Мириам Георг

Огни на Эльбе

Моей матери

Всегда есть желания, которые влекут за собой, но и есть и правила приличия, которые сдерживают.

Гюстав Флобер, «Госпожа Бовари»

Miriam Georg

ELBLEUCHTEN, VOL. 1

© 2021 by Rowohlt Verlag GmbH, Hamburg

© Аббасова Ю., перевод, 2022

© Илющенко В., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Часть 1

Гамбург, 1886 год

Пролог

Глаза женщины лихорадочно блестели. В рваном, испачканном сажей платье, обливаясь потом, она прокладывала себе дорогу сквозь толпу. Одной рукой она тащила за собой хнычущую девочку, другой прижимала к груди младенца.

Первым её увидел Альфред Карстен. В поисках дочери он оглядывал собравшихся, надеясь различить рыжие волосы Лили среди дамских шляпок и мужских цилиндров. Поймав на себе взгляд незнакомки, он вздрогнул. По тому, как неотрывно глядели на него эти пылающие глаза, Альфред понял, против кого был направлен гнев их обладательницы. Он замешкался на мгновение, гадая, что ей от него нужно. Было ясно, что она не принадлежала к числу приглашенных. Она явилась сюда прямо из трущоб, неся на себе печать нищеты и страданий, и не он один их почувствовал – гости провожали незнакомку встревоженными взглядами, а те из них, кто вовремя успевал заметить ее приближение, отшатывались. Окончательно сделав вывод, что женщина оказалась здесь, среди избранного общества, случайно, он уже собирался распорядиться, чтобы ее выпроводили без лишнего шума. Но тут незнакомка толкнула оказавшуюся у нее на пути даму в фиолетовом платье с турнюром. Та ахнула и едва не уронила свой зонтик от солнца, и Альфред понял, что действовать нужно более решительно. Незнакомка осмелилась задеть одну из самых уважаемых дам в Гамбурге. Этого было достаточно, чтобы отправить кого угодно в исправительный дом без суда и следствия. То, что незваная гостья подвергла себя такой опасности, явно не отдавая себе в этом отчета, показало ему, что с ней что-то неладно. Она казалась больной, чуть ли не одержимой. И по-прежнему не сводила с него глаз.

По телу Альфреда пробежала легкая дрожь. Инстинктивно он шагнул вперед, загораживая собой супругу, Зильту, ответившую ему растерянным взглядом, а затем кивнул Францу. Его сыну понадобилось несколько секунд, чтобы оценить положение. Не теряя своей обычной невозмутимости, он отдал короткий приказ портовым рабочим, которых на время празднества выстроили вдоль помоста для охраны порядка, где они и стояли теперь, сложив руки за спиной и глядя прямо перед собой. По первому знаку хозяина трое из них вышли из строя и двинулись навстречу женщине. Однако прежде, чем им удалось схватить незваную гостью, она выкрикнула:

– Карстен! Мой муж сошел с твоего корабля калекой. Семеро детей остались без отца! Мы все помрем в нищете! Он десять лет проработал на твою судоходную компанию, а теперь его гонят прочь, как шелудивого пса!

Рабочий обхватил женщину поперек талии и попытался оттащить ее, пока другие оттесняли толпу. Незнакомка отчаянно сопротивлялась: выпустив руку дочери и едва не уронив младенца, она царапалась и громко вопила, пытаясь укусить того, кто ее удерживал. Мужчине, однако, не составило труда взять над ней верх: он грубо схватил женщину за волосы и вывернул ей свободную руку, пресекая дальнейшие попытки вырваться. Оказавшись в безвыходном положении, незнакомка внезапно сменила тон – ее крик превратился в отчаянную мольбу.

– О боже, боже! Как нам теперь жить? – причитала она. – Мужу нужно где-то работать! Мои дети умрут с голоду!

Словно в подтверждение ее слов, обе крошки громко заплакали.

– Уберите же её отсюда! – рявкнул Франц, одновременно улыбаясь гостям, чтобы их успокоить, а затем кивнул ещё одному рабочему, который уже спешил на помощь остальным. Недолго думая, последний сгреб девочку в охапку и, перекинув ее через плечо, понес прочь. Следом увели женщину, крепко держа ее за руки с двух сторон. Вскоре отчаянные крики незнакомки и плач детей растворились в возбужденном шуме толпы.

