками.

В Германии всех их стали называть «остарбайтеры» – восточные рабочие.

Этот термин, кстати, придумал не кто иной, как Геринг – автор еще одного известного термина: «ЕNDLOSUNG» – «Окончательное решение».

Большая часть «остарбайтеров» были украинцами, меньшая – белорусами, русскими. Евреев средь них не было, просто потому что их просто не должно было быть средь живых.

Кампания по угону «остарбайтеров» была запущена в январе 1942-го и на первых порах проводилась как будто бы на добровольных началах. На улицах оккупированных городов и сел были расклеены красочные плакаты, зазывавшие молодежь в «прекрасную Германию» и обещавшие там «сладкую жизнь».

Первый поезд с добровольцами ушел из Киева 28 января.

Но там, в этой «прекрасной Германии», сразу стало понятно, о какой-такой «сладкой жизни» шла речь. Поток добровольцев, естественно, иссяк, и немцы стали прибегать к насильственному угону.

Этот метод оказался достаточно эффективным, и до весны 1944-го в Германию было угнано свыше пяти миллионов человек.

Но весной 1944-го все стало значительно хуже.

Теперь речь об «остарбайтерах» уже не шла.

Нет, конечно, восточные рабы все еще были нужны и даже, может быть, больше, чем раньше, но самым важным теперь стало депортировать максимальное количество местного населения и не дать возможности русским после захвата территорий использовать это население в своих целях.

А еще, и в этом, наверное, заключалось для Гитлера особое «удовольствие» – такая массовая депортация должна была в конце концов привести к полному уничтожению славянской расы.

Подчеркиваем: славянской, а не еврейской, поскольку еврейская раса, с его точки зрения, была уже уничтожена.

Условия депортации стали гораздо более жесткими, а возрастные рамки расширились – теперь угоняли детей, вначале 12-летних, а затем и 10-летних.

В марте 1944-го кошмар депортации докатился до Транснистрии.

Германский посол в Бухаресте Манфред фон Киллингер требовал от Антонеску немедленно… слышите, немедленно!.. пока есть возможность, угнать из южной части Транснистрии всю молодежь, начиная с 10 лет.

Но Антонеску его уже «не слышал», и, если сказать правду, то в эти дни угон молодежи в Германию его по меньшей мере «не вдохновлял». «Красная Собака» все еще надеялся на то, что «влиятельные жиды» из Нью-Йорка и Москвы смогут ему помочь, и даже приказал евреям Бухареста направить своих представителей в Тирасполь и Балту, чтобы спасти последних оставшихся в живых.

Из гетто Балты действительно удалось вывезти 2518 человек, а вот в гетто Тирасполя не нашлось ни одного живого еврея.

Как известно, Тирасполь какое-то время считался столицей Транснистрии.

Но и после того, как столицей стала Одесса, там оставалась часть властных структур и подолгу живал сам губернатор Алексяну.

Так что все годы оккупации в Тирасполе сохранялся «флер» такой, скажем, «малой столицы».

А в столице, в большой или в малой, жидов, как вы понимаете, не должно было быть, и всех евреев Тирасполя заключили в гетто.

Но еврейское гетто, со всей присущей ему спецификой, портило «реноме» столицы. И уже в сентябре 1941-го евреев стали расстреливать.

Расстрелы обычно шли на берегу Днестра, но в ноябре 1941-го полторы тысячи человек расстреляли в глиняном карьере неподалеку от Колкотовой Балки.

Именно в этом селе, в январе 1942-го, оказался Янкале с мамой и бабушкой.

Они, как вы, наверное, помните, бежали от ужасов Одессы вначале в немецкую колонию Кляйн-Либенталь, а затем в Колкотовую Балку и в Тирасполь.

И только Бог один знает, как удалось им спастись из Кляйн-Либенталь и укрыться на Колкотовой Балке и в Тирасполе…

Осенью 1944 года в Тирасполь прибыла та самая авторитетная комиссия во главе с товарищем Колыбановым, которая занималась расследованием злодеяний немецко-румынских захватчиков в Богдановке и проводила раскопки Богдановской Ямы.

Теперь комиссия раскопала карьер Колкотовой Балки и обнаружила там, как сказано, 1500 трупов. Еще 1000 трупов мужчин нашли в Тираспольской тюрьме, а вот в Тираспольском гетто комиссия не нашла ни-че-го!

Никаких следов – древний Днестр надежно скрыл расстрелянных в своих темных водах.

Так что, нужно прямо сказать, «добрые» намерения Антонеску повернуть колесо истории и возвратить сотни тысяч депортированных им евреев в Румынию, несколько «запоздали» – с юга Транснистрии вернулись всего 2518 человек, да еще до этого с севера были доставлены в Яссы 1846 еврейских детей – всего 4364 человека. Жалкий итог!

Но зато приказа на угон молодежи Антонеску, видимо, дать не решился. Правда, это уже не имело значения – хозяевами там уже были немцы, и именно немцы требовали от румынской полиции немедленно начать угон.

Румыны, занятые в эти дни только тем, как унести ноги, вынуждены были подчиниться.

По непроверенным данным, весной 1944-го из Транснистрии в Румынию и Германию было угнано более 56 тысяч человек. [Партийный архив Одесского обкома КП Украины, ф.11, оп. 16, д. 13, л. 12–28.]

Но процедура была нелегкой.

Особенно сложно обстояло дело с детьми 10–13 лет.

Поди-ка поищи в общем балагане этих байстрюков-беспризорников, когда и к школам они не приписаны, и удостоверений личности не имеют?!

Так вот и случилось, и произошло, что полиция Тирасполя вынуждена была провести регистрацию детей и снабдить каждого из них неким удостоверением личности.

Одним из мальчишек, получивших такое удостоверение, был 13-летний Янкале – Яшка Лукован.

С этим удостоверением он должен был отправиться в Германию и влиться в счастливую семью рабочих Великого Германского Рейха.

В тот самый день, 15 марта 1944 года, когда войска 2-го Украинского фронта, под командованием генерала Конева, форсировали Южный Буг и ворвались в Транснистрию, Янкале вместе со своей мамой Фаничкой явились по повестке в Центральную полицию Тирасполя для получения удостоверения личности.

У входа в полицию толпился народ – мужики, бабы, мальчишки…

Все малолетки – от 10 до 14 лет.

С некоторыми из них Янкале был знаком – шастали вместе по базару в Тирасполе.

Под грозным оком часового люди пытаются сохранять спокойствие, и если какая-нибудь из баб, не выдержав напряжения, начинает голосить: «Та шо воны до моей дытыны прычыпылыся? Шо им моя дытына зробыла?» — раздается окрик румына.

В принципе, все прекрасно понимают, что происходит: фронт приближается – детей со дня на день могут угнать в Германию. По слухам, из Гайворона уже угнали 1300 человек, из Кривого Озера около 200 и из Крыжановки тоже 200.

Но Янкале? Почему он здесь?

В Германию угоняют только местную молодежь – украинцев, русских.

А он-то еврей!

Евреев в Германию не угоняют. Им не положено. Они остаются здесь – в Богдановской Яме, в противотанковых рвах Гуляевки или в другом, таком же «удобном», месте.

Вот в том-то и дело, что для румынской полиции Янкале не еврей – он русский мальчишка Яшка Лукован!

Потому-то его и вызвали по повестке в полицию для получения удостоверения личности.

Это уникальный случай!

Вряд ли еще один еврейский мальчишка «удостоился» получить такое удостоверение. Яков хранил его многие годы и, конечно, привез в Израиль.

Но тут уникальность удостоверения сыграла с ним злую шутку.

Судьбой людей, переживших Катастрофу, занималась и тогда, да и сейчас занимается Международная еврейская организация, известная как «Claim Conference». Туда и представил Яков свое удостоверение.

При виде его эксперт, принимавший документы… а им был известный историк Жан Анчел!.. удивился и весьма жестко отреагировал: «Где вы взяли этот документ?»

Яков обиделся: «Что значит «взял»? Я получил его в полиции Тирасполя!»

«Таких документов не было! Не существовало!» — отрезал Анчел без тени сомнения.

И был абсолютно прав!

Такой документ он, действительно, видел впервые, поскольку пережившие Катастрофу евреи обычно ему предъявляли лишь справки о пребывании в гетто.

А тут какое-то невероятное удостоверение, выданное румынской полицией 13-летнему еврейскому мальчишке?!

Для проверки подлинности удостоверения была проведена специальная дактилоскопическая экспертиза. С удостоверения сняли копию и предложили Якову оставить на ней свои отпечатки пальцев рядом с теми, которые под личиной Яшки Лукована он оставил когда-то в полиции Тирасполя.

Чудеса природы: папиллярные линии на кончиках пальцев каждого человека имеют свой неповторимый узор и… не изменяются с возрастом.

Дактилоскопическая экспертиза со стопроцентной вероятностью подтвердила, что Яшка Лукован и Яков Верховский – это одно и то же лицо.

Уважаемому эксперту пришлось признать свою ошибку и извиниться.

От Янкале: Нумиле «Лукован»

Тирасполь, 15 марта 1944 г. 880 дней и ночей под страхом смерти

Я держу в руках пожелтевший от времени документ. Ему более 70 лет!

Это удостоверение – «IDENTITATE», которое я получил при регистрации в полиции города Тирасполя во время оккупации.

Дату едва можно прочитать: «13/ Ш – 194… год» — последняя цифра на изгибе листа почти стерлась. Но несомненно это 1944 год.

Печатный текст и моя фотография сохранились.

Названия граф – на румынском и русском языках. Графы заполнены от руки фиолетовыми чернилами. Со временем чернила выцвели. Хорошо, что я успел сделать несколько фотографий.

Когда пришла повестка на мое имя с требованием явиться в полицию, мы с мамой очень испугались.

Все эти годы мы жили под страхом разоблачения, под страхом смерти.

Кто знает, откуда на этот раз может прийти опасность?

Ходили слухи, что молодежь отправляют в Германию, и если я явлюсь в полицию, то меня уже могут оттуда не выпустить.

Так, может быть, не идти?

Всю ночь мы не спали.

А утром решили, что в полицию я пойду, но не один, а с мамой…

Маме приказывают остаться в коридоре, и в кабинет я вхожу один.

Вошел и остановился перед столом, за которым сидит офицер.

На столе бумаги и плетка с толстой рукояткой. Я уже видел такие кожаные плетки у офицеров на базаре. Этими плетками они щелкали по голенищам своих начищенных сапог.

Офицер чем-то занят, молчит и меня как будто не замечает.

Проходит минута, другая…

Мне становится страшно. Чувствую, как под рубашкой капельки пота стекают по спине.

Из оцепенения меня выводит голос: «Нумиле?»

Я не сразу понимаю, чего от меня хотят.

А, это он, кажется, спрашивают мою фамилию, и я, вместо своей настоящей фамилии «Верховский», говорю: «Лукован».

«Лукован» — это теперь моя фамилия, та самая, которую мама требовала от меня хорошо запомнить.

«Пронумиле?» — это он спрашивает мое имя.

И я отвечаю: «Яшка».

Мое имя, Янкале, осталось прежним – мама почему-то его не изменила.

Ну, вот, я назвал офицеру свою фамилию, назвал свое имя.

Что еще ему от меня нужно?

Страх все больше охватывает меня.

Но нельзя показывать, что я боюсь.

«Рус?» — доносится до меня.

Вначале я киваю головой, а затем, старательно нажимая на букву «р», произношу: «Р-р-рус!» Эту чертову букву «р» я долго учился выговаривать.

Много раз, еще до войны в Одессе, мальчишки дразнили меня: «Янкель, скажи, кукур-р-ру-за!» Тех, кто не выговаривал букву «р», передразнивали, обзывали «жид пархатый» и другими обидными словами.

Но сейчас от этой чертовой буквы зависит моя жизнь.

Если я не смогу ее правильно выговорить, он сразу поймет, что я еврей.

Еще легче это проверить, приказав мне спустить штаны.

Если он прикажет спустить штаны, никакое произношение мне уже не поможет. Вы помните, я вам уже говорил, что об этом «свидетельстве» моего еврейства…

Офицер, между тем, продолжает что-то писать.

Когда наконец все это кончится?

Но тут в кабинет входит солдат и кладет на стол офицера пакет.

Взглянув на пакет, офицер подписывает лежавший перед ним листок, отодвигает его на край стола и приказывает мне взять.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК 30 – ТИРАСПОЛЬ

№ 24368913/ Ш – I94. .

УДОСТОВЕРЕНИЕ ЛИЧНОСТИ/временное/

Фамилия… Лукован Приметы

Имя… Яков Рост… высокий

Профессия… ученик Цвет волос… каштан

Национальность… рус. Цвет глаз… голубой

Дата рождения… 1930 Особые приметы… нет

Место рождения… Одесса

Место жительства… Тирасполь Оттиски пальцев

Шеф 30 Полицейского участка, звание, подпись

[Оригинал, личный архив авторов, перевод с румынского наш. – Авт.]

Это – мое удостоверение.

Не помню, как оно оказалось у меня в руках.

Не помню, как поставил я на него отпечатки своих пальцев.

Не помню, как выскочил из полиции.

Событие одиннадцатое: Из огня, да в полымя…

Одесса, март 1944 г. 880 дней и ночей под страхом смерти

В Одессе немцы.

Под окриком: «Halt-t-t!» — наш город снова меняет свое лицо.

Как будто бы черная туча его накрыла.

Который день уже с неба валит густой мокрый снег, превращая улицы в непролазную грязь. И по этой грязи парами вышагивают немецкие патрули.

Город пуст.

Закрыты магазины и рестораны, закрыты, кажется, даже бордели.

Давно уже нет комиссионок.

Исчезли менялы валюты, толкавшиеся все эти годы на углу Дерибасовской и Адольфа Гитлера. Исчез белоголовый мальчишка-чистильщик сапог с Коблевской.

На Привозе хоть шаром покати. Ни хлеба, ни масла, ни молока.

Только торговки зеленью сидят, но и они притихли.

Где их румынское ласковое: «Пофтым-мулцумеск»!..

Где их разухабистое: «Мужчина! Шо вам не ндравятся наши синенькие?»

Привоз – этот вечный барометр Одессы – затих, как затихает природа перед бурей.

ИЗ ДНЕВНИКА АДРИАНА ОРЖЕХОВСКОГО

«23 марта 1944, четверг. Уже 4-й день наш магазин пуст и закрыт. Дело в том, что красные молниеносно продвигаются вперед. Уже занята Жмеринка, вступили в Бессарабию…

Если они займут Кишинев, мы будем окружены, и многие, которым нужно удирать, окажутся в ловушке…»

Официально Одесса перейдет под власть немцев только 18 марта 1944-го, когда будет подписан протокол, отдающий город в распоряжение генералу Хельге Артуру Аулебу – специальному уполномоченному Верховного главнокомандования германской армии.

Но и до подписания этого протокола немцы уже полные хозяева.

Это чувствуется во всем.

По улицам шастают забрызганные грязью немецкие военные машины.

На Греческой площади, напротив Круглого дома, уже вовсю свирепствует гестапо.

Вечерами на темных неосвещенных улицах слышатся крики, выстрелы.

Все чаще звучит сирена воздушной тревоги, и кажется, что в город снова пришла война, но только в другом, еще более страшном обличье.

Ходят слухи, что немцы при отступлении взорвут город, вместе со всеми жителями. Ходят слухи, что в порту уже даже закладывают мины.

А еще говорят, что русские, когда войдут, то сразу же всех мужчин на фронт погонят, а женщин в Сибирь сошлют, как шлюх, что с оккупантами гуляли. Об этом, кстати, вещает и местное радио.

Это местное радио вещает теперь уже новым голосом – гортанным зловещим голосом с явным немецким акцентом. Голос требует соблюдать порядок – «ordnung», грозит нарушающим его всякими карами и… усиливает панику.

А в Одессе паника. Настоящая паника.

Такая паника, какой наш город, склонный вообще впадать в панику, за все почти 200 лет своего существования еще не знал.

Люди мечутся и не могут решить, кого, собственно, им нужно бояться – немцев, которые взорвут их при отступлении, или русских, которые, когда войдут, уж точно погонят на фронт или, еще того хуже, сошлют в Сибирь?

Большая часть румынских, военных и тех, гражданских, которые слетелись сюда в поисках легкой наживы, уже покинули город, а вот «новая одесская элита»… все еще в Одессе.

Румыны, как видно, понимают всю «сложность» положения коллаборационистов и надо отдать им должное – пытаются помочь. Так, еще в начале марта на Ланжероновской был открыт эвакуационный пункт, где можно было получить посадочный талон на специальный эвакуационный поезд и даже еще 1000 марок, так сказать «на непредвиденные расходы».

Этот поезд действительно 23 марта 1944-го вывез в Румынию более 8000 одесситов: врачей, адвокатов, артистов и просто богатых людей – владельцев ресторанов, газет, магазинов и публичных домов.

Говорят, что поездка была не легкой – в пути их сильно бомбили, а в Тимишоаре, куда они в конце попали, их «накрыл» советский НКВД.

Наивные эти «беженцы» были возвращены в Одессу и в лучшем случае сосланы в Сибирь, а в худшем…

Об этом, худшем случае, наверное, мог бы рассказать нам профессор Петр Часовников, если бы остался жив.

Родители Ролли тоже, конечно, были в панике.

Нет, они почему-то совсем не боялись, что немцы взорвут их при отступлении, да и русских они не боялись.

Они боялись лишь одного: что могут их не дождаться!

И Изя и Тася прекрасно понимали, что в существующей ситуации румынский «Ордин де либертате» не может спасти их – в гестапо скорее всего только посмеются над этим свидетельством об освобождении из «Куртя-Марциалэ» да заодно и над самим «Куртя-Марциалэ» тоже.

Но трагедия была в другом: добытое с таким трудом свидетельство о крещении Ролли в Свято-Ильинском храме тоже, как оказалось, не имело силы – дитя евреев, для немцев она оставалась еврейкой, крещенной, может быть, но – еврейкой. Со всеми вытекающими последствиями…

Положение казалось безвыходным – им снова, в который раз, грозила смерть.

Как можно описать Страх?

Страх, вызванный смертельной опасностью и особенно мучительный собственным бессилием перед ней?

Страх, который, как говорили древние, в сто крат страшнее, чем сама смерть?

Именно этот страх сопровождал их днем и ночью все годы оккупации. Они испытывали его в горящей школе на Новосельской, в Тюремном замке, в развалке на Софиевской, в «Куртя-Марциалэ», и вот теперь, буквально на пороге освобождения, этот мучительный страх снова протягивает к ним свои когтистые лапы.

Квартира бабушек на Успенской уже не может служить убежищем – их пребывание здесь, опасное само по себе, подвергает опасности еще и старушек.

Храбрые бабушки молчат, но это не меняет дела.

Нужно на что-то решиться. Что-то делать.

Куда-то бежать…

И тут Тася неожиданно высказала одну из своих обычных невероятных идей: бежать… ну, конечно, бежать… только… бежать вместе с румынами!

Бежать с румынами?!

Это, на первый взгляд, действительно кажется странным, но, видимо, единственная возможность спастись от немцев – это бежать с румынами. Уехать из Одессы на том самом эвакуационном поезде, который должен увезти в Румынию всю «новую одесскую элиту».

Изя, конечно, был в шоке – он все еще не привык к «бредовым» идеям своей жены. Но выбора у них, действительно не было – нужно было спасать ребенка и спасаться самим. Особенно знаковым казалось, что этот эвакуационный поезд, по слухам, идет в Тимишоару, город, где живет Зембряну – близкий им человек, почти родственник, который обязательно поможет.

Ну что ж, с румынами, так с румынами!

О возможных последствиях этого шага думать пока не хотелось.

Сегодня главное – это бежать!

Не важно куда, с кем и что там будет потом.

Оставалось понять, как возможно это осуществить.

Как попасть на этот элитный эвакуационный поезд?

Где получить посадочные талоны?

Они ведь даже сунуться не могут на эвакуационный пункт.

Да и прав никаких на эвакуацию у них нет.

Кто они такие, на самом деле? Беглые евреи, единственным документом которых является свидетельство об освобождении из тюрьмы «Куртя-Марциалэ».

Ну вот, и снова тупик, и снова отчаянье…

Но тут Надя Ефремова, крестная мама Ролли, неожиданно предложила им «посоветоваться» с секретарем «Куртя-Марциалэ» подполковником Былку.

«Послушайте, Изя, – сказала, – почему бы вам не посоветоваться с домнуле Былку – он очень умный человек и обязательно что-нибудь придумает».

Изя удивился: «А разве секретарь Военного Трибунала еще не уехал?».

«Нет, – ответила Надя. – Я только вчера встретила его на Канатной возле «Куртя». Он даже просил передать вам привет».

Изя помчался в «Куртя»…

У входа в знакомое до ужаса здание Психоневрологического диспансера стоял румынский часовой, но он равнодушно глянул на Изю и даже не спросил у него документов.

Изя прошел через главный корпус, пересек двор и очутился в офицерском корпусе. Все здесь носило следы поспешного бегства. Длинный пустой коридор, груды разорванных бумаг на уже затоптанном паркете, куски обвалившейся штукатурки, распахнутые двери кабинетов…

Разруха была ужасная, и Изя, наверное, должен был ощущать нечто типа удовлетворения или даже, может быть, торжества при виде краха всесильного «Куртя-Марциалэ». Но его в этот час обуревали совсем другие чувства.

Изя быстро шел по коридору, уже почти не надеясь застать Былку.

Но Былку был все еще здесь.

Он сидел в своем разгромленном кабинете и разбирал лежавшую перед ним кипу бумаг. Сдвинув очки на нос, он внимательно изучал каждый документ и в одном случае прятал его в лежащий тут же портфель, а в другом – комкал и бросал прямо на пол. Вокруг него на грязном полу, который с таким усердием когда-то надраивал Изя, уже валялось много таких комков. Былку был в гражданском, правда, и в прежние времена он редко носил прокурорскую форму.

Увидев Изю, он привстал и, заставив себя улыбнуться, сказал: «О, домнуле инженер, я рад вас видеть!»

И Изя почувствовал, что, несмотря на всю сложность положения, румынский военный прокурор действительно рад ему. Он сел на предложенный ему стул и, понимая, что прокурору сейчас не до него, постарался быстро и четко изложить свое «дело».

Он сказал, что и он, и его жена Натали уважают домнуле прокурора и очень ценят все, что он в свое время для них сделал, но теперь в связи с переходом власти в городе к немцам им снова грозит смерть.

Былку слушал Изю внимательно, но он действительно не располагал временем и в конце концов перебил: «Ну, а что от меня-то вы хотите? Чем я теперь могу вам помочь?»

Вопрос был поставлен прямо, и Изя решился:

«Единственная возможность для нас спастись – это бежать из города. Мы слышали, что в ближайшие дни из Одессы уходит специальный эвакуационный поезд. Помогите нам в него попасть».

Былку, казалось, был удивлен. Он даже как-то внимательно поверх очков посмотрел на Изю, подумал немного, а затем решительно сказал:

«Н-у-е! Н-э-т! Я мог бы, конечно, вам помочь, но не стану этого делать. Бегство в Румынию вас не спасет. Очень, очень скоро ваш Сталин будет в Бухаресте, и вы попадете, как это у вас, у русских, говорят, “из огна в полмя”».

«Из огня, да в полымя», – машинально поправил его Изя.

Но Былку не обратил внимания на поправку и продолжал: «Вам нужно, конечно, где-то укрыться. Эта бумажка – «Ордин де либертате», которую сварганил вам наш добрый капитан Атанасиу – он, кстати, давно уже в Бухаресте, – вас не спасет. Для немецкого гестапо она никакого значения не имеет».

Он как-то странно хмыкнул, то ли закашлялся, то ли засмеялся, подумал немного, постукивая пальцами по столу, и вдруг, как будто бы на что-то решившись, сказал: «Я думаю, что самым правильным для вас будет связаться с партизанами».

Связаться с партизанами?!

Румынский военный прокурор советует беглому еврею связаться с… партизанами?!

Эти слова, прозвучавшие из уст секретаря Румынского Военного Трибунала, казалось, разрушили стену, разделявшую этих двух таких разных людей, – теперь они прямо смотрели друг другу в глаза и понимали друг друга без слов.

Минуту длилось странное, наполненное новым смыслом, молчание.

Нарушил его прокурор: «А я, как видите, собираюсь уезжать. Думаю, завтра с утра. Пока домой – в Бухарест, а там будет видно…»

Разговор был явно окончен.

Былку встал, обошел вокруг стола и протянул руку Изе: «Мои самые лучшие пожелания домне Натали – мы все тогда были удивлены ее мужеством. И пофтым, поцелуйте за меня Валерику. Жаль, что мне нечего ей подарить. Впрочем, вот возьмите, на память!»

С этими словами Былку снял с руки часы – очень дорогие по тем временам тоненькие швейцарские DOXA – и протянул их Изе.

Черный кожаный ремешок часов, еще сохранявший тепло руки секретаря Румынского Военного Трибунала, легко застегнулся на руке беглого еврея – Изя и Былку были одного роста, одинаковой комплекции и даже чем-то похожи.

Прощались они молча – просто пожали друг другу руку и все.

Знали, что видятся в последний раз.

Знали, что каждому из них грозит смерть…

Судьба домнуле Былку осталась для нас неизвестной, а подаренные им часы Изя носил на руке всю свою жизнь.

Мы знаем, что вам покажется странным то, что мы написали о Былку.

Мы знаем, что вы, скорее всего, удивитесь, поднимете бровь и скажете:

«Вряд ли, вряд ли такое могло произойти в действительности. Вряд ли возможен был такой разговор между беглым евреем и всесильным секретарем Румынского Военного Трибунала подполковником Былку.

Ну а если все-таки это правда, то нельзя же об этом писать!

Нельзя так писать об оккупантах, о врагах!»

Поверьте – все это чистая правда!

Ну а что касается «врагов», то люди – они ведь разные.

Мы всегда стараемся писать правду о событиях и о людях – героях этих событий. Вне зависимости от того, как события эти и эти люди оцениваются историками. Вне зависимости даже от того, как события эти и эти люди повлияли на нашу судьбу.

И яркий пример этому – наша интерпретация неоднозначной личности Сталина – гения и злодея.

Мы пишем правду о матерых убийцах гитлеровского гестапо и о героях «Черной капеллы» – и те и другие как будто «враги», и те и другие немцы и даже члены германской национал-социалистической партии.

Мы пишем правду о немцах-фольксдойче, совершивших кровавое убийство 55 тысяч евреев в Богдановской Яме, и об этнической немке Ольге Гааз, снабдившей Фаничку, маму Янкале, поддельным паспортом.

Мы пишем правду о предателях-одесситах, строчивших доносы на своих многолетних соседей-евреев, и о прокурорах Румынского Военного трибунала – майоре Зембряну и подполковнике Былку, рисковавших собственной жизнью, спасая еврейскую семью.

И пусть Бог нам будет судья.

К вопросу о «пользе» проказы…

Одесса, средина марта 1944 г.

Былку, наверное, был прав, когда советовал Изе связаться с партизанами.

О партизанах в последнее время много говорили в Одессе, и они действительно могли бы помочь, скажем, укрыться где-нибудь в катакомбах.

Но как с ними связаться?

Где их найти, если даже на улицу выйти опасно – ведь первый немецкий патруль прикажет предъявить документы и тогда… смерть.

Ну, не в газету же объявление давать: «Ищу партизан на предмет ухода в катакомбы»?

Этой проблемой Изя поделился с бабушкой Александрой Александровной.

Поделился так, ни на что особенно не надеясь, просто потому, что больше не с кем было поделиться.

Но бабушка Александра Александровна, выслушав Изю, вдруг как-то странно на него взглянула и говорит: «А вы не волнуйтесь, Исидор, я поговорю с Николай Николаевичем, и он постарается вам помочь».

«С Николай Николаевичем? – удивленно переспросил Изя. – А при чем тут Николай Николаевич?»

И вдруг точно пелена спала с его глаз…

Да как же он сразу не догадался!

Так вот в чем разгадка этой странной квартиры, этих Николай Николаевичей и Петр Петровичей, которые вдруг неожиданно появлялись и так же вдруг неожиданно исчезали.

Так вот в чем разгадка этих мордатых немецких унтеров, которые вдруг неожиданно на чистом русском: «Каховка, Каховка, родная винтовка…»

Значит и он, Николай Николаевич, и мордатые немецкие унтеры, и их украинские «либе фрау», и та молодая блондинка Маша – подруга якобы бабушки Лидии Александровны – все они…

Да, действительно, все они были подпольщиками, а квартира бабушек служила им явкой. Подруга бабушки Маша, в частности, как оказалась впоследствии, была известной одесской партизанкой Марией Бабич, оставленной в 1941-м в городе для подпольной работы.

Вид у Изи, наверное, был забавный, потому что бабушка Александра Александровна рассмеялась, а он, стараясь скрыть смущение, поцеловал ее пухлую ручку и сказал: «Я вас не благодарю…»

«И не надо…» — весело ответила бабушка.

И уже на следующий день Изя встретился с доктором Щекотовой – главным врачом «Люпозория».

И тут нужно сказать несколько слов об этом необычном учреждении.

«Люпозорий» – это специальное лечебно-профилактическое учреждение для оказания помощи больным так называемой «люпой» – волчанкой.

Люди малознакомые с медициной часто смешивают «люпозорий» с «лепрозорием» – местом лечения больных «лепрой» – проказой. У этих двух учреждений действительно есть много общего, но, к счастью для человечества, и много различий.

Проказа, страшная неизлечимая и очень заразная болезнь, считалась в древности даже не болезнью, а «наказанием Божьим».

Люди, изуродованные проказой, обычно изгонялись из общества.

«Повели сынам Израилевым выслать из стана всех прокаженных», – сказал Моисею Бог / – «И сделали так сыны Израилевы…» [Библия. Числа. Гл.5:2.]

Убежищем прокаженных служил лепрозорий. Выходя за пределы лепрозория, они облачались в покрывавшую с головой хламиду и извещали о себе звоном колокольчика и криком: «Нечист! Нечист!»

Больные волчанкой по внешнему виду схожи с больными проказой – их лица обычно деформированы и напоминают маску ужаса.

Увидев случайно такое лицо, неподготовленный человек может испугаться дó смерти. И хотя волчанка – туберкулез кожи – в отличие от проказы, не заразная, больные, стесняясь своего уродства, обычно прикрывают лицо и стараются не покидать пределы люпозория.

Люпозории появились в Советском Союзе в 20-х годах ХХ столетия.

Одесский люпозорий, о котором у нас идет речь, был создан в 1928 году в селе под названием Кривая Балка, в 15 километрах от города. По идее создателя этого учреждения, известного одесского дерматолога доктора Григория Клеймана, люпрозорий должен был представлять собою трудовую колонию, позволявшую больным волчанкой проживать на его территории вместе с семьей, заниматься сельским хозяйством и одновременно получать необходимое лечение.

Доктор Клейман в течение многих лет занимал пост директора «своего» люпозория, и только во время оккупации, когда он был в эвакуации, его замещала доктор Щекотова.

Итак, Изя встретился с доктором Щекотовой.

Щекотова пришла одна, поздним вечером, и, видимо, старалась сократить свое пребывание в этой опасной квартире. В двух словах она рассказала Изе о люпозории и сказала, что на его территории есть вход в катакомбы, где базируются партизаны. Ни точного места, ни имени партизанского отряда она не назвала. А сказала лишь то, что в эти дни партизаны стали давать возможность укрыться в катакомбах и гражданскому населению, но поскольку спуск туда опасен, а условия жизни под землей исключительно тяжелы, семьи с детьми не принимаются.

Но по просьбе Николай Николаевича для вас мы сделаем исключение.

Изя пытался задать какой-то вопрос, но доктор перебила его.

«Вопросы неуместны, – сказала. – Вам следует просто положиться на нас и подготовиться к уходу в катакомбы. Вещей никаких с собою вы взять не сможете, питанием вас обеспечат, но вы должны закупить килограмм десять шоколаду – это ваш вклад в “общий котел”».

Разговор был окончен.

Через три дня, 17 марта, вечером, за ними приедет повозка из люпозория, и пусть их не удивляет, что на повозке будут сидеть несколько больных волчанкой – так нужно для конспирации…

Шоколад закупила в разных местах бабушка Лидия Александровна, а Тася постирала и заштопала всю их теплую одежду, и все было готово к отъезду.

Вечером 16 марта 1944 года они в последний раз почаевничали с бабушками, поплакали, посмеялись, вспоминая, как когда-то явились в эту квартиру прямиком из тюрьмы «Куртя-Марциалэ», и отправились спать…

А около 2-х часов ночи их разбудил… топот сапог по лестнице…

Вслед за этим раздался стук прикладов в парадную дверь.

Бабушка Лидия Александровна в байковой ночной рубашонке долго пищала перед закрытой дверью: «Кто там? Кто там?»

Хотя, наверное, прекрасно понимала, «кто там»!

Но, конечно, в конце концов ей пришлось отодвинуть засовы.

И в квартиру ворвались гестаповцы.

Удивительно, но пришли они целенаправленно за Изей и, ворвавшись, сразу же стали тарабанить в дверь комнаты «жильцов».

В глубь квартиры они даже не заглянули.

Кто знает, что они могли там обнаружить?!

Но Изю они арестовали и повели куда-то вниз по Успенской к морю, видимо, в районное отделение гестапо.

Тася, наскоро одев Ролли, побежала с ней вместе вслед за ними.

Изю допрашивали всю ночь до 7–8 часов утра – во всяком случае, когда он появился наконец в дверях, уже ярко светило солнце.

Тасю почему-то не стали допрашивать, и она вместе с Ролли всю ночь просидела на ступеньках лестницы у входа в гестапо.

Как оказалось, Изю отпустили «временно», до проверки смехотворного румынского свидетельства об освобождении из «Куртя-Марциалэ!»

Сказали: не пробовать драпать и прятаться…

Сказали: все равно найдем, «из-под земли достанем…»

Не знали, как были правы – Изя как раз собирались именно в этот день, 17 марта 1944 года, уходить «под землю».

Вечером приехала повозка из люпозория.

Как и предупреждала Щекотова, на ней сидели несколько больных волчанкой. Лица их были открыты, и зрелище было действительно устрашающим.

Изя, правда, ничем не выдал своего отвращения, а Тася, конечно, была шокирована, и единственным облегчением для нее стало то, что кучером был их старый знакомый Степа Мельник.

Степа тоже болел волчанкой, но, видимо, в легкой форме и вследствие этого до войны жил в городе и работал кучером в цирке на Садовой, где часто по долгу службы приходилось бывать Изе.

Ролли отнеслась к внешнему виду больных совершенно спокойно, тем более, что, бывая с отцом в цирке, она обычно околачивалась в конюшне и очень любила кучера – дядю Степу. С его помощью она свела там знакомство с дрессированными лошадками, со старой доброй слонихой и даже с одним медведем-канатоходцем.

«Погрузка» шла быстро, без суеты и даже почти без слов.

Без чемоданов, узлов, пакетов, без «здравствуйте» и без «до свидания».

Изю уложили на дно повозки на солому и укрыли с головой одеялами. Вокруг него на заполненных семечками мешках поместились больные волчанкой. Туда же пристроили Тасю и Ролли. Их лица, в отличие от лиц больных, были обвязаны платками.

Степа поднялся на козлы, тронул тихонько вожжи и лошадь послушно тронулась в путь.

Темный пустынный город они миновали без осложнений. А вот на заставе, охраняемой немцами, их остановили.

И тут обнаружилась вся «польза проказы»!

Один из солдат подбежал к повозке и осветил ее ручным фонариком.

И… о ужас!

Немец увидел… лица!

Лица больных… «проказой»!

Проказой? Ну, конечно, проказой!

Где было знать солдату о существовании волчанки?

Где было знать ему об сходстве этой волчанки с проказой?!

То, что увидел немец, для него было «проказой».

Он увидел и… завопил. Его «поддержали» товарищи.

Под этот душераздирающий вопль повозка с «прокаженными» выехала из города…

Доктор Щекотова была права – лица больных волчанкой дó смерти испугали немецких солдат.

«Проказа» выполнила свою роль!