Вынув платок из нагрудного кармана, Альфред украдкой вытер лоб. Все могло закончиться иначе. Хорошо, что в такие моменты рядом всегда был Франц, который не проявлял излишней щепетильности, когда нужно было прибегнуть к грубой силе. Альфред улыбнулся обступившим его гостям, показывая, что все в порядке. Многие из них казались взволнованными, однако он знал, что произошедшее не стало ни для кого потрясением. Всякий хоть однажды оказывался в подобном положении, а потому его не будут винить в случившемся. И все же ему внезапно подумалось, что женщина была не так уж неправа. Ей в самом деле грозит голодная смерть, как и ее детям. Младенец уже теперь был больше похож на мертвого, чем на живого. Если отец не сможет их прокормить, ей ничего не останется, кроме как отправить старших детей просить милостыню, хотя какая милостыня прокормит девять голодных ртов? Да, все они жили в жестоком мире, но мир этот не был его творением. Может, Альфреду следует теперь содержать всех больных и увечных? Он даже фыркнул, до того нелепой показалась ему эта мысль. Верное разорение! Напрасно было ждать от него справедливого решения. Женщине, как всем ей подобным, придется покориться судьбе.

И все же… Что-то в маленькой девочке, цеплявшейся за юбку матери, не давало ему покоя. Она странным образом напоминала ему Лили – тот же робкий, но любопытный взгляд, смешные веснушки на носу… Он встряхнул головой, словно призывая себя к порядку, а затем, подчинившись внезапному порыву, повернулся к сыну и прошептал ему на ухо:

– Прикажи, чтобы этой женщине выплатили пятьдесят марок компенсации от моего имени.

Франц почти не изменился в лице, но взгляд, которым он смерил отца, был полон недоверчивого изумления.

– Ты с ума сошел, – буркнул сын.

– Просто сделай, как я прошу, – твердо сказал Альфред, не желая обсуждать свое решение, и хотел отвернуться, когда Франц бесцеремонно схватил его за рукав:

– Если мы дадим ей что-нибудь, сюда мигом прибегут другие!

Альфред заколебался. Это был веский довод.

– Хорошо. Она получит деньги только в том случае, если пообещает никому не рассказывать, откуда они взялись. Если же объявится еще кто-то и станет ссылаться на нее, я потребую немедленного возврата. Это заставит ее держать рот на замке.

Франц не уступал:

– Отец, это совершенное безумие…

– Будь добр, сделай, как я сказал! – отрезал Альфред тоном, не допускающим возражений. Он отдавал себе отчет в том, что в обозримом будущем Франц унаследует предприятие, а вместе с ним – дело всей его жизни. Однако право принятия решений Альфред пока оставлял за собой.

Франц бросил на отца хмурый взгляд и скрепя сердце отвернулся, чтобы передать его распоряжение.

Альфред тихо вздохнул и перевел взгляд на «Титанию». Это был прекрасный корабль, которым по праву можно было гордиться – изготовленный по лучшим стандартам и вместе с тем оснащенный по последнему слову техники. Его спустили на воду еще в Ливерпуле, где находилось производство, но крещение должно было состояться здесь, в водах Гамбурга, как велит обычай.

Уже были подняты паруса, в небо взвился флаг Карстенов в сине-белую полоску, а на носу корабля красовался большой венок из цветов. Все было готово. Оставалась только одна проблема: не хватало крестной. Без нее нельзя было начинать церемонию. Альфред бросил нервный взгляд на карманные часы. Она давно должна была прийти.

Где же Лили?

Глава 1

Рука Лили неподвижно лежала на листе бумаги. Капелька чернил соскользнула с ее пера и образовала на нем синюю слезу, которая расплывалась по краям – там, где волокна бумаги касались поверхности капли. Но Лили этого не видела. Она смотрела прямо перед собой, задумчиво наморщив лоб, отчего на переносице возникла маленькая складка, которую ее мать всегда ласково называла «морщиной мыслителя».

Воздух над Гамбургом сиял, небо представлялось бесконечным голубым океаном. Жара нависла над городом неподвижным куполом. Даже река Альстер, которую Лили, сидевшая за письменным столом, могла видеть из окна, не переливалась, как обычно, мелкой рябью, складывавшейся в причудливые узоры.

Оттенки воды в реке, запах вьющихся роз, что карабкались по наружной стене, странная тишина, царящая над городом, – все это пробудило в Лили странное, почти болезненное чувство, отзывавшееся тяжестью в груди. Это чувство уже было ей знакомо. Оно охватывало ее в жаркие дни, когда повсюду была разлита летняя нега, а в полную силу входило по вечерам, когда они с матерью и Михелем сидели на террасе, читая друг другу вслух. Вот уже несколько минут она искала верное слово, чтобы описать это чувство. Слово «томление» она уже перечеркнула – оно здесь не подходило. Та же судьба постигла и «меланхолию» – это понятие было близко к тому, которое она пыталась описать, но не отражало чувство во всей его полноте, ей же хотелось найти идеальное слово. «Если в нескольких точных фразах вы способны выразить то, что чувствуете, тогда вы в самом деле умеете писать!» – всегда говорила фрау Финке, ее старая учительница. И Лили твердо усвоила это правило – только сейчас следовать ему ей никак не удавалось.

Она написала «предчувствие» и, нахмурившись, взглянула на буквы, слегка наклоненные вправо. Не совсем точно, но что-то в этом есть: в такие дни она и впрямь будто ждала чего-то – казалось, сам ветер нашептывал ей о грядущем. Но и это слово в конечном счете было отвергнуто твердым росчерком пера. Она не могла остановиться на полуправде, ей нужна была точность. Когда через несколько недель она, просматривая бумаги, наткнулась на эту запись, ее пробрала дрожь. Последующие события придали слову «предчувствие» совершенно иной смысл.

Но в ту минуту оно описывало лишь радостное предвкушение долгого, жаркого лета, которое она хотела посвятить прежде всего сочинительству. Чтению и письму. И танцам. И поцелуям. Не обязательно в таком порядке – здесь все зависело от Генри – всегда такого вежливого, настолько озабоченного соблюдением правил, будто от этого зависела вся его жизнь. Официально они могли встречаться только в присутствии взрослых, и вместо того, чтобы попытаться обойти этот запрет и слегка опередить события, что было бы вполне ожидаемо, Генри строго придерживался принятого порядка. Иногда она сердилась, что он прилагал так мало усилий, чтобы ее завоевать. Да, они уже были обещаны друг другу и даже официально помолвлены. Но это вовсе не означало, что теперь он мог прекратить всякое ухаживание – как же ей тогда чувствовать себя красивой и желанной? «Ты уже принимаешь меня как должное», – как-то упрекнула его она, а он, казалось, искренне обеспокоился этим и пообещал исправиться.

Подтверждая это похвальное намерение, он преподнес ей на следующий день конфеты и стихотворение. Уже недурно – во всяком случае, было чем похвастаться в университете. Пусть даже стихотворение Генри сочинил не сам, а переписал из сборника Брентано, чья поэзия казалась ей, впрочем, слишком приторной и беззаботной. Ей хотелось волнующих поцелуев в холле и романтических ночных свиданий, куда она сбегала бы из дому – как в тех книгах, которые ей тайком одолжила Берта и которые теперь стояли у нее на полке, надежно скрытые солидными томами Гете. Но от Генри подобного не стоило ожидать. И все же – при мысли о том, что она увидит его во время сегодняшней церемонии, она улыбнулась. Влюблена она была, в этом не стоило сомневаться. Он хотел зайти за ней сегодня, но, будучи студентом-медиком, не смог вырваться – близились выпускные экзамены, и он был очень занят. Не страшно, она поедет с Францем. Родители уже два часа как уехали – перед церемонией они давали прием в Альстерских аркадах. Лили, находя приемы ужасно скучными, не захотела к ним присоединиться. Вспомнив о крещении корабля, она вдруг осознала, что засиделась в своей комнате. Пора было собираться.