Как рассказала впоследствии бабушка Лидия Александровна, уже на следующее утро, 18 марта 1944 года, к ним явились гестаповцы и, поняв, что семейству жидов удалось улизнуть, пришли в ярость.

Они перерыли всю квартиру… и, естественно, ничего не нашли – в то утро по вполне понятным причинам, кроме двух древних старух и двух не менее древних облезлых котов, в квартире никого не было.

Так что единственным пострадавшим в тот день оказался Пух – личный кот бабушки Александры Александровны – озверевший гестаповец пнул ни в чем неповинного Пуха сапогом.

От Ролли: Нужно исчезать…

Одесса, в ночь с 16 на 17 марта 1944 г. Более 880 дней и ночей под страхом смерти

Когда начали тарабанить в дверь, я уже не спала.

На самом деле, я проснулась еще раньше, еще тогда, когда по лестнице топали сапоги.

Я всегда просыпаюсь, когда по лестнице топают сапоги.

Папа зажигает свет.

А Тася уже вытащила меня из-под одеяла и натягивает на меня рейтузы, и напяливает платьице, и застегивает на мне мое красное пальтишко, только пуговицы у нее почему-то не застегиваются.

«Документы… Где документы? – бегает по комнате папа. – Где свидетельство о крещении ребенка?»

«Ну что ты, что ты… все есть, все здесь у меня…» – как всегда успокаивает его Тася.

А там, в коридоре, бабушка Лидия Александровна не хочет открывать дверь и пищит, как кошечка Кэти: «Ктьё тя-я-м?»

Папа прислушивается, говорит: «Это немцы!»

Ой, зачем же бабушка открыла им дверь?

Не надо было, не надо было открывать!

Вот теперь они залезли в квартиру и тарабанят в нашу дверь…

Папа идет к двери и… открывает ее.

Немцев много – трое или, может быть, даже четверо.

Они вталкиваются в нашу комнату все сразу, орут, как сумасшедшие, и отталкивают папу винтовками от двери.

Мы с Тасей сами отодвигаемся подальше.

Тася обнимает меня одной рукой, а другой запрятывает за свою спину.

Чтобы немцы меня не увидели.

Но они, кажется, и не хотят на меня смотреть. Они, вообще, ни на что не хотят смотреть. Даже на ордин наш из «Куртя-Марциала», который папа им прямо под нос подсовывает, не смотрят.

Сердятся что ли?

Лазают по всей комнате, стулья переворачивают, подушки Тасины на кровати штыками тыркают….

Торопятся куда-то: «Шнель! Шнель!»

Заламывают папе руки за спину.

Ой, это же больно!

«Они забирают только папу, – шепчет мне Тася. – Мы идем с ним».

Конечно, мы идем с ним.

Ночь вокруг, и нет никого на улице. Но мы с Тасей не боимся. Нам некогда бояться – нам надо бежать.

Немцы идут быстро, тянут за собой папу.

Мы с Тасей бежим за ними.

Бежим по Успенской до самого гестапо, где солдат часовой стоит.

Папу заталкивают внутрь.

А мы остаемся на лестнице. Очень холодно, и я хочу спать.

Сажусь на ступеньку лестницы.

Но Тася не разрешает сидеть: «Ходи, ходи!» — говорит.

А где тут ходить – тут же лестница!

И вообще, зачем это нужно – ходить?

И почему она сама не ходит, а только меня заставляет?

Ну вот, уже, кажется, утро.

Папа выходит к нам, один, без немцев.

Но что это? Лицо у него почему-то синее?!

Совсем синее. И глаз закрыт…

«Они смеялись, – говорит папа. – Разглядывали «Ордин де либертате» и смеялись. Забрали «ордин» и свидетельство о крещении тоже забрали. Сказали проверят и вызовут или, еще лучше, придут. Сказали, если попробуем удрать, достанут из-под земли».

Ну, как же это?!

Ну, зачем он отдал им мое свидетельство?!

Это мне Батюшка-Дед Мороз подарил! И там еще церковь такая красивая нарисована!

Очень обидно мне стало, но я не заплакала, потому что мне папу жалко – он, наверное, устал, и лицо синее, и нога, кажется, болит.

Мы медленно идем домой.

«Значит мы остались без документов, – говорит Тася. Хорошо, что подвода придет сегодня – нужно исчезать».

«Завтра уже может быть поздно», – говорит папа.

А потом Тася мыла папе его синее лицо, и смазывала его йодом, и плакала.

А я держала мисочку с теплой водичкой и тоже плакала.

От Ролли: У дяди Степы нету носа

Одесса, в ночь с 17 на 18 марта 1944 г. Более 880 дней и ночей под страхом смерти

«Только Зайца! – говорит папа. – Слышишь, Роллинька! Никаких игрушек. Только Зайца!»

Ну слышу я, слышу.

Мы готовимся «исчезать».

Тася заталкивает в торбу целую гору шоколада и даже маленького кусочка попробовать мне не дает.

Папа заматывает меня платком и извиняется: «Это не наш шоколад, детка. Мы не можем его есть. Потерпи немножко. Скоро я куплю тебе столько шоколада, сколько захочешь. Обещаю!»

Ну ладно, пусть покупает. Я хочу много шоколада. Я люблю шоколад. И шоколадные конфеты тоже. Я один раз даже ела одну такую конфету, когда к нам на дачу к тетке Арнаутовой приезжал тот противный дядька Кардашев, который, кажется, комиссар, что ли, или Кот Базилио?

Но зачем это папа все лицо мне этим платком замотал?

Давит он мне, этот платок, правое ухо совсем согнулось.

Я уже хотела от этого платка совсем размотаться, но тут к нам в комнату вошел дядя Степа, и я обрадовалась.

Дядя Степа – кучер из нашего цирка, и я знаю его давно.

Он, наверное, немножко страшный, потому что у него нету носа.

Просто нету, и все!

Вместо носа у него на лице большая дырка!

Но я дядю Степу совсем не боюсь. Я даже немножко люблю его.

Он добрый. Он когда-то давно, когда еще войны не было, катал меня не лошадке и позволял кормить морковкой слониху.

Дядя Степа вошел в комнату и сразу наклонился ко мне: «Ну что, Роль-игрек? – назвал он меня старой дразнилкой. – Как поживаешь? Хочешь на лошадке кататься? Тогда давай пять!»

Он взял меня за руку, и мы начали спускаться по лестнице. Вот поэтому я так и не успела от этого платка размотаться и пошла кататься замотанная.

За нами Тася с папой тоже стали сходить с лестницы. Медленно – со ступеньки на ступеньку.

На улице нас уже ждала толстая коричневая лошадь и привязанная к ней повозка. Мы с дядей Степой подошли к повозке, и я хотела сразу же залезть на козлы. Всегда, когда мы едем кататься, я сижу с дядей Степой на козлах и вместе с ним держусь за вожжи, и даже кричу: «Но-о-о!»

Но тут я увидела, что мое место на козлах занято.

Вместо меня там сидел какой-то большой непонятный человек.

Тетя-дядя, какая-то.

Голова у этой Тети-дяди тоже замотана платком, но лицо открыто.

Ой!.. Что это? Это же не лицо!..

Я испугалась…

Я кажется… очень испугалась…

Но плакать не стала – вспомнила то, что рассказывал мне папа.

«Вечером, – сказал он, – к нам приедут незнакомые тебе люди. Они очень плохо выглядят, и многие их боятся. Но ты не должна бояться. Эти люди – наши друзья. Они хотят нам помочь убежать от немцев».

«Но почему эти люди так плохо выглядят?» – спросила я.

«Потому что они больные. У них болезнь такая. Называется: волчанка».

«А они когда-нибудь вылечатся?» – пожалела я наших друзей.

«Я надеюсь, – сказал папа. – Вылечатся и будут, как все».

«Но тогда почему их боятся?» — снова спросила я.

«Боятся заразиться, – ответил папа. – И напрасно – волчанка болезнь не заразная. Она только похожа на другую, заразную, болезнь».

Папа объяснил мне все это очень хорошо – вот поэтому я не заплакала.

Мне только обидно было, что мое место на козлах занято.

Дядя Степа, наверное, это понял.

«Не обижайся, Роль-игрек, – сказал он. – Мы с тобой в другой раз поедем кататься!»

Ладно, подумала я. Сегодня мы все равно не едем кататься.

Сегодня мы едем «исчезать».

«Давай я тебя подсажу», – сказал дядя Степа.

Он высоко поднял меня и засадил в повозку, прямо на какие-то мешки.

Там, на мешках, уже сидели несколько этих людей, которые тоже, наверное, больные этой не страшной волчанкой, потому что тоже, как Тетя-дядя, очень плохо выглядели.

Но я старалась на них не смотреть.

Папу положили на самое дно и укрыли хорошенько одеялами.

Последней к нам на мешки залезла Тася, села напротив меня в самом конце повозки и говорит дяде Степе: «Все, Степочка, с Богом!»

Дядя Степа крикнул своей лошадке тихонечко так: «Но-о!»

И мы поехали…

Медленно-медленно.

Наверное, потому, что очень темно было вокруг.

Темно и тихо. Только копытца лошадки нашей по камням цокают.

А потом дядя Степа сказал: «Подъезжаем к заставе».

И сразу же замелькали огоньки.

Это немцы, которые заставу охраняют, стали светить фонариками и кричать по-своему: «Хальт! Хальт!»

Дядя Степа крикнул, конечно, лошадке: «Тпру-у-у!»

И мы остановились.

Тут немец один подбежал к повозке и двинул фонариком прямо в дядю Степу, а потом в Тетю-дядю.

И тут… тут такое началось… вы не поверите… немец отпрыгнул от повозки, уронил свой фонарик на землю и как начал орать.

Прибежали еще другие немцы и тоже стали орать.

Орут и орут, и светят фонариками, но близко к нам не подходят.

Только руками машут: «Ехать! Ехать! Шнель! Шнель!»

Дядя Степа поднял свой кнут и изо всей силы хлестнул бедную лошадку.

Лошадка присела на задние ноги и рванула так, что наша повозка даже подпрыгнула. Я подумала – вот сейчас мы перевернемся. Но мы не перевернулись, а поскакали.

Сначала быстро, быстро, а потом уже медленно.

Тут Тетя-дядя встала на ноги, перешагнула через козлы и плюхнулась на мешок прямо рядом со мной.

Она перемотала платок, спрятала свое лицо и вдруг обняла меня одной рукой за плечи и говорит басом: «А менэ клычуть дядько Пахом».

Так мы едем и едем. Тася с папой, а я с дядькой Пахомом. Он хороший, дядька Пахом, он немцев напугал, и я уже не сержусь, что он мое место на козлах занял.

Тася отодвинула одеяло, положила папину голову к себе на колени и что-то говорит ему тихо в самое ухо.

Мне холодно.

Я прижимаюсь к теплому боку дядьки Пахома и засыпаю.

Событие двенадцатое: Каменное Чудовище

Кривая Балка, март 1944 г. Более 880 дней и ночей под страхом смерти

Когда они добрались до Кривой Балки, была уже глубокая ночь.

Больные волчанкой сошли у главного корпуса люпозория, а Ролли с родителями Степа Мельник отвез в село, где в хате Галины и Михаила Барданова они должны были дожидаться спуска в катакомбы.

Михаил Иудович Барданов – бывший главный агроном колхоза им. Тараса Шевченко, как оказалось, был командиром партизанского отряда. И именно он, Барданов, по просьбе странного человека, называвшего себя Николаем Николаевичем, разрешил «в виде исключения» спустить в катакомбы еврейскую семью.

Катакомбы…

Знаменитые одесские катакомбы…

Катакомбы Усатова, Нерубайского, Куяльника, Кривой Балки…

Сколько написано о них, сколько легенд ходит о них по свету!

Одесские катакомбы уникальны и ничем не похожи на исхоженные туристами катакомбы Рима, Парижа, Киева, которые не более как просто подземные кладбища.

Одесские катакомбы не имеют ничего общего со смертью – они связаны с Черным морем и с Белым городом, словно в сказке вынырнувшим из его ласковых синих волн.

В давние времена воды Черного моря занимали значительно большую площадь, чем в наши дни. Место, на котором сегодня стоит Одесса, было морским дном, покрытым толстым слоем раковин отживших моллюсков.

Из этого слоя, спрессованного тысячелетиями, образовался камень – «ракушняк» – удивительный, светло-желтый, как будто пропитанный солнцем. Именно этот созданный морем камень использовали первые поселенцы для постройки нашего города.

Одесса строилась, и одновременно с этим из-под земли извлекали для этих построек камень. Постепенно с годами отдельные каменоломни, соединившись, образовали огромный запутанный многоярусный лабиринт.

Ведь слово катакомбы – «kombos» по-гречески – означает «сплетение».

Карты его бесконечных петляющих коридоров не существует, компас на тридцатиметровой его глубине бесполезен, и, попадая в этот каменный лабиринт, человек, не знающий значения стрелок, крестиков и цифр, нацарапанных на его стенах, теряет ориентацию, теряет чувство времени и не может найти спасительный выход на поверхность.

И кажется иногда, что катакомбы – это Каменное Чудовище, которое просто не желает выпускать человека из своих смертельных объятий, запутывает, заставляет кружить по своим бесконечным ярусам и коридорам, забавляясь, манит призрачным плеском воды, дуновением ветра, бликами света, пока наконец не загонит в тупик, где он, окончательно обессиленный, встретит свою смерть.

Говорят, что человеческие скелеты чаще всего находят именно в тупиках.

Это и есть знаменитые одесские катакомбы, ставшие символом Одессы, как Бульварная лестница, как памятник дюку де Ришелье, Оперный театр, Молдаванка, Дерибасовская…

Одесские катакомбы всегда пользовались дурной славой.

В веселые денечки порто-франко катакомбы использовали контрабандисты. В революцию здесь базировались подпольщики. И во все времена в катакомбах гнездились бездомные, скрывались воры, грабители, убийцы. И во все времена в катакомбах совершали свои первые подвиги бесстрашные одесские пацаны.

А в 1941-м одесские катакомбы решено было превратить в базу для партизан, оставляемых в нашем городе для борьбы с оккупантами.

Катакомбы тогда казались надежным убежищем – крепостью, которую невозможно будет взять ни приступом, ни осадой.

На самом же деле именно катакомбы, сами катакомбы, стали для партизан самым страшным врагом.

Катакомбы могли служить удобным способом переправки контрабандных товаров. Могли служить местом хранения краденого. Могли даже быть заколдованным замком, где играли в «казаков-разбойников» пацаны.

Но катакомбы никак не могли служить местом длительного пребывания!

Ведь даже кратковременное пребывание в них труднопереносимо.

Окруженные врагом партизаны, лишенные возможности выбраться на поверхность даже на краткий миг, становились узниками Каменного Чудовища. Тот самый удивительный, как будто пропитанный солнцем, камень высасывал из них жизнь.

Мелкая влажная каменная пыль покрывала тело, проникала в глаза, в уши, заполняла легкие. Пропитанный этой пылью, почти неподвижный воздух лишал возможности дышать. Густая тьма, которую не могло рассеять жалкое мерцание коптилок, убивала зрение. А тишина, глухая страшная тишина, поглощавшая любой звук, убивала слух.

И все это, вместе взятое, создавало ощущение могилы.

И все это, вместе взятое, усиленное отсутствием пищи и воды и усугубленное страхом, вело к медленной смерти.

В лучшем случае – к смерти, а в худшем…

А в худшем – сводило с ума, лишало человеческого облика, вело к предательству, братоубийству, каннибализму…

Страшно сказать, но весь этот крестный путь был уготован многим одесским партизанам.

Мы не будем, конечно, здесь анализировать эффективность партизанского движения Одессы – такой анализ, как вы понимаете, выходит за рамки этой книги. Скажем только, что было в нем много истинного героизма, но много и всяческой мерзости – измен и предательств.

Очень сложно разобраться, где проходит эта тонкая грань между смертельной «игрой», которую якобы вел тот или иной человек с оккупантами, и настоящим сотрудничеством с ними.

Очень сложно понять, кто действительно все эти годы был «партизаном», а кто «заделался» им «внезапно» после освобождения города.

Есть, конечно, и всем известные имена, но о них как-то «не принято» говорить. Промолчим и мы.

Впрочем, одно из имен мы все-таки назовем.

Это Ирина Арнаутова – дочь хорошо известной вам по рассказам Ролли тетки Арнаутовой. Это она вдруг после освобождения Одессы была «утверждена» партизанкой.

Вам, наверное, интересно будет узнать, что партизаны Одессы делились на две категории: «утвержденные» и «неутвержденные».

И человек, много лет рисковавший своей жизнью, не раз попадавший в лапы сигуранцы, мог по каким-либо причинам – политическим или национальным – оказаться вдруг «не утвержденным».

И естественно, наоборот.

«Неутвержденные» были лишены всех прав, а в некоторых случаях даже подвергались репрессиям. А «утвержденные»…

Ну да ладно, бог с ними с «утвержденными», поговорим лучше о том, как все это начиналось.

Предатели и герои

А начиналось это так: летом 1941 года в Одессе, как и по всей «угрожаемой территории» Советского Союза, создавалось партизанское подполье. Здесь, у нас, эту работу почти параллельно вели несколько очень «весомых» учреждений: Центральные органы НКВД и Главное разведывательное управление в Москве, ЦК партии Украины в Киеве и местные советские и партийные организации.

В результате этой весьма активной деятельности, в случае сдачи города, в Одессе и в ее пригородах должна была действовать хорошо продуманная и подготовленная подпольно-партизанская структура. Во главе ее стоял Подпольный обком партии, которому подчинялись семь подпольных райкомов, шесть партизанских и диверсионных отрядов и еще 46 отдельных подпольных групп.

И если этого недостаточно, то прямиком из Москвы в наш город прибыла еще особая оперативная группа НКВД.

Впечатляет? Ну, да, конечно…

Одесса была буквально нашпигована подпольщиками и партизанами[30].

В дело были вовлечены многие сотни специально отобранных и проверенных «пламенных коммунистов» и так называемых беспартийных, но тоже «пламенных». Глубоко под землей в недоступных врагу катакомбах были созданы партизанские базы – целые подземные города со складами оружия и боеприпасов, с типографиями, лазаретами и… «ленинскими уголками», напичканными необходимой воспитательной литературой и украшенными портретами вождей и подходящими к случаю плакатами.

О партизанах Одессы даже с некоторым уважением вспоминает бывший начальник разведки германских сухопутных войск генерал Курт фон Типпельскирх: «Оставляя осенью 1941 года Одессу, русские создали в городе надежное преисполненное величайшего фанатизма ядро…

Партизаны обосновались в катакомбах. Это была настоящая подземная крепость с расположенными под землей штабами, укрытиями, тыловыми учреждениями всех видов вплоть до собственной пекарни и типографии, в которой печатались листовки…» [31]

Всей этой, действительно из ряда вон выходящей, структурой должен был руководить первый секретарь Одесского обкома партии, в данном случае уже подпольного. Но, к сожалению, глава Одесского обкома – «пламенный коммунист» товарищ Колыбанов – не имел желания оставаться в оккупации и становиться партизаном. И, как вам уже известно, благополучно драпанул из Одессы, а на свое место назначил, другого «пламенного коммуниста» – Александра Петровского. Ему же, кстати, были вручены и немалые деньги в разной иностранной валюте.

Ну что тут можно сказать?

Все продумано, все подготовлено – оккупантов ждала в нашем городе нелегкая жизнь. Земля должна была гореть у них под ногами, камни падать на головы, но…

К несчастью, уже через несколько дней после захвата города, 21 октября 1941 года, Александр Петровский был неожиданно арестован.

Ай-яй-яй! Как же так?

Александр Петровский – глава всей структуры?!

По слухам, Петровский попал в облаву.

Ну, что же, вполне возможно – облавы были в Одессе в те дни обычным явлением.

Только… только уже через несколько дней, 25 октября 1941 года, его почему-то… освободили.

Да, это действительно немного странно.

Но на самом деле, и это еще ни о чем не говорит – ну откупился человек, ну, «уболтал» каким-то образом румын – они ведь тогда, в те первые дни оккупации, не могли знать, какая «золотая рыбка» попала в их сети?!

Удивительным было другое – буквально сразу же после этого неожиданного освобождения начались аресты подпольщиков – вначале из Ильичевского райкома партии, затем из Ленинского и так далее.

Аресты были настолько целенаправленными, что создавалось впечатление…

Да, создавалось впечатление предательства.

Да и сам Петровский после освобождения вел себя странно – то неожиданно уведомлял товарищей, что прерывает «связь» и «ложится на дно», а то вдруг вновь «возникал» и начинал заваливать какими-то «распоряжениями».

В дальнейшем оккупанты его еще несколько раз арестовывали, но почему-то не расстреляли, как многих, а вывезли в Бухарест, где в победном 1944-м его и накрыл родной НКВД.

Александр Петровский был расстрелян, как предатель Родины.

Но вот перед нами доклад главы SSI, генерала Кристеску. [Партархив Одесского обкома КП Украины, ф. II, оп. 45, д. 150, л. 20–24. Копия. Перевод с румынского.]

Доклад представлен маршалу Антонеску 12 июля 1943 года по завершении «разгрома партизанского движения Одессы» и содержит много фактического материала, включая фамилии арестованных партизан и, что удивительно, фамилии… секретных агентов сигуранцы.

Надо же – открытым текстом фамилии секретных агентов?!

Наш товарищ Лаврентий Берия никогда себе «такого» не позволял!

Один из названных Кристеску агентов – это студент Одесского сельскохозяйственного института Аркадий Дегтярев, другой – некий Савелий Бантышев, который, кстати, в дальнейшем был раскрыт подпольщиками и ликвидирован.

А что пишет Кристеску об Александре Петровском?

«Среди наиболее важных арестов, проведенных нами… Александр Петровский – первый секретарь обкома, руководитель подпольной деятельности в городе. При аресте наш агент выстрелил ему в ногу. Позднее он пытался покончить жизнь самоубийством, вскрыв себе вены…»

Ничто в докладе Кристеску не указывает на то, что Петровский предатель.

И все же, наверное, не нам судить…

Скажем только, что с помощью или без помощи Петровского, бóльшая часть оставленных в городе подпольщиков и партизан была уничтожена.

Правда, ликвидировать все партизанское движение Одессы оккупантам все же не удалось.

Одним из партизанских отрядов, не пострадавших в те страшные дни, оказалась прибывшая из Москвы Особая оперативная группа НКВД, возможно, именно потому, что не была она связана с Подпольным обкомом партии и не подчинялась Петровскому.

Мы уже рассказывали вам о том, как ранним утром 19 июля 1941 года в нашем городе появился высокий молодой человек по имени Владимир Молодцов. Хотя в том новеньком паспорте, который он предъявил бойцу истребительного батальона на выходе из здания вокзала, стояло имя – Павел Бадаев. Мы уже рассказывали вам о том, как тщательно готовился капитан Молодцов-Бадаев к выполнению предстоящей ему миссии, как внимательно подбирал людей для двух своих отрядов – разведывательно-диверсионного и боевого-партизанского, базой которого должны были стать Нерубальские катакомбы. Рассказывали о том, какую роль сыграли оба эти отряда во взрыве Дома на Маразлиевской и как отважно действовали почти четыре месяца – до февраля нового 1942 года.

А потом…

А потом совершилось еще одно предательство.

И предателями, на удивление, стали снова, как в случае Подпольного обкома партии, «пламенные коммунисты» – командиры городского и подземного отрядов, чекист Антон Федорович и горный инженер Афанасий Клименко.

В результате этого предательства был арестован Молодцов-Бадаев и около 50 подпольщиков и партизан.

И только после этой «великой победы» маршал Антонеску рискнул наконец прибыть в захваченную им «крепость Одессу» и даже нашел несколько минут, чтобы заглянуть в «Куртя-Марциалэ» и своими глазами увидеть этого страшного партизана – капитана Владимира Молодцова, который для него, впрочем, навсегда остался не капитаном и не Молодцовым, а просто каким-то Бадаевым.

Генерал Кристеску в своих рапортах и докладах всегда с особым удовольствием подчеркивал, что засевшие в одесских катакомбах «вооруженные до зубов партизаны – все, поголовно, евреи».

Это, скажем так, было несколько преувеличено.

Но среди партизан действительно было много евреев, хотя советские официальные органы после войны это тщательно скрывали.

Вот и в партизанском отряде Молодцова-Бадаева было несколько еврейских парней и девушек. Воевали эти ребята, по всем свидетельствам, самоотверженно, под пытками в сигуранце не дрогнули, оставшихся на свободе не выдали и на смерть пошли с гордо поднятой головой.

А вот после смерти…

А после смерти их снова предали.

После смерти их предала Родина, за которую они отдали свою жизнь.

Преднамеренно и преступно Родина вычеркнула их из памяти потомков.

И только после того, как стали доступны засекреченные многие годы документы, выплыли из забвения их светлые имена: Давид Красношей, Элик Зазовский, Харитон Либензон, Даня Семберг, Шая Фельдман, Фрида Хаит.

Встанем и помолчим…

Дикая эта история имеет еще продолжение.

Ролли слышала от отца, что вместе с евреями из партизанского отряда Молодцова-Бадаева румынский Военный Трибунал судил еще одну группу пойманных в катакомбах евреев, хотя партизанами они не были и в катакомбы попали случайно.

В конце октября 1941-го, когда десятки тысяч евреев, оставшихся в живых после бойни на Дальнике, гнали в Транснистрию, в одной из колонн, в той самой, в которой шел Янкале с мамой Фаничкой, тащились еще несколько человек: старый еврей Гирш Фурман с женой и дочерью и двое братьев Бобровских – Давид и Григорий.

Так же, как Фаня и Янкале, все они в предрассветной тьме сумели выбраться из колонны и спрятаться в придорожной канаве. Только Фаня и Янкале вернулись в залитую еврейской кровью Одессу, а Гиршу и его спутникам повезло: им пришел на помощь «первый встречный» – житель села Куяльник дядька Василий Иванов.

Были, как видно, праведники и в те проклятые дни!

Дядька Василий привел их в село и спрятал в своем погребе, откуда был лаз в катакомбы. Постепенно различными путями к ним прибились еще несколько человек, жизнь которых теперь всецело зависела от Василия, снабжавшего этих, чужих для него людей, всем необходимым. Это было, наверное, опасно и нелегко для старого и больного человека.

Но, к счастью, в один из дней на прятавшихся в катакомбах евреев наткнулись партизаны из отряда Молодцова-Бадаева и поделились с ними продовольствием. Партизаны дали евреям немного муки, ящик консервов, мешок пшена и даже одну винтовку с патронами, а евреи, со своей стороны, показали им выход из катакомб через погреб в избе Василия Иванова.

Выход был очень удобным, и партизаны пользовались им до… до самого конца. До того проклятого дня, когда предатель Федорович показал этот выход румынам.

Суд над Василием Ивановым и спасенными им евреями продолжался три дня – 7, 8 и 9 сентября 1942 года. Все эти дни они провели в «Куртя-Марциалэ», поблизости от зала суда, в той самой мужской камере на первом этаже тюремного корпуса, где сидел в эти дни и привезенный из сигуранцы полумертвый Изя.

Изя, как мог, поддерживал старика Гирша Фурмана, видел его лицо после оглашения смертного приговора и помнил его всю жизнь…

После этого окончательного, как казалось, разгрома оставшиеся в живых партизаны ушли в глубь катакомб и затаились. Румыны знали об этом, но войти в катакомбы боялись и приняли решение – уморить партизан внутри Каменного Чудовища. Взорвать, завалить камнями, забетонировать все выходы на поверхность, лишить партизан пищи, воды и воздуха.

И началось…

Говорят, что к концу 1942 года было найдено и заблокировано более 400 выходов, отравлена вода в десятках колодцев, во многих случаях под землю был впущен удушливый газ.

Партизаны оказались похороненными в катакомбах.

Не все отряды, конечно, были в одинаковом положении. Те, в которых были более опытные и более мужественные люди, сумели как-то расчистить выходы и выбраться из ловушки. Таким был, например, отряд Пригородного райкома партии во главе с Семеном Лазаревым, который вышел из катакомб и, как говорят, продолжил борьбу.

Но были и те, которые, как бы это помягче сказать, скажем – испугались, скажем – отчаялись, скажем – потеряли себя…

Такая судьба постигла оставшихся в живых партизан из подземного отряда Молодцова-Бадаева. Как в старой детской песенке-считалке, увековеченной великой Агатой Кристи, они стали просто убивать друг друга:

Десять негритят пошли купаться в море,

Десять негритят резвились на просторе,

Один из них утоп, ему купили гроб.

И вот вам результат – девять негритят.

Девять негритят…

– ну и так далее…

Ну и так далее – до последнего партизана.

Еще летом 1941-го, когда капитан госбезопасности Владимир Молодцов формировал свой отряд, к нему присоединилась группа сотрудников местного НКВД под командованием майора Всеволода Кузнецова. С первых же дней между «импульсивными» одесситами и «высокомерными» москвичами возникали «разногласия», доходившие до драк. Молодцову удавалось как-то сдерживать эти, смешные, в создавшемся положении, страсти, но после его гибели одесситы разоружили москвичей и, заключив их в дальнем припоре, стали убивать – одного за другим.

Убивать и записывать в «военный дневник»: «две пули в живот», «одна пуля в затылок», «за кражу хлеба», «за половую распущенность».

В конце концов один из москвичей по фамилии Абрамов изловчился и убил самого Кузнецова. Теперь в живых остались трое – москвич Абрамов и одесситы – Глущенко и Литвинов. Абрамов сговорился с Глущенко, и они убили Литвинова. В живых остались двое, и один из них должен был умереть.

Победителем вышел все-таки одессит – Глушенко подстерег Абрамова и пустил ему пулю в затылок.

Всю эту дикую историю рассказал оперативникам НКВД, на удивление, сам Глущенко, который сумел тогда выбраться на поверхность. Он же провел их в катакомбы, показал сохранившийся там склад оружия и передал «военный дневник», не подозревая, что и ему теперь не жить.

И правда – на выходе из катакомб Глущенко погиб.

Говорят, подорвался на мине, но скорее всего, был уничтожен – ведь он оставался единственным и очень неудобным свидетелем трагической судьбы подполья, организованного Молодцовым-Бадаевым.

Еще более шокирующей была судьба группы партизан под командованием Александра Солдатенко.

Вы помните этого командира партизанского отряда, «товарища С.», который выступал 8 октября 1941-го на радиомитинге и о судьбе которого мы обещали вам рассказать?

Солдатенко в юности работал «коногоном» в угольных шахтах Горловки, и, хотя он не был профессиональным военным, его назначили командиром одного из партизанских отрядов и оставили в Одессе, в Нерубайских катакомбах. Мы ведь уже говорили, что Одесса была буквально нашпигована различными подпольщиками и партизанами, и, видимо, не все оставленные для партизанской борьбы были пригодны к ней.

Партизаны, вошедшие в отряд Солдатенко, скорее всего, «не были пригодны» и, оставшись без продуктов питания, просто… съели друг друга.

Примечательно только, что свой каннибализм они начали с того, что съели прибившегося к ним еврея Бориса Бялика и жену его Женечку, а закончили тем, что поужинали трупами Солдатенко и его любовницы.

ИЗ ДОКЛАДА ГЛАВЫ SSI КРИСТЕСКУ

О случаях людоедства среди одесских партизан

Секретно, 18 апреля 1942 года.

Когда возник вопрос об оставлении Одессы советскими войсками, члены партизанской группы, оставшиеся под руководством Солдатенко Александра, получили задание войти в катакомбы на улице Дальницкой № 47.

Группа в катакомбах состояла из:

1. Солдатенко Александр, ныне мертвый и съеденный наполовину

2. Малицкая Елена, жена его, находится в таком же положении

3. Николенко, расстрелянный Солдатенко

4. Богушевский Михаил арестован…

И так далее…

В конце этого чудовищного списка значится супружеская пара евреев:

«11. Бялик, убитый и съеденный полностью

12. Женя, жена его, имела ту же судьбу

С момента замуровывания выходов из катакомбы и до февраля 1942, находящиеся в катакомбе не показывали знаков жизни.

Из последующих расследований установлено, что группа стояла перед двумя проблемами: отсутствие продуктов и желание некоторых выйти из катакомбы и сдаться…

Первая проблема была решена убийством Бялика и его жены, которые были разрезаны на куски, положены в бочки и засолены. Это продовольствие потреблялось в виде борща и жаркого.

Солдатенко, как руководитель, оставил для себя мозги…»

[ДАОО, Ф. 492 Послевоенный служебный перевод документа с румынского. Орфография и литературный стиль перевода сохранены.]

Когда закончилось мясо семейства Бяликов, встал вопрос, кто будет следующим?

Этот экзистенциальный вопрос заставил наконец партизан взять себя в руки.

Они расчистили заваленный выход из катакомб и выбрались на поверхность.

Но до этого все же успели убить Солдатенко и его любовницу и обглодать их.

Румынской SSI стал известен этот триллер из рассказа самих выбравшихся из катакомб партизан, которых достаточно быстро изловили и расстреляли.

В последнее время некоторые историки стали подвергать сомнению правдивость доклада Кристеску, считая, что истинная цель его – опорочить «героических советских партизан» в глазах «мировой общественности».

Позволим себе заметить, что доклад Кристеску помечен грифом «секретно» и предназначен не мировой общественности, а маршалу Антонеску.

И те, кто знает характер «Красной Собаки», понимает и то, что Кристеску никогда не стал бы лгать ему, да еще в таком интересном для него вопросе, как «людоедство»!

Такая ложь могла стоить Кристеску жизни, а он, высококвалифицированный шпион, умел уходить от опасности.

К лету 1942-го большая часть оставленных в Одессе партизан погибла, а те, которым удалось спастись, постарались накрепко забыть о том, что они были когда-то «партизанами».

Партизанское движение, фактически, прекратило свое существование – слишком шумным был «маскарад» в «Городе Антонеску», слишком весело жилось здесь, чтобы можно было думать о какой-либо «партизанской борьбе».

Да, действительно, может быть, стыдно об этом говорить, но многие, очень многие в те дни считали, что румынская власть «утвердилась в Одессе навечно», а всем нарушителям спокойствия и так называемым «партизанам» место на старом еврейском кладбище – там, где их обычно расстреливают. Это было весьма символично – расстрел на еврейском кладбище. Это как будто бы унижало партизан, низводило их до статуса «жидов».

Красное знамя

Прошел год…

И вдруг неожиданно, как гром с ясного неба, – «Сталинград»!

Как странно, оказывается, что исход войны все еще не решен?!

Оказывается, что весьма опрометчиво было так полагаться на непобедимость великой Германии и вечность румынской власти в Одессе.

Оказывается, что весьма опрометчиво было уходить с головой в эту новую такую притягательную жизнь, с ее бодегами и комиссионками, с ее борделями и наполненными добром жидовскими квартирами.

«Умные люди», а их, как известно, немало в Одессе, стали подумывать о том, что пришло время сбросить «маскарадный костюм» и стать снова «простым советским человеком».

Но не все, не все, конечно, могли так легко это выполнить.

Некоторые вынуждены будут бежать с оккупантами, другие же, вдобавок к «смене костюма», пойдут на то, чтобы… не удивляйтесь!.. создать свой «партизанский отряд».

Создать свой «партизанский отряд»?!

Разве это возможно?

Да не вопрос!

Нужно только уговорить двух-трех соседей, друзей или родственников провести организационное совещание, подписать «партизанскую клятву» и… в дамках!

А бороться-то как?? Как бороться с румынами??

Не боись! Бороться пока особенно не нужно. Нужно лишь нацарапать по-быстрому какую-нибудь листовку позабористей, обращенную, скажем, к… железнодорожникам, спрятать ее подальше и спокойно ждать, как развернутся события.

Ну вот, как-то так все это и началось.

К концу 1943-го в Одессе уже насчитывалось около 50 «партизанских отрядов». Часть из них была, конечно, виртуальной, и вся их «деятельность» закончилась на «партизанской клятве» и «листовке к железнодорожникам», а часть – вполне реальная, начавшая даже досаждать оккупантам.

По правде сказать, участие в таких «отрядах» теперь особой опасности не представляло – румынская власть уже не имела ни сил, ни желания бороться с этими новыми «партизанами». Так что «быть партизаном» стало «престижно», и некоторые, с прицелом на будущее, стали даже бравировать этим.

Между тем на общей волне возобновили свою деятельность и подпольные райкомы партии – Пригородный, Ленинский, Ильичевский. Разыскали оставшихся в живых партизан, приняли новых, наметили цели, пути…

И как по волшебству на Привозе возобновились слухи о партизанах.

Только на этот раз интонация была другая – не устрашающая – «вот вылезут из катакомбы и всех нас порубают», – а какая-то даже торжественная, предполагавшая, что «рубать» как раз будут «фрицев и мамалыжников».

И тут вдруг в ночь на 7 ноября на колокольне Успенской церкви – самом высоком здании Одессы – появилось Красное знамя.

Это был день 26-й годовщины Октябрьской революции.

И именно в этот день жители «Города Антонеску», проснувшись утром, увидели вдруг… Красное знамя.

Удивительно, но создается впечатление, что это развевающееся над городом знамя видели все, от мала до велика.

Его видел губернатор Транснистрии Алексяну и чуть не задохнулся от ярости.

Видел примарь, и начальник полиции, и глава сигуранцы, и каждый из них тотчас же стал высчитывать меру ущерба своей «карьере».

Видели бабушки Лидия и Александра Александровны, и видела Ролли.

В этот день, в честь великого праздника, бабушки Александровны задумали сварганить постный борщ, встали пораньше и отправились за овощами, как всегда, на Канатную в магазин Оржеховского.

И Ролли взяли с собой.

«Пусть ребенок подышит воздухом», – сказали Тасе.

Ролли любила ходить с бабушками в магазин Оржеховского – Тося, жена хозяина, скучавшая по своим внукам, всегда дарила ей шоколадку.

И теперь она гордо вышагивала по Канатной, держась правой рукой за большую пухлую руку бабушки Александры Александровны, а левой – за ручку бабушки Лидии, которая тоже почему-то Александровна.

Тройка гнедых – маленькая коренная и две престарелые пристяжные – двигалась медленно – знаете, годы все-таки!

И вдруг бабушка Лидия Александровна неожиданно остановилась и замяукала, запищала: «Шюра, Шюра! – так она называла сестру, – Шюра, глянь, посмотри, нет не туда, сюда, сюда, вверьх, и ты, Валичка, тоже, подними головку, там, там, флажок, нет, флаг, знамя, конечно, знамя, красное знамя! Красное зна…»

Она бы, наверное, еще долго пищала, если бы бабушка Александра Александровна не зашипела на нее: «Лида-а! Уймись! Тебе что, в сигуранцу захотелось? С ребенком? С этим ребенком?»

Бабушка Александра Александровна в своем шипении так подчеркнула слова: «С этим ребенком!», что каждый, слышавший ее человек, сразу бы понял…

Понял, что знала она, давно знала, может быть, даже с самого начала, кто на самом-то деле эта девочка, которая стала для них любимой внучкой.

«Разобравшись» с сестрой, бабушка Александра Александровна занялась ребенком: «Валечка! – нежно пропела она. – Не смотри туда, детка. Нет там ничего интересного. Ну знамя, флаг, в общем флажок какой-то, красненький. У нас, знаешь, сколько таких флажков есть? Целая коробка. Мы их на елку вешаем на Рождество. На веревочке. Вот вернемся домой, и я тебе покажу».

И снова грозно сестре: «Ли-да, шире шаг. Мы торопимся».

И они действительно заторопились.

Медленно, медленно, шаркая стоптанными туфельками и еле волоча ноги, поплыли по Канатной за овощами для постного борща.

И только в голубых, молодых не по возрасту глазах бабушки Лидии Александровны все еще прыгали веселые золотые искорки.

Красное знамя развевалось над нашим городом до 10 часов утра.

Румыны просто боялись снять его, боялись, что церковь заминирована.

Красное знамя над оккупированной Одессой!

Картина маслом!

И, можно сказать, что с этого дня в городе началась новая волна партизанского движения. Возникла она на самом деле спонтанно, и все же много для этого сделала Москва.

Посланцы Москвы

Это просто невероятно, но в Одессу стали прибывать… «посланцы Москвы».

За тысячи километров, через все фронты, в самую глубь оккупированной территории!?

Об этом еще и сегодня не пишут историки, да и в рассекреченных документах лишь кое-где можно встретить намек, но, на наш взгляд, их было не менее десятка. Причем, в большинстве своем, они были этническими немцами, которым, видимо, легче было обвести вокруг пальца румынскую власть.

Одним из таких «новоприбывших» был майор госбезопасности Николай Гефт, о котором мы, кажется, уже упоминали.

Одессит по рождению, он, как этнический немец, был в начале войны выслан вместе с семьей в Караганду, а тут вдруг объявился в Одессе, с соответствующими документами, с деньгами и с обычной «судоплатовской» легендой, которая на этот раз удивительно напоминала его собственную жизнь.

Жена его и двое детей при этом оставались в Караганде и так же, как дочь Эммы Дуккарт, известной нам по николаевскому подполью, служили гарантией его «верности Родине».

Прибыв неведомо как в Одессу, 35-летний подпольщик устроился на Пересыпи в доме своих родителей – Веры и Артура Гефтов, нашел старых друзей и, будучи по специальности инженером-судостроителем, выпускником Одесского водного института, начал работать в странной организации, носящей название: «Стройнадзор». Под контролем этой организации… совершенно случайно!.. был судоремонтный завод «Марти», занимавшийся в эти дни… совершенно случайно!.. ремонтом немецких военных кораблей.

Гефт, естественно, окопался на заводе «Марти», создал там подпольную группу и точно так же, как ранее резидент Внешней разведки НКВД Виктор Лягин, взрывал эти самые отремонтированные корабли с помощью мин замедленного действия, закамуфлированных под брикеты угля.

Группа Гефта действовала до самого конца, до освобождения Одессы. Правда сам он, буквально за несколько дней до этой счастливой минуты, получил новое правительственное задание и, выполняя его, погиб.

Погиб далеко от родного города, где-то на территории Польши.

Майор госбезопасности Гефт по званию своему и по опыту был тогда, в 1943-м, самой значимой фигурой в партизанском движении Одессы. Он мог бы легко возглавить это движение, направить его в нужное русло и очень много «проблем» создать оккупантам.

Но, видимо, вследствие своей национальной принадлежности да и вследствие исключительной важности его миссии на заводе «Марти» он не только не мог возглавить это движение, но даже не мог быть с ним связан. Скорее наоборот – он был напрочь отрезан от всяческих «партизан», реальных и виртуальных, могущих привести его к провалу. Он был так законспирирован, что даже некоторые члены его собственной группы на заводе «Марти», получая приказы на взрыв кораблей, не догадывались, от кого они исходят.

Для руководства партизанским движением Одессы в начале 1944-го Москва направила совершенно другого человека – тоже, кстати, майора госбезопасности, Василия Авдеева, известного по кличкам «Дед Максим», «Донской» и «Черноморский».

Член компартии с 1917-го, Авдеев воевал в гражданскую, создавал колхозы, боролся с троцкистами, пока и сам вдруг не стал «участником правотроцкистской террористической организации». И быть бы ему покойником, если бы, по счастью, 22 июня 1941-го не началась война.

Но… война началась, и «троцкиста» Авдеева быстренько освободили и отправили на фронт. А там уже покатилось: окружение, плен, побег и партизанщина – сначала где-то в районе Ростова, затем на Донбасе, а теперь вот – Одесса.

В ночь на 16 января 1944-го Авдеев-Черноморский во главе парашютно-десантной группы 3-го Украинского фронта высадился неподалеку от Одессы, в районе станции Затишье. Целью его было объединить всех действующих в Одессе партизан в единый мощный кулак с тем, чтобы во время боев за освобождение города предотвратить по возможности его разрушение и, естественно, оказать поддержку наступающим советским войскам.

Вначале все шло по плану: Авдеев пробрался в город, установил связь с подпольными райкомами и, как и было задумано, объединил все разрозненные отряды и группы в один мощный кулак под названием: «Партизанский отряд имени Сталина».

Но, к несчастью, уже через несколько дней после этого торжественного объединения, был арестован глава Ильичевского подпольного райкома – Дмитрий Овчаренко и…

Неужели еще одно предательство?

Еще одно предательство в этом мерзком ряду предательств?

Стыдно сказать, но – да!

Овчаренко выдал Авдеева.

2 марта 1944 года всего через месяц после прибытия в Одессу Авдеева арестовали.

Шуму эта история наделала немало, и, наверное, не случайно подполковник Былку из «Куртя-Марциалэ» в последнем своем разговоре с Изей посоветовал ему «связаться с партизанами».

Слухи ходили разные, и очень трудно понять, где во всем этом правда.

Но, во всяком случае, можно с уверенностью сказать, что задержали посланца Москвы на улице и что во время задержания он, не желая сдаваться живым, пытался застрелиться. Его поместили в больницу и даже как будто бы сделали операцию, но он, оклемавшись немного, все же покончил с собой – разбил себе голову о спинку больничной кровати.

После гибели Авдеева весь партизанский отряд имени Сталина оказался в опасности и большая часть партизан ушла в катакомбы.

Сказка о Подземном Царстве и Волшебном Колодце

Кривая Балка, конец марта 1944 г.

Маленький партизанский отряд, фактически группа, главой которой был агроном Михаил Иудович Барданов, после мероприятий, проведенных Авдеевым-Черноморским, стала частью отряда имени Сталина и теперь по приказу нового его командира Кирилла Тимофеева тоже ушла в катакомбы.

Катакомбы Кривой Балки – это самая древняя и таинственная часть одесских катакомб. Они возникли задолго до рождения Одессы, поскольку и само село, носящее это имя, строилось здесь, на обрыве протекающей в Балке тощей речушки в те дни, когда наш город был еще турецкой крепостью Гаджибей.

Существует даже легенда, по которой наш дон Хосе де Рибас перед штурмом турецкой крепости, 14 сентября 1789 года, ночевал именно здесь, в Кривой Балке, и что для этого у него было по крайней мере две веские причины.

Удивительно вкусный… пальчики оближешь!.. украинский борщ, который варили местные хозяйки, и удивительная… ну, просто необыкновенная!.. красота этих самых хозяек.

Ну, что касается борща, то мы не были бы так категоричны, а вот относительно хозяек, то… дон Хосе де Рибас был известным любителем всяческих красоток…

Катакомбы Кривой Балки достигали 35-метровой глубины и имели три сообщающихся между собой яруса. Самый нижний давно был затоплен водами, видимо, той самой, протекавшей когда-то в Балке тощей речушки, а верхние – с течением лет во многих местах обвалились и стали почти непроходимыми. Считается, что общая протяженность этих катакомб составляет более 100 километров, хотя никто их, конечно, не измерял, и карты, как сказано, не существовало.

Группа Барданова расположилась на сравнительно небольшом, наиболее известном участке этих катакомб, залегавшем непосредственно под селом и имевшем два «входа-выхода».

Один из них, так называемый «дальний», представлял собой едва заметную расщелину в крутом и скалистом склоне Балки. Этот «вход-выход» был очень удобен, поскольку был связан с верхним, наиболее сохранившимся ярусом, но путь к нему по поверхности проходил по открытой и трудной для пересечения местности. Второй находился неподалеку от главного здания люпозория, возле хаты деда Зозули, но он представлял собой… колодец!

Да, да, самый обыкновенный старый колодец с самодельным воротом и помятым ведром на ржавой цепочке. Окружавший его деревянный сруб почти сгнил, но вода оставалась прозрачной и, по отзывам местных жителей, необыкновенно вкусной.

Но как и каким образом этот колодец мог быть входом в катакомбы?

О, это очень длинная история, но вы, как мы понимаем, никуда не спешите?

Когда-то, в давние времена, дед или, скорее, прадед деда Зозули, нуждавшийся в камне-ракушняке для постройки хаты, стал добывать его из-под земли и выкопал шахту.

Шахты в те дни копали глубокие, поскольку значительно легче было вытаскивать ракушняк воротом, чем тащить его, как говорится, «на своем горбу», к месту постройки хаты по длинным и узким коридорам катакомбы.

Шахта прадеда деда Зозули тоже получилась глубокой – трехъярусной, и нижний ярус ее впоследствии заполнилося водой. Ушлый прадед обнес ее жерло бревнами, пристроил ворот с ведром и стал использовать как колодец.

С тех пор прошло сто лет, но этот колодец в селе продолжали называть: «шахта деда Зозули». Только мало кто знал, что в полуметре от зеркала его прозрачной и необыкновенно вкусной воды в стене старой шахты сохранилась большая дыра, ведущая на второй, незатопленный ярус катакомбы.

Днем возле колодца обычно бывало шумно – бабы с ведрами на коромыслах, детишки, больные из люпозория и… немцы. Да, немцы тоже, то есть немецкие солдаты, расквартированные в селе, тоже пользовались этим колодцем.

Вечером шум стихает – мало кому придет в голову таскать из колодца воду по ночам – и, если ночь особенно темная, нет луны и небо затянуто тучами, можно спуститься в колодец и таким необычным образом добраться до входа в катакомбы.

Расщелиной в склоне Балки пользовалась боевая группа отряда, вынужденная почти каждую ночь по своим «партизанским делам» выбираться на поверхность. Но для гражданского населения, состоящего в основном из жен и матерей партизан, расщелина не подходила. Трудно было незаметно вывести женщин из села, трудно было заставить их топать в ночной темноте по скользкому и заваленному валунами днищу Балки.

Так что гражданское население спускали в катакомбу через колодец.

К нему было значительно легче подвести людей, но спуск был гораздо сложнее и опаснее.

Ролли тоже должна была попасть в катакомбу через колодец.

С того самого дня, когда на повозке с больными волчанкой им удалось выбраться из Одессы и добраться до Кривой Балки, они продолжали жить в хате Барданова.

Дни проходили за днями, а в катакомбу их не спускали.

Самого Барданова они тоже не видели и общаться могли только с его женой – теткой Галиной, которая относилась к ним ласково и угощала тем самым знаменитым борщом, которым, по слухам, так наслаждался де Рибас, но на все вопросы о спуске отвечала: «Да не волнуйтесь вы так, усе будет хорошо. Спустят вас, спустят. Вот крест вам, спустят! Куды ж они денутся? Завтра или, мабуть, послезавтра. Ночи-то теперь темные».

Но приходило «завтра», а потом и «послезавтра», а их не спускали, хотя ночи действительно были темные. Луна в эти дни убывала, и маленький бледно-желтый ее огрызок уже почти не давал света. Небо было затянуто грозовыми лиловыми тучами, и звезд тоже не было видно, а они все ждали и ждали.

Ждали, конечно, ждали…

Но в то же время боялись…

Прежде всего боялись за Ролли.

Удивительно, но они совершенно не думали о трудностях пребывания ребенка под землей, в замкнутом душном пространстве, может быть, просто потому, что мало что знали о Каменном Чудовище и о его страшных, скажем так, особенностях. Все их страхи касались спуска.

Ну, посудите сами – как можно спустить семилетнюю девочку ночью в черное жерло колодца?

Спустить так, чтобы она не испугалась, не заплакала, не закричала, не привлекла внимания… немцев?

Дети вообще, как известно, боятся темноты, боятся войти в темную комнату своего знакомого до мелочей дома, боятся спать в темноте, считая, что под их собственной детской кроваткой прячутся «злые волки».

А тут? А тут чужое, действительно страшное место, темная ночь, черное жерло колодца и… «волки», настоящие кровожадные немецкие волки, вокруг…

Как тут не испугаться, не заплакать, не закричать, не привлечь внимания этих немецких волков?

Ролли была обычным ребенком, и, несмотря на все, что пришлось пережить ей за годы оккупации, она боялась темноты и наверняка могла испугаться черного жерла колодца.

Что можно сделать, чтобы девочка не испугалась?

Изя долго думал над этим вопросом и решил…

Решил рассказать ей «сказку».

Одну из тех бесконечных сказок, которыми он ограждал от страшной действительности свою маленькую дочь и, наверное, самого себя.

Сказка шла с ними рядом все эти годы, все эти дни и часто бессонные ночи, когда им казалось, что смерть уже распростерла над ними свои крыла: в пылающей школе за Новым Базаром, в Тюремном замке, на темных кухонных антресолях в висящей над пропастью квартиры на Софиевской, в камере «Куртя-Марциалэ»…

Обычно, как вы, наверное, помните, это были сказки, построенные на сюжетах Дюма, Вальтер Скотта и Джека Лондона, но иногда туда неожиданно попадали герои Ильфа и Петрова или, что совсем уже невероятно, сюжеты Бальзака, Гюго, Мопассана.

Но сегодняшняя сказка как раз была настоящей, сказочной, и называлась она: «Сказка о Подземном Царстве и Волшебном Колодце».

Эту сказку Изя выдумал сам, но для большей убедительности призвал на помощь старых своих друзей – Андерсена, Кэрролла, Алексея Толстого.

Сказка – это всегда Чудо.

И для того чтобы Чудо свершилось, все сказочные герои – и солдат у Андерсена, и Алиса у Кэрролла, и деревянный шалун Буратино у Алексея Толстого – отправляются в «другой мир» – сказочный, волшебный, не похожий на тот, в котором мы живем.

В этом «другом мире» в принципе все возможно. Там обитают всегда какие-то необыкновенные существа – собаки с глазами, как чайные блюдца, говорящие шахматные короли и королевы, крошечные гномы, или, наоборот, огромные великаны. Там существуют «Добро» и «Зло», которые сражаются друг с другом, но побеждает, естественно, всегда «Добро», и все кончается общим веселым пиром, на котором присутствует и рассказчик: «И я там был, мед-пиво пил…»

Но путь в этот «другой мир» всегда труден и необычен.

Герой попадает туда, спускаясь в дупло старого засохшего дерева, падая в бездонную пропасть, протискиваясь сквозь каминное зеркало или залезая в потухший очаг.

Изя особенно сконцентрировался на сказке «Огниво», поскольку ему казалось, что приключения ее героя – возвращавшегося с войны солдата – поразительно напоминают то, что его девочке предстояло пережить. А вот Ролли понравились сказки Кэрролла, видимо, потому, что Алисе в них было семь лет – ровно столько же, сколько ей самой.

В данном случае «воротами» в Подземное Царство должен был стать Волшебный Колодец.

Старые деревянные колодцы издавна пользовались дурной славой.

Сказки о них всегда были связаны с какой-то мертвечиной и часто так страшны и зловещи, что и повторять их не хочется.

Нет, в сказке, придуманной Изей, по определению не должно было быть ничего страшного – страхов дочке его достаточно было и в жизни. Эта сказка должна была, наоборот, успокоить девочку, убедить ее в том, что в спуске темной ночью в черное жерло колодца нет ни только ничего страшного, но и… смешно сказать!.. ничего странного и необычного?!

Сказка должна была помочь Ролли пережить то, действительно страшное, что ей предстояло.

Забегая вперед, скажем только, что сказка выполнила свою роль.

Все в этой сказке было так, как обычно бывает в самых сказочных сказках, все развивалось по вечным сказочным «законам».

Было «Добро» и было, конечно, «Зло».

Добрые смелые великаны-партизаны насмерть сражались со злыми и кровожадными немцами-гестаповцами и, естественно, побеждали.

Так что финал этой сказки тоже был, как положено – сказочно счастливым.

Только…

Только действие обычной сказки происходит всегда где-то в неведомых краях, в «тридевятом царстве и в тридесятом государстве», и все, что происходит там, «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой», а сказочные герои «живут долго и счастливо и умирают в один день»…

А «сказка», придуманная Изей, происходила «здесь и сейчас», и героиней в ней должна была стать сама Ролли.

И только Богу было известно, чем эта «сказка» закончится…

Но Ролли слушала отца с упоением. Она с головой ушла в этот сказочный мир и чувствовала себя в нем тепло и уютно – это был ее мир, населенный знакомыми и любимыми ею героями.

Это может показаться странным, но Изя тоже в конце концов так увлекся придуманной им самим сказкой, что почти и сам поверил в существование Подземного Царства и Волшебного Колодца.

Почти поверил в то, что ему и его девочке предстоит удивительное невероятное «приключение», и только сердился на Тасю, которая всем своим видом выказывала презрение к «этим дурацким сказкам» и называла их «эскапизмом».

Но они, как всегда, мало внимания обращали на «мудреные» слова Таси, которая, по их мнению, ничего не понимала в «приключениях», и оба с волненьем ждали того дня, вернее той ночи, когда их спустят в Подземное Царство через Волшебный Колодец.

И вот наконец где-то 24-го или 25-го марта 1944 года поздним вечером за ними пришел партизан и, ничего толком не объяснив, повел куда-то.

Сначала Тасю, а потом и Ролли с отцом.

Ролли помнит, как они шли по узкой тропинке и слева от них росли какие-то черные мокрые палки. Скорее всего, это была не скошенная осенью полусгнившая стерня кукурузы.

Ночь была темная безлунная, небо затянуто тучами.

Время было позднее, но Ролли совсем не хотелось спать. Взволнованная обещанным ей «приключением», она с готовностью топала ему навстречу по скользкой этой тропинке, вдыхая запах сгнившей стерни, омытой прошедшим недавно дождем. Этот болотный запах напомнил ей давно забытое маленькое, заросшее тростником озерцо, зеленевшее среди рыжих сопок города Кокчетава, куда она, прячась от Таси, бегала с косоглазым казашонком Сабуром и где на заходе солнца квакали огромные пупырчатые лягушки.

«Папа, а почему они здесь не квакают?» — вдруг спросила она отца.

Голос ее в тишине прозвучал неожиданно громко, и Изя взмолился: «Молчи, детка, молчи…» — не понимая, какого черта его неугомонная дочь вдруг вспомнила о лягушках, и опасаясь, что ей вдруг захочется продолжить этот «научный диспут».

Но в это время тропинка кончилась, и они буквально уперлись в какое-то строение, нечто вроде дощатого сарая. Заскрипела ветхая дверь, и провожатый бесцеремонно втолкнул их внутрь. Как оказалось, там в темноте, тесно прижавшись друг к другу, стояло множество людей. Дверь снова заскрипела и закрылась, притиснув Ролли к кому-то, стоящему у самой двери. Этот кто-то сразу же протянул руки и обнял Ролли, но она не испугалась, потому что сразу же догадалась, что обнявшие ее руки принадлежали Тасе.

Так они, прижавшись друг к другу, простояли еще некоторое время, пока эта скрипучая дверь не приоткрылась, и кто-то не потянул Ролли за руку. Тася выпустила ее из своих объятий, и она, очутившись среди кукурузной стерни, сразу почувствовала на своем плече руку отца.

Они снова пошли куда-то, пробираясь на этот раз прямиком через поле больно бьющих по лицам мокрых гнилых стеблей, но вдруг кукуруза отступила, стало как-то светлее, и Ролли увидела прямо перед собой на поляне… колодец!

Увидела и сразу поняла – это «он»!

Тот самый Волшебный Колодец, о котором рассказывал ей папа.

Ну, наконец, наконец!

Вот он, тот самый, Волшебный Колодец, через который они будут сейчас, сию же минуту спускаться в Подземное Царство.

У колодца их ожидали еще два партизана. Втроем они быстро, почти без слов, «усадили» Изю на «орчик», к которому был привязан тянувшийся от ворота толщенный канат.

«Орчиком» в этих краях называют часть конской упряжи – деревянную палку с железным кольцом посредине. Конская упряжь обычно хорошо отшлифована и очень прочна, что и дало партизанам возможность использовать «орчик» для спуска людей в колодец. Видимо, этот «орчик» по ночам привязывали к вороту колодца, вместо обычного ведра на ржавой цепочке.

Сидя каким-то образом на «орчике», Изя перекинул ногу через деревянный сруб колодца и стал на существующую там узкую каменную приступку. Партизаны передали ему Ролли и он пристроил ее между собой и канатом.

Все это делалось чрезвычайно быстро и в полном молчании.

Партизаны хотели привязать Изю к канату. Но он замахал руками.

Сказал: «Все в порядке. Спускайте!»

Казалось, он был абсолютно спокоен, и это его ледяное спокойствие передавалось Ролли, которая в ожидании торжественного въезда в Подземное Царство через Волшебный Колодец совсем не испытывала страха.

Партизаны, напротив, были напряжены и, кажется, даже испуганы.

«Мы рискуем жизнью, – сказал один. – Здесь в каждой хате немцы».

«Если ребенок закричит, – сказал второй, – мы бросим вас в воду».

«Ребенок не закричит, – ответил им Изя. – Да спускайте же наконец, спускайте!».

И с этими словами он крепко прижал к себе Ролли и, оттолкнувшись от стенки колодца сразу двумя ногами, прыгнул в пустоту.

От этого резкого прыжка их сильно тряхнуло, но уже через мгновенье они повисли над черным жерлом колодца и стали раскачиваться.

«Спускайте! Спускайте!» — кричал замешкавшимся партизанам Изя. Это было, конечно, против правил, и партизаны вполне, как обещали, могли бросить их в воду и скрыться.

Но не бросили, а стали крутить ворот, и спуск начался.

Спускались они медленно, рывками. Канат продолжал раскачиваться, и их бросало из стороны в сторону, больно стукая о выступавшие острия камней.

В конце концов Изя каким-то образом изловчился и прижался к стенке шахты плечом. Теперь их качало значительно меньше – они как бы скользили по стенке, раздирая в клочья надетый на Изю ватник и превращая в кровавое месиво его плечо и верхнюю часть руки.

Они уже стали различать отблеск света из входа в катакомбу, когда вдруг раздался странный звук – как будто бы что-то тяжелое плюхнулось в воду. Как оказалось, это была калоша – она, зацепившись за камень, соскользнула с валенка, в который, несмотря на весеннюю слякоть, была обута Ролли.

Девочка очень разволновалась и потребовала от отца «немедленно остановиться и выловить из воды калошу». Дело могло обернуться трагедией. Это был как раз тот случай, которого так страшились партизаны.

Но Изя умел успокаивать дочку.

«Бог с ней, с калошей, – сказал. – Смотри, мы уже приехали в Подземное Царство».

Это было правда. Они действительно висели теперь почти на одном уровне с огромной дырой, откуда лился на них яркий, как им показалось, свет и видна была внутренность пещеры, в которой двигались какие-то тени, подпиравшие головами потолок и казавшиеся великанами.

«Великаны! Великаны!» — радостно закричала Ролли.

«Я же тебе говорил!» – также радостно ответил ей Изя.

Но беда была в том, что они почему-то не задержались у этой дыры, а продолжали спускаться. Вода была уже совсем близко и у Изи даже мелькнула мысль, что партизаны не знают, когда им следует перестать крутить ворот, и вполне возможно, что вскоре они очутятся в воде.

Но в эту минуту прямо на них из дыры выползла длинная железная змея багра и хищное зубастое ее острие стало делать попытки захватить канат. Это, видимо, было непросто, потому что они продолжали спускаться и одновременно с этим еще и раскачиваться.

Теперь счет уже шел на секунды.

Багор то приближался к канату, то удалялся от него, проносясь над самыми их головами, и одно неудачное его движение или качок каната мог стоить им жизни.

«Осторожно, ребенок!» – крикнул Изя.

Но тут багор зацепил канат, и они медленно поплыли внутрь катакомбы.

Так на «орчике» они и въехали в Подземное Царство.

Великаны как будто бы были обрадованы не менее их и, помогая Изе освободиться от сидящей у него на руках Ролли, весело приветствовали его: «Добро пожаловать, товарищ инженер!»

Изе, наверное, все-таки нелегко дался этот невероятный спуск с ребенком в наполненный водой колодец – не таким уж он был «героем». И теперь, оказавшись, как казалось ему, в безопасности и услышав эти давно забытые слова: «товарищ инженер», он просто потерял дар речи.

За него ответила Ролли.

Неожиданно громко и радостно она прокричала: «Здравствуйте, дяденьки великаны-партизаны!»

Теперь онемели партизаны.

Несколько секунд длилось молчание, а затем раздался хохот.

А главный великан-партизан, как сразу, наверное, по усам, определила его Ролли, сказал сквозь слезы: «Ну и ну! Где это вы, товарищ инженер, откопали такое чудище?»

А потом они шли друг за другом по узкому подземному коридору.

Впереди с фонарем «летучая мышь» главный великан-партизан, следом за ним Ролли в своих огромных не по ноге валенках, на одном из которых все еще красовалась калоша, а за ней уже – Изя, ударявшийся с непривычки то за выступы стен, то за нависавший над их головами потолок. Замыкал это шествие еще один партизан с фонарем.

Коридор значительно сузился и стал уходить сначала куда-то вверх, а потом еще резче вниз. С потолка и со стен сыпался мелкий липкий песок. Было душно, фонарь идущего впереди партизана как-то поблек и едва освещал надвигавшиеся на них со всех сторон желтые каменные глыбы.

Партизан шел быстро, и Ролли едва поспевала за ним.

Она совсем выбилась из сил и уже собиралась плакать, как вдруг неожиданно коридор каким-то образом кончился и они оказались в пещере.

Пещера называлась «припор».

Припор был достаточно высок и казался просторным – к желтым щербатым его стенам прилепились четыре каменных лежака, а посредине возвышался каменный стол, вокруг которого были разбросаны отдельные блоки ракушняка – табуретки. Под самым потолком, в маленькой выщербленной в стене нише, горела коптилка, но жалкий ее огонек не мог рассеять царящую здесь тьму.

Главный партизан указал Изе на ближайший ко входу лежак, покрытый старым овчинным кожухом, и неожиданно весело сказал: «Заселяйтесь!»

Это прозвучало так странно, так неуместно в этих стенах и в этих обстоятельствах, что Изя не смог скрыть удивленного взгляда.

Уловив этот взгляд, партизан усмехнулся и продолжал уже более деловито: «Вы здесь первые. Через час-полтора будет еще один спуск, и тогда прибудет ваша жена. Жрачку получите завтра. А пока очень прошу из припора не выходить и… за девчонкой следите, а то она у вас больно шустрая».

Он прощально махнул рукой и направился к выходу, но вдруг, видимо, что-то вспомнив, обернулся и сказал: «Коптилку сегодня можете не тушить. Да вот еще – уборная за стеной, в соседнем припоре. И будьте осторожны – там можно поскользнуться».

Главный партизан ушел.

А Изя и Ролли остались в этом темном пустом и почему-то холодном каменном «припоре», и Изя, подсаживая Ролли на лежак, как-то излишне весело сказал: «Ну, я думаю, что лучше всего для нас сейчас – это отправиться спать. А ты, как думаешь?».

Ролли на самом деле не думала ничего. Она, наверное, слишком устала и была слишком потрясена всем пережитым и увиденным, чтобы о чем-нибудь думать. И как только ее щека коснулась мохнатой внутренности старого вонючего кожуха, она провалилась в сон.

Изя присел на лежак рядом с ней и стал ждать Тасю.

От Ролли: Волшебный Колодец

Кривая Балка, в ночь с 24 на 25 марта 1944 г. Около 890 дней и ночей под страхом смерти

Ух, как все это интересно!

И папа мне все-все про это рассказал.

По секрету. Так, чтобы Тася не слышала.

Оказывается, мы не просто ехали «исчезать» на подводе со страшными больными этой нестрашной волчанкой.

Мы ехали «исчезать» под землю!

Мы ехали «исчезать» в Подземное Царство.

Там все сделано из камня, желтого, как золото, а может быть, даже из настоящего золота – папа пока еще это точно не знает.

Но знает, что там нет ни окошек, ни дверей и что темно там, как ночью.

И живут там добрые великаны, которые называются «партизаны».

А правит ими Царь – главный великан-партизан. Он, конечно, не похож на моего знакомого – славного царя Салтана. У него нет золотой короны на голове и нет рыжей бороды, как на картинке в моей книжке. Но зато у него есть ружье, и он будет нас охранять.

Поэтому мы туда в это Подземное Царство и «исчезаем».

Он очень хороший и добрый, этот главный великан-партизан, только строгий, как бабушка Александра Александровна. Все великаны его слушаются, и мы тоже должны слушаться – не баловаться и не шуметь.

Особенно не шуметь – он этого не любит.

И если мы будем хорошо себя вести, то завтра или, может быть, послезавтра, нам разрешат спуститься в Подземное Царство и мы сможем сами увидеть всех великанов и главного великана-партизана с ружьем.

Но послезавтра все как-то не наступало, и папа пока рассказывал мне, как мы будем в это Подземное Царство залезать.

Как оказалось, мы должны залезать в него… через колодец с водой!?

Я сначала удивилась и даже испугалась.

Как это мы будем залезать в колодец с водой?

Но потом подумала и вспомнила, и папа мне тоже напомнил.

«Помнишь, – сказал он, – мы с тобой до войны читали в твоих книжках, как все наши друзья и знакомые входили в разные волшебные царства?»

Ну, конечно же папа всегда говорит мне правду – мы читали, читали в книжках, что в волшебных царствах нет дверей и все залезают туда как-то по-другому.

Вот один солдат, который шел с войны… раз-два… раз-два… залезал через дупло в старом дереве, девочка Алиса падала в какую-то яму и пролезала сквозь зеркало, а Буратино со своим длинным носом залез в очаг и открыл там дверцу золотым ключиком.

Но я думаю, что спуститься в Подземное Царство через колодец – это еще интереснее. Особенно, если это Волшебный Колодец!

А наш колодец уж точно волшебный – он очень старый и даже черный, и папа говорит, что нам очень повезло, что здесь неподалеку есть этот колодец, как раз такой, как нам нужно.

Ой, как я уже хочу начинать спускаться!

Но вот наконец наступило послезавтра, и нас привели к Волшебному Колодцу. Жаль только, что я плохо его рассмотрела, потому что было темно и дяденьки-партизаны спешили домой ужинать.

Папа сел своей попкой на палку с веревкой, а дяденька-партизан, один из этих, которые спешили, посадил меня к нему на колени и хотел привязать, но папа не позволил. И правильно сделал – я не люблю привязываться.

Дяденька-партизан рассердился и говорит: «Мы рискуу-ем-мм… Если ребенок закричит, мы вас бро-ссим-мм…»

А папа ему отвечает: «Ребенок не закричит!»

И правда, зачем это я буду кричать?

Я же знаю, что главный великан-партизан этого не любит!

Тогда дяденька-партизан перегнулся через стенку колодца и сам как закричит, тихо-тихо, в самую глубину: «Май-на!»

Колодец ответил ему: «Май-на-аа! Нна-наа!», и мы стали спускаться.

Спускались мы медленно: немножко вниз и остановка, вниз и остановка.

Мы с папой молчали – я же вам уже говорила, что главный великан-партизан не любит, чтобы его гости разговаривали, и вообще тут, в колодце, очень тихо, только, кажется наш канат немного визжит: «Взы-ы… Взы-ы…»

А иногда еще что-то булькает: «Буль… Буль…»

Это, кажется, камешки отрываются от стенок и падают вниз в воду.

И я подумала: интересно, что мы будем делать, если тот дяденька-партизан, который грозился, и вправду нас бросит и мы тоже упадем?

Мне на самом деле не очень хотелось падать в эту воду, особенно потому, что она чем-то сильно пахла или, может быть, даже воняла, хотя Тася говорит, что мне «лучше не пользоваться этим словом», а то все подумают, что я невоспитанная.

Так мы спускались и спускались, а потом вдруг что-то ка-ак грохнет: «Плюх-хх!» Ой, это, кажется, моя калоша!

Она еще раньше спадала с валенка.

А теперь совсем спала и, наверное, утонула…

Я подумала, что папа рассердится, что я потеряла калошу, и закричала: «Папа! Калоша! Калоша спала! Нужно остановиться!»

Но папа не рассердился.

Он наклонился ко мне к самому уху и говорит: «Бог с ней, с калошей. Мы, кажется, уже приехали…»

И тут вдруг в нашем колодце стало светло, как днем, и я увидела возле самых папиных ног эту зеленую воду, которая пахла и даже воняла, и прямо над ней огромную дырку в стене, а в ней…

Ой, в дырке прыгали великаны!

Настоящие великаны! Большие – до самого потолка!