В доме стояла духота, сильно пахло коврами и старым деревом, и Лили догадывалась, что во время церемонии, когда, вероятнее всего, будет ярко светить солнце, станет очень жарко. Поэтому она решила не прибегать к пудре, которая, как она предвидела, только расплывется на лице. Да и времени уже не было. Бросив испуганный взгляд на напольные часы в коридоре, она поспешила к комоду. Хорошо, что утром Зеда успела уложить ей волосы. Лишь несколько рыжих локонов выбилось из замысловатой прически, и их пришлось поправлять – напрасный труд, ведь стоило Лили пошевелиться, они вновь упали на лоб. Ее новое платье, накрахмаленное и благоухающее, висело в шкафу. Лили окинула его недовольным взглядом. В белом она казалась бледной и призрачной, будто терялась в ткани. Но на этом цвете настаивал отец: «Крестная должна выглядеть как можно более юной и невинной, а что подчеркнет эти качества лучше, чем белое кружевное платье?»

Она поспешно выскользнула из домашнего халата и дернула за сонетку, висевшую около кровати.

– Зеда, я опаздываю! – крикнула она в коридор, надеясь, что горничная услышала ее и уже спешит на зов, но на всякий случай в придачу позвонила в колокольчик. Лили только сейчас поняла, как сильно опаздывает. Франц будет здесь с минуты на минуту, а она не готова даже наполовину.

В одной сорочке она села перед зеркалом, зачерпнула немного румян и спешно прошлась по щекам. «Ох, слишком много зачерпнула!» Теперь она выглядела так, словно у нее жар. Она обмакнула полотенце в миску с водой и провела им по щекам. Не помогло – теперь румяна приклеились к лицу влажными полосками. Перевернув полотенце, она принялась ожесточенно оттирать краску сухим концом.

Когда Лили закончила битву с румянами, мелкие завитки волос, обрамлявшие лицо, встали дыбом, словно наэлектризованные, а щеки лихорадочно пылали.

– Хорошо, что сегодня мне хотя бы не придется выступать перед доброй сотней гостей, – сказала она своему отражению в зеркале, состроив гримаску. – Или… Неужели сегодня?

Со вздохом она отбросила полотенце. Как так вышло, у нее же было столько времени на подготовку. Все утро! Вот так всегда – стоило ей сесть за письменный стол, как мысли начинали превращаться в слова, слова в предложения, а предложения – в персонажей и истории. При этом время вело себя так, как ему заблагорассудится: оно размывалось, теряло контуры, выходило из берегов. А когда Лили поднимала взгляд на часы, думая, что прошло всего несколько минут, времени уже ни на что не оставалось.

Ее взгляд упал на новую шляпу, и девушка в задумчивости прикусила губу. Отец строго-настрого запретил ее надевать: «В любой другой день, только не на церемонию крещения корабля!» Лили знала, что он говорил всерьез. Надеть такую шляпу в самом деле было бы слишком смело. Большая, темно-зеленая, с огромным пером, покачивающимся на ветру, и широкой лентой в мелкий горошек, она сразу привлекала внимание своей экстравагантностью и была сделана по последней моде, которая не нравилась ее консервативному отцу вне зависимости от того, какие формы принимала. Но Лили любила эту шляпу. Вдобавок она давала хоть какую-то тень. Пока Лили размышляла, хватит ли у нее смелости нарушить отцовский приказ, в комнату вошла Зеда.

– Снова опаздываем? – спросила она, взяв корсет, лежавший на кровати.

– Еще как! – Лили сбросила сорочку, подняла руки и встала перед Зедой, чтобы та помогла ей одеться. Корсет, как и платье, соответствовал последним веяниям. Он был длинным, утягивал живот и подчеркивал бедра, грудь и ягодицы. Даже когда Зеда, как сейчас, просто держала в руках это хитрое приспособление, оно казалось устрашающе узким и неудобным. Лили уже надевала корсет однажды, и в тот раз ей уже через несколько минут пришлось прибегнуть к помощи Зеды, чтобы вырваться из тесной шнуровки, в которой она чувствовала себя, как в клетке. Неясно, как она выдержит в нем целый день, да еще в такую жару. “Нужно обязательно взять с собой флакон с нюхательной солью, чтобы не свалиться со сцены на головы собравшимся”, – предусмотрительно решила она.

– Красота требует жертв! – заметила Зеда, увидев в зеркале ее страдающее лицо, и ободряюще ей улыбнулась.