Я таких никогда в жизни не видела.

Великаны зацепили наш канат каким-то крючком и втянули нас в дырку.

И все они стали здороваться с папой и помогать ему отцепиться от каната и слезть с палки. Главный великан-партизан тоже был тут – я сразу его узнала, хотя он был без короны и даже без ружья, но он на меня никакого внимания не обратил.

И другие великаны тоже не обращали на меня внимания и не спрашивали, как меня зовут и зачем это я к ним в Подземное Царство спустилась через Волшебный Колодец.

Это было очень некрасиво с их стороны, и никто так в сказках не поступает.

Вот, например, гномы.

Вы знаете, что они сказали, когда увидели Белоснежку?

Они сразу спросили ее: «Девочка, как тебя зовут и как ты попала в наш домик?»

Очень обидно мне стало, и я решила сама с ними поздороваться.

Вышла на средину и закричала громко-громко изо всех сил: «Здравствуйте дяденьки великаны-партизаны!»

Закричала и испугалась. Думала, вот главный великан рассердится и велит нам с папой залезать обратно в колодец и подниматься наверх. Но он почему-то не рассердился, а рассмеялся и сказал, что я «Чудище».

Это не обидно. Это вроде, как: «Чудо-юдо, рыба кит».

А потом мы все пошли смотреть Подземное Царство.

Я, конечно, шла впереди всех, сразу же за главным великаном, который нес большущий фонарь. А за мной уже шел папа и другие великаны.

Только, скажу вам по секрету, идти мне было немножко трудно, особенно, когда нужно было лезть вверх на горку или скатываться с нее вниз на попке.

Но в конце концов мы пришли в нашу новую комнату.

Там, конечно, было много интересного, но я не смогла все это рассмотреть, потому что, кажется, заснула.

Мне снился Волшебный Колодец, и Подземное Царство, и великаны, и… война. Великаны сражались с немцами…

Событие тринадцатое: Красные «у ствола»!

Кривая Балка, апрель 1944 г. Более 900 дней и ночей под страхом смерти

Ну, вот и пришел, и нагрянул этот победный апрель 1944-го.

Катится по голубому небу едва проснувшееся после зимней спячки солнце, легко касаясь своими ласковыми лучами всего сущего на земле.

Тают под этими лучами хрустальные сосульки, оплывают большими звенящими в прозрачном воздухе каплями: «Дзинь… Дзинь… Дзинь…»

И как будто бы в унисон с этой апрельской капелью, Время отстукивает свое жестокое стаккато: «893 дня и ночи под страхом смерти… 894 дня и ночи под страхом… 895 дней и ночей… 896…»

Дни и ночи спешат, торопятся, едва не обгоняя друг друга, словно хотят поскорей завершить эту безумную мистерию смерти, словно и им уж невмоготу, кровью наполнены до краев…

А в каменном лабиринте катакомб не слышно звенящей апрельской капели.

Здесь есть своя, никогда не прекращающаяся, вечная капель – пористый «ракушняк» впитывает влагу подземных вод и, пропустив ее через себя, исходит слезами, словно оплакивает свою горькую, лишенную света и солнца судьбину: «Ка-п-п… Ка-п-п… Ка-п-п…»

Время здесь не спешит, не торопится, дни и ночи не спорят между собой и не тужатся обогнать друг друга. Да и нет здесь никаких дней и ночей, а есть просто одна непроглядная «ночь».

Эта «ночь» совсем не похожа на наши земные ночи – нет в ней того волшебного мерцающего сияния, которое даже в самое темное безлунье как будто пронизывает мрак.

И ночь эта длится-длится-длится, и кажется, что нет ей да никогда и не будет конца. И кажется, что ночь эта вне времени и вне пространства, в другом как будто бы параллельном мире, никак не связанном с обычным человеческим на поверхности земли.

А там, на поверхности земли, между тем происходят огромные, можно сказать, исторические события.

Там, на поверхности земли, уже грохочет Одесская операция.

Войска 3-го Украинского фронта, увязая в жидкой апрельской грязи и леденея в соленой воде лиманов, гонят остатки непобедимого германского вермахта к Черному морю.

Честь командовать этой операцией волею судеб выпала генералу армии Родиону Малиновскому, которому когда-нибудь благодарные одесситы воздвигнут скромный памятник в скверике на Преображенской. В том самом маленьком скверике, на скамейке которого в студеную зиму 1941-го замерзла Нора с ребенком, предпочтя такую «легкую» смерть мукам гетто на Слободке.

Но сегодня – весна, весна 1944-го, и в сводках Советского Информбюро все чаще мелькают до боли знакомые имена: Тилигульский лиман, Раздельная, Березовка…

И видимо, скоро, очень скоро там появится слово: «Одесса».

А в этом, чертовом, как его там, «припоре» катакомб так ничего и не изменилось.

И Изя снова в тюрьме, как бывало не раз за все эти годы. Но эта сегодняшняя тюрьма особенная. В ней нет, как будто бы, замков и решеток, в ней нет «гарды», а вот, поди же, сиди здесь, в этих желтых каменных стенах один с семилетним ребенком и не рыпайся.

Сколько дней он здесь?

Три, четыре, может быть, пять?

Он уже потерял счет.

Но как бы там ни было, Тасю давно должны уже были спустить.

Если она… Если она… Если она жива…

Нет-нет, не думать…

Тася жива! Жива!

С ней ничего не могло… не должно было… случиться!

Но тогда почему ее не спускают?

Ведь тогда, в ту ночь, когда их спустили в колодец, этот главный великан, как называет его Ролли, сказал, что через час-полтора будет еще один спуск.

Но спуска не было.

Не было в ту ночь. И в последующую тоже не было.

А потом Изя потерял счет.

Сколько дней он здесь? Сколько ночей?

В пустом и темном припоре, глухую тишину которого нарушает лишь звук падающих с потолка капель. И кажется, что с каждой разбившейся на каменном полу каплей все ниже спускается каменный потолок и все ближе подступают каменные глыбы стен.

Каменное Чудовище хоронит их в своем желтом чреве.

По правде сказать, кроме всех физических и моральных мук этого одиночного пребывания под землей Изя еще оказался в очень сложном с этической точки зрения положении.

По предварительному договору с Бардановым, после спуска семьи в катакомбы Ролли и Тася должны были остаться здесь, в припоре, предназначенном для женщин, а он обязан был присоединиться к боевому партизанскому отряду. Но так как Тасю не спускали, то с Ролли оставался он. И это было очень неприятно – в отряде каждый человек был на счету.

Все это вместе взятое – бездействие, страх за жену, за ребенка – настолько угнетало его, что он впервые за все эти годы с трудом мог сосредоточиться на «сказках». Ну, просто не мог придумать ничего интересного и так, по его собственным словам, «изолгался», что однажды даже «заставил» месье д’Артаньяна скакать на белом коне прямиком из Парижа в Одессу и, присоединившись к партизанам, насмерть сражаться с карликами в черной эсэсовской одежде.

Говоря о физических и моральных муках пребывания под землей, невозможно не вспомнить об известном французском спелеологе и психологе Мишеле Сифре.

Сифр однажды провел 30 дней в подземелье, в полном, как он утверждал, одиночестве, и этот свой потрясающий «опыт» подробнейшим образом описал в бестселлере «В безднах земли». Он, конечно, пишет о темноте, тишине и холоде, пишет об угнетающем ощущении полного «отсутствия жизни».

Но самое главное, он пишет… о страхе!

О диком непереносимом страхе, который пришлось ему испытать, и о глубокой многолетней депрессии, спровоцированной этим страхом.

А теперь: внимание!

Сифра спустили под землю торжественно при свете дня при большом скоплении народа, чуть ли не с музыкой. Там, под землей, для него уже была оборудована удобная десятиметровая палатка с деревянным настилом, газовым освещением и спальным мешком. Он, естественно, был обеспечен теплой одеждой, вкусной пищей и интересными книгами.

А еще… у Сифра был телефон, с помощью которого он мог сообщаться с поверхностью земли, где находилась его «команда». Эта преданная и профессиональная «команда» работала круглосуточно, почти каждый час связывалась с ним и скрупулезно записывала в особый дневник часы его сна и бодрствования, количество поглощаемой им пищи и питья и даже количество и качество экскрементов. А в случае любой неожиданности была готова эвакуировать его на поверхность.

И при всем при этом Сифр испытывал страх, а впоследствии и многолетнюю депрессию?!

Мы не будем здесь говорить о Ролли – она все же была ребенком и, вполне вероятно, мало что понимала, хотя, наверное, и на нее оказывали свое угнетающее влияние и эта непрерывная «ночь», и эти каменные стены, в которых так трудно было дышать.

Но Изя…

Подумайте об Изе!

У него ведь не было ни палатки с деревянным настилом, ни спального мешка, ни одежды, ни пищи. Мерзкая сырость просачивалась сквозь рваный ватник и тонкие стоптанные подошвы его старых ботинок, от голода сосало под ложечкой, сон не шел…

У него, представьте, не было даже… телефона.

И «команды» у него тоже не было. Вместо «команды» его на поверхности земли ждали убийцы, готовые при первом удобном случае его прикончить.

А еще у него была Ролли, которую нечем было кормить и нечем укрыть от холода, кроме старого вонючего кожуха.

У него была Ролли, которая не только не скрашивала его одиночество, а еще и усугубляла его, так же, как и усугубляла страх.

И совсем не тот, дикий страх, о котором писал Сифр, а всеобъемлющий первобытный, совершенно непереносимый страх, который испытывает любое живое существо – человек, животное, птица – за свое дитя.

Что касается Таси, то эта странная и как будто бы ничем не оправданная задержка спуска ее в катакомбу тоже вызывала страх. Проблема прежде всего заключалась в полном отсутствии информации – в дальний пустой их припор никто не заглядывал, а выйти из него Изя не мог – сам бы, скорее всего, рискнул, но не бросать же ребенка?

Так что спросить о Тасе он мог лишь того безымянного партизана, который приносил им еду. Приносил, кстати, не регулярно и непонятно в какое время суток – то ли днем, то ли ночью – и всегда почему-то спешил.

Изя, чувствуя себя виноватым, считал невозможным его задерживать и докучать ему «излишними вопросами».

Но время шло, и он, наконец решился.

«Извините, пожалуйста, – обратился он к партизану, уже прощально махнувшему рукой и спешившему к выходу. – Не знаю, как вас величать, но я хотел бы уточнить, почему не спускают мою жену?»

Партизан остановился, обернулся к Изе и, пропустив мимо ушей вопрос об имени, сказал обычную «партизанскую» фразу: «Спустят, конечно, спустят. Завтра или, может быть, послезавтра. А вы пока отдыхайте, отдыхайте».

И ушел.

Тасю спустили в катакомбы только через неделю.

Все эти дни спуска не было.

О том, почему это произошло, безымянный партизан, конечно, знал, но не мог рассказать Изе. Не имел права.

В ту ночь, 24 марта, когда Ролли на «орчике» въехала в Подземное Царство, партизаны, выполнявшие спуск, просто отказались его продолжать.

Видимо, спуск ребенка, сопровождавшийся все-таки необычным шумом и суетой, так напугал их, что они по-быстрому заменили «орчик» на ведро и, как говорится, «слиняли».

Следующий спуск был назначен на 28 марта и как будто бы даже начался, но был неожиданно прерван, а вот по какой причине, так это, как говорят в Одессе, «вопрос»!

По официальной версии, приведенной в документах, хранящихся в архиве Одесского обкома КП Украины, «28 марта 1944 года, когда в катакомбы спускалась очередная партия мирных советских людей, спасавшихся от немецко-румынского насилия, жандармы организовали засаду и обстреляли население и партизан, охранявших вход в катакомбы. При этом был убит партизан Янковский А. Ф. и смертельно ранен партизан Колесников М. (скончался в катакомбах после произведенной ему операции)».

Оставим все странности этого документа – жандармов, партизан, охранявших вход в катакомбы, и сложную полостную операцию, якобы произведенную раненому под землей – на совести писавших всю эту ахинею и обратимся к свидетельству Таси.

Вот как описывает то же событие Тася в 1977 году в письме к дочери в Израиль, не зная, естественно, о существовании вышеприведенного документа.

По словам Таси, в тот день, 28 марта 1944 года, в катакомбе произошло очень неприятное событие: два молодых партизана поссорились из-за девушки и затеяли перестрелку. В результате один из них был убит, а второй тяжело ранен в живот.

Один из врачей Еврейской больницы, Адольф Поль – этнический немец, сотрудничавший с партизанами, – предложил привезти раненого к нему в больницу. Выхода не было – раненого переодели в румынскую форму, подняли каким-то образом на поверхность и поручили румынскому солдату-дезертиру, не так давно прибившемуся к партизанам, отвезти его к Полю.

Это была очень рискованная затея – румына могли задержать, да и сам он… кто ж его знает?.. мог сдаться властям, и тогда…

И тогда многие, очень многие, и раненый партизан, и доктор Поль, и ни в чем не повинные жители села Кривая Балка, и конечно же все, находившиеся в катакомбе, заплатили бы головой – немцы наверняка залили в колодец нефть, а то и впустили под землю удушливый газ.

Партизаны ждали самого худшего и поэтому прекратили спуск.

И только 31 марта, когда наконец румын, сопровождавший раненого, вернулся и был «допрошен с пристрастием», в колодец спустили очередную партию гражданского населения.

С этой партией спустили и Тасю.

Вот перед нами два совершенно различных свидетельства.

Но говорят ли они об одном и том же событии?

Или о двух различных событиях, произошедших просто в один и тот же день?

Видимо, все же это одно и то же событие, причем версия Таси ближе к истине.

В пользу ее достоверности говорит и то, что уже через несколько дней спуск был возобновлен, что было бы совершенно невозможно, если бы упомянутые в официальном документе «жандармы» обнаружили вход в катакомбы и устроили возле него перестрелку.

Впрочем, версия официального документа тоже понятна: негоже советским партизанам заниматься разборками из-за бабы?!

Битва с «жандармами» выглядит гораздо «приличнее».

И это лишь малое свидетельство того, как зыбки любые «официальные документы», на базе которых пишется История.

Тасю спустили в катакомбы в ночь на 31 марта 1944 года.

В ту ночь Ролли, уверенная в том, что наступило утро, проснулась, открыла глаза и, к своему удивлению, увидела… Тасю.

Тася сидела на краешке кожуха у нее в ногах и, по правде сказать, была на себя не похожа. Это была другая, какая-то новая Тася. Она с удивлением озиралась и что-то непонятное бормотала: «На этой стене… Нет-нет… конечно… на той, на противоположной. Так, наверное, по архитектурному замыслу…»

И вдруг, как будто уверившись в чем-то, указала вытянутой рукой на одну из щербатых стен и громко произнесла: «Да! Вон там… там, на той дальней стене должно быть барочное окно. Почему я его не вижу?»

Услышав слово «окно», Ролли решила, что пришло время вмешаться. Она поудобнее уселась на кожухе, протерла глаза и сказала:

«Тася! Там нет никакого окна! Ты что не знаешь? Мы под землей, в Подземном Царстве. Здесь не бывает окошек!»

Тася обернулась, увидела Ролли, и глаза ее вдруг приняли осмысленное выражение.

«Да-да, – неожиданно быстро согласилась она. – Конечно. В Подземном Царстве не бывает окошек. Ты извини меня, детка, но все это… Все это как-то… Эти стены и потолок… И этот спуск, боже… Этот спуск в колодец…»

«В Волшебный Колодец!» — поправила ее Ролли.

«Ну, да-да, конечно, в волшебный, в волшебный», – снова согласилась эта новая Тася.

Между тем в припор привели еще нескольких женщин. Они расстилали на лежаках какие-то одеяла, пальто, переговаривались между собой, выясняли, где здесь можно пописать, умыть лицо, попить водички…

Ролли с интересом следила за ними и вдруг поняла, что папы… ее папы!.. в припоре нет!

«Где папа?» — почти выкрикнула она.

Тася смешалась: «Папа, папа… Папа пошел в отряд. Ненадолго. Его партизан увел».

Ролли плакала, горько, навзрыд, плакала и размазывала слезы по давно немытому желтому от пыли лицу. Ей было очень обидно. Она все самое интересное проспала. Папа ушел в отряд и не взял ее с собой, и она не увидит, как великаны сражаются насмерть с черными карликами.

Пытаясь успокоить девочку, Тася стала убеждать ее, что папа скоро вернется и тогда обязательно возьмет ее с собою и, может быть, даже сделает партизаном, а пока он просил ее не капризничать и слушаться ее, Тасю, которая все-таки ее мама.

Тася, конечно, лукавила.

Увидев измученную, но вполне живую Тасю, Изя поспешил в отряд, успев только строго-настрого приказать жене не морочить Ролли голову «мудреными» словами, играть с ней и рассказывать сказки.

Но Тася играть с детьми не умела и детских сказок не знала.

Ролли сердилась на Тасю, скучала по отцу, отказывалась есть партизанскую мамалыгу и, если не засыпала тревожным сном, сидела с ногами, обутыми в валенки, в дальнем углу каменного лежака и вела бесконечные разговоры с игрушечным зайцем: «Заяц, проснись! Уже утро. Видишь, солнышко вышло и птички поют…»

Это было ужасно, и Тася чувствовала себя виноватой.

Не зная, чем развлечь девочку, она стала читать ей стихи.

Стихов Тася знала великое множество и могла читать их часами – в юности, параллельно с занятиями музыкой и рисованием, она еще брала уроки художественного слова у известной актрисы, ученицы Станиславского Евгении Александровны Гартинг и немало времени проводила в модном тогда кафе на Дворянской, 33, неподалеку от дома доктора Тырмоса, где собирался «Коллектив поэтов» – Эдуард Багрицкий, Валентин Катаев, Юрий Олеша.

Она и сама писала стихи – вы помните, наверное, как Эфэм, племянник Шульгина, смеялся над ее стихами, опубликованными в сборнике «Белый Крест», считая, что они «отдают свирелями».

Вот эти стихи она и стала читать Ролли.

«Пусть трелью рассыпаются весенние свирели, я вышью для любимого по радужной канве», – с выражением читала Тася, но Ролли продолжала плакать.

Расстроенная Тася оставила в покое «весенние свирели и радужную канву» и перешла на Блока, Есенина, Северянина и на особенно любимую и дорогую ей Ахматову: «Слава тебе, безысходная боль, умер вчера сероглазый король…»

И тут вдруг, неожиданно, в бессмысленных, как казалось, рифмах, Ролли услышала нечто знакомое.

Ну да, да, конечно: «сероглазый король».

А-а, это уже интересно!

И она засыпала Тасю вопросами.

В каком царстве-государстве правил сероглазый король?

И кто именно его убил?

Вот она, Ролли, знакома с одним славным царем Додоном… смолоду был грозен он… так этот царь правил в тридевятом царстве и в тридесятом государстве, а убил его…

Знаешь кто?

И Ролли с видом победителя посмотрела на Тасю: «Его убил Золотой петушок! Слетел со спицы, клюнул в темя и все!»

Тася была в шоке.

Она не знала, как отвечать на такие «вопросы».

И вообще эти «вопросы» казались ей «профанацией творчества великой Ахматовой». Она, может быть, и рада была бы высказать свое возмущение этой напичканной сказками девчонке, но на этот раз почему-то смолчала, и предпочла замять разговор.

Но со стихами было покончено.

Вместо этого она стала «гулять» с Ролли по катакомбе.

В отличие от Изи, Тася не страдала излишней стеснительностью и обратилась за помощью к приносившему им еду безыменному партизану.

Она сослалась на «тяжелое моральное состояние ребенка» и попросила его хоть ненадолго выводить их из припора.

Так, Ролли однажды даже долезла до дырки в стене Волшебного Колодца, через которую она когда-то, сто лет назад, въехала в Подземное Царство.

Эту дырку здесь почему-то называли «ствол», и подходить к нему не разрешалось. Но Тася упросила стоящего «у ствола» часового, и он разрешил им постоять неподалеку, у стены, куда долетала струйка «земного» воздуха.

А еще она несколько раз побывала в «Козлином переулке» – так назывался припор, где устроилась тетка Аксинья со своей козой. Аксинья, мать одного из партизан, ни за что не хотела спускаться в катакомбу без козы – боялась, что немцы ее зарежут и съедят. Козу посадили в мешок и спустили в колодец. Молока она не давала – «на нервной почве», как говорила Тася, но все обитатели катакомбы ее очень любили и, особенно Ролли, с которой коза всегда очень любезно «беседовала» на своем, конечно, козлином языке.

А ночь все длилась и длилась, пока однажды вся катакомба не огласились криками: «Красные!.. Красные!.. Красные у ствола!..»

Как это произошло, никто впоследствии так и не понял – ведь каменные стены катакомб не пропускают звук и катакомбы тем и отличаются, что в них царит абсолютная кладбищенская тишина.

Но факты, как говорят, упрямая вещь!

В ту ночь, которая на самом-то деле была чудесным апрельским утром, слова: «Красные у ствола!» — как внезапно возникший на океанских просторах смерч, пронеслись по всем коридорам, по всем припорам и, как и положено смерчу, закружили их обитателей и подняли в воздух с каменных лежаков.

И они, ошеломленные этими, такими долгожданными и такими неожиданными словами, загомонили, засмеялись и, кажется, даже заплакали.

Шум стоял страшный, невероятный, и в этот разноголосый, какой-то даже неприличный для безмолвных катакомб шум вплетался и перекрывал его громовой рефрен: «Красные у ствола!»

Как проникали эти слова сквозь каменные стены?

И кому мог принадлежать этот властный голос, который иногда, редко, наверное, слышится людям в самые судьбоносные минуты жизни?..

Тася тоже вскочила с лежака, где она прикорнула на краешке кожуха рядом с Ролли, и стала будить дочку. Она очень спешила, боялась, что они могут остаться одни в припоре.

Впрочем, и все находящиеся здесь почему-то спешили, толкались и даже как будто бы пытались бежать, не отдавая себе отчета в том, что спешить все равно бесполезно – поднять на поверхность их смогут только поодиночке.

Стянув упрямую девчонку с лежака и заставив ее влезть в валенки, Тася умоляюще посмотрела на задержавшуюся почему-то в припоре женщину и, смутно надеясь, что она поможет им не заблудиться в хитросплетениях катакомбы, сказала: «Мы будем ползти за вами? Хорошо?»

«Ладно…» — коротко ответила женщина, ничего, фактически, не обещая, и быстро пошла-поползла к «стволу».

Они, конечно, сразу же от нее отстали.

Но Тася напрасно волновалась – заблудиться на этот раз было невозможно, так как весь коридор был освещен множеством коптилок, ясно указывающих путь.

А «у ствола», как оказалось, их уже ждали.

Ролли сразу же усадили на «орчик» и вытолкнули из дырки.

И она, раскачиваясь, как на качелях, поехала вверх.

Подъем продолжался всего несколько минут. Это были счастливые минуты. Может быть, самые счастливые в ее жизни.

В эти минуты ей было совсем, ну совсем, не страшно, а наоборот, как-то необыкновенно весело. Жерло Волшебного Колодца виделось ей, как светящийся голубой круг, и она все приближалась и приближалась к нему, и он становился все больше, и ярче, и голубее.

Но вот подъем закончился, и как только ее голова показалась над жерлом колодца, на нее сразу обрушилась лавина «земной» жизни: яркий солнечный свет, какофония звуков и… воздух.

Воздух… Воздух…

Нет, это невозможно объяснить.

Воздух был…

Воздух был невероятно хрустально-чистым, прозрачным и в то же время как будто зримым, подсвеченным солнцем и даже, кажется… голубым.

Ну да, конечно, чистым и голубым – ведь из него испарилась, исчезла затхлость и желтая каменная пыль.

Но это не все, не все…

И если бы Ролли могла выразить свои ощущения, она бы сказала, что вместе с затхлостью и каменной пылью из этого воздуха исчез… страх. Тот самый липкий страх, который все эти два с половиной года, все эти 900 дней и ночей, сжимал ее своей осьминожьей хваткой и не давал возможности дышать.

Она глубоко вдохнула этот освобожденный от страха воздух, и у нее закружилась голова и она вдруг почувствовала себя легкой, удивительно легкой и невесомой, как белое кудрявое облачко, которое как раз в эту минуту проплывало над ее головой, и так же, как это облачко, она полетела по этому чистому голубому воздуху в чистое и голубое небо.

И это была правда.

Она действительно полетела.

Как только ее голова показалась над жерлом колодца, дядя Степа, тот самый, у которого не было носа, подхватил ее, освободил от «орчика» и, буквально сходя с ума от счастья освобождения, высоко подбросил прямо в голубое небо.

Подбросил, поймал и передал стоящему с ним рядом пожилому солдату в пыльной зеленой форме. Тот схватил ее обеими руками и тоже подбросил, а потом, выкрикнув что-то в адрес этих… мать вашу… немцев, передал другому, на этот раз молодому, а тот еще одному и еще одному…

Это были советские солдаты, вошедшие на рассвете в Кривую Балку. Уставшие после тяжелого боя, они сбросили свои заляпанные грязью шинели, составили винтовки в пирамидку и, желая ускорить выход партизан из катакомбы, не стали пользоваться старым колодезным воротом, а просто вытянулись в цепочку, взялись за канат и по команде: «Вира!» потащили его.

И именно поэтому Ролли и «ехала» к своему голубому кругу так плавно, без рывков, которые при спуске раскачивали канат и больно ударяли о камни в стенке колодца.

Тащить всем миром канат было весело и не трудно, и бойцы были счастливы.

Да, конечно, они устали и не успели поесть и умыть закопченные лица, и уже этой ночью их ожидал новый бой, страшный жестокий бой за Одессу, и знали они, что может он стать последним, но в эти минуты они были счастливы – счастливы вполне реальным, видимым и ощутимым смыслом и оправданием жестокости всех их прошлых боев и этого, нового ожидавшего их боя.

И особенно счастливы были вытащить из колодца ребенка – худую донельзя и бледную до синевы, грязную и ободранную Ролли.

Вот они и подбрасывали ее, почти невесомую, в небо и передавали с рук на руки. И каждый хотел прижать ее к груди, и каждый не мог сдержаться и отпускал несколько непечатных слов в адрес… мать вашу… немцев.

Последним в цепочке, тянувшей канат, был Изя.

И Ролли, уже окончательно ошалевшая от солнца и воздуха, от множества людей и от этой бьющей через край всеобщей эйфории, вдруг у самого своего лица увидела смеющиеся глаза папы. Она обвила его шею руками и… заплакала. Заплакала тихо и необычно. И папа, быть может, впервые в жизни, не успокаивал ее.

Слезы лились и лились, и сквозь эти счастливые слезы она видела цепочку солдат и почерневший от времени старый прогнивший колодец и вылезающую из него расхристанную и полуживую Тасю.

Ролли, наверное, все-таки очень устала, потому что она уткнулась носом в шею отца, зажмурила глаза и заснула.

А может, и не заснула?

Наверное, не заснула, потому что на этот раз не снились ей, как обычно, злые карлики в черных эсэсовских мундирах, а виделось легкое белое облачко, такое кудрявое и смешное, и так похожее на маленького барашка, что казалось, вот-вот сейчас оно взбрыкнет и, стуча копытцами, поскачет по этому голубому небу в поисках травки, слабые лучики которой уже пробиваются из-под талого снега здесь на земле.

А еще через несколько часов они ехали на военной телеге вслед за наступающими на Одессу войсками. Телега была нагружена ящиками с боеприпасами, и они сидели на этих грубо сколоченных ящиках, стараясь не свалиться с них, когда телега накренялась, проваливаясь в рытвины и бомбовые воронки.

Розовощекий солдатик-возница, казалось, мало внимания обращал на искореженную бомбежкой дорогу, знай, нахлестывал свою лошаденку и непрерывно мурлыкал себе под нос что-то вроде: «Ой, где ты, где ты, мой огонек».

На обочинах догорали, дымились подбитые танки, валялись трупы людей и лошадей – обычное зрелище, которое никто из сидящих на ящиках с боеприпасами не замечал, как и не обращал внимания на гул идущего где-то неподалеку боя.

Телега ехала медленно, скрипела раскоряченными своими колесами.

Лошаденка скользила по жидкой грязи и фыркала от натуги.

Мальчишка-возница пел.

Ролли дремала под обнимавшей ее теплой рукой отца, а Изя и Тася молчали.

Им было о чем молчать.

Перед отъездом они оставили Ролли под присмотром возницы и пошли в люпозорий, чтобы проститься с друзьями. Они уже знали, что немцы перед отходом подожгли главный корпус, предполагали, что были жертвы, но то, что они увидели…

ИЗ СТАТЬИ ГВАРДИИ ЛЕЙТЕНАНТА С. СТЕПАНОВА

Полковая газета «Победа за нами», 26 апреля 1944 г.

У села Кривая Балка роют могилы. Для кого?

Нам указали на глубокий овраг, там, говорят, увидите…

То, что мы увидели там, не забудется никогда.

В положениях, в которых застала их смерть, лежат и полулежат люди – это новые жертвы гадов-фашистов. Убегая отсюда, немцы подожгли общежитие. Люди выскакивали из горящего дома и в ужасе разбегались. Ямы, из которых когда-то выбирали глину, показались им надежным убежищем. Но палачи спустились и сюда.

Проходя по рядам, они с дьявольской расчетливостью стреляли в наших людей из пистолетов. В упор…»

Изя и Тася молчали.

Они ехали домой, в Одессу.

Их не заботило то, что за город все еще идет бой, не заботило то, что в этом, родном им городе у них нет, фактически, дома и негде преклонить голову.

Их не смущало то, что одеты они в лохмотья, покрытые желтой каменной пылью, и то, что пыль эта, кажется, намертво въелась в их лица и волосы.

Их не печалило даже то, что денег у них ни копейки и неизвестно, чем они смогут вечером накормить ребенка.

Они ехали домой, в Одессу.

От Ролли: Немцы – мать вашу!

Кривая Балка, 9 апреля 1944 г. 900 дней и ночей или Два с половиной года под страхом смерти

Тася штурхала меня, и толкала, и срывала с меня кожух, и орала.

Но я назло ей не хотела просыпаться.

А когда проснулась, то назло ей не хотела открывать глаза и отрываться от кожуха. Двумя руками держалась за его мохнатую шкурку, и натягивала ее на себя, и плакала, и пищала.

Тогда она тоже стала плакать и пищать: «Что делать? Господи, ну что мне делать?»

Она пищала так жалобно, что я ее в конце концов пожалела.

Открыла глаза и говорю: «Тася, зачем ты меня всегда будишь?»

А она с одной стороны плачет, а с другой командует.

Командирша нашлась!

«Вставай! – говорит. – Вставай! Мы выходим! Нужно выходить!»

Я, конечно, ничего не поняла.

Куда выходим?

Куда нужно выходить?

Нам же нельзя выходить!

Не разрешают нам выходить из припора!

А Тася, ну, как всегда, ничего мне объяснить не может.

Только «всекает» и все: «Все! Все! Все закончилось! Мы выходим. Вставай! Ну, вставай же!»

Я тихонечко приподнялась, огляделась, прислушалась и вдруг… поняла!

Поняла! Поняла!

Почему она раньше мне все это не объяснила?

Все! Все! Все закончилось! Мы выходим!

Мы выходим из Подземного Царства.

Ну и пусть. Ну и ладно. И вообще…

Мне и так это Подземное Царство уже порядочно надоело.

Холодно здесь, и темно, и скучно, особенно без папы и с этим сероглазым королем, которого еще не известно кто убил.

Мы выходим.

Вот и тетеньки, которые спали с нами в припоре, уже собирают свои одеяла и пальто, и кто-то громко и сердито кричит: «Красные у ствола!»

«Красные» – это значит «наши».

Это «наши» пришли. Мы выходим!

Я тоже стала торопиться. Слезла с лежака, всунула ноги в валенки и тут вдруг вспомнила про папу.

«А папа? – закричала я Тасе. – Где мой па-па-а?»

«Папа, наверное, уже наверху. Он вышел через другой лаз с партизанами. Быстрее, давай, быстрее. Бежим!»

Она схватила меня за руку, и мы побежали, полезли на самом деле по всем этим желтым коридорам со всеми этими тетеньками к дырке в стенке Колодца.

Я сразу узнала эту дырку и увидела в ней свет.

Что это, уже утро? А я думала, что еще ночь не кончилась…

Утро – это хорошо. Я люблю, когда утро.

Нам с Тасей нужно было вместе садиться на «орчик».

Ну, так, как когда-то мы с папой садились.

Но Тася со мной садиться не хотела.

Плакала. Боялась, что ли?

Мой старый знакомый дядьку Пахом рассмеялся: «Не хотишь? Ну и ладно. Сами поедем. Не гордые. Правда Роль-игрек?»

Эту дразнилку я когда-то нечаянно выдумала сама, когда объясняла когдатошным дачным детям, что мое имя Ролли пишется через два «лэ» и на конце его такая интересная буква, которая называется «игрек». Дачные дети тогда очень смеялись и стали дразнить меня «Роль-игрек». Даже папа меня так называл иногда. А потом и мне эта дразнилка понравилась. Она пахла моим старым домом на Петра Великого, и дачей Хиони, и моей Приблудной Лошадью.

Дядя Степа меня всегда так называл, и дядька Пахом тоже. Он посадил меня на «орчик» и хотел привязать к канату, но Тася все время ему мешала – крутилась вокруг меня, вертела руками и верещала без остановки:

«Ты не бойся, детка, не бойся! Особенно, когда рывки! Наверх не смотри, а то головка закружится. И вниз тоже не смотри – там вода эта зеленая вонючая-я-я…»

Дядька Пахом рассердился: «Да не боится она! Слышь, Наталия! Не боится! Это небось не при фашистах? Белый день на дворе. В лучшем виде поедет. Как на качелях-каруселях».

«Ты что, Роль-игрек, качелей-каруселей боишься?» — спросил он меня.

«Чего это вдруг? – обиделась я. – И качелей не боюсь, и каруселей, и «орчика» тоже не боюсь. Мы же с папой на этом «орчике» сюда приехали».

«Вот и молоток!» — сказал дядька Пахом.

Он отогнал от меня Тасю, высунул голову в дырку, крикнул кому-то: «Вира! Вира! Поднимайте мелкоту!» — и вытолкнул меня из дырки.

Сначала я повисела немножко над самой водой и покачалась на качелях. А потом медленно-медленно поехала вверх. Здорово!

Еду и, как велела мне Тася, не смотрю ни на верх, ни на низ.

Смотрю прямо в стенку, прямо носом в нее тыкаюсь.

Сначала это было интересно – стенка красивая, зеленая, с камешками.

А потом мне все эти камешки надоели – я наплевала на Тасю и… раз… посмотрела наверх.

Посмотрела и… ой!..

Высоко-высоко я увидела большой голубой круг.

Я смотрела и смотрела на этот круг, и он становился все больше и больше, как воздушный шар, когда его надувают.

Я хотела смотреть еще и еще, но в нем вдруг появилась какая-то черная голова и закричала: «Роль-игрек! Роль-игрек!»

И знаете, кто это был?

Это был наш дядя Степа.

Дядя Степа ждал меня наверху и кричал мне оттуда: «Роль-игрек»!

И так весело мне стало, и я засмеялась, и закричала громко-громко изо всех сил: «Дядя Степа! Я еду!»

И Волшебный Колодец тоже обрадовался, и закричал, и «затепал», и «задукал» по-своему: «Те-па-а! Е-ду-у-у!»

А потом дядя Степа вытащил меня из колодца и подбросил в воздух.

И я полетела высоко-высоко прямо в небо.

Я никогда еще раньше не летала и не видела такого большого голубого неба. Или, может быть, видела, но забыла?

Я, наверное, долетела бы до самого этого неба, но тут один дядька поймал меня. Он стал меня тискать, и целовать, и царапать своей небритой щекой, и бормотать что-то про немцев, вроде: «Немцы, мать вашу», – и еще какие-то слова, которые говорят наши партизаны, когда про немцев вспоминают.

Тася считает, что мне не только «про-из-но-сить» эти слова нельзя, но даже и слушать их «не-при-лич-но-о-о».

А как это, интересно, я могу их не слушать, если у меня есть два уха?

Этот колючий потискал меня, поцарапал, и побормотал про немцев, которые «мать вашу», и тоже подбросил в воздух, и я опять полетела. Прямо в руки другому дяденьке, который совсем не царапался, но тоже смеялся и бормотал слова, а потом перебросил меня еще одному и еще одному.

И так я летала и летала, пока вдруг не попала прямо к… папе.

И это было так замечательно, и я обняла его крепко-крепко за шею и зажмурила глаза…

И… вы не поверите!.. я увидела, увидела зажмуренными глазами!

Я увидела, как одно белое облачко, похожее на маленького барашка, дрыгнуло копытцами и быстро-быстро поскакало по голубому небу.

А потом мы все ехали на повозке, не на той, на которой раньше ехали с больными волчанкой, а на другой, настоящей военной, с ящиками. И кучер у нас был тоже настоящий военный, и песни он пел настоящие военные про огонек и еще другие, всякие.

И все это было очень интересно, и я видела всякие черные танки и машины, и рыжих лошадок, которых, кажется, убили эти «немцы – мать вашу».

Ой, я кажется очень громко сказала эти слова, которые мне нельзя про-из-носить!

Сейчас Тася начнет орать.

Но она почему-то не заорала, а только так посмотрела на меня своими коричневыми глазами.

Сначала на меня посмотрела, а потом на папу.

Папа хотел мне что-то сказать, но я поскорей перебила его и закричала:

«Папа, папочка! Я забыла там внизу, в катакомбе мою калошу! Ну, ты знаешь, одна калоша свалилась с валенка, когда мы с тобой ехали в Подземное Царство, и, наверное, утонула, а вторую, которая не свалилась, Тася с валенка сняла, и она все время стояла возле нашего лежака в припоре. И вот теперь я ее нечаянно забыла…»

Папа опять хотел мне что-то сказать.

Но я опять перебила его: «А еще… А еще… Папочка, я забыла там моего Зайца. Но это все Тася! Тася! Это из-за нее! Это она сняла с валенка калошу, а потом так штурхала меня и орала, что я забыла Зайца…»

Я громко всхлипнула, но плакать не стала, подумала, что не стоит, потому что сейчас, вот прямо сейчас, папа рассердится на Тасю и хорошенько ей поднадает.

Но он почему-то не рассердился, а рассмеялся.

«Калоша – это ничего, – говорит. – А вот Зайца жалко. Но не стоит расстраиваться – мы купим тебе другого, нового Зайца!»

Нового Зайца?! Какого нового Зайца? О чем это он говорит?

И тут я заплакала по-настоящему. Я бы еще ногами немножко потопала для верности, но ящики мешали.

«Не хочу! Не хочу! Не хочу! – орала я изо всех сил. – Не хочу никакого нового Зайца! Я хочу моего Зайца! Моего! Старого! Я его люблю!».

Я орала так громко, что даже наш кучер перестал петь про огонек и обернулся, но папа… папа молчал. Совсем молчал.

И Тася тоже совсем молчала.

Тогда я стала просить их: «Папа, ну, папа, пожалуйста! Тася, скажи же ему! Пусть кучер повернет лошадку. Нам нужно туда вернуться. Мы сядем на «орчик» и спустимся в Волшебный Колодец. И за-бе-рем Зай-ца-а!»

Я поревела еще немножко и вдруг удивилась.

Что-то здесь было не так, неправильно как-то, тихо…

Я реву и реву из-за всех сил, а они все молчат – и папа, и Тася, и кучер.

Смотрят на меня и молчат. Не успокаивают и не ругаются.

«Чего это они молчат», – подумала я и тоже замолчала.

И вот тут все это страшное престрашное и произошло.

Папа вдруг перестал молчать и сказал: «Нет! Нет, я не хочу тебе больше лгать, девочка. Мы туда никогда не вернемся. И не спустимся в Волшебный Колодец. Никогда! Сказка кончилась, Ролли, и тебе придется повзрослеть. Прости меня, но сказка кончилась. Начинается жизнь».

Вот тут я уже окончательно удивилась и даже испугалась.

Так испугалась, что даже про Зайца забыла.

Как это сказка кончилась?

Какая-такая жизнь начинается?

Жизнь?!

Ну, ладно, пусть будет жизнь, если папа так хочет.

Но и сказка пусть тоже будет.

Неинтересно без сказки…

Событие четырнадцатое: Возвращение в жизнь

Тирасполь, 12 апреля 1944 г. Более 900 дней и ночей под страхом смерти

Еще в первых числах марта 1944-го, когда Одесса стала заполняться бегущими из Крыма остатками немецких войск, румынские власти, поняв к чему дело клонится, стали покидать город.

Вначале этот процесс шел как будто бы незаметно, медленно, но постепенно, по мере ухудшения ситуации, убыстрялся, пока не превратился в повальное бегство. Бежали все – чиновники, полицейские, духовенство.

Пунктом назначения был Тирасполь, и это на первых порах как будто бы было оправданно – Тирасполь всегда считался «малой столицей Транснистрии», и какая была в том беда, ежели «икс» или «игрек» отправлялся туда по своим, исключительно личным и спешным делам?

Тирасполь казался всей этой своре твердыней, исконно румынской землей, на которую не посмеют «посягнуть» русские.

Но русские «посягнули».

Освободив 10 апреля Одессу, войска 3-го Украинского фронта неожиданно повернули на север и двинулись на Тирасполь.

Это известие вызвало в переполненном городе панику, переросшую в беспредел. Все смешалось: румыны, немцы, беженцы из Одессы, местные – молдаване, фольксдойче и прочие разные, сотрудничавшие с оккупационными властями.

Всем им нужно было снова бежать.

Спасаться!

Спасать свою собственную драгоценную жизнь.

Только жизнь, только жизнь и ничего более.

Бросить все с таким трудом нажитое – уворованное, награбленное…

Но жадность все-таки очень сильное чувство – они не только, казалось, не мыслили бросить уворованное и награбленное, но пытались даже, используя беспредел, еще немного урвать, ухватить, еще немного украсть…

Ну и, конечно, напакостить, елико возможно.

Взрывать Тирасполь, как взрывали перед уходом Одессу, смысла не было.

Столица-то она, конечно, столица, но что с нее возьмешь?

Старый железнодорожный вокзал, театр, естественно, драмы и комедии, несколько обшарпанных церквей да одна центральная улица – Покровская, застроенная двухэтажными и трехэтажными «высотками». В основном же – одноэтажные частные домишки, многие даже уже покинутые хозяевами, бежавшими на запад.

Так что единственная возможность напакостить – это расправиться с оставшимися в городе жителями – уничтожить их или угнать куда-нибудь.

Начали с тюрем. В тюрьме, устроенной в помещении детских яслей на Бородинской площади, расстреляли около 1000 мужчин, а в смежном с яслями детском саду – 200 женщин и детей. Большая часть расстрелянных были евреи. [Донесение комиссара воинской части № 43153, гвардии майора Куперштейна. Партийный архив ЦК КП Молдавии, ф. 51, оп. 2, д. 47. Подлинник.]

А вот с массовым угоном населения вышла неувязка.

Угон, конечно, планировали – провели специальную регистрацию мужского населения и даже снабдили мальцов, не имевших паспортов, чем-то вроде удостоверений личности – а вот угнать не успели.

Во-первых, русские подкузьмили – бросились на Тирасполь, как скаженные, а во-вторых, чиновники примарии и полиции, в обязанности которых входил угон, разбежались.

Так и случилась, что действовать пришлось без всякого плана – мужчин стали хватать на улицах, не спрашивая удостоверений личности и не интересуясь ни возрастом, ни другими, бесполезными в данном случае, «биографическими данными».

И наверное, как всегда бывает в таких случаях, на защиту сыновей и мужей встали матери и жены. Они прятали своих мальчишек, больших и маленьких, где придется, кто лучше, кто хуже, лишь бы они не попали в лапы живодеров.

Янкале тоже нужно было спрятать, тем более, что он выглядел старше своих лет и ему в процессе подготовки к угону даже выдали в полиции Тирасполя то, уникальное, удостоверение, где он фигурировал, как Яков Лукован и «рус» по национальности.

Спрятать Янкале помогли соседи.

Несколько мужиков сговорились схорониться в подвале одного брошенного хозяевами дома и согласились прихватить мальчишку.

Подвал представлял собой одну небольшую комнату, в которую вели несколько деревянных ступеней из коридорчика. Дверь была достаточно прочной, а единственное небольшое окно утоплено в приоконную яму и задраено внешними деревянными ставнями.

С наступлением сумерек, 11 апреля 1944-го, мужики пробрались в подвал. Туда же Фаничка привела Янкале.

Дверь заперли и завалили на всякий случай камнями и всякой рухлядью, окно и без этого было задраено, что придавало дому необходимый заброшенный вид.

Так неожиданно Янкале впервые в жизни оказался без мамы и без бабушки в темном подвале в компании незнакомых мужиков, которым в эти минуты не было никакого дела до прибившегося к ним мальчишки.

Мужики молчали. Они и в обычное время не были расположены к «салонным беседам», а тут и подавно, хотя любой пустой разговор помог бы им скоротать время и, может быть, избавил от страха. Но они молчали.

А Янкале?

Как чувствовал себя 13-летний мальчишка, оказавшийся в этом подвале? Как чувствовал себя мальчишка, который прекрасно понимал, что его ждет в случае, в случае…

И хотя он старался не думать об этом проклятом «случае», ему было страшно.

Очень страшно…

Там, на улице, за плотно задраенными ставнями, что-то происходило. Оттуда в подвал проникали странные пугающие звуки: крики, выстрелы…

А здесь, в подвале, было темно и тихо. Воздух был спертым, наполненным запахом крепкой домашней махры и самогонного перегара.

Янкале примостился на колченогом стуле у самого входа в подвал. Трое мужиков устроились на длинной деревянной скамье, а четвертый, видимо, самый денежный и полнотелый, улегся на голую сетку ржавой железной кровати.

Этот четвертый, которому посчастливилось принять горизонтальное положение, вскоре задремал и теперь оглашал подвал мерным храпом, перемежаемым громкими вздохами и всхлипами.

При каждом таком всхлипе Янкале, дремавший на своем стуле, вздрагивал, открывал глаза и вначале не мог понять, куда это он попал и где его мама.

А вспомнив, сжимался от страха и ставшими вдруг ледяными пальцами впивался в жесткие края стула, как будто бы этот скрипящий колченогий стул был его единственным другом и мог защитить?!

Время тянулось медленно.

А потом, как будто бы окончательно остановилось, зависло в махорочно-самогонном воздухе подвала и, казалось, уже навеки.

Но около 3-х часов утра вдруг неожиданно стихли крики и выстрелы и наступила тишина. Тревожная, подозрительная и, может быть, еще более пугающая, чем крики и выстрелы, ставшие уже привычными.

Янкале вжался в ставший родным ему стул, и пальцы, впившиеся в края его, побелели.

Мужики, сидевшие на скамье, стали прислушиваться и озираться, словно могли расслышать что-нибудь в этой, неведомо откуда взявшейся тишине или разглядеть что-либо в кромешной тьме подвала.

И даже улегшийся на кровать мужик перестал храпеть, вздыхать и всхлипывать. Проснулся, что ли?

И тут… тишина взорвалась.

Взорвалась и раскололась на множество кричащих и голосящих голосов.

Слов нельзя было разобрать, но было понятно, что что-то произошло, случилось, и то, что случилось, не страшное, не угрожающее, а скорее, радостное.

Постепенно крики приблизились.

Теперь кричали уже у самого окна, и можно было разобрать слова и даже угадать кричащих.

«Выходите! – кричали своим мужикам бабы-соседки, с восторгом выламывая деревянные ставни. – Выходите! Наши пришли!»

«Яшенька! – кричала Фаничка. – Как ты там? Вылезай! Все в порядке! Все кончилось!»

Мужики заторопились, все разом бросились к окну и стали неловко тянуть на себя разбухшую за зиму раму. Рама нехотя поддалась, открылась, и мужики, беззлобно толкаясь и матерясь, один за другим полезли в окно.

Янкале топтался сзади. Но в конце концов и он подобрался к окну и выбрался из этой тюрьмы на волю.

Тот день, 12 апреля 1944-го, был теплым и солнечным, и, хотя не звучала музыка и стены домов еще не успели украситься лозунгами и портретами вождей, город выглядел празднично.

От безглазого остова Театра драмы и комедии, над которым уже развевался красный флаг, по Покровской шли освободившие Тирасполь войска 37-й армии 3-го Украинского фронта.

А на тротуарах толпились жители Тирасполя и…

И, нужно сказать правду, особого ликования они не проявляли, «ура» не кричали, кучулы в воздух не подбрасывали и выглядели несколько растерянно, словно еще никак не могли осознать происшедшее.

Желаемое, конечно, желаемое и, вместе с тем, неожиданное и пугающее.

Ну вот, ну вот и красные. Новая власть…

Новая власть, и, кто его знает, как еще это все обернется?!

Фаня и Янкале тоже в то утро стояли здесь, на тротуаре центральной улицы Тирасполя, смотрели на проходящие колонны солдат и не могли поверить своим глазам.

Для них освобождение Тирасполя было неописуемым и ни с чем не сравнимым счастьем.

Для них освобождение Тирасполя было их собственным личным освобождением. Освобождением от страха, от ужаса, который продолжался невыносимо долго – более 900 дней и ночей, 22 000 бесконечных часов.

Для них освобождение Тирасполя было возвращением домой, в Одессу.

Для них освобождение Тирасполя было просто возвращением в жизнь…

И они хотели вернуться уже сейчас, немедленно.

Но как-то так получилось, что здесь, в Тирасполе, у них еще были какие-то «дела» – заплатить старухе-хозяйке за комнату, раздать соседкам взятые на комиссию ткани, съездить на Колкотовую Балку и проститься с Шесточенками…

Подготовка к отъезду заняла несколько дней, и к тому времени, как она была закончена, восстановилось железнодорожное сообщение между Тирасполем и Одессой. Поезда пока шли только военные, но Фаничка надеялась как-нибудь упросить станционного диспетчера и для верности даже припасла литровую бутыль самогона.

Так в один из последних дней апреля 1944 года они оказались на полуразрушенном перроне тираспольского вокзала: постаревшая за все эти годы бабушка Слува в своем неизменном, тоже, правда, существенно постаревшем платке, Фаничка с небольшим узелком, в котором булькал драгоценный самогон, и Янкале, ведущий на поводке огромного пса по кличке Рекс.

Рыжий лохматый Рекс с белым пятном на всегда улыбающейся морде, считался немецкой овчаркой, хотя ничем не напоминал эту благородную породу. Он был отпрыском Дамки – дворовой собаки старухи Сидоровны из Колкотовой Балки.

Янкале перевез щенка в Тирасполь, вырастил его и вот теперь с гордостью вез домой в Одессу.

Самогон, как видно, сыграл предназначенную ему роль, и, вопреки всем правилам, запрещавшим транспортировку людей на открытых грузовых платформах, диспетчер разрешил им влезть на платформу военного эшелона.

Платформа была загружена танками, поврежденными в бою за Тирасполь. Танки везли в Одессу, где на заводе Январского восстания, изготовлявшего когда-то из тракторов знаменитые «НИ», их должны были отремонтировать и вернуть в строй – война была еще не окончена.

Военный эшелон стоял в Тирасполе всего несколько минут, и как только они взобрались на платформу, она неожиданно дернулась, заскрежетала и покатила, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее.

Замелькали обшарпанные строения железнодорожной станции, черные остовы безлистных еще деревьев и бескрайние серые поля, с которых уже почти сошел снег.

Платформа с танками была прицеплена, как и полагалась, в самом хвосте военного эшелона, и их изрядно качало. Встречный ветер обжигал лицо, слепил глаза, таранил скудную одежонку.

Доставалось и зеленому камуфляжному брезенту, которым были укрыты танки. Брезент натужно вздыхал и вздыбливался, как будто силился оторваться от крепежных растяжек и взлететь.

Стало холодно.

Фаничка отогнула край брезента, и они все вместе укрылись под ним.

Рекс тоже залез под брезент, прижался к ноге хозяина и уснул, уютно посапывая во сне.

Уснул и Янкале, и бабушка Слува задремала.

Одна лишь Фаничка не могла сомкнуть воспаленных от ветра глаз.

Навстречу ей мчались бескрайние серые поля, облезлые лесопосадки, обгоревшие развалины станций и полустанков. И где-то там, за полями, развалинами и лесопосадками, угадывалось море.

И где-то там, за полями, развалинами и лесопосадками – была Одесса.

Какая она сейчас… Одесса?

В ту жуткую зиму 1942-го, когда, не желая идти на Слободку в гетто, они бежали из города в никуда, Одесса была завалена снегом и усыпана трупами.

Трупы были везде: на тротуарах, на мостовых, у стен домов и даже каким-то невообразимым образом на деревьях. Трупы были страшны – исковерканы, голы, – но еще страшнее, чем трупы, были валявшиеся рядом с ними живые, те, которым вскоре предстояло стать трупами. Живые хрипели, стонали и выли так, как хрипела, стонала и выла ее сестра Циля, замерзавшая у ворот дома на Прохоровской. Циля хрипела, стонала и выла, а она, Фаня, стояла на противоположной стороне улицы и ничем не могла ей помочь.

Фаня закрыла глаза, как будто, закрыв их, уже не сможет увидеть ту страшную картину, которая никогда, никогда не исчезнет из ее памяти.

Фаня закрыла глаза, но заснуть не смогла. Встречный ветер свистел в ушах, рвал из рук жесткий брезент, и она, придерживая его край, продолжала вспоминать засыпанную снегом Одессу и ту ночь, когда, вот так же укрывшись брезентом, они ехали в кузове переполненного румынскими солдатами грузовика. Ехали в никуда, в какую-то Колкотовую Балку, о существовании которой она узнала случайно за день до этого. Сыпал жесткий колючий снег и, обжигая солдат, заставлял их материться по-русски и по-румынски. Солдаты тогда, в темноте, не поняли, видимо, кто они, эти случайные их «попутчики», которым понадобилось вдруг ни с того ни с сего переться ночью в мороз в какое-то село, не признали в них спасавшихся от угона в гетто евреев.

Они, эти крестьянские парни в легких для русской зимы шинельках и старых боканчах с обмотками, отнеслись к ним по-человечески и даже, пытаясь проявить уважение к старухе, спросили у бабушки Слувы: «Фриг, ба-б-у-у-шка?» – «Холодно, бабушка?»

А если бы поняли?

Если бы признали?..

«Не думать! Не вспоминать!» — приказала себе Фаничка.

Они возвращались домой, в Одессу.

Они возвращались в жизнь.

От Янкале: Я остаюсь евреем!

Тирасполь, 12 апреля 1944 г. Более 900 дней и ночей, два с половиной года, под страхом смерти

Я хорошо помню то утро, когда мы с мамой встречали Красную армию.

Наши солдаты шли по Покровской улице прямо по мостовой.

А мы стояли на тротуаре.

И все люди тоже стояли на тротуаре, и радовались, и что-то кричали.

И мальчишки бежали рядом с солдатами, и тоже что-то кричали.

И все смеялись, и всем было весело.

А потом мы сразу стали собираться домой, в Одессу.

Помню, как мы пришли на вокзал и стали ждать поезда.

Помню, как он появился вдруг, застучал по рельсам, выпустил пар и загудел.

Так громко загудел, что Рекс испугался, вырвал у меня из рук поводок и, задрав хвост, как бешеный, понесся по перрону.

Я бросился за ним – не мог же я бросить друга?!

Но в конце концов все кончилось хорошо – я поймал Рекса, мама не очень сердилась, и мы все залезли на платформу.

Залезать было трудно, особенно для бабушки, потому что платформа была высокая и на ней стояли укрытые брезентом танки.

Наш поезд был военным – он вез в Одессу танки и солдат, а пассажиров не брал, но мама упросила кого-то, и нас взяли, потому что нам очень нужно было поскорее вернуться домой.

Неужели мы возвращаемся домой?

Неужели мы теперь можем жить дома, в Одессе?

Я все еще не мог прийти в себя от всего, что со мной произошло.

Все было как во сне.

Базар в Тирасполе, а до него – Колкотовая Балка, а раньше, кажется, мороз и румынский военный грузовик…

Да, конечно, был румынский грузовик и солдаты на нем, но и до этого страшного грузовика было много, очень много всего.

До грузовика был Дальник, и кладбище, на котором мы ночевали, и колонна евреев, в которой мы шли куда-то, и собаки, и выстрелы, и… папа…

Папа…

Его, наверное, убили там, на Дальнике.

И тетю Цилю, наверное, тоже убили.

Но мама нам с бабушкой про это не рассказывает.

Она теперь вообще все больше молчит, и волосы ее стали совсем седые, как у бабушки. Она теперь стала похожа на бабушку. Моя мама.

Это, наверное, из-за меня.

Она все это время за меня боялась.

В эти последние дни перед освобождением, когда немцы стали хватать людей на улицах, она спрятала меня в каком-то подвале.

К вечеру, когда стало темнеть, я вместе с соседскими мужиками забрался в подвал. Свет не зажигали. Разговаривали шепотом. Боялись. Не знали, сколько времени нам придется просидеть.

Но под утро мы услышали крики: «Наши пришли! Наши!»

И все стали вылезать.

Я тоже вылез. Коленки у меня дрожали.

Но там, на улице, меня ждала мама.

Еще не совсем рассвело, но было светло от огромного зарева. Потом мы узнали, что это горела табачная фабрика – немцы ее подожгли, когда удирали.

Мне почему-то было очень холодно. Мама накинула на меня какой-то платок и увела домой.

«Успокойся, – сказала, – Все хорошо. Тебе нужно поспать немного, еще очень рано».

Уснуть я так и не смог.

Мне как-то не верилось, что все кончилось.

Не верилось, что не нужно все время помнить, что ты еврей и что за это тебя могут убить.

А теперь вот мы едем домой на платформе военного поезда и прячемся от ветра под брезентом, которым укрыты танки.

Настоящие танки! Танки, которые сражались за нас!

Танки, которые нас освободили!

Мы едем в Одессу, которую тоже уже освободили.

И там теперь нет ни этих румын, ни этих немцев.

А здесь, под брезентом, тепло и Рекс уже спит, и бабушка, кажется, тоже.

Мама обнимает меня за плечи и говорит: «Послушай, сыночка, нам скоро, надо будет обратиться в милицию и получить документы. Ты знаешь, тот паспорт на имя Елизаветы Лукован, который спасал нас все эти годы, поддельный и теперь уже непригоден.

Но ты в этом паспорте записан, как русский. Да и в удостоверении, которое выдали тебе в полиции Тирасполя, тоже значится, что ты «рус», то есть русский.

Так что в принципе и в новых документах ты можешь быть записан русским, только…

Смотри, ты уже большой мальчик, тебе уже 13 лет, и ты должен сам решить, кем ты хочешь быть, русским или евреем».

Кем я, кем я… хочу быть?

Какой странный вопрос.

Я, конечно, понимаю, что мама волнуется за меня.

Ведь быть русским – значит, никогда, никогда не слышать слова «жид».

Быть русским – значит, не бояться.

Не бояться, что тебя оскорбят, что тебя убьют.

Наверное, это хорошо, быть русским.

Но при чем здесь я?

Ведь я еврей.

Я посмотрел в глаза моей мамы и ответил на ее вопрос: «Я хочу остаться тем, кем я есть. Тем, кем я есть на самом деле. Я хочу остаться тем, кем родился. Кем мы все родились. И ты, и бабушка, и папа – ведь его убили на Дальнике только за то, что он еврей, правда?

Я хочу остаться евреем».

Событие пятнадцатое: Радость освобождения

Одесса, май 1944 г.

Май в Одессе – это, как говорят одесситы, «что-то особенного!»

И солнце, и бриз, и опьяняющий запах акаций, и какая-то необыкновенная весенняя радость…

Но май 1944-го! О-о-о!

В этом мае наш город был просто затоплен радостью.

И это была действительно особенная радость – радость освобождения.

Радость освобождения текла по Дерибасовской, бурлила у памятника Дюку на Николаевском бульваре, сбегала по Военному спуску к Практической гавани, пенилась и заволакивала счастливыми слезами глаза.

Радость освобождения была огромной и безграничной, всеобщей и всеобъемлющей… только…

Только пахла она, эта радость, не цветами акаций, а дымом пожаров.

Только вязла она на зубах клейким мякишем хлеба, выпеченного, казалось, из пепла, ухмылялась еще не сорванными табличками с румынскими именами улиц и примешивала к запаху дыма запах затаившихся в развалинах трупов.

Уличных боев, как мечталось, может быть, Гитлеру, к счастью, в Одессе не было. Войска 3-го Украинского фронта сжали остатки его «великой» армии железным кольцом и не позволили развернуть бои, которые наверняка уже окончательно покалечили бы наш красавец-город.

Пехотинцы генералов Цветкова и Шлемина, Чуйкова и Глазунова, Морозова, Горохова, Рубанюка и Куприянова, кавалеристы Плиева, танкисты Жданова, артиллеристы Неделина, Вознюка, Левина и Косенко, летчики Судеца, Толстикова и Шевченко, связисты Леонова – все они прошли долгий мучительный путь войны и пришли наконец, сюда, к Черному морю, чтобы свести счеты с убийцами, чтобы нанести им последний смертельный удар.

«Нам выпало на долю огромное счастье, – говорили бойцы перед боем. – Мы первыми войдем в Одессу. И где бы потом мы ни были, что быс нами ни произошло, мы с гордостью будем вспоминать этот день»[32].

Несколько долгих часов продолжался бой. Тяжелый, кровопролитный. Взрывы снарядов сотрясали землю. Черные космы дыма заволакивали горизонт.

Не выдержав натиска, немцы пустились в бегство. Бежали в порт, надеясь покинуть Одессу морем, бежали в Тирасполь, тоже на что-то надеясь. Скорее всего, надежды их были напрасны, но нас, по правде сказать, это уже не интересует. Жаль только, что до всего до этого они все же успели взорвать часть порта, электростанцию, водопровод…

И теперь у нас снова, как во время осады, нет питьевой воды, нет электричества и по ночам на темных пустынных улицах банда грабителей по имени «Черная кошка» раздевает случайных прохожих.

Между тем в город стали возвращаться одесситы. В первую очередь, конечно, фронтовики, получившие краткосрочный отпуск для встречи с родными, и евреи, чудом выжившие в аду Транснистрии. А затем постепенно и эвакуированные в тыл вместе со своими заводами, больницами и институтами.

Выживших в Транснистрии было немного, человек 500, а в самой Одессе вообще единицы. А вот эвакуированные, около 40 тысяч, вернулись почти все. За исключением тех, конечно, кто не пережил эвакуацию, в которой, на самом деле, тоже было несладко.

Ну что поделаешь – война…

Все они и сегодня, через 70 лет, не могут без слез вспоминать тот день, когда торжественный голос Левитана как-то особенно… да, конечно, особенно… произнес: «Войс-ка 3-го Украинского фрон-та сегод-ня, 10 апреля, в результате умелого обходного маневра… овладе-ли важным хозяйственно-политическим центром страны… и первоклассным портом на Черном море – Оде-сс-а…»

Вы слышали? Нет, вы слышали?

Он так и сказал: «Оде-сс-а»…

Войска 3-го Украинского фронта «овладели»!

Войска 3-го Украинского фронта освободили… Одессу!

Одессу освободили! Одессу освободили!

Кончилось! Мы едем домой!

«Мы едем домой!» – вопили очумевшие от счастья одесситы.

«Мы едем домой, в Одессу, сейчас же, немедленно!»

Однако «поехать в Одессу немедленно» удалось далеко не всем.

Оказалось, что так же, как в 1941-м трудно было выбраться из Одессы, в 1944-м трудно было в нее вернуться.

Нет-нет, конечно, мы не будем сейчас останавливаться на всех препонах, препятствовавших возвращению, и анализировать их причины.

Скажем только, что одесситы, как всем известно, особый народ.

Одесса звала их, и они, правдами или неправдами, возвращались.

А вернувшись, не узнавали родной город.

И дело было даже не в покореженных тротуарах Дерибасовской и в вывороченных рельсах трамваев на Екатерининской, и даже не в какой-то общей разрухе, голоде и отсутствии воды и электричества.

Дело было значительно глубже…

Дело было в душе этого необыкновенного города.

В душе, которую исковеркала оккупация.

Дело было в том, что исчезли родные и близкие, престарелые бабушки и дедушки, тетки, дядья, племянники. И не было даже возможности узнать об их страшной судьбе. И не было даже могил, чтобы пролить на них слезы.

Так бесследно исчезла вся большая семья Давида Фудима – 32 человека, среди которых профессор Григорий Фудим, повешенный 23 октября 1941-го на Александровском проспекте.

«Их поиски… оказались безуспешными, – вспоминает племянник профессора Додя. – Но из того, что удалось услышать от разных людей, сложилась страшная картина гибели всех…»[33]

С каждым днем по мере возвращения одесситов проявлялись чудовищные масштабы трагедии.

Исчезли не только родные и близкие, исчезли друзья, сокурсники, коллеги, соседи по коммунальной квартире и даже на Дерибасовской, где так любили они гулять и встречать друзей, не было больше знакомых лиц.

В Одессе просто не было больше евреев.

И никакая бурлящая радость освобождения не могла это скрыть.

И никакая бурлящая радость освобождения не могла смыть с дворовых ворот кресты, вопящие о том, что евреев здесь нет.

И эти, начерченные дворниками белые меловые кресты, теперь уже полустертые, стали каким-то мистическим символом конца еврейства Одессы.

Казалось, что все.

Последняя точка.

Крест…

«Это была уже не та Одесса, какую мы знали в прошлом, – пишет английский журналист Александр Верт, попавший в наш город в средине апреля 1944-го. – Прежде всего это была Одесса без евреев»[34].

И вернувшиеся в Одессу вдруг обнаружили, что им, по сути, некуда возвращаться. Родных и друзей нет на свете, город загажен и разорен, квартиры захвачены остававшимися в оккупации соседями, а имущество разграблено.

С имуществом было еще куда ни шло – отдельные предметы мебели можно было отыскать у тех же соседей, у дворников, у домработниц. Правда, за детской кроваткой или за бабушкиным комодом иногда приходилось тащиться в какую-нибудь деревню, куда в страхе свалила преданная домработница.

Именно так и произошло с родителями Ленчика Сокола, нашедшими свою мебель у домработницы Маруськи в деревне Борщи.

Та же Маруська сообщила им, что, будучи человеком исключительной доброты, она «проводила» их 90-летнюю бабушку Фрейду, за которой должна была присматривать, в гетто на Слободку и даже дала ей «пакетик с едой».

А могла бы не провожать!

Могла бы уложить едва дышавшую старуху в кровать, укрыть с головой одеялами и выдать за свою больную бабушку. Вряд ли румыны в студеную зиму 1942-го, когда 40 тысяч евреев, увязая в снегу, тащились в гетто, стали бы интересоваться одной отдельно взятой старухой.

Старая Фрейда смогла бы тогда умереть в своей постели.

А это, оказывается, большое счастье…

Возврат найденного имущества не всегда проходил дружелюбно.

«Привыкнув» к награбленному, новые владельцы не желали с ним расставаться.

Так, одна из соседок родителей Ролли категорически отказалась вернуть изрядно потрепанного игрушечного тигренка, хотя тигренок, несомненно, узнал свою маленькую хозяйку. Он, по ее словам, очень жалобно смотрел на нее с соседского комода и якобы даже на прощание махнул лапкой.

Но если какие-то личные вещи еще как-то можно было найти и вернуть, то выселить из квартир «прижившихся» там за годы оккупации новых хозяев было почти невозможно.

Удивительно, но местные власти обычно не вмешивались в «квартирные конфликты», и во многих известных нам случаях вернувшиеся остались без крыши над головой и вынуждены были ютиться в выделенных им комнатушках в коммунальных квартирах на окраине города.

Конечно, если хозяин квартиры являлся к «захватчикам» в военной форме, сверкая золотом новых погон и орденов, то вопрос решался незамедлительно.

Так именно и произошло, когда в свою квартиру на Островидова, 66, вернулся дядька Вадика Гринштейна и обнаружил там соседей. Дядька, морской пехотинец, косая сажень в плечах, потерявший руку в боях за Крым, по свидетельству Вадика, устроил там, конечно, «маленький погром», и захватчики тут же бежали, обгоняя собственный визг.

Не в лучшем положении оказался и дворник, вселившийся в квартиру родителей Лили Гиммельфарб. Нет, конечно, отец Лили, флагманский эпидемиолог Черноморского флота, профессор Яков Гиммельфарб погрома устраивать не стал. Но для дворника, который вряд ли разбирался в эпидемиологии, и одной капитанской формы профессора было достаточно.

С устройством на работу тоже было непросто.

Очень многие рабочие места для евреев были почему-то «закрыты», в том числе и те, что они занимали до войны.

Многократно описанный сталинский государственный антисемитизм уже набирал обороты.

Так, видимо, было по всей стране. Но в Одессе к этому государственному антисемитизму примешивалось и перекрывало его нечто свое, особенное, еще более мерзкое. Вся черная ненависть к евреям, всплывшая на поверхность за годы румынской оккупации, не желала оседать.

Жители «Города Антонеску» видели «это» – видели сотни, тысячи повешенных, пристрелянных, гонимых в гетто, валявшихся в лужах крови, как дохлые псы, на улицах и площадях.

Жители «Города Антонеску» слышали их мольбы, молитвы, слышали их предсмертные вопли и хрипы.

Видели, слышали и не могли забыть – не желали забывать.

Странно, но они как будто бы были уверены в том, что жидов больше нет, не существует. Убили их всех, сожгли, повесили, вывели, как клопов.

И это хорошо, и правильно.

И они в этом тоже маленько поучаствовали.

А тут, вдруг… на тебе!.. возвращаются…

Откуда взялись? С того света?

И еще чего-то хотят.

Требуют.

Отдай да отдай!

А чего отдавать-то?

Наше оно все, кровное!

Ишь чего захотели, отдай им…

Хватеру отдай, мебеля, пианины, может, еще посуду малированную?

А с какого такого бодуна? Накось, выкуси!

Они сражались за каждый квадратный метр «своей кровной жилплощади», за каждый бабушкин комод, за каждого замызганного тигренка. Тут и там возникали скандалы. Собирался народ. С криками «Бей жидов!» в дело пускались кулаки…

Трудно складывалась жизнь вернувшихся в Одессу.

Трудно и не очень радостно, вопреки всей радости освобождения.

Они были голы и босы, измучены физически и морально, раздавлены гибелью родных и друзей, надломлены потерей жилья, имущества, потерей той, доброй своей, родной Одессы, о встрече с которой так долго мечтали. Все это, вместе взятое, заставило некоторых даже наложить на себя руки.

Одна из страшных трагедий произошла с другом нашей семьи Бертой Рейнбальд.

Берта, талантливый музыкант и музыковед, сподвижник Петра Столярского и учитель Эмиля Гилельса, вернулась в Одессу из Ташкента, где в годы войны преподавала в эвакуированной туда Ленинградской консерватории. Говорят, что Берте предлагали продолжить карьеру в Ленинграде, но она не мыслила жизни без Одессы и вернулась в Одессу.

А тут – квартира занята каким-то высоким чином, бесценный концертный рояль «Бехштейн» присвоен новым директором консерватории, да и работы нет.

Отсутствие жилплощади не дает возможности получить прописку, отсутствие прописки не дает возможности получить работу, лишает хлебной карточки и обрекает на голодную смерть.

Вот такой заколдованный круг…

Можно было, конечно, просить, умолять, обивать пороги, вопить о заслугах, напоминать о всемирной славе ученика – Эмиля Гилельса, но Берта была слишком горда для этого.

Она предпочла смерть…

Да, конечно, многим из нас, вернувшихся в Одессу, нужна была, как сказали бы сегодня, психологическая помощь. Но в те далекие годы за «психологию» как раз отвечал НКГБ, сменивший в 1943-м так хорошо знакомый нам и любимый НКВД.

Одесское окружное отделение НКГБ располагалось, по иронии судьбы, на Еврейской улице, в том самом известном здании, в котором когда-то свирепствовал НКВД, а затем румынская сигуранца.