Лили кивнула и, сжав губы, ухватилась за столбик кровати. Горничная изо всех сил потянула за шнурки, которые прижимали к телу девушки стальные пластины корсета, создавая желанный эффект осиной талии. Лили вздрагивала с каждым рывком, ощущая, как сжимаются ее внутренности. В животе теперь у нее словно образовался тяжелый камень.

Достав сантиметр, Зеда с сосредоточенным видом измерила талию Лили.

– Пятьдесят три сантиметра! – объявила она и удовлетворенно кивнула.

– В таком виде ты могла бы недурно зарабатывать в темных переулках! – раздался голос позади нее.

Лили обернулась. На пороге стоял Франц, глядевший на нее с чем-то, неприятно похожим на презрение. Тотчас щеки Зеды покрылись густым румянцем, и она застенчиво опустила глаза. Лили знала, что горничная считала ее старшего брата весьма привлекательным и даже была в него немного влюблена. Однако Франц, как всегда, сделал вид, что прислуги вообще нет в комнате.

– Ты, как всегда, очарователен! – фыркнула Лили в ответ, и уголки его губ насмешливо дрогнули.

– Лошадей уже запрягли. Нам пора.

– Ты что, не видишь, я еще не готова!

– У тебя был на это целый день.

– Да, и он еще не прошел. Без меня все равно не начнут. – Как всегда, когда она разговаривала с Францем, в ее голосе сквозило насмешливое раздражение.

Брат повернулся и бросил взгляд на часы в холле.

– Тебе непременно нужно заставлять целое общество себя дожидаться? Это так на тебя похоже! Наверное, вся Земля вращается вокруг Лили Карстен! – сказал он, подняв брови. – Даю тебе пять минут. Лошади ждут. Там жарко. – Бросив еще один пренебрежительный взгляд на ее выпирающую из корсета грудь, он вышел.

В сердцах Лили бросила ему вслед ругательство, заставившее Зеду вздрогнуть от изумления.

– Как будто его волнуют лошади! Он просто хочет, чтобы я опозорилась перед всеми.

Пять минут! Ей нипочем не успеть. Нужно было еще надеть платье и поправить прическу.

– Он не посмеет… – пробормотала она, прекрасно зная, что еще как посмеет. Он даже, пожалуй, будет рад уехать без нее и скомпрометировать ее в глазах света. Мгновение она лихорадочно соображала, что предпринять.

– Зеда, живо спустись вниз и скажи Агнес, чтобы Тони закладывал коляску. Франц уедет без меня, я точно знаю!

Зеда тут же бросила сантиметр и поспешила к двери. Оставшись в одиночестве, Лили какое-то время размышляла, с какими из оставшихся дамских хитростей она справится без посторонней помощи, и наконец поспешила к зеркалу, чтобы привести в порядок прическу. Однако ей сразу же стало ясно, что здесь все безнадежно. Слишком высокой была влажность – непослушные локоны торчали во все стороны. Ощущая острое разочарование, Лили бросила шпильки обратно в коробочку и в тот же миг услышала через открытое окно стук лошадиных копыт по гравию.

– Что?! И пяти минут не подождал! – возмутилась она и выбежала на балкон. Она успела увидеть лишь цилиндр Франца и его ухмылку, когда он высунулся из окна кареты, удалявшейся по направлению к Бельвю, чтобы помахать сестре на прощание. Лили сердито пнула перила и тут же отскочила назад – нога отозвалась резкой болью.

– Сволочь! – крикнула она вслед брату, но коляска уже скрылась за деревьями.

Обратно в комнату ей пришлось добираться, прыгая на одной ноге.

– Зеда! Где ты? – отчаянно позвала Лили. Вот теперь ей действительно, по-настоящему нужно было спешить.

* * *

Пятнадцать минут спустя Лили Карстен бежала вниз по парадной лестнице. Ей так и не удалось избавиться от яркого искусственного румянца, зато наряд был безупречен, хотя белое платье грозило лопнуть на талии при первом неосторожном движении. Когда девушка остановилась, чтобы бросить на себя последний взгляд в зеркало, висящее над камином, к ней с обеспокоенным видом подошла Агнес, верная экономка семейства Карстен.

– Ох, Лили. У нас проблема! – начала было она, но неожиданно запнулась. – Я думала… твой отец запретил… зеленую шляпу. – Как всегда, когда они оставались наедине, Агнес обращалась к Лили на «ты».