Задачи этой замечательной организации были разнообразны и, по большому счету, видимо, важны, но мы упомянем тут только 2-е управление, ответственное за контрразведку и занимавшееся в те дни «ликвидацией остатков антисоветских формирований в различных слоях населения».

Всё остававшееся в оккупации население Одессы, еврейское и нееврейское, считалось такими «остатками» и попадало «в разработку».

Остававшееся в оккупации нееврейское население подозревалось в антисоветских настроениях и сотрудничестве с оккупантами, а еврейское население…

Да, действительно, в чем подозревались евреи?

Евреи подозревались в том, что… «остались в живых»!

Впоследствии к этим двум группам подозреваемых добавилась «новая одесская элита», бежавшая в Румынию и накрытая органами в Тимишоаре и Бухаресте. Всех их, во главе с профессором Часовниковым, привезли под конвоем в Одессу, и разговор с ними был, конечно, особый.

Так что, по слухам, в те, первые месяцы после освобождения в НКГБ побывало все взрослое население Одессы, ну, может, не все, но во всяком случае большая его часть.

Родители Ролли тоже не мало часов провели на допросах.

Но им несказанно повезло – их «дело» вел полковник госбезопасности Семен Борисович Штейман, иначе…

Иначе пришлось бы им коротать свои дни где-нибудь в Сибири, на лесоповале.

Правда, в чем их подозревали, Изя и Тася так не поняли.

Не могли понять, почему они, чудом оставшиеся в живых, находятся «в разработке», в то время как те, кто способствовал оккупантам, свободны и счастливы и, по всей видимости, не понесут за свои преступления наказания.

Штейман, надо отдать ему должное, пытался объяснить, сказал, что еврейским вопросом его ведомство вообще не занимается и что «если бы он стал заводить дело на каждого, кто сдернул платок с головы еврейской женщины, ему скорей всего, пришлось бы посадить половину Одессы».

Полковник, конечно, лукавил – «еврейским вопросом» НКГБ занимался!

Еще как занимался!

Только не в той плоскости, на которую надеялись оставшиеся в живых евреи.

В докладах и рапортах, подготовленных НКГБ Украины, не раз указывалось, что он проводит работу «по выявлению националистических сионистских элементов среди еврейского населения и их антисоветской деятельности…»

Вот вам и ответ на вопрос, «в чем подозревались евреи»: оставшиеся в живых евреи подозревались в сионизме и антисоветской деятельности!

Между тем подонки, способствовавшие оккупантам в уничтожении евреев, каким-то невероятным образом почувствовали это новое радостное для них поветрие «борьбы с сионистами». Они приободрились, расправили согнувшиеся уже было плечи, сжали железные кулаки и… вернулись к своим обычным «забавам».

Эти «невинные забавы» были, естественно, замечены НКГБ и отмечены в рапортах: «…в последнее время стали фиксироваться случаи резких антисемитских проявлений со стороны местного населения… в отдельных случаях, имеющих тенденцию к открытым выступлениям погромного характера…»

Замечены, отмечены, но, на удивление, не повлекли за собой никаких репрессивных действий, видимо, потому, что НКГБ «еврейским вопросом» не занимался.

Или же занимался, но не в той, а в какой-то другой – сионистской – плоскости.

Ролли по малости лет в сионизме не подозревалась и НКГБ не посещала.

И она коротала свои дни… в очереди за хлебом, почти без движения стоявшей у маленькой булочной на углу Малого переулка.

Когда она очень уж уставала, то присаживалась на ступеньку ведущей к булочной лесенки. Присаживалась аккуратненько, с краюшку, так, чтобы очередь не затоптала.

А очередь вполне могла затоптать.

Это была очень «нервная» очередь – она волновалась, что хлеб может «кончиться», опасалась, что пацаны-беспризорники «стибрят» хлебные карточки, выталкивала наглецов, которые «лезли без очереди», и истошно кричала каждому такому: «Вас здесь не стояло!»

Ролли тоже, конечно, волновалась и время от времени засовывала руку в кармашек пальтишка – проверяла, не затерялась ли хлебная карточка и не стибрил ли ее один из пацанов, тот, растрепанный, в грязном разорванном пиджаке с подвернутыми рукавами.

Молодая усталая продавщица из каждой предъявленной ей хлебной карточки вырезала ножницами талончик с датой и наклеивала его на специальную рапортичку. Талончики были маленькие, а ножницы огромные и щербатые. Они выскальзывали из неумелых рук продавщицы и рвали истертую хлебную карточку.

Продавщица нервничала и материлась – беззвучно, одними губами.

Очередь тоже нервничала и материлась, но громко во весь голос.

Напряжение возрастало и с каждой минутой грозило перерасти в драку.

Удивительно, но Ролли нравилось стоять в этих очередях – ей, кроме этих очередей, и податься-то было некуда.

Изя правда пытался устроить ее в школу, и даже не в первый, а сразу почему-то во второй класс – хотя ни по возрасту, ни по уровню знаний она для второго класса никак не подходила, и, как и предсказывала Тася, ничего хорошего из этой «школьной авантюры» не получилось.

Девчонки-второклассницы, все, как одна в коричневых форменных платьицах и черных передничках с яркими бантиками в аккуратно заплетенных косичках, встретили новую ученицу, скажем так, с удивлением.

Начать с того, что эти девчонки все годы оккупации нормально учились, были вполне образованны для своих лет и вели себя в соответствии с хорошо усвоенными правилами и нормами.

А Ролли попала к ним прямиком из Кривобалковских катакомб и выглядела… пусть она нас простит!.. как настоящее чучело.

Читать и писать она не умела, правил и норм поведения не знала и вообще видела этот класс, доску, и парты, и злую, как ей показалось, учительницу впервые в жизни.

И платьица форменного у нее не было, как не было бантиков в косичках.

Одета она была в свое красненькое пальтишко, превратившееся за эти годы в короткую грязно-бурую кофтенку, и в огромные валенки, размокшие ввиду отсутствия калош от талого снега.

А на голове ее…

На голове ее было нечто невообразимое – рыжее, растрепанное, давным-давно не стриженное, не мытое и даже не чесанное.

Ни портфеля, ни ручки, ни чернильницы-невыливайки в тряпочном аккуратном чехольчике, у нее тоже не было.

Свое единственное сокровище – толстую общую тетрадь в красном клеенчатом переплете, с трудом добытую Изей у каких-то знакомых, она держала в руках и крепко сжимала ее – боялась, что украдут.

Ей указали свободное место у стены на последней парте, где она и осталась сидеть в одиночестве, плохо понимая, что здесь на самом-то деле происходит и о чем это они все говорят. Где оно «под-лежит», это самое «под-лежащее», и почему «пять-ю-пять» будет «двадцать пять», а не «десять» – ведь пять пальцев на одной ладошке и еще пять на другой, вместе будет десять?

Брезгливое равнодушие к ней одноклассниц, конечно, задевало Ролли, и она в конце концов решила поразить их всех каким-нибудь «героическим» поступком и… поразила!

Съехала на большой перемене по перилам широкой школьной лестницы – с самого верхнего этажа в вестибюль.

Съехала и попала прямо в объятия директрисы.

Тощая чопорная директриса, возглавлявшая это «учебное заведение» много лет, включая годы румынской оккупации, была в шоке. Пылая справедливым гневом, она схватила Ролли за шиворот, как шелудивого котенка, и поволокла в свой кабинет.

Оттуда ее забирал уже вызванный в школу Изя – ему, бедняге, пришлось еще выслушать гневную речь директрисы о том, что она «не потерпит во вверенном ей учебном заведении хулиганов и неучей».

На этом «школьная авантюра» Ролли закончилась и ей ничего не оставалось, как стоять в очереди за хлебом.

Ни Изя, ни Тася теперь не имели времени ее нянчить – именно это, обидное слово «нянчить», употребила возмущенная Тася.

Изя в те дни уже занял пост начальника Городского жилищного управления, и ему было явно не до рассказывания сказок, а Тася возобновила свою, прерванную арестом, карьеру в коллегии адвокатов и вообще считала, что семилетняя Ролли «достаточно взрослая и может не только сама за собой посмотреть, но и родителям помочь, которые просто зашиваются».

И это на самом деле была правда. Они действительно «зашивались»: работа, устройство какого-то пусть элементарного быта, восстановление утраченных документов, вызовы в НКГБ и этот сакраментальный вопрос, который задавал им каждый даже случайно встретившийся на улице знакомый: «Как вы остались живы?»

Странный вопрос, на который у них не было ответа – они и сами все еще не могли поверить, что остались живы.

И все же Изю тревожила выброшенная из школы Ролли.

О восстановлении, конечно, нечего было и думать – до конца учебного года оставалось всего несколько недель, да и Ролли в том ее, скажем так, необыкновенном виде, мало подходила для школы.

Изя считал, что Ролли на первом этапе нужно «социализироваться» – учиться жить в современном обществе и общаться со сверстниками, и, не зная, как это организовать, решил пристроить ее… во Дворец пионеров.

В эти дни на Николаевском бульваре в Воронцовском дворце как раз открылся действовавший до войны Дворец пионеров. И Изя предполагал, что там наверняка есть детские кружки, в которых Ролли могла бы принять участие, что будет для нее гораздо полезнее, чем изучение русского «мата» в очередях за хлебом.

Услышав про Дворец пионеров, Тася пришла в ужас.

«Какой дворец? Какие пионеры? – орала она, – Ты бы ее еще в партшколу устроил, к коммунистам!»

«И к коммунистам устрою», – упрямо отвечал ей Изя.

«А что будет с хлебом?» — возмущалась Тася.

«А без хлеба мы обойдемся!» — отвечал он, втайне надеясь, что Тася, как всегда, успокоится и сама каким-то образом решит «хлебную проблему».

В один из дней Изя пришел пораньше с работы и повел Ролли на Николаевский бульвар во Дворец пионеров.

День был весенний солнечный, на платанах в Городском саду уже набухли почки, и Ролли еще подумала, что на обратном пути нужно будет отломать маленькую-маленькую веточку и поставить ее в стаканчик с водой на подоконник, чтобы распустились листики.

Они как раз вышли из Городского сада, перешли перекрытую все еще неразобранной баррикадой мостовую и очутились на Ланжероновской, и тут… И тут все это случилось…

Случилась… драка.

Ну, да, ну, да, не совсем драка.

Просто Ролли избила случайно встретившуюся ей чужую девчонку.

Вышла очень неприятная история.

Девчонка визжала, как поросенок.

Ролли дубасила ее изо всех сил и орала еще громче.

Собрался народ.

Все симпатии «публики» были на стороне «потерпевшей».

В происхождении Ролли не могло быть сомнений, и кто-то уже кричал: «Бей жидов!»

Растерянный Изя, не понимая даже, что произошло, с трудом оторвал свою дочь от девчонки и, не вступая в объяснения с «публикой», поспешил убраться восвояси, таща за собой упирающуюся Ролли.

Потом вся эта странная история разъяснилась.

Оказалось, что Ролли приняла идущую ей навстречу девчонку за ту, которую когда-то она видела в «Куртя-Марциалэ».

Этого, конечно, никак не могло быть. Та девочка, дочка одного из прокуроров Румынского Военного трибунала, давным-давно укатила с родителями в Румынию. А если бы не укатила, то Ролли все равно не могла бы ее узнать, так как видела эту девочку только из окна тюремной камеры через грязное задраенное ржавой решеткой стекло и все, что ей удалось рассмотреть, была удивительная «Красная шапочка», пылавшая на ее голове.

На этой, встретившейся ей сегодня, девчонке была такая же «Красная шапочка». А может, и не такая? Кто ее разберет?

Красные шапочки разных оттенков и фасонов носила тогда, наверное, половина девчонок Одессы. Но Ролли, конечно, об этом не догадывалась – увидев девчонку в «Красной шапочке», она бросилась к ней со всех ног.

А та, заметив летящее на нее страшное взлохмаченное существо, испугалась и, скорее всего, желая каким-то образом защититься, скорчила противную рожу и крикнула: «Рыжая!»

Дальнейшее известно…

Они шли быстро, почти бежали, словно опасаясь погони.

Бежали обратно в Городской сад по направлению к дому и через несколько минут уже не слышали ни поросячьего визга девчонки, ни негодующих выкриков «публики».

Изя облегченно вздохнул: «Только «Бей жидов!» мне не хватало».

Он умерил шаг, отпустил руку дочери, и она послушно шла рядом с ним, громко шлепая своими размокшими валенками по рыжей грязи Городского сада.

Странно, но оба они молчали – Изя не стал выговаривать Ролли за учиненную драку, а она и не думала плакать и просить прощения.

Она должна была поднадавать этой девчонке и поднадавала.

Девчонка строила ей рожи и получила, как следует.

И так теперь будет всегда.

Никто не смеет дразниться и строить ей рожи.

Ролли была горда собой, и глаза ее светились радостью.

Радостью освобождения…

От Ролли: Красная шапочка

Одесса, май 1944 г. Более 900 дней и ночей, два с половиной года под страхом смерти

Я давно уже, наверное, вчера, или может быть даже позавчера, хотела записаться в этот Дворец. Я думала, он огромный с башенками и золотой крышей и стоит на острове, ну, вы знаете, как у князя Гвидона.

Я даже спросила папу: «А он на острове?»

«Кто?» — не понял папа.

«Ну, дворец, в который мы будем записываться».

«Почему на острове?» — снова не понял папа.

«Папа, папа, ну как же ты не понимаешь, как у князя Гвидона – в море остров был большой…».

«Ролли, – расстроился папа, – мы же с тобой договорились – никаких сказок. Ну при чем тут Гвидон? Это Дворец пионеров. Там, скорее всего, много детей твоего возраста и ты сможешь с ними познакомиться и подружиться».

«Ладно, – подумала я. – Пусть не всамделишный дворец и не на острове, как у князя Гвидона, но много детей и можно познакомиться и подружиться».

И мы пошли. Идем и идем.

И вышли уже из Городского садика и скоро уже подойдем к дворцу, и это даже хорошо, что он не на острове, а то как бы мы до него доплыли?

Папа идет быстро, торопится – ему, наверное, на работу надо. А я не могу так быстро идти – валенки не пускают, вязнут и вязнут в грязи. Один даже в лужу влез и не отдирается.

Я отдирала его, отдирала и тут вдруг увидела…

Ну, ту, ту девчонку.

Девчонка шла мне навстречу и на голове ее была «Красная шапочка».

Красная шапочка! Ну, конечно!

Я сразу вспомнила, сразу…

Я видела эту девчонку в «Курте»!

Видела, когда сидела на подоконнике в камере.

Она каталась на педальной машинке в садике офицерского корпуса, и на голове ее, как у той девочки из сказки про «Красную шапочку и про волка», была красная шапочка.

Тогда, в «Курте», я хотела к ней побежать и познакомиться, но не могла…

Не могла потому, что мы все были арестованные и на окне была решетка.

Но теперь нет никаких решеток и я могу…

Теперь я могу к ней подбежать, и познакомиться, и поговорить, и спросить про педальную машинку.

Я оторвала свой валенок от грязи, вытащила его из лужи и побежала к девчонке и закричала ей, громко так, чтобы она услышала: «Здравствуй, Красная шапочка!»

Но она… вроде как испугалась… запищала и даже отпрыгнула.

Я сначала удивилась и даже оглядываться стала, смотреть, кого это она так испугалась. А потом поняла… ну и ну!.. это она меня испугалась.

Вот дура! Меня испугалась?!

Я хотела объяснить ей все – про «Куртю», где мы все были арестованы, про дедушку Альберта, который рассказывал мне про «Храброго портняжку» и про «Красную шапочку», а потом стал граф Монте Кристо и умер.

Я хотела объяснить ей про решетку на окошке, через которую я не могла пролезть, а она…

А она, а она вдруг скорчила мне рожу и заорала: «Рыжая! Рыжая-я-я!»

Ух, как я разозлилась!

Крикнула ей сначала: «Как ни стыдно дразниться!»

А потом налетела на нее и изо всех сил стала поддавать ей под попу.

Раз! И еще раз! И еще! И еще!

Коленками, коленками…

И валенками. Валенками тоже.

Но валенками трудно – они тяжелые.

Я, наверное, немножко орала, но девчонка тоже визжала порядочно.

И по уху меня больно съездила.

Но я, конечно, ей больше поднадавала, особенно коленками.

Тут набежали какие-то бабы, окружили нас, но не приближаются.

Тоже, наверное, меня боятся.

Орут: «Прекрати! Хулиганка!»

А одна даже крикнула, кажется: «Жидовня недорезанная!»

Но я, конечно, и не думала прекращать.

А что? Зачем она мне рожи корчит и дразнится?

Я теперь никого не боюсь. Ни румын, ни немцев. Ни баб всяких разных, которые орут: «Жидовня!» или другие противные слова.

Я всем теперь могу поднадавать.

И этой, в красной шапочке, я бы еще поднадавала, но тут прибежал папа.

Прибежал и сразу же оторвал меня от нее.

Я, конечно, отрываться не хотела, но он схватил меня за руку и потащил за собой. Он, наверное, очень сердился, но не ругал меня, а только быстро, быстро привел домой.

Так что во Дворец мы в тот день не попали.

А вечером он сказал, что хочет со мной серьезно поговорить.

«Ну, вот, начинается! – подумала я. – Сейчас он точно будет ругать меня за Красную шапочку, а может, еще и за перила, по которым я съехала в школе, и за тощую ту директрису».

Но он почему-то не стал говорить про девчонку и про перила тоже не стал, а завел шарманку совсем с другого конца.

Он снова стал рассказывать мне про евреев – про этот Египет, где мы все были рабами и строили пирамиды, про ихнего царя-фараона, который сначала не хотел отпускать нас, а потом все-таки отпустил, и про пустыню, где мы все ходили 40 лет неизвестно зачем. Я все это уже 100 раз слышала – он мне все это уже рассказывал, и непонятно, зачем ему нужно было все это повторять.

Но тут вдруг он сказал что-то новое и, кажется, интересное.

Он сказал: «Но ты, моя девочка теперь не совсем еврейка!»

Я не поняла: как это не совсем?

«Как это не совсем? – спросила. – Наполовину, что ли?»

Папа закашлялся так, как будто хотел мне ответить, но не смог.

Он молчал и молчал. Так долго, что я стала уже тянуть его за руку:

«Ну, как это, как это, папа, как это не совсем?»

И тогда он сказал: «Подожди, я не знаю, как тебе объяснить. Ты помнишь, как тебя крестили в церкви?»

«Конечно помню! – обрадовалась я. – Очень хорошо помню! Батюшка-Дед Мороз, и золотые фантики от конфет, и свечки, и «Отче наш», и еще мне очень хотелось…»

«Да, я тоже помню, – улыбнулся папа, – я помню, что тебе очень хотелось… Ну, вот, значит, тебя крестили в церкви и у тебя есть свидетельство о крещении, и это значит, что ты теперь христианка и можешь, если захочешь, оставаться христианкой всю жизнь».

«Как это всю жизнь? Почему всю жизнь?» — спросила я и подумала, что это, наверное, очень долго, «всю жизнь».

«Я не сказал, что ты должна оставаться всю жизнь. Я сказал, что ты можешь, можешь, если захочешь. Мне трудно, мне очень трудно все это тебе объяснить. Но ты знаешь, у нас, у евреев, нелегкая жизнь, и Тася считает…»

«Что Тася считает?» — поинтересовалась я.

Всегда она что-то считает, эта Тася. И как ей только не надоест считать?

«Тася считает, что ты уже достаточно взрослая и достаточно натерпелась за все эти годы, побывала и в тюрьмах, и у чужих людей, и в катакомбах, и этот сегодняшний инцидент…

Я не имею права за тебя решать. Ты должна выбрать сама, и от этого выбора будет зависеть вся твоя жизнь».

Тут папа опять замолчал и, кажется, расстроился.

Я посмотрела на него и вдруг увидела…

Увидела или мне только показалось?

Нет, я увидела, увидела! Я увидела, что из его глаз текут слезы!

Что это? Он плачет?

Мой папа плачет?

Я никогда раньше не видела, чтобы он плакал.

«Папа, папа, не плачь! – закричала я. – Я помню, я помню все – про Египет, и про фараона, и про пустыню, где мы все ходили, и про манну, которая падала на нас с неба.

Я знаю, ты сто раз мне это рассказывал, что нам было трудно, но мы все равно, все равно евреи. И ты, и Тася, и я. Я тоже. Я тоже.

И это не важно, что батюшка – Дед Мороз меня крестил.

Он добрый и не будет сердиться.

И плакать не надо, потому что я уже выбрала.

Я уже выбрала. Выбрала сама!»

Эпилог Тайное становится явным

Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным…

Евангелие от Луки, VIII

Его Величество Случай

Бухарест, 1 июня 1946 г. 18 часов 15 минут

Ну вот и закончен наш трудный и долгий рассказ о «Городе Антонеску».

Можно поставить точку.

Но прежде чем это сделать, нам хочется вместе с вами раскрыть еще одну Тайну Истории, потому что, поверьте, в раскрытии тайн есть что-то удивительно увлекательное.

Тайна, о которой мы вам расскажем, связывает в единый узел судьбу двух очень разных людей, родившихся в разных странах и никогда не встречавших друг друга.

Один из них, как вы, наверное, догадались, – это Ион Антонеску, а другой…

Нет-нет, мы не будем сейчас называть вам имя этого человека…

Всему – свое время!

Поговорим лучше об Антонеску.

Вспомним еще раз о маленьком жалком заморыше Ионике, презираемом одноклассниками, о бессердечном лейтенанте румынской армии, расстрелявшем из пушек безоружных крестьян, и о трусливом генерале, бежавшем в страхе перед советскими танками.

Чего только не было в его жизни!

Сколько зависти, злобы, предательств и унижений!

К слабому от рождения здоровью он умудрился присовокупить еще сифилис, и сотрясение мозга, и частичный паралич лица…

Какие взлеты и какие падения!

Смерть единственного сына, судебный процесс по обвинению в бигамии, психиатрическая больница и вдруг…

Он – глава Румынского государства, он – Великий кондукаторул, он – Великий маршал…

Он на вершине Славы, на вершине Власти!

В руках его жизнь и смерть сотен тысяч…

Много времени и сил затратил известный немецкий психоаналитик Эрих Фромм на анализ деструктивных личностей Гитлера и Сталина, изучал их манию величия, садизм, некрофилию…

Ион Антонеску не удостоился такой «чести».

А напрасно!

Он был вполне достойным их «братом по крови».

В прямом, в данном случае, смысле…

«Красную Собаку» в конце концов расстреляли, в 1946-м, в Бухаресте.

Ну расстреляли, и что из этого?

Он эту смерть, как говорят у нас в Одессе, «честно заработал».

Но вот что интересно – расстрел его никак не был связан с совершенными им преступлениями.

Расстрел его… вы не поверите!.. расстрел его был просто случайным стечением обстоятельств.

«Красную Собаку» расстреляли, а могли бы не расстрелять.

Могли бы не расстрелять, и он мог бы вполне себе стать Генеральным секретарем Коммунистической партии Румынии и править этой страной ничуть «не хуже», а может быть, даже и «лучше» незабвенного Николае Чаушеску.

Случайное стечение обстоятельств?

Ну да, совершенно случайное.

Просто – Его Величество Случай.

Курьерским в Москву

Курьерский поезд спешит в Москву – весело стучат колеса.

Уютный спальный вагон, просторный вагон-ресторан и доносящийся из кухни аппетитный запах токаны де пурчел – все располагает к прекрасному настроению.

Путешествие должно продлиться около двух суток – везде, на станциях и полустанках – этому поезду предоставлена «зеленая улица».

И не случайно!

Его пассажир – один из главных действующих лиц мировой Истории – Великий кондукаторул, маршал Ион Антонеску.

И едет он в Москву по чрезвычайно важному делу – для встречи со Сталиным.

Да-да, с самим Иосифом Виссарионовичем Сталиным!

Для встречи со Сталиным и подписания «Соглашения о перемирии» между двумя «великими державами» – Советским Союзом и «Романия Марэ».

Вы, наверное, думаете, что мы выдумали всю эту невероятную историю?

Никак нет!

Все именно так и было – в первых числах сентября 1944 года Ион Антонеску действительно ехал в Москву.

И вот как это произошло.

Дней за десять до этого счастливого дня развернулось грандиозное наступление советских войск, вошедшее в историю под названием «Седьмой Сталинский удар».

Ситуация стала опасной, и вследствие этого 23 августа Антонеску вызвали на доклад к королю.

Вызвали, ну и вызвали, хотя…

Мог бы, конечно, в этот момент он вспомнить о печальной судьбе Муссолини, которого тоже однажды вызвали в королевский дворец, но, к сожалению, не вспомнил – слишком уж презирал мальчишку Михая I, чтобы ожидать от него каких-либо решительных действий.

После полудня Антонеску прибыл во дворец.

Доклад его в желтом зале дворца продолжался менее часа.

Где-то в 17:20 король под каким-то предлогом покинул зал.

И… в ту же минуту туда ворвалась королевская гарда, и адъютант короля, лейтенант Ионеску, слегка заикаясь от волнения, провозгласил: «Домнуле маршал, именем Короля, вы арестованы!».

А вот теперь Антонеску едет в Москву.

И у него очень хорошее настроение.

Неправда ли, как странно: война проиграна, его страна, его «Романия Марэ», захвачена врагом, а сам-то он, видимо, арестован?

Ведь так? Да, так.

Но не совсем…

«Великодушное» предложение

Вы, наверное, помните, как «после Сталинграда» Антонеску искал любую возможность заключения сепаратного мира с антигитлеровской коалицией.

Переговоры затягивались.

Каждая из сторон выставила свои требования.

Причем требования Москвы были, как говорят, самыми «великодушными».

Нет, конечно, товарищ Сталин не был «великодушным» человеком, но он был очень заинтересован в соглашении с Румынией – это соглашение должно было стать частью его грандиозного плана утверждения послевоенного могущества СССР.

В рамках этого плана следовало прежде всего лишить Гитлера союзников и сателлитов – вывести из войны Румынию, Болгарию, Венгрию и Финляндию, а затем превратить их в своих союзников и сателлитов, обеспечив создание в этих странах соответствующих режимов.

Задача была непростой, и решать ее начали загодя.

Еще в сентябре 1943-го была создана специальная комиссия под председательством заместителя наркома иностранных дел Максима Литвинова, в которой приняли участие… смешно сказать!.. все «главные умники страны» – Лозовский, Мануильский, Суриц и даже легендарный российский историк Тарле.

Именно эта комиссия, проведя детальное, на современном языке «системное», исследование, сформулировала условия, позволяющие гитлеровским союзникам с честью для себя выйти из войны.

Конкретные переговоры начались в марте 1944-го в Каире.

Представителем Москвы был советский посол в Египте Николай Новиков, а представителем Бухареста – влиятельный румынский аристократ, князь Барбу Штирбе, бывший любовник, кстати, покойной матери Кароля II, Марии Эдинбургской.

И именно ему, князю Штирбе, были вручены 12 апреля 1944 года условия «Соглашения о перемирии».

В мире давно уже ходили слухи о каких-то «особых» предложениях Сталина, но Москва не желала огласки, и ТАСС опубликовало «опровержение», указав что «никакие советские условия перемирия князю Штирбею или какому-либо другому румынскому представителю не передавались».

Но переговоры, конечно, велись, и условия «Соглашения о перемирии» были переданы, и они даже «понравились» Антонеску.

Понравились?

Ну вот, взять бы ему и согласиться на эти условия!

Но не таким человеком был «Красная Собака».

Негоже было ему вот так прямо соглашаться – гордыня не позволяла!

Он думал, прикидывал, взвешивал и… торговался.

Да и мнения «семьи» разделились. Веттурия Гога, которой молва упорно приписывала «связи с Москвой», ратовала за Москву. А «милый друг» Михай зациклился на англичанах – ему все мерещилось, что англичане могут высадиться в Бухаресте и не дать возможности русским оккупировать Румынию.

Переговоры затягивались.

И вот что удивительно – Сталин тоже не спешил.

На шахматной доске истории шла в те дни Большая геополитическая игра, и в этой игре у Сталина было много возможных интересных «комбинаций», одной из которых был «Королевский гамбит».

Все могут короли…

Термин «гамбит» в переводе с шахматного языка на «человеческий» означает «подножка». По шахматным правилам, выдуманным когда-то испанским пастором де Сегура, «белые» в дебюте подставляют «подножку» черному королю в виде как будто бы неоправданной жертвы «фигуры», что позволяет в эндшпиле объявить этому королю «шах» и «мат».

Но Сталин всегда «играл» не по правилам и поступил в точности наоборот: «шах» королю он объявил в дебюте, а «фигуру» пожертвовал в эндшпиле.

Но это был Сталин. У него были свои «правила игры».

Но давайте уж все по порядку.

В те горячие дни по воле случая на шахматной доске оказались сразу два румынских короля – действующий король Михай I и отец его, изгнанник Кароль II.

23-летний Михай был «легкой добычей» для окопавшихся в Бухаресте советских разведчиков. Очень стеснительный, очень неуверенный в себе, даже какой-то заторможенный, он боялся темноты, тишины, одиночества, но больше всего он боялся своего отца – короля Кароля II.

О, Кароль II – это вообще очень и очень колоритная фигура!

Мы уже рассказывали вам о том, как в 1918-м он, будучи еще наследником престола, влюбился в маленькую одесскую певичку Зизи Ламбрино, сбежал с ней в Одессу и обвенчался в Покровской православной церкви.

Вся Европа тогда обсуждала этот «мезальянс».

Ну подумать только – внук королевы Британии Виктории, внук российского императора Александра I, наследник румынского престола из рода Гогенцоллернов-Зингмарингенов – и одесская певичка?!

Ужас! Скандал!

И этим дело не кончилось – певичка родила от Кароля ребенка!

Сына – первенца, фактически будущего наследника, получившего, кстати, и имя королевское – Мирча!

Венценосные родители Кароля, тогдашний король Фердинанд I и королева Мария, несмотря на свою собственную весьма сомнительную репутацию, «байстрюка» не признали, брак с певичкой аннулировали, а непутевого сына принудили жениться на «правильной» девице – греческой принцессе Елене.

Так что все закончилось благополучно: ребенок певички, который когда-нибудь должен был стать королем Мирчей I, исчез, а мальчик, которого родила Елена, стал наследником, а затем и королем Михаем I.

Михая воспитывала мать – ему еще не было и четырех лет, когда отец его снова сбежал с женщиной. Избранницей Кароля на этот раз стала некая Елена Люпеску – дочь крещенного еврея-аптекаря.

Елена, известная как «мадам Люпеску», по свидетельствам современников, была настоящей красавицей – рыжеволосая и зеленоглазая, она обладала какой-то особой сексуальностью, чем, возможно, и привлекла непутевого Кароля.

Кароль, конечно, понимал, что родители никогда не примут «мадам Люпеску», и, не желая расстаться с ней, написал королю Фердинанду I, что не имеет претензий на трон и впредь будет жить за границей как частное лицо.

Так наследником румынского престола оказался его сынишка – Михай.

А в 1927-м скончался Фердинанд I и 6-летний Михай стал королем.

Он тогда еще плохо понимал, что значит слово «король», но постепенно привык к своему высокому положению, и ему даже стало нравиться, что няньки называют его «Ваше Величество».

Прошло три года, и тут неожиданно, в Бухарест заявился Кароль, сверг 9-летнего сына с престола и стал королем Румынии Карлом II.

Жену свою, королеву Елену, он с ходу отправил с глаз долой в Италию, а сына оставил при себе. Так ему показалось «приличнее»…

Это была очень травматическая ситуация для ребенка, тем более, что отец вернулся не один, а с «мадам Люпеску», которая сразу же стала хозяйкой во дворце и завела там «свои порядки».

День и ночь «сабантуй» – музыка, карты, вино…

А где-то там, вдалеке от этой вечно бурлящей жизни, Михай – уже не ребенок, юноша – одинокий, озлобленный, потерявший веру в себя…

Прошли годы, и вдруг… как гром среди ясного неба…

6 сентября 1940-го!

Кароль II отрекается от престола и покидает страну.

Вместе с ним бесподобная «мадам Люпеску», с ворохом барахла, кучей брильянтов и двумя очаровательными белыми пуделями.

Это было, конечно, непредсказуемо, невероятно!

Но так уж случилось, что некий безвестный дотоле генерал Антонеску, назначенный беспечным королем главой правительства, сумел принудить его отречься от престола и стал единоличным властителем, «кондукаторулом» Румынии.

Антонеску стал кондукаторулом.

А 19-летний Михай, неожиданно для себя, снова стал королем.

Михай стал королем, но все никак не мог в это поверить.

Ему все казалось, что это очередной фортель отца и что однажды он вновь объявится и свергнет его с престола.

И, знаете, он не так уж далек был от истины…

Кароль II действительно все еще мечтал занять престол, который, как он считал, принадлежал ему по праву.

И вот теперь, в 1944-м, эта несбыточная как будто бы мечта начала сбываться.

В шахматную игру истории вступил Сталин.

«Шах» королю

Все годы войны Кароль II провел вдалеке от охваченной пламенем Европы – в столице Мексики Мехико.

Война уже подходила к концу, когда в апреле 1944-го его неожиданно посетил советский посол Уманский.

О, визит Константина Уманского – это событие!

Он, Константин Уманский, не просто советский посол – он «фигура».

Обаятельный человек, эрудит, знаток живописи, любитель поэзии, музыки, театра, близкий друг Диего Ривера, Анны Зегерс, Пабло Неруды…

Перед войной Уманский был советским полпредом в Вашингтоне и, несмотря на тогдашнее враждебное отношение к СССР, пользовался там большой популярностью, бывал в Белом доме, общался с президентом Рузвельтом.

Да-да, все это правда, и Белый дом, и Рузвельт, и Ривера, только…

Только для Сталина Уманский не был «фигурой», для Сталина он был просто «пешкой», и когда придет время, Сталин, не задумываясь, «пожертвует этой пешкой».

Кароль II не был лично знаком с Уманским, но, конечно, слышал о нем и был очень заинтригован его неожиданным визитом.

Беседа шла с глазу на глаз, и о чем там было говорено, неизвестно.

Но после визита Уманского, Кароль, как говорят, был в экзальтации.

Он ничего конкретно не рассказывал окружающим, но, не умея сдерживать себя, давал понять намеками и полуулыбками, что «время пришло» – он возвращается в Бухарест.

Слухи о том, что Кароль «собирает чемоданы», облетели весь мир.

Ну, вот и отлично – так и было задумано!

Первый ход удался.

Настало время сделать второй.

На этот раз – ход «конем».

«Конем» должен был стать некий Курт Велькиш, советский разведчик по кличке «АВС». Курт и его жена Маргарита, немцы по национальности, были завербованы еще в 1935-м, в Варшаве. Всю войну они провели в Бухаресте, где Курт служил пресс-атташе германского посольства и часто бывал в королевском дворце.

Вот и на этот раз «Конь» отправился во дворец и побеседовал там, правда, не с самим королем, а с его доверенным лицом – главой военного кабинета, генералом Сэнэтеску, и передал ему… «привет из Москвы».

Получить «привет из Москвы» от высокопоставленного германского дипломата – это, надо вам сказать, несколько потрясло Сэнэтеску.

Но он достаточно быстро пришел в себя и даже пожал Курту руку.

Дело в том, что в 1940-м генерал был участником переговоров о так называемой «уступке» Бессарабии и Северной Буковины и провел две недели в Москве, а советская разведка, как известно, никогда не теряла времени даром.

Так что глава военного кабинета давно уже ждал этот «привет из Москвы» и с большим интересом выслушал все, что должен был сообщить ему «Конь».

А «Конь» сообщил ему, что король Кароль II принял решение вернуться в Бухарест и расправиться с Михаем, который, дескать, занимает румынский трон незаконно, поскольку узурпировал его у законного короля и даже… обратите внимание!.. у законного наследника Мирчи – сына певички Зизи Ламбрино!

Итак, «Королевский гамбит» в действии!

«Шах» черному королю Михаю I с помощью белого короля Кароля II и проходной пешки – «байстрюка» Мирчи.

Дав Сэнэтеску время осмыслить услышанное, «Конь» перешел непосредственно к делу – уверил в том, что «Москва готова помочь», разъяснил, что следует предпринять, с кем связаться и, самое главное, что он сам, домнуле Сэнэтеску, будет, как говорят у нас в Одессе, «с этого иметь».

Домнуле Сэнэтеску не был дураком, он все сразу понял и помчался к Михаю.

Жертва «фигуры»

Михай пришел в ужас.

Он знал, всегда знал, что это произойдет.

Он знал, что придет день, когда отец вернется в Бухарест и снова сбросит его с престола. И этим, наверное, на этот раз дело не кончится, тем более, что у него и наследник «резервный» имеется – этот выродок Мирча!

Ну все – нужно действовать!

И Михай начал действовать.

Хотя «действовать» особенно не пришлось – все как-то само собой устроилось.

Он должен был только посидеть минут 20–25 в желтом зале дворца и послушать маршала, который будет болтать что-то там о «положении на фронтах», а затем сказать, что обязан проведать мать, и выскочить из зала.

Вот он и посидел, и послушал, правда, особенно не прислушивался – не до того ему было! А потом, как и было условлено, выскочил и побежал на половину королевы.

И все…

И больше он Антонеску не видел.

Ну, конечно, не видел.

Потому, что как только он выскочил, Антонеску арестовали.

Вот вам и завершение «Королевского гамбита» в сталинской интерпретации – «жертва фигуры» в эндшпиле.

В ту же ночь были арестованы и подельники: «милый друг» Михай, глава Жандармского легиона генерал Василиу, военный министр генерал Пантази, губернатор Транснистрии Алексяну и глава SSI генерал Кристеску.

Власть в Румынии перешла… ну, кто бы мог подумать!.. к генералу Сэнэтеску.

А в Бухаресте вспыхнуло «спонтанное народное восстание».

Странное какое-то восстание, участником которого были и действующая власть, и оппозиционные партии, и боевые отряды коммунистов, и… румынская добровольческая армия, прибывшая… из-под Рязани.

Но как очутилась румынская армия в российском городе Рязань?

Скажем правду, коммунистическая партия Румынии всегда была тесно связана с Москвой, и этим во многом объяснялось особое отношение к румынским военнопленным. В самый разгар войны в лагерях этих военнопленных работали агитаторы, проходили различные слеты, конференции, в сентябре 1943-го был создан румынский антифашистский комитет, а в марте 1944-го в одном из лагерей под Рязанью организована румынская добровольческая армия. Именно эта, в полном смысле слова «упавшая с неба» армия и решила исход «спонтанного восстания».

А 31 августа 1944-го в Бухарест вошли бойцы 3-го Украинского фронта, и «вопрос был закрыт».

Вопрос был закрыт, но Шахматная партия еще не была закончена.

Для окончания партии нужно было сбросить с доски все участвовавшие в ней фигуры. И сейчас мы покажем вам, как это следует делать.

Смотрите и учитесь!

«Мастер-класс» от Сталина

Сталин умел и любил «сбрасывать» фигуры.

Он «сбрасывал» их не по старшинству и не по алфавиту, а так, как ему хотелось. При этом некоторые из «сброшенных» исчезали навсегда, а другие попадали в «коробку для шахматных фигур» и в дальнейшем использовались в других партиях.

На этот раз, на удивление, «под раздачу» попали прежде всего супруги Велькиш.

Курт, конечно, знал о готовящемся «спонтанном восстании» и мог обезопасить свою семью. Но он этого не сделал.

Велькиши остались в Бухаресте, в окруженном повстанцами германском посольстве. Повстанцы ломали двери, стреляли в окна…

Несколько дипломатов в отчаянии покончили жизнь самоубийством.

Посол фон Килленгер застрелил свою секретаршу, фройлен Ингу, а затем и себе пустил пулю в висок.

В конце концов повстанцы ворвались в посольство, и все оставшиеся в живых дипломаты были арестованы.

Велькишей не смутил ни арест, ни последовавшая за ним отправка в Москву – все шло, как надо, все было так, как должно было быть. Там, в Москве все станет на свои места, все выяснится, там есть друзья.

Но в Москве ничто не стало на свои места, ничего не выяснилось и никто не выручил их из беды. Точно так же, как всех германских дипломатов, их на долгие годы отправили в ГУЛАГ.

«Коня» легко было «сбросить» с доски – для всего мира он был просто германский дипломат, и судьба его никого не интересовала.

С «Королем» вопрос был сложнее.

Кароль II – настоящий король, хоть и бывший.

Все эти месяцы после ареста Антонеску неугомонный Кароль морочил голову Уманскому, требуя выполнения «обещаний Москвы».

Уманский выкручивался, как мог, ссылался на нестабильную ситуацию в Румынии, звонил в Москву. И наконец в Москве тоже заволновались – Кароль в конце концов может выйти из-под контроля и учинить международный скандал.

Решение было простым – следует устранить «пешку», связывающую короля с Москвой. Оставшись без связи, Кароль успокоится.

Так, неожиданно для себя Уманский был назначен послом СССР в республике Коста-Рика и 25 января 1945 года, вместе с женой Раисой, вылетел в Сан-Хосе для вручения верительных грамот.

Вылетел, но не долетел.

Самолет его почему-то взорвался в воздухе.

Жаль, конечно, Уманского, хороший был дипломат, но, к несчастью, «слишком много знал», так что судьба его так или иначе была решена.

После гибели «пешки» Кароль II впал в депрессию – он перестал помышлять о румынском престоле, покинул Мексику и перебрался в Бразилию, где, по слухам, долго лечился минеральными водами «Агуа де Арша».

Но на Шахматной доске остался еще один король – Михай I.

Как у него дела?

О, дела его идут хорошо – он «правит».

«Правит» странным таким государством – «коммунистической монархией»?!

И, знаете, у него это прекрасно получается.

Он курит только советские папиросы «Казбек», открывает в Бухаресте памятник павшим воинам Красной армии и при каждом удобном случае говорит о том, как благодарен «товарищу Сталину».

С товарищем Сталиным у него вообще особые отношения – товарищ Сталин наградил его советским орденом «Победа», подарил ему маленький самолетик и вообще называет его: «наш король-комсомолец».

Но прошло около четырех лет, и в декабре 1947-го «король-комсомолец», которому уже исполнилось 26, вдруг надумал жениться.

Королева Елена подыскала ему прекрасную девицу – итальянскую принцессу Анну Бурбон-Пармскую, и во дворце начались приготовления к свадьбе.

Москва была в шоке…

Королевская свадьба в коммунистической стране?!

Где это слыхано? Где это видано?

Гости со всего мира… Газеты… Фотографии…

Нет, этого нельзя было допустить!

И премьер-министр Петру Гроза вызвал Михая «на ковер»…

Ну да, Петру Гроза, а чему вы удивляетесь?

Вы что думали, Сэнэтеску навек останется премьер-министром Румынии?

Не-е-т! Так у нас не бывает!

Сказано же: «Мастер-класс»!

Сэнэтеску давно в отставке и даже, кажется, уже умер «по болезни», а если не умер, то, наверное, скоро умрет, но нас это уже не касается.

Премьер-министр Петру Гроза вызвал Михая «на ковер», и в результате – отречение от престола и… изгнание из страны.

Как иногда шутит судьба – в 1948-м в изгнании оказались сразу два бывших румынских короля – Кароль II и Михай I – отец и сын, смертельно ненавидящие друг друга. И где-то еще, в безвестности, несостоявшийся король Мирча I – сын Кароля II и брат Михая I. Он никогда не видел их, самых близких ему людей, но тоже смертельно их ненавидит.

Ну, вот и все – все шахматные фигуры, короли и пешки, кажется, сброшены с доски…

Ан нет – у нас осталась еще одна очень значимая «фигура» – офицер, то бишь маршал, который мчится курьерским в Москву и у которого очень хорошее настроение.

Усы усам рознь

Но почему же все-таки у него такое хорошее настроение?

После ареста в королевском дворце Антонеску сразу же был переведен на конспиративную квартиру коммунистической партии, где его встретили… как дорогого гостя!

Осыпали падкого на грубую лесть кондукаторула комплиментами и уверили, что вчерашний арест его был просто «инсценировкой», призванной обезопасить «великого человека» от врагов, а теперь он, этот «великий человек», под охраной «друзей» и все будет «Форте бине! – Очень хорошо!».

И Антонеску… поверил…

Поверил, тем более что в ночь с 24 на 25 августа московское радио передало заявление Наркомата иностранных дел СССР, повторившее полученные им когда-то советские условия «Соглашения о перемирии».

И правильно, что поверил, потому что, как только советские войска вошли в Бухарест, Антонеску действительно во главе «высокопоставленной делегации» отправился в Москву для подписания соглашения.

И началось «путешествие в Москву».

Об этом удивительном путешествии расскажет в 1998-м генерал-майор Белоусов.

По воспоминаниям Белоусова, где-то в последних числах августа 1944-го… а в действительности, в первых числах сентября!.. он, в ту пору молодой подполковник СМЕРШа получил секретное задание доставить в Москву живыми и невредимыми пятерых «арестованных румын».

Миссия Белоусова начиналась в Бельцах, куда румыны прибыли на трех трофейных «мерседесах» и где их ждал специальный поезд на Москву.

Антонеску устроился в «люксе», смежном с купе подполковника Белоусова, а остальные в двухместных купе, каждый с особым прикрепленным к нему оперативником СМЕРШа. Эти оперативники, правда, были так вежливы и услужливы, что румыны никак не могли чувствовать себя арестованными и, расположившись в салоне-вагоне, наслаждались настоящим кофе с коньяком и вели между собой непринужденные разговоры по-французски.

Антонеску в ожидании встречи в Кремле облачился в свой серый маршальский мундир, украшенный полученным от Гитлера орденом Орла, и говорил в основном о Сталине.

Сталин… Сталин…

Сталин непрерывно занимал его мысли, и это не удивительно.

Удивительно то, что он все еще никак не мог «забыть» о Гитлере.

Антонеску действительно был очень близок к Гитлеру и достаточно часто встречался с ним – рядом с этим «великим человеком» он, прикасаясь к его «величию», сам как будто бы становился «великим».

И теперь его ждет еще одна встреча.

Встреча со Сталиным в Кремле.

И он, конечно, немного волнуется.

Хотя и уверен, что сможет «поладить» со Сталиным точно так, как «поладил» когда-то с Гитлером.

И он вспомнил об анекдоте, который рассказывал ему Кристеску.

Речь там, как будто бы, шла о том, что «разница между товарищем Гитлером и герром Сталиным определяется только размером их усов».

Тогда он, кажется, наорал на Кристеску.

Еще бы – ведь этот дурак назвал великого фюрера «товарищем»!

А сегодня ему это кажется смешным и даже каким-то «успокоительным».

«Поладит», ну конечно, «поладит» со Сталиным.

Ой, не надо бы вам, домнуле Антонеску, так себя успокаивать!

Ведь «усы усам рознь»!

Поезд с румынами прибыл в Москву глубокой ночью, арестованных завезли на одну из подмосковных дач НКГБ и где-то в 4 часа утра доложили об их прибытии Сталину.

Весь следующий день Антонеску отдыхал, а после полуночи его повезли на встречу.

Нет, не в Кремль, как мечталось, а видимо, на одну из соседних дач.

Антонеску вошел в просторную и почти пустую комнату и… увидел Сталина.

Сталин стоял посредине покрывавшего весь пол ковра и, кажется, улыбался.

Но Антонеску почему-то вдруг оробел.

Сталин показался ему очень высоким, хотя, как известно, были они одного небольшого роста – 163,5 см без каблуков.

Антонеску оробел и…

Что-то произошло…

Он даже не понял, что именно.

Но что-то пошло не так.

Он что-то не то сказал.

Не то спросил…

Не то ответил…

Во всяком случае встреча вдруг, неожиданно, закончилась.

Его вывели в сад, посадили в машину и повезли…

Повезли в Москву, на Лубянку…

Как же так?

Ведь он глава «высокопоставленной делегации», прибывшей в Москву для подписания «Соглашения о перемирии» и, если его посадить в тюрьму, соглашение не будет подписано?!

Ну зачем же так «плохо думать» о товарище Сталине?

Он не стал бы отправлять на Лубянку главу такой «высокопоставленной делегации» и подставлять под удар подписание «Соглашения», если бы…

Если бы у него не была «в резерве» другая «высокопоставленная делегация»!

И даже не одна, а целых две «высокопоставленные делегации».

Вы помните советского посла Николая Новикова, который вел в Каире переговоры с князем Барбу Штирбэ?

Так вот, еще 28 августа Новиков взял «за шиворот» князя и вместе с ним вылетел на американском бомбардировщике в Москву для подписания того же самого соглашения, которое собирался подписывать Антонеску.

Полет был достаточно сложным, со всякими непредвиденными обстоятельствами и промежуточными посадками, так что в Москву они прибыли только 30 августа вечером и с удивлением узнали, что здесь со вчерашнего дня находится еще одна, тоже «высокопоставленная» румынская делегация.

Эта «еще одна» прибыла из Бухареста по поручению домнуле Сэнэтеску, только что ставшего… ненадолго!.. премьер-министром Румынии.

Так что, как видите, все в порядке!

У Сталина есть на выбор три «высокопоставленные делегации», готовые подписать все, что следует.

И подписали…

12 сентября 1944 года Румыния стала первой из членов Тройственного союза, подписавших соглашение о перемирии. Ее примеру вскоре последовали Болгария и Финляндия, а несколько позже и Венгрия.

В чем причина?

Война закончилась.

Весь мир изменился – возникли новые страны, сложились новые песни, родились другие, послевоенные, дети…

И только здесь, у нас, на Лубянке, как кажется, все по-прежнему.

Все так же никогда не гаснет свет во внутренней тюрьме НКГБ, все так же по ночам идут допросы, все тот же мат, и тот же вой, и тот же треск мотора старого грузовика…

В одной из камер внутренней тюрьмы второй уж год томится вся «высокопоставленная делегация», прибывшая в Москву для подписания «Соглашения о перемирии».

Но это так говорится – «томится».

На самом же деле, как оказалось, и на Лубянке «можно жить».

И Антонеску «живет» и даже, кажется, совсем не плохо «живет» – сотрудничает со следствием, пишет признательные показания и… надеется.

И если вернуться к шахматной терминологии, Лубянка – это такая сталинская «коробка для шахматных фигур», и любая, сброшенная туда фигура, как мы уже говорили, может быть при необходимости вынута и использована.

Вот возьмем, к примеру, Румынию.

Кто знает, что там может произойти?

Был там один такой генерал Сэнэтеску – отличился – сварганил этот хитрый номер с королем-комсомольцем, так мы его после этого премьер-министром назначили.

Потом был еще один генерал или не генерал, фамилию не припомню.

А теперь там этот Гроза, куркуль, который заделался коммунистом.

Завтра, может быть, мы этого, с позволения сказать, «коммуниста» к чертовой матери сместим, и тогда нам как раз и понадобится Антонеску.

Направим его в Румынию, назначим генсеком, хе-хе-хе…

Так что, пока пусть посидит.

И сидел. Почти два года сидел.

И подельники сидели. И тоже «сотрудничали со следствием».

Но вдруг неожиданно 9 апреля 1946 года, на рассвете, всю «высокопоставленную делегацию» извлекли из внутренней тюрьмы Лубянки и отправили в Бухарест…

Сбросили напрочь с доски.

Но почему? Почему так внезапно, так срочно?

В чем причина?

Должна же быть какая-то причина?

Вот она, тайна, которую нам предстоит разгадать.

Бесценный свидетель

В Бухарест они прибыли уже в кандалах и сразу же были заключены в страшную подземную тюрьму «Жилава».

Теперь, как им объяснили, их будет судить Народный Трибунал.

Какой-такой Народный Трибунал?

Для нас это тоже несколько странно!

Особенно потому, что в эти самые дни в Нюрнберге идет Международный процесс главных военных преступников.

Глаза всего мира прикованы к этому Процессу.

Первые полосы газет, кинохроника, радиопередачи…

Каждое движение фиксируется, каждое слово переводится на русский, английский, французский, немецкий…

И в то же время где-то, в 1200 километрах от Нюрнберга, вдали от любопытных глаз и ушей возникает какой-то «домашний» Народный Трибунал.

Возникает неожиданно, как-то «вдруг», 6 мая 1946 года, и точно также «вдруг» 18 мая того же года заканчивается.

Скорый, удивительно скорый Трибунал – 12 дней и приговор.

1 июня 1946 года маршал Антонеску и трое его подельников были расстреляны в «Долине персиков» тюрьмы «Жилава».

Но постойте, послушайте!

Как это возможно?

В соответствии со 1-й статьей Устава, Международный Военный Трибунал учрежден «для справедливого суда и наказания главных военных преступников европейских стран оси».

А «наш» Антонеску, он что, не «главный»?

Сегодня он, фактически, единственный, оставшийся в живых глава государства – члена «оси европейский стран».

Он был соучастником Гитлера, другом, советчиком.

Он был рядом с Гитлером с той, самой первой минуты, когда Гитлер только начал «мечтать» о нападении на Россию.

Он бывал в новой рейхсканцелярии Гитлера в Берлине, в его личной резиденции в Баварских Альпах, в Коричневом доме в Мюнхене. Он участвовал в совещаниях германского командования, более 300 тысяч его солдат сражались плечом к плечу с немецкими «камрадами», а иногда даже формально являлись частью вермахта.

Он даже награжден германскими военными орденами.

Так неужели же он «не достоин» быть главным военным преступником на Нюрнбергском процессе?

Знаете, даже обидно как-то…

Ну, ладно, пусть, пусть Нюрнбергский процесс, как когда-то скамейки в парках Германии, предназначен «Только для немцев», но свидетелем он мог бы быть?

Антонеску – бесценный свидетель!

Он знает всю гитлеровскую военную машину, что называется, изнутри и мог бы пролить свет на многие тайны этой войны.

Но ему не дадут этого сделать.

Его самого извлекут из внутренней тюрьмы Лубянки и отправят в Европу, но не в Нюрнберг, где идет Международный процесс, а почему-то в Бухарест и уже 1 июня 1946 года расстреляют.

Расстреляют еще до того, как 1 октября 1946 года на Нюрнбергском процессе будет вынесен приговор главным военным преступникам.

Странная, очень странная история.

Но если уж мы заговорили о Нюрнбергском процессе, то давайте заглянем в зал судебного заседания нюрнбергского Дворца Правосудия.

Дворец Правосудия

Нюрнберг…

Зал судебного заседания…

Он и сегодня производит гнетущее впечатление, этот залитый зеленоватым светом зал, а тогда, в 1946-м, когда его окружали развалины Нюрнберга, а тогда, когда на скамье подсудимых сидели убийцы?

Переполненный зал, и странная напряженная тишина…

Кажется, что сейчас сквозь зашторенные окна сюда ворвется война.

Кажется, что сейчас заполыхает огонь, застрочит пулемет, и станут слышны крики, молитвы и плач детей…

Вы, наверное, удивляетесь, почему так много внимания мы уделяем Нюрнбергскому процессу, который ни к Антонеску, ни к городу, который хотел он назвать своим именем, как будто бы никакого отношения не имеет.

Потерпите!

Вы скоро почувствуете эту связь и разгадаете вместе с нами еще одну Тайну этой полной чудовищных тайн войны.

Итак, зал судебного заседания нюрнбергского Дворца Правосудия.

На возвышении под сенью знамен беспристрастные судьи во главе с председателем – настоящим английским лордом, сэром Джеффри Лоренсом.

Черные мантии судей, лиловые мантии адвокатов…

Новенькие золотые погоны советских обвинителей…

Бледные до синевы лица обвиняемых…

На галерее, поднимающейся почти до самого потолка, любопытные – нарядные дамы, упитанные господа, губернатор штата Нью-Йорк, мистер Томас Дьюи и даже сама непревзойденная Марлен Дитрих.

А еще журналисты, писатели, карикатуристы…

А еще радиокомментаторы, фоторепортеры, кинооператоры…

А еще в специальных стеклянных кабинках переводчики…

Идея организации Международного Военного Трибунала возникла у Сталина давно. Вы не поверите… эта идея возникла у Сталина в октябре 1942 года!

В те дни, когда «непобедимая германская армия» стояла на Волге, в те дни, когда все еще громыхала Сталинградская битва, в те дни, когда ни один человек в мире и думать не мог о возможном поражении Германии.

Вы помните заявление советского правительства, опубликованное 14 октября 1942-го, в котором впервые была озвучена необходимость организации Чрезвычайной государственной комиссии по установлению злодеяний?

Именно в этом заявлении речь шла и о Международном Военном Трибунале:

«Советское правительство считает необходимым безотлагательное предание суду специального Международного Трибунала и наказания по всей строгости уголовного закона любого из главарей фашистской Германии».

ЧГК, как мы уже говорили, начала свою работу немедленно, в начале ноября того же года, а организация Трибунала была сложнее, и только в августе 1945-го в Лондоне состоялось совещание, на котором было подписано соглашение о его организации.

К соглашению об организации Трибунала прилагался его Устав – солидный документ из 30 статей, и Регламент из 11 правил.

Все эти «прибамбасы» – Устав, Регламент и настоящий английский лорд в роли председателя – должны были служить гарантией «законности» и «справедливости» этого «Суда Народов», чуть ли не «Божьего Суда».

Служить гарантией того, чтобы никто никогда и не подумал сомневаться в установленных им исторических фактах и в их интерпретации.

Установлен факт – значит, имел место.

Не установлен – ну что ж, «тем хуже для факта»!

Первое заседание Трибунала было открыто 20 ноября 1945 года в 10:00 по берлинскому времени.

В соответствии с 6-й статьей Устава, главные военные преступники обвинялись в трех преступлениях:

1. Преступления против мира: планирование, подготовка, развязывание и ведение агрессивной войны…

2. Военные преступления: нарушение законов и обычаев войны, убийства, истязания или угон в рабство гражданского населения…

3. Преступления против человечности: истребление, порабощение, преследования по политическим, расовым или религиозным мотивам…

На первом месте, как видите, «преступления против мира».

Другими словами – агрессия.

Международный Военный Трибунал прежде всего и раньше всего обвинял главарей нацистской Германии в «агрессии».

«Алиби» для агрессора

В принципе все мы знаем, что такое агрессия.

Каждый из нас хотя бы раз в жизни был жертвой пусть даже случайной незначимой агрессии или видел ее по отношению к другим.

Видел сытого домашнего кота, терзавшего несчастную птичку, видел «любящую» мамочку, хлыставшую по щекам второклассника за двойку, видел уличного хулигана, от скуки толкнувшего старика…

Агрессия, даже случайная и незначимая, это всегда страшно.

Агрессия – это всегда чудовище с оскаленными зубами и налитыми кровью глазами.

Но одна из самых ужасных агрессий – это агрессия государства.

Войны были всегда, на протяжении всей истории человечества: род против рода, город против города, королевство против королевства.

В древние времена агрессия не считалась чем-то противозаконным или постыдным, и даже наоборот – вполне легитимным правом каждого государства.

Победители становились героями.

Их называли «великими», увенчивали лавровыми венками.

В их честь слагались баллады, сооружались триумфальные арки.

Мы помним Навуходоносора, разрушившего в 586 году до н. э. Иерусалим. Мы помним Александра Македонского, вся великая империя которого была создана из чужих, захваченных им, земель. Мы помним Чингисхана, владычество которого назвали «монгольским игом», а его самого в то же время – «Великим монголом».

Властители России более 300 лет пытались отвоевать у турок выход к Черному морю. Не счесть было войн и баталий, и сухопутных, и морских. И только в царствование Екатерины II мечта осуществилась – Россия получила полуостров Крым и еще маленькую турецкую крепость Ени-Дунья, на развалинах которой и родилась наша Одесса. Но никто, заметьте, не называл матушку Екатерину «агрессором», да и нашего красавца де Рибаса, штурмом взявшую эту крепость, «агрессором» не называл.

Просто потому, наверное, что и понятия такого «агрессор» не было.

Не было «агрессоров» – были «герои».

Воевали все: императоры, ханы, короли и даже пушкинский славный царь Додон – «смолоду был грозен он и соседям то и дело наносил обиды смело».

Но если в XVIII–XIX веках войны велись небольшими профессиональными армиями и человеческие потери были незначительными, то XX век стал поистине кровавым.

«Век мой, зверь мой, кто сумеет заглянуть в твои зрачки», – напишет когда-нибудь сын ХХ века Осип Мандельштам.

Уже первая, вспыхнувшая в ХХ веке Мировая война, унесла из жизни 9 миллионов и стала триггером для создания Лиги Наций, поставившей агрессию вне закона.

Нет, нет, конечно, не подумайте – агрессии не прекратились!

Агрессоры просто стали камуфлировать ее – создавать «алиби».

Самым распространенным «алиби» стал «ответный удар».

Так, агрессию против Польши 1 сентября 1939-го Гитлер закамуфлировал под ответный удар по наглым полякам, совершившим нападение на немецкую радиостанцию в Глейвице.

Все было сделано профессионально, и иностранные журналисты могли увидеть своими глазами и «поле боя», и трупы этих самых «наглых поляков», напавших на эту никому не нужную радиостанцию.

Все, что увидели журналисты, было подделкой, все, кроме трупов.

Трупы переодетых в польскую форму евреев были настоящими.

Инсценировка удалась, но эйфория, охватившая Гитлера, сменилась отчаяньем, когда уже 3 сентября 1939-го в войну вступила Британия, и он воззвал к тогдашнему своему союзнику Сталину.

ИЗ ТЕЛЕГРАММЫ № 253

Берлин, 3 сентября 1939 г., 18:50

Очень срочно! Лично послу! Совершенно секретно!

Не посчитает ли Советский Союз возможным, чтобы русская армия выступила в подходящий момент против польских сил…

Сталин, конечно, «не выступил»!

Не мог он «выступить», даже если бы и желал – у него не было «алиби».

Ну посудите сами, не мог же он объявить во всеуслышание, что несчастная Польша вдруг «внезапно и вероломно» напала на Советский Союз?

И хотя Гитлер продолжал «давить» и в Москву продолжали поступать телеграммы, требовавшие «осуществить вторжение», он этого не сделал. Не желая прослыть агрессором, он дождался пока Гитлер добьет Польшу и только тогда ввел свои войска под флагом «оказания помощи украинским и белорусским братьям».

Красиво и в соответствии со всеми международными правилами.

«Помощь братьям» – и никакой агрессии!

Но не все операции Сталина проходили так гладко.

Вот с Финляндией, например, «номер не вышел», и в ноябре 1939-го за «агрессию против Финляндии» СССР исключили из Лиги Наций.

Теперь общественность все чаще ставила знак равенства между Сталиным и Гитлером, а в английских газетах появилась даже карикатура «Два сапога – пара».

Но грянул 1941-й, и «Два сапога – пара» вдруг оказались друг против друга.

И каждому из них теперь требовалось «алиби», причем «алиби» одного автоматически становилось «клеймом агрессора» для другого.

Сталин по опыту знал, что Гитлер позаботится об «алиби». Устроит что-нибудь «а-ля Глейвице», скажем, «нападение русских» на немецких пограничников и назовет свою агрессию против СССР «ответным ударом».

Он мог бы и сам воспользоваться аналогичным «алиби».

Поводов для этого у него в эти дни было предостаточно – ведь марш на Восток германской военной машины видел весь мир.

Сталин мог воспользоваться этим «алиби» и напасть на Гитлера!

Но он этого не сделал.

Почему?

Косвенный ответ на этот вопрос содержится в материале, подготовленном перед войной германскими генштабистами – генерал-майором Марксом и подполковником Лоссбергом. Оба они считали, что «русские не окажут нам услуги своим нападением на нас».

А Молотов после смерти Сталина говорит уже не стесняясь: «Мы знали, что война не за горами, что мы слабей Германии, что нам придется отступать…»

Ну вот, как видите, Сталин не мог напасть, но в то же время вполне мог быть обвинен в «агрессии» и в этом случае остаться без союзников и проиграть войну.

Вот тогда-то и возник этот сталинский сценарий, этот гениальный «Блеф», заключавшийся в том, что Сталин «не верил».

Сталин, якобы, не верил в возможность агрессии Германии и, следовательно, якобы не готовился к войне. Приказывал не стрелять по нарушающим границы германским самолетам, не вводить затемнение в приграничных городах и даже не приводить в боевую готовность войска.

И… оставил Гитлера без «алиби».

Германия осуществила «внезапное и вероломное» нападение на миролюбивую, ничего не подозревавшую страну и в глазах всего человечества стала агрессором.

А Советский Союз, оказавшись жертвой агрессии, приобрел союзников, помощь которых помогла ему выстоять и победить.

Война закончилась…

И вот ведь какой парадокс – именно теперь, когда имелись как будто бы неопровержимые доказательства «внезапного» нападения Германии, Сталин снова в глазах мировой общественности стал почему-то «агрессором».

Сталин и Гитлер снова стали «Два сапога – пара».

Сталина стали обвинять в том, что он, именно он, дал возможность Гитлеру развязать Вторую мировую войну.

При этом речь шла о некоем секретном протоколе, предопределившим раздел Польши, а еще…

А еще об «уступке» Бессарабии и Северной Буковины, которая по сути была «агрессией» против Румынии и, как будто бы, снимала ответственность с Антонеску.

Все эти обвинения имели, конечно, свои особые причины – мы не будем сейчас их обсуждать, а скажем только, что вопрос об «агрессии» стал самым важным вопросом на Нюрнбергском процессе.

Это было неожиданно и очень опасно!

Война, вообще, дело грязное и все страны, участвовавшие в этой войне, были, в той или иной мере, «запачканы агрессией» и многое, очень многое из содеянного и происшедшего «вспоминать» не хотели.

Зачем, например, было Черчиллю вспоминать о Мюнхенском соглашении?

Зачем было Рузвельту вспоминать о том, как тесно сотрудничали с Гитлером американские фирмы Форда, Рокфеллера, или как знаменитая IBM помогала уничтожать евреев Европы?

Говорят, что, желая предотвратить превращение Процесса в «судилище» над собой, страны-победительницы подписали некий «секретный протокол», прилагавшийся к Уставу и включавший список тем, которые следовало обсуждать и… такой же список тем, о которых следовало умалчивать.

Мы будем называть этот секретный протокол «Соглашением о табу».

«Соглашение о табу» следовало выполнять с предельной точностью, и участвующие в Процессе советские юристы «не имели права на ошибку».

Именно так и выразился один из самых жестоких подручных Сталина Андрей Вышинский, который готовил Процесс и руководил им из Москвы при поддержке специальной комиссии ЦК. Но вы, наверное, не удивитесь, если мы скажем, что ни Вышинский и ни комиссия ЦК никаких решений по ведению Нюрнбергского процесса не принимали.

Все важнейшие решения принимал один человек.

И что этим человеком был Сталин.

Вышинский бывал у Сталина по нескольку раз в неделю, информировал его обо всем и, получив подробнейшие инструкции, летел в Нюрнберг, где, не жалея сил и слов, «пропесочивал» всю советскую делегацию.

Во главе делегации стоял главный обвинитель от СССР, прокурор Роман Руденко, а представлять доказательства по самому важному для Сталина вопросу – агрессии Германии против СССР – должен был его помощник, генерал-майор Зоря.

Ну, вот, мы назвали вам имя этого, второго человека, судьба которого странным образом оказалась связанной с судьбой Антонеску.

Его имя – Николай Зоря.

Николай Зоря никогда не видел Антонеску, а Антонеску не только не видел Зорю, но даже не знал о его существовании.

И тем не менее, каждый из них, не желая этого, был повинен в смерти другого…

«Фокусник» Зоря

Генерал Зоря был «редкой птицей» в советской прокуратуре – талантливый юрист и прекрасный оратор, он был к тому же исключительно честным и принципиальным человеком.

Рано осиротевший, Зоря успел побывать и детдомовцем, и беспризорником, но в конце концов блестяще закончил МГУ и в 1938-м уже занимал пост заместителя Генерального прокурора СССР.

И тут «излишняя», как говорили, принципиальность Зори сыграла с ним злую шутку – его уволили из прокуратуры, и он всю войну «отпахал» на передовой.

А в 1945-м Вышинский вдруг вспомнил о нем и послал его в Нюрнберг.

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ГЕНЕРАЛА ЗОРИ

Стенограмма заседания Международного Военного Трибунала

11, 12 и 13 февраля 1946 года

Граждане судьи! Моей обязанностью является представление доказательств агрессии против СССР, организованной фашистскими военными преступниками, сидящими ныне на скамье подсудимых…

Советское обвинение намеревается предоставить Трибуналу ряд документов, подтверждающих агрессию фашистской Германии против СССР.

Свое представление Зоря начал с оглашения письменных показаний одного из высших офицеров гитлеровского генерального штаба, генерала Варлимонта.

Услышав фамилию Варлимонта, председатель Трибунала сэр Джеффри Лоренс строго сказал: «Генерал Зоря, Трибунал узнал, что вы собираетесь зачитать показания генерала Варлимонта… Вы должны быть готовы к тому, чтобы генерал был вызван в суд и подвергнут перекрестному допросу…»

Следует отметить, что Устав Трибунала в принципе разрешал представление письменных показаний, так называемых аффидевитов, но в то же время, в соответствии со статьей № 17, имел право вызвать этого свидетеля в суд.

Запомним эту статью № 17 – она нам еще понадобится!

Немецкие адвокаты обвиняемых, пользуясь этой статьей, почти всегда ходатайствовали о вызове свидетеля, так что Зоре ничего не оставалось, как сказать, что советская сторона сделает все от нее зависящее.

Но адвокаты почему-то не стали настаивать, и Зоря представил Трибуналу аффидевит второго свидетеля – фельдмаршала Паулюса, считавшегося погибшим под Сталинградом.

Имя Паулюса вызвало необычайное волнение среди подсудимых, забыв, как будто бы, где находятся, они громко переговаривались между собой и даже что-то кричали сидящим поодаль адвокатам.

Нет, конечно, все они знали, что Паулюс жив, но, принимая активное участие в комедии похорон «геройски погибшего под Сталинградом фельдмаршала», как-то «позабыли» об этом. И вот теперь этот «мертвец» воскрес, вылез из своей мнимой могилы, чтобы столкнуть в эту могилу их всех.

И не успел Зоря попросить приобщить к делу свидетельство Паулюса, как несколько адвокатов, подвернув полы своих лиловых мантий, ринулись к судейскому столу. «Битву за микрофон» выиграл адвокат Кейтеля доктор Нельте.

«Господин председатель! – завопил он. – Я требую вызова свидетеля Паулюса в суд для перекрестного допроса!»

Это было очень логичное требование – ведь если Паулюс даже случайно остался жив, то вряд ли русские сумеют доставить его в Нюрнберг и заставить дать нужные им показания в присутствии бывших его товарищей.

И все в этом зале – и подсудимые, и адвокаты, и даже сам достопочтенный сэр Лоренс – были удивлены, ответом Зори: «Заявление Паулюса может быть проверено сегодня вечером, когда он будет доставлен в зал судебного заседания».

Вечером 11 февраля 1946 года зал судебного заседания был полон, как никогда.

Время шло, и многим уже казалось, что ничего не произойдет, что русские все же не сумеют доставить Паулюса, но Зоря вдруг обратился к председателю: «Господин председатель! Я прошу ввести в зал для допроса фельдмаршала бывшей германской армии Паулюса».

Фридрих Паулюс в Нюрнберге?

Это невероятно!

Создавалось впечатление, что Зоря, как «фокусник» в цирке, просто вытащил «зайца» – Паулюса из своего помятого цилиндра…

Невысокий, сутуловатый, в синем штатском костюме.

Шаг тверд, лицо удивительно спокойно.

Паулюс поднялся на трибуну, положил левую руку на Библию, поднял правую к небесам и произнес сакраментальную фразу: «Клянусь говорить правду! Только правду! Ничего, кроме правды!»

И далее: «Это правда – с августа 1940 года, несмотря на существующий договор о ненападении, Гитлер готовил преступную агрессию против России…»

На следующий день, на утреннем заседании, начался перекрестный допрос.