– Да-да, я знаю, но другого выхода не было! Нужно было чем-то прикрыть прическу. – Решив в последнюю секунду взбунтоваться, Лили успела об этом пожалеть и энергично махнула рукой, чтобы Агнес не отнимала у нее остатки былой уверенности.

– Что случилось?

– Лошадь охромела, – с траурной миной объявила экономка. – Тони только что заметил. Поехать на ней не получится.

– Как же так? – Лили с ужасом посмотрела на Агнес. Перед глазами словно заплясали мушки, и ей пришлось на мгновение ухватиться за перила, чтобы не потерять равновесие. «Это все корсет», – подумала она, вдыхая и выдыхая так глубоко, как только могла. (А может быть, мысль о гостях из высших кругов общества, которые с нетерпением ждут ее под палящим солнцем.)

– Этого не может быть! – наконец простонала Лили.

Агнес в отчаянии всплеснула руками. Как всегда, когда она расстраивалась, она походила на нахохлившуюся курицу.

– Что же нам теперь делать? – только и смогла пролепетать экономка.

Лили сделала глубокий вдох и поспешила к выходу.

Снаружи, на круговой подъездной дорожке, дожидалась коляска, которую использовал ее отец, когда выезжал один. Перед коляской, фыркая, стоял Сильвер, черный жеребец, купленный прошлой осенью. Тони, наклонившись, осматривал его переднее копыто.

– Что с ним? – спросила Лили, которой из-за наряда пришлось перевести дыхание уже после пары шагов.

– Здравствуйте, фройляйн Лили! – Тони приподнял фуражку, не выпуская из второй руки копыта. – Не знаю, распухла лодыжка. Ехать на нем нельзя.

– Тогда найди другую лошадь, и как можно быстрее!

Девушка вытерла лоб – было так жарко, что она успела взмокнуть.

– Я и так безбожно опаздываю! – воскликнула она в отчаянии.

Тони кивнул, нахмурив брови:

– Я уже распорядился, но это займет некоторое время.

Лили знала, что он прав. Нужно было распрячь Сильвера, запрячь новую лошадь, которую еще только предстояло раздобыть, и кто знает, может быть, ее вдобавок придется мыть, чистить копыта и так далее.

– На это нет времени!

Смотритель конюшни беспомощно развел руками. Агнес, нагнавшая Лили, нервно мяла передник.

– Что же нам делать? – пролепетала она. Лицо экономки под строгим чепцом пошло жгучими красными пятнами. – Если ты не появишься на церемонии вовремя, это будет катастрофа!

– Я знаю! – простонала Лили, с мольбой оглядываясь по сторонам, словно ожидая, что на подъездной дорожке волшебным образом материализуется пролетка.

– Чертов Франц, надо же было ему меня бросить!

Она топнула ногой, как маленький ребенок, и уже готова была в отчаянии рвать на себе волосы. Но вдруг взгляд ее наткнулся на блестящий предмет у стены, рядом с входной дверью.

То был новый велосипед Франца.

Лили нахмурилась. В голову ее закралась мысль – совершенно нелепая и абсурдная. Неужели она осмелится? Нет, это было совершенно неприлично. Или нет? Попадались же ей фотографии женщин на велосипедах – значит, ничего невозможного в этом не было. Но то были велогонки, спортивные соревнования, и они проходили в Бельгии или во Франции. Не в Гамбурге. И не в таком платье, как у нее, это было бы чистым безумием. Она умела ездить на велосипеде – в свое время уламывала Франца до тех пор, пока тот нехотя не согласился ее поучить. Его старый «пенни-фартинг» она так и не освоила до конца. Однако сейчас перед ней была новая модель, с колесами одинакового размера, легкая в управлении даже для кого-то вроде нее – Лили уже проверила ее в действии. Кататься на новом велосипеде брата было очень приятно – она вспомнила ощущение ветра в волосах, стук колес по гравию, то, как Михель, смеясь, прыгал вокруг нее и пытался ее поймать. Тогда она чувствовала себя по-настоящему свободной. Будто могла просто выехать, промчаться по Бельвю и исчезнуть, не оставив следа. Ей казалось, что куда бы она ни вздумала отправиться, ноги домчат ее в мгновение ока. Она страшно завидовала старшему брату, который в отличие от нее мог ездить на велосипеде по городу. Доставленный из Англии по специальному заказу, велосипед стоил Францу целых триста марок. «Если ты оставишь на нем хоть одну крошечную царапину, лучше потом не попадайся мне на глаза!» – пригрозил ей брат, и она знала, что он говорит всерьез.