Паулюс отвечал на вопросы четко и лаконично – его показания произвели неизгладимое впечатление на весь мир.

«Фокус» удался!

Но у «фокусника» Зори в его помятом цилиндре был еще один «заяц».

Румынская эскапада

Этим «зайцем» был Антонеску.

Обратите внимание!

Заседание Трибунала, на котором представлял доказательства Зоря, проходило 12 февраля 1946 года, за два месяца до того, как всю «высокопоставленную румынскую делегацию» отправили в Бухарест.

То есть в те «счастливые» дни, когда все они «ошивались» на Лубянке и с готовностью давали свидетельские показания, подтверждая «свою собственную наглую агрессию против СССР».

Кроме этих свидетельских показаний в распоряжении Зори была еще целая груда документов – приказов, рапортов, писем, протоколов военных совещаний и частных бесед, попавших в руки советских солдат, когда они 31 августа 1944-го без боя вошли в Бухарест.

И Зоря, все еще упоенный успехом «воскресения» Паулюса, стал их цитировать.

И, скажем так, «несколько увлекся»!

Он процитировал 15 румынских документов: 4 аффидевита, 6 писем и телеграмм и 6 протоколов частных бесед.

В результате он более трети времени, отпущенного на доказательство «германской агрессии», посвятил… «румынской агрессии».

Именно той «румынской агрессии», которую было трудней всего доказать, поскольку она была «запачкана» уступкой Бессарабии и Северной Буковины и могла быть квалифицирована, как «ответный удар по агрессору».

Это сразу «усек» сэр Джеффри Лоренс.

Он пытался «остудить» зарвавшегося докладчика – прерывал его, просил «опустить детали», «передать документ своими словами».

Но Зоря как будто не слышал его.

Терпенье Лоренса, видимо, кончилось, и он весьма настойчиво потребовал от Зори перейти к вопросу о Венгрии.

Но Зоря… вы не поверите!.. мельком упомянув о Венгрии, представил еще две записи бесед Антонеску и его телеграмму Кейтелю.

Эта телеграмма была 14-м румынским документом, и сэр Лоренс, едва сдерживая себя, «просит» не зачитывать, а «просуммировать» телеграмму.

Зоря пересказывает телеграмму своими словами и… предъявляет суду еще один румынский документ – 15-й по счету!

Невероятно!

Трудно понять поведение Зори.

Устал он, что ли? Очумел от количества информации?

Обратите внимание!

Представление румынских документов заняло два заседания Трибунала – вечернее 12 февраля и утреннее – 13 февраля.

Все это время, упоминая десятки раз фамилию Антонеску, Зоря называет его «агрессором», а говоря о его связи с Гитлером, употребляет выражение «два агрессора».

Он как будто нарочно выводит Антонеску на авансцену, ставит его рядом с Гитлером, делает их обоих, почти в равной мере, виновниками «агрессии».

Но ведь Антонеску почти невозможно обвинить в «агрессии»!

Мы же знаем – у него есть «алиби» – пресловутая «уступка» Бессарабии!

И это «алиби» как раз один из тех вопросов, которые Сталин не хочет поднимать.

Мы не станем сейчас разбираться, был ли прав Сталин, требуя от Румынии «уступить» ему Бессарабию, и кому из двух стран изначально принадлежала Северная Буковина.

Скажем только, что Антонеску всегда утверждал, что принял участие в войне против Советского Союза только для того, чтобы возвратить незаконно отторгнутые от Румынии земли.

И Зоря даже процитировал абзац из его аффидевита: «Гитлер подчеркнул, что Румыния не должна стоять вне этой войны, так как для возвращения Бессарабии и Северной Буковины она не имеет другого пути, как только воевать на стороне Германии».

Да что же это такое?!

Зоря не только выводит Антонеску на авансцену!

Он еще как будто бы противоречит себе – признается, что совершенно напрасно называет Антонеску агрессором.

Это поняли, к сожалению, все присутствовавшие в тот день во Дворце Правосудия.

Это понял сэр Джеффри Лоренс, много раз пытавшийся «вразумить» упрямого советского обвинителя.

Это понял прокурор Руденко, приказавший даже в какой-то момент отключить микрофоны в кабинах переводчиков.

Но самое главное – это поняли подсудимые и их адвокаты.

В опубликованных в СССР «отрецензированных» стенограммах Нюрнбергского процесса мы не нашли упоминаний о том, что немецкие адвокаты требовали привода Антонеску в зал судебного заседания.

Но трудно себе представить, что они этого не сделали.

Напомним, что главных военных преступников защищали более 29 адвокатов.

Все они были опытными юристами, профессорами юриспруденции, а в прошлом, видимо, и членами нацистской партии.

Все они горели желанием избавить своих подопечных от заслуженной кары и большую часть своего времени как раз уделяли вопросу «агрессии». Они делали все возможное, чтобы снять «вину за агрессию» с Германии и возложить ее на СССР.

Сражаясь с немецкими адвокатами, Трибунал, надо прямо сказать, часто использовал и «запрещенные приемы»: отказывал в приеме документов, в вызове свидетелей защиты, в приводе свидетелей обвинения в суд для перекрестных допросов.

Так что после «румынской эскапады» Зори немецкие адвокаты наверняка потребовали привода Антонеску в суд – и это могло действительно изменить весь ход Процесса.

Да что Процесса!

Появление Антонеску в Нюрнберге могло изменить весь ход Истории!

Но Антонеску в Нюрнберге не появился…

Сэр Джеффри Лоренс, видимо, отказался выполнить требование адвокатов.

«Соглашение о табу»

Но вернемся к «Соглашению о табу».

Было подписано нечто подобное или не было, неизвестно, но факт остается фактом – все участники Нюрнбергского процесса неукоснительно соблюдали «табу» на «опасные» темы.

Так, например, на одном из судебных заседаний Рудольф Гесс, симулировавший амнезию, вдруг вскочил и совершенно осмысленно произнес: «Весной 1941 года я…»

Это было неожиданно, и многие в зале уже ожидали «разоблачений».

Но ничего не произошло – сэр Лоренс не дал ему возможности продолжать – полет Гесса в Англию весной 1941 года мог бросить тень на английский королевский дом, а посему был «табу» для Лондона.

И еще – на утреннем заседании Трибунала, 11 декабря 1945 года, помощник главного обвинителя от США, майор Уильям Уолш, представил аффидевит штурмбаннфюрера Хеттля, содержащий сенсационные сведения о шести миллионах уничтоженных евреев.

Эта невероятная цифра, «шесть миллионов», была озвучена впервые и потрясла всех присутствующих в зале.

Шум поднялся такой, что сэр Джеффри Лоренс объявил перерыв.

А после перерыва адвокат Кальтенбруннера, доктор Кауфман, потребовал вызова свидетеля в суд.

Но штурмбаннфюрер Вильгельм Хеттль в зале судебного заседания не появился, поскольку перекрестный допрос его мог обнажить преступную связь главы американской разведки Аллена Даллеса с гитлеровским РСХА.

«Соглашение о табу» , как видите, прекрасно работало!

Так что Процесс шел своим чередом.

Выступали американские, английские, французские и советские обвинители, вызывались свидетели обвинения и защиты, шли перекрестные допросы, демонстрировались леденящие душу кинохроники.

Процесс шел своим чередом, и многие уже даже как-то потеряли к нему интерес.

Наступил март…

Запахло весной, гостевая галерея поредела, и даже журналисты все чаще пропускали судебные заседания, находя для себя в Нюрнберге другие, более «приятные» дела.

И вдруг неожиданно 5 марта 1946-го на весь мир прогремела фултонская речь Черчилля!

Речи Черчилля всегда «гремели».

Мы помним речь Черчилля в 1920-м о «бандах большевиков, которые сигают и скачут среди трупов своих бесчисленных жертв», во многом определившую отрицательное отношение мировой общественности к молодому советскому государству, и совершенно противоположную ей судьбоносную речь 1941-го, заклеймившую Германию, как «агрессора, внезапно и вероломно напавшего на Советский Союз».

И вот теперь снова речь Черчилля.

И снова поворот!

Теперь он говорит о непомерных «амбициях» России, о ее жажде использовать «плоды войны» в своих захватнических целях, о «железном занавесе, который опустился поперек Европы».

Речь Черчилля была ужасающей…

Но еще более ужасающей была ответная речь Сталина.

Сталин в последние годы выступал редко, но на этот раз, видимо, не смог сдержать себя. Он выступил в Большом театре и произнес одну из своих самых гневных и искренних речей.

И если Черчилль все же как-то пытался «смягчить» обвинения и говорил о «боевой дружбе» и о своем якобы «уважении к великому вождю советского народа», то Сталин сбросил личину Дядюшки Джо, которую носил всю войну, и, не стесняясь, сравнил Черчилля с Гитлером и обвинил его в попытке развязать новую войну.

«Табачок врозь»

Слухи о приближении «новой войны» разнеслись, как пожар.

Газеты всех стран на первых страницах поместили две эти речи рядом, и мир сразу понял: «боевой дружбе» пришел конец и теперь «табачок врозь».

И в Нюрнберге тоже все как-то изменилось.

Как будто бы все тот же мрачный зал, все те же черные мантии судей, все те же новенькие золотые погоны советских прокуроров, и все не то…

Не то выражение лиц.

Не те слова, не те улыбки.

И самое главное – «Соглашение о табу»…

«Соглашение о табу» перестало работать!

Это стало особенно заметно 28 марта, когда по ходатайству адвоката Риббентропа, доктора Зейделя, была вызвана в суд свидетельница фройлен Маргарита Бланк.

Главный обвинитель от СССР решительно возражал против вызова этой свидетельницы, но сэр Лоренс почему-то не принял его возражений, и фройлен Марта, бывшая в свое время секретаршей Риббентропа, предстала перед судом.

И тут сразу же зашел разговор о «Пакте Молотова – Риббентропа» и о прилагаемом к пакту «секретном протоколе», касавшемся раздела Польши.

О том самом «секретном протоколе», существование которого Москва категорически отрицала.

И тут оказалось, что протокол этот все-таки существовал и что фройлен Марта его даже видела: «…он был еще вложен в такой, знаете, серый конверт с надписью “секретно”».

Вопрос «секретного протокола» был, несомненно, «табу» и не должен был муссироваться на Процессе, поскольку напрямую уличал Советский Союз в преступном сговоре с агрессором и в совместной с ним агрессии против Польши.

Напряжение еще больше усилилось во время перекрестных допросов Риббентропа и Кейтеля – эти двое изо всех сил старались убедить Трибунал, что нападение Германии на Советский Союз было «превентивным ударом».

Создавалось впечатление, что вопрос об «агрессии» выходит из-под контроля.

Нужно было не допустить аналогичного «прокола» по «уступке» Бессарабии и Северной Буковины.

Тогда, в феврале, после «румынской эскапады» Зори Трибунал, видимо, отклонил требование немецких адвокатов о вызове Антонеску в зал судебного заседания, но теперь положение изменилось – «Соглашение о табу» не работает и, если адвокаты потребуют…

Помните ту примечательную статью № 17, на которую мы просили вас обратить внимание?

В страшном сне не приснится такая «картина маслом» – великий кондукаторул Румынии, маршал Ион Антонеску в переполненном зале Нюрнбергского Трибунала!

«Красная Собака» не Паулюс – он дрессировке не поддается!

Он бы здесь уже развернулся!

Нужно было срочно принимать меры.

И меры были приняты…

Допрос Риббентропа проходил 1 и 2 апреля, допрос Кейтеля 5 и 6-го, 7-е приходилось на воскресенье, а 8-го апреля Антонеску и вся «высокопоставленная делегация» были отправлены… в Бухарест.

Прямиком в подземную тюрьму «Жилава».

Судить их, как сказано, должен был Народный Трибунал, созданный весной 1945-го специально для наказания главных румынских преступников.

Так почему же, позвольте спросить, тогда на скамье подсудимых не оказалось ни одного из действительно «главных»?

Ни генералов Пантази, Василиу и Кристеску, ни губернатора Алексяну, ни «милого друга» Михая, ни самого главы государства Антонеску?

Ну ладно, Нюрнбергский Трибунал – там «только для немцев», так сказать, «чистота крови»!

Ну а здесь, в Бухаресте?

Здесь все «свои»: прославленный герой Одессы, генерал Якобич, достопочтенный генерал Мачич и даже «каналья» Трестиореану.

А вот Антонеску нет!

Значит, тогда не пришло еще время сбрасывать «Красную Собаку» с доски, а теперь вот пришло! Теперь есть «уважительная» причина.

И Антонеску, наверное, сразу понял это, оказавшись вдруг, после «роскоши» Лубянки, в подвале тюрьмы «Жилава» с трехэтажными нарами и зловонной парашей.

Румынский Народный Трибунал заседал в специально отведенном ему здании на улице Штирбей Вода № 108, и подсудимых возили туда из тюрьмы на крытом брезентом грузовике.

Состав Трибунала был достаточно странным, и, кроме юриста-председателя, он включал двух рабочих, одного крестьянина, одного журналиста и одного адвоката.

Ну что тут скажешь, настоящий народный трибунал!

Но мы не стали бы на этом останавливаться, если бы не обратили внимание на еще одного участника, названного в протоколе «судебным магистром К. Былку».

С дрожью в сердце прочли мы это дорогое для нас имя…

Ну, конечно, «К. Былку» — Константин Былку!

Секретарь одесского «Куртя-Марциалэ» – домнуле Лис!

Вы, конечно, помните, мы рассказывали вам об этом удивительном человеке, ставшем «другом»… не побоимся этого слова!.. маленькой еврейской девчонки Ролли, неведомо как попавшей в камеру Румынского Военного Трибунала.

Вот теперь мы знаем о его судьбе.

Домнуле Лис остался в живых и, видимо, в силу своих исключительных профессиональных талантов, даже принял участие в суде над Антонеску…

Великое национальное предательство

Итак, «Красную Собаку» в конце концов все-таки судили.

Но вот что удивительно – в то время, как в Нюрнберге главных военных преступников обвиняют в «агрессии», «военных преступлениях» и «преступлениях против человечности», Антонеску… который тоже, кажется, во всем этом поучаствовал!.. судят совсем за другое!

Антонеску судят за «предательство румынского народа».

Так и в обвинительном заключение записано: «Ион Антонеску и те, которые проводили его политику, являются виновными в бедствии страны… Поставив страну на службу гитлеровскому врагу, они предали интересы румынского народа…»

Да и сам процесс называется «процессом Великого национального предательства».

Вот ведь какая несправедливость – всю жизнь Антонеску, с его точки зрения, «служил румынскому народу», очищал его от «еврейской скверны», боролся за превращение Румынии в великую страну – «Романие Марэ», надеялся войти в Историю, по меньшей мере, как Михай Витязул…

И такое дикое обвинение!

Такой позор!

Приговор был объявлен 17 мая 1946 года, в пятницу, в 7 часов вечера.

Из 24 подсудимых семеро были приговорены к смертной казни.

Антонеску встретил приговор удивительно спокойно.

В последнем слове он воспользовался цитатой из речи римского полководца Сципиона: «Тебе, неблагодарный народ, не останется даже мой прах!»

И от него, действительно, вскоре не останется даже пепла.

С исчезновением Антонеску исчезнет возможность появления его на Нюрнбергском процессе, и возникшая после доклада Зори «румынская проблема» тоже исчезнет.

Вот и разгадка тайны расстрела Антонеску!

На этом можно было бы и закончить наш рассказ.

Но тут неожиданно оказалась, что исчезновение Антонеску не решает проблемы.

Оказалось, что есть еще один человек, связанный с этой проблемой.

Этим человеком был сам герой «румынской эскапады», генерал Николай Зоря.

И вы, наверное, не удивитесь, если мы скажем вам, что Зоря вскоре тоже «исчезнет» и это, его исчезновение, тоже будет покрыто тайной.

ЧП в гостинице «Гранд-Отель»

Зоря был в эти дни в очень трудном положении.

Мы не знаем, что пришлось ему выслушать от примчавшегося в Нюрнберг Вышинского, но известный палач Вышинский мог не только обматерить человека, но и в морду ему «врезать». А в случае с Зорей он и за свою шкуру боялся – ведь с этой «румынской проблемой» ему придется идти к Сталину.

Так что Зорю прежде всего отстранили от работы, но в Москву по какой-то причине не отправили и в течение трех месяцев, с 22 февраля по 22 мая 1946 года, он находился в Нюрнберге.

А 22 мая его нашли мертвым в гостинице «Гранд-Отель».

Официальная версия: неосторожное обращение с оружием.

Семье его, правда, сказали, что это самоубийство.

Сын Зори, Юрий, которому в 1946 было 17 лет, всю свою жизнь пытался узнать обстоятельства странной гибели отца. Он почему-то связывал эту гибель с «тайной Катыни», но, по всей вероятности, ошибался – никакого отношения к Катыни Зоря не имел.

Но вернемся к официальной версии: Зорю нашли, как сказано, в номере гостиницы «Гранд-Отель». Генерал лежал на залитой кровью кровати, и там же валялся его пистолет, который он, видимо, чистил.

Но ведь это абсурд!

Никогда бы не стал боевой генерал чистить свой именной пистолет среди ночи, да еще лежа в кровати!

Но тогда, возможно, действительно, самоубийство?

Зоря, действительно, оказался в весьма сложной ситуации и может быть…

Нет-нет, из-за своей «излишней» честности и принципиальности он не раз попадал в различные неприятности. Его ведь однажды даже уволили из прокуратуры, но он, тем не менее, не пустил себе пулю в лоб!

Ну да ладно, пусть!

Пусть что-то такое произошло: так или эдак – Зоря сам виноват в своей смерти.

Но не следует забывать, где это произошло.

А произошло это в гостинице «Гранд-Отель» – лучшей гостиницы Нюрнберга!

«Гранд-Отель»!

Огромное шестиэтажное здание в сердце старого города.

Роскошь, богатство, хрустальные люстры, мозаичные полы…

Около 200 номеров. Круглосуточное обслуживание.

Администраторы, коридорные, швейцары, горничные, лакеи, официанты и даже дежурный врач.

«Гранд-Отель» мало пострадал от бомбежки и в эти дни был переполнен – около 400 «гостей» со всего света: судейские, прокуроры, журналисты, фоторепортеры, кинооператоры, свидетели обвинения, свидетели защиты…

В основном, конечно, молодые мужчины, вчерашние «солдаты войны», освободившиеся от ее гнета и пребывавшие в состоянии эйфории.

По воспоминаниям очевидцев, «Гранд-Отель» в эти дни напоминал огромный пчелиный улей. Заседания Трибунала были мучительными, вид подсудимых вызывал отвращение, показания свидетелей – ужас, а о документальных фильмах и говорить не приходится, и участники этого невероятного действа торопились вернуться в залитую светом гостиницу, расслабиться и, что греха таить, выпить. Особым спросом пользовались виски и пиво, но и от русской водки никто не отказывался.

По вполне понятным причинам многие постояльцы не могли спать по ночам, и посему вестибюль, рестораны и бары были всегда запружены народом, между столиками сновали официанты, слышалась английская, русская, польская речь.

У конторки администратора тоже всегда толпа – одни закончили свое пребывание, другие только приехали. Коридорные тащат тяжелые чемоданы, сумки, пакеты. К главному входу подъезжают автобусы, немецкие «мерседесы», американские джипы…

И ко всей этой андроломусии – посреди вестибюля на небольшом возвышении всю ночь наяривает немецкий оркестр и визжит полнотелая фрау.

А теперь представьте себе, что в этой гостинице вдруг обнаружен труп?!

Ужас! Кошмар!

Но почему в гостинице не поднялась обычная в таких случаях суматоха?

Где были все многочисленные администраторы, коридорные, лакеи?

Где были все дотошные журналисты, фоторепортеры, кинооператоры, жадные до подобных происшествий, заточенные на подобные происшествия?

Почему ни один человек из находящихся в «Гранд-Отеле» не вспомнил впоследствии об этом событии?

Но пойдем дальше.

В нюрнбергской гостинице «Гранд-Отель» обнаружен труп!

И даже не просто «труп», а труп русского генерала – помощника главного обвинителя от СССР на Международном Нюренбергском процессе!

Да это же чрезвычайное происшествие!

Это ЧП!

И на первый взгляд, конечно, убийство.

Скорее всего, что это гитлеровские отморозки расправились с советским прокурором.

Что должна предпринять в этом случае немецкая администрация, которая и сама, кстати, подпадает под подозрение?

Прежде всего, она обязана оповестить американские силы безопасности, поскольку Нюрнберг расположен в американской зоне и именно американцы отвечают за правопорядок в городе.

Ну, и где они, эти американские силы безопасности?

Почему не примчались?

Почему не оцепили гостиницу?

Почему не допросили всех находящихся в ней?

Почему не приняли во внимание возможность политического убийства?

Ну ладно, американцев там по каким-то причинам не было.

Были, видимо, русские.

Непонятно, правда, как узнали они о ЧП и как сразу же исключили возможность убийства?

Ну, допустим, что гибель Зори – это действительно не убийство, а скажем, самоубийство или неосторожное обращение с оружием, но в любом случае мертвое тело нужно вынести из гостиницы!

Вынести так, чтобы никто этого не заметил.

Как можно было вынести тело Зори из гостиницы «Гранд-Отель», которая, как мы уже знаем, была переполнена и ни на минуту «не смыкала глаз»?

Из всего вышесказанного напрашивается только один вывод.

Генерал Зоря не умер в номере гостиницы «Гранд-Отель», бездыханное тело его не валялось на залитой кровью кровати, и его, соответственно, не нужно было выносить.

Генерал Зоря вышел из гостиницы «Гранд-Отель» сам – на своих собственных ногах и без принуждения.

И дело, скорее всего, было так.

Где-то после полуночи в дверь шикарного номера Зори постучали.

Незнакомый лейтенант козырнул и протянул предписание: «Товарищ генерал, вас вызывают в Москву. Машина у выхода».

Сборы не заняли и 20 минут – Зоря, должно быть, давно ждал этого вызова, думал: пожурят и дадут наконец работать.

Закинул разбросанные на письменном столе бумаги в портфель, накинул на плечи свой генеральский китель и, приветливо кивнув администратору за конторкой, миновал гудящий вестибюль и вышел к машине.

Ночной полет на военном самолете, и вот он уже мчится через всю залитую восходящим солнцем Москву… на Лубянку.

Ну зачем же так сразу на Лубянку?

Может быть, вначале в какое-нибудь более приятное место?

В Кремль, например.

А потом уже на Лубянку.

И все. И конец.

И по меткому выражению Сталина: «Нет человека – нет проблемы».

В Тартарары

Ну что ж, теперь все тайны разгаданы и нам остается только «Долина персиков».

Давно нам хотелось рассказать вам о ней, но как-то не приходилось к слову.

«Долина персиков» – какое сладкое чарующее название!

Лишь только подумаешь, и сразу перед глазами возникает лес и душистая поляна, освещенная оранжевым отблеском заходящего солнца.

В «Долине персиков» тюрьмы «Жилава» на закате расстреливали заключенных.

В «Долине персиков» на закате закончил свой жизненный путь Ион Антонеску.

Их было четверо в тот последний вечер.

Друг за дружкой они медленно шли через лес в «Долину персиков».

Никаких наручников, никаких кандалов, только жандармы с винтовками наперевес.

Тихо в лесу, только песок шуршит под ногами.

Первым идет Антонеску.

Он в черном гражданском костюме, в белой рубашке с галстуком. В левой руке его черная фетровая шляпа, а из верхнего кармашка пиджака кокетливо выглядывает край платочка.

Это мамочка Кириакица и жена Мария постарались «приодеть» его перед смертью.

Обе женщины притащились в тюрьму и простились с Ионикой, а вот Веттурия Гога не снизошла, хотя именно она, наверное, была ему особенно нужна.

Вслед за маршалом – «милый друг» Михай.

Он немного «уменьшился» в размерах, но, как всегда, затянут в светлый нарядный пиджак, и шляпа, элегантная светлая, в тон пиджаку, шляпа тоже присутствует.

Что-то странное с этими шляпами – ну зачем, скажите на милость, тащить эти шляпы на казнь?

Третьим идет Алексяну.

Вот он изменился до неузнаваемости – похудел, полысел, костюмчик дешевенький, шляпы нет. Не захотела, видно, разводка его, Меланья, «экипировать» бывшего мужа в последний путь.

Замыкает шествие генерал Пики Василиу.

В гражданском костюме главный жандарм, на совести которого сотни тысяч человеческих жизней, панически боится своей собственной смерти. Он даже специально надел на шею шарф, чтобы в последнюю минуту завязать им глаза и не видеть нацеленных ружей расстрельной команды.

Идут…

А в «Долине персиков» все, как положено – начальник охраны тюрьмы, полковник Приставу, представитель Народного Трибунала, журналисты, фотографы, кинооператоры, адвокат, врач и… расстрельная команда.

18:03…

Преступники у расстрельных столбов, и каждый из них по-своему готовится к смерти.

Михай ощутимо нервничает, оглядывается вокруг – ищет куда бы пристроить шляпу и наконец, изогнувшись, аккуратно бросает ее на траву.

Алексяну, в отличие от Михая, уже в «отключке» – ему-то, правда, и беспокоиться не о чем – у него же нет шляпы.

А вот генерал Василиу, вопреки всякой логике, все еще на что-то надеется. Кричит о своей невиновности, молит не стрелять, молит Бога спасти его и наконец, отчаявшись, просит привязать к столбу и завязать глаза.

И только один из всех, Ион Антонеску, которого всегда считали трусом, ведет себя, как настоящий мужчина. Он один адекватен и в полном сознании проживает последние минуты своей жизни.

Требует, чтобы ему не завязывали глаза, кричит, что хочет «посмотреть своей смерти в лицо». Требует заменить жандармов расстрельной команды солдатами, кричит, что «не смеют жандармы стрелять в генерала».

18:06…

Прокурор Петреску зачитывает приговор.

Антонеску поднимает вверх руку со шляпой, кричит: «Канальи!»

Раздается команда: «Огонь!»

18:10…

Тюремный врач, толстяк Ионеску, подбегает к упавшим, чтобы удостовериться в их смерти. Вот он подскочил к Антонеску, поднял с земли его черную шляпу и, не выпуская ее из рук, склонился над маршалом и… и тотчас отпрянул.

Тюремный врач испугался – глаза Антонеску были открыты, и окровавленный рот прохрипел: «Я жив! Стреляйте еще раз!»

18:15…

Все кончено…

Заходящее солнце последним своим багряным лучом осветило «Долину персиков» и как будто забрызгало кровью четыре трупа, проливших так много невинной крови.

Трупы эти теперь сожгут, а оставшийся от них пепел развеют.

Антонеску недаром сказал тогда на Процессе, что от него не останется даже пепла.

Он тогда уже это знал.

Знал, что пепел его развеют, не дадут и последней милости – успокоения в земле.

Знал и то, что город его, «Город Антонеску», который в мечтах его должен был вечно славить его звучное имя, провалился в тартарары.

«Город Антонеску» просуществовал всего два с половиной года, но нам это показалось вечностью, потому что каждый день из этих двух с половиной лет, каждый час и каждую минуту над нашими детскими головами витала смерть.

«Город Антонеску» – странное виртуальное чудовище…

Вы нигде не найдете декрета о переименовании Одессы в «Город Антонеску».

Но и без этого официального переименования наш город в течение двух с половиной лет не был, не мог быть Одессой.

Это был совершенно другой город.

У этого города были хмельные глаза, кривящийся в скабрезной улыбке рот и липкие алчные пальцы рук.

В этом городе люди служили чужим богам, пели чужие песни и жили в домах, хозяева которых были выброшены из окон на синие базальтовые плитки тротуаров.

В этом городе люди спали на чужих пуховых подушках, сохранявших тепло ушедших поутру «на регистрацию» на Дальник.

В этом городе женщины носили на пальцах чужие обручальные кольца.

В этом городе дети играли в чужие игрушки.

В этом городе улицы и бульвары были залиты кровью, деревья белой акации испоганены повешенными, а души людей исковерканы.

В этом городе были расстреляны, повешены и сожжены живыми более 155 тысяч евреев, взрослых и детей, и только чудом мы, двое еврейских детей, Ролли и Янкале, остались в живых.

«Город Антонеску» провалился в тартарары, но люди должны о нем знать и помнить, потому что не помнящие своего прошлого осуждены на то, чтобы его повторить.

«Тот, кто не помнит своего прошлого,

осужден на то, чтобы его повторить…»

Американский философ, Джордж де Сантаяна, 1950

Примечания

1

Здесь и далее тексты румынских документов даны по материалам, приведенным в книге: Carp Мататias CARTEA NEAGRA. Bucuresti, 1947.

2

Здесь и далее все сведения о «Куртя-Марциалэ» являются личными воспоминаниями Валентины Тырмос, проведшей в стенах этой тюрьмы более пяти месяцев 1942–1943 годов.

3

Ancel Jean. Transnistria. Bucuresti: ATLAS, 1987.

4

Верховский Яков, Тырмос Валентина. Жизнь, поставленная на перфокарту. Израиль, 2009.

5

Боровой С. Я. Гибель еврейского населения Одессы во время фашистской оккупации // Iсторичнi зошити. К. № 4, 1991.

6

Сушон Леонид. Транснистрия: евреи в аду. Одесса, 1998.

7

Из неопубликованных воспоминаний Любы Шиссель. Израиль, Нетания, 2006.

8

Черчилль Уинстон. Вторая мировая война: в 6 томах. М.: ТЕРРА, 1997.

9

Баур Ганс. Личный пилот Гитлера. М.: ЦЕНТРОПОЛИГРАФ, 2006.

10

Верховский Яков, Тырмос Валентина. Жизнь, поставленная на перфокарту. Израиль, 2009.

11

Сушон Леонид. Транснистрия: евреи в аду. Одесса, 1998.

12

Черная книга. Запорожье: Интербук, 1991.

13

Верховский Яков, Тырмос Валентина. Жизнь, поставленная на перфокарту. Израиль, 2009.

14

Die 12 Nurnbergtr Nachfolgt-Prozesse, 1946–1949. Berlin, CHRNOS, 2000.

15

Верт Александр. Россия в войне 1941–1945. М.: Прогресс, 1967.

16

Максименко В. С. Зинаида Григорьевна Дьяконова. Одесса: АСТРОПРИНТ, 2013.

17

Гудериан Гейнц. Воспоминания солдата. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998.

18

Одесса. Жизнь в оккупации. 1941–1944. М.: РОССПЕН, 2013.

19

Одесса в Великой Отечественной войне Советского Союза: сб. док. и материалов. Том II. Одесса: Обл. изд-во, 1949.

20

Максименко В. С. Зинаида Григорьевна Дьяконова. Одесса: Астропринт, 2013.

21

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М.: НОВОСТИ, 1972.

22

Carp Matatias. Cartea Neagra. Bucuresti, 1947.

23

Верховский Яков, Тырмос Валентина. Сталин. Тайный сценарий начала войны. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2005.

24

Тегеран, Ялта, Потсдам: сб. док. М.: Междунар. отношения», 1971.

25

Одесса. Жизнь в оккупации. 1941–1944» М.: РОССПЭН, 2013.

26

Конев И. С. Записки командующего фронтом. М.: Воениздат, 1991.

27

Типпельскирх Курт фон. История Второй Мировой войны. М.: АСТ, 1998.

28

Верховский Яков, Тырмос Валентина. Сталин. Тайный сценарий начала войны. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2005.

29

Ancel Jean, TRANSNISTRIA. Bucresti, 1998.

30

Одесская область в Великой Отечественной войне. 1941–1944. Док. и материалы. Одесса: «Маяк». 1970.

31

Типпельскирх Курт фон. История Второй мировой войны. 1939–1945, М.:АСТ, 1998.

32

Героическая Одесса. Одесса: Обл. изд-во, 1945.

33

Фудим Давид. Одесская трагедия. Иерусалим, 2002.

34

Верт Александр. Россия в войне 1941–1945. М.: ЭКСМО, 2003.

Content

Яков Верховский, Валентина Тырмос
«Город Антонеску»: в 2-х книгах. Книга 2

Действие восьмое: Евреи шли…

Антракт, которого не было

«Сбрось их в Черное море!»

Списки «оставшихся в живых»

Неопубликованный приказ

Приказ № 7

Одна слабая женщина…

От Янкале: В никуда…

От Фанички: Смерть Цили

«Воны жыды хрэщени!..»

От Янкале: Поддельный паспорт

От Янкале: Кляйн-Либенталь

От Ролли: «Янкале, не крутись!»

От Янкале: «Ваш паспорт поддельный!»

От Фанички: «Землячка»

От Янкале: «Она жидовка!»

От Янкале: «Фриг, бабушка?»

«Отче наш»

Действие девятое: «TRENUL-DRIK»

Декларация Объединенных Наций

День первый – день последний

Живые и мертвые

Мертвые станут пеплом

Подробности ужасны…

«Гулять» в гетто

От Ролли: Кащей Бессмертный

Конец одесского «гетто»

Большая охота

Живые пойдут дальше

Кровавый итог

Последействие: Ты мое Эхо…

Событие первое: Ревизор из «Ванзее»

От Ролли: Развалка кончилась

От Ролли: Листок из молитвенника

От Ролли: Так я стала «ВАЛЯ»

Событие второе: «Христос воскрес!»

От Янкале: Тетя Нина

От Янкале: Сидоровна

От Янкале: Пасхальная ночь

Событие третье: Маскарад

От Ролли: «ОН – мой ПАПА»

От Ролли: Желтая бабочка

От Валентины: «Донэ муа парти!»

Событие четвертое: При румынах…

«Приманка» для ловли матери

Тасины «авантюры»

От Ролли: Жиденок

От Ролли: Шоколадная конфета

От Ролли: Чего не знал комиссар Кардашев

«Черная метка»

Взятка

«Лисичка»

Событие пятое: «Curtea-Martiala»

От Ролли: «Нет санкции на арест ребенка!»

От Ролли: Старейший Вик

От Ролли: За решеткой…

От Ролли: Ёлка в Тюрьме

Событие шестое: Памятник Истории

Наводим «марафет»!

Блеск золота

«Ordin de Libertate»

От Ролли: До свиданья, «Куртя»!

Событие седьмое: Начало конца…

Невероятный вердикт

От Ролли: Одна кошка и один кот

Событие восьмое: Говорит Москва…

«Вояж милосердия»

Камин убиенного императора

Где умный человек прячет камешек?

От Янкале: Яшка Лукован

От Янкале: Жорка Цыганенок

От Янкале: Здесь живет Елизавета Лукован?

От Янкале: «А штыкалэ шварцэ бройт»

От Янкале: «Ду бист айн кляйнэ Юдэ!»

Событие девятое: По ком звонит колокол?

Опасный «намек»

«Oh, Tannenbaum!»

Ватрушки с творогом

Румынские «подстилки»

От Ролли: Иже еси…

Событие десятое: «Трофеи поражения»

«Депортация» по-румынски

От Янкале: Нумиле «Лукован»

Событие одиннадцатое: Из огня, да в полымя…

К вопросу о «пользе» проказы…

От Ролли: Нужно исчезать…

От Ролли: У дяди Степы нету носа

Событие двенадцатое: Каменное Чудовище

Предатели и герои

Красное знамя

Посланцы Москвы

Сказка о Подземном Царстве и Волшебном Колодце

От Ролли: Волшебный Колодец

Событие тринадцатое: Красные «у ствола»!

От Ролли: Немцы – мать вашу!

Событие четырнадцатое: Возвращение в жизнь

От Янкале: Я остаюсь евреем!

Событие пятнадцатое: Радость освобождения

От Ролли: Красная шапочка

Эпилог Тайное становится явным

Его Величество Случай

Курьерским в Москву

«Великодушное» предложение

Все могут короли…

«Шах» королю

Жертва «фигуры»

«Мастер-класс» от Сталина

Усы усам рознь

В чем причина?

Бесценный свидетель

Дворец Правосудия

«Алиби» для агрессора

«Фокусник» Зоря

Румынская эскапада

«Соглашение о табу»

«Табачок врозь»

Великое национальное предательство

ЧП в гостинице «Гранд-Отель»

В Тартарары

Примечания