Но она и не собиралась портить велосипед. Ездить на нем было легко, стоило только освоиться. Правда, подол платья то и дело грозил за что-нибудь зацепиться. Но если одной рукой придерживать платье, а другой держаться за руль… Она взглянула на беспомощные лица Агнес и Тони.

– Я отправлю мальчика на рыночную площадь, пусть он наймет пролетку, – предложила Агнес, но Лили только отмахнулась.

– К тому времени, как он вернется, церемония уже закончится!

Она помедлила мгновение, а затем решительно направилась к велосипеду. Лошади ненамного быстрее, а на велосипеде к тому же можно выехать прямо сейчас. Главное, чтобы гости ее не увидели. Иначе скандала не избежать.

* * *

Чувствуя невероятный прилив уверенности, Альфред Карстен расточал улыбки окружающим. На торжество явились все, первый и второй мэры Гамбурга Петерсен и Кирхенпауэр, городской совет, а также Герхард Вебер и Йенс Боргер, его основные инвесторы. Затем он заметил, как желтые волосы Людвига Олкерта вспыхнули в солнечном свете.

То, что Олкерт тоже пришел, озадачило его. Олкерту принадлежал Розенгоф, первый и пока единственный конторский дом в Гамбурге и – если верить владельцу – самый современный в мире. С начала года у судоходной компании Карстенов также была своя контора в этом доме. Несмотря на это, отношения между старшим Карстеном и Олкертом были, мягко говоря, прохладными. Альфред просто не нашел общего языка с этим человеком. Тем не менее он по достоинству оценил тот факт, что Олкерт сегодня оставил свои дела, чтобы поддержать Карстенсов. Конечно, это было сделано не без задней мысли, и Альфред это прекрасно понимал. Тем не менее, это был благородный жест.

Карстен огляделся. Половина жителей Бельвю и большая часть Эльбхаусзее были в сборе – и все они великолепно потели в своих модных платьях и костюмах. Гамбург, казалось, превратился в раскаленный котел. Дамы обмахивались веерами, а господа украдкой вытирали струйки пота с висков. Мало-помалу Альфред Карстен стал ощущать беспокойство. Скоро какая-нибудь из дам больше не сможет выносить тесноту своего корсета и жару. У супруги Герхарда Вебера уже был мученический вид, она недовольно морщила нос. В порту никогда не пахло особенно приятно, но сегодня воздух, казалось, спрессовал все нездоровые испарения города в одну ужасную вонь, которая висела в воздухе, как мутная завеса, и Альфреду сделалось не по себе. Он не мог больше заставлять людей ждать. Если Лили не соизволит явиться, ему нужно найти кого-то другого. Зильта не могла ее заменить, так как по традиции крестной матерью корабля должна была быть девственница.

Оглядывая толпу в поисках дочери, которой не было, он заметил, что начинает злиться. На Лили просто нельзя было положиться, она снова и снова подводила его. Она парила в облаках – или, лучше сказать, в книгах. В принципе, он ничего не имел против книг, но из-за них она стала слишком мечтательной. Для нее было честью стать крестной матерью для такого важного корабля, как «Титания», – большой честью. Однако Альфред не мог отделаться от мысли, что Лили не только не оценила этого, но, казалось, вообще не поняла, что значит быть крестной корабля. Он ведь видел, что судоходная компания не имеет для нее такого же значения, как для остальных членов семьи, что она находит корабли скучными и не понимает, что его в них так привлекает. Но тем не менее он надеялся, что у нее хватит такта соблюсти минимальные приличия. Чего стоил хотя бы спор, который ему пришлось выдержать по поводу ее отвратительной новой шляпы. Одно воспоминание об этом заставило его стиснуть челюсти. И она ведь собиралась надеть эту зеленую вызывающую дрянь на церемонию крещения корабля!

К счастью, Франц быстро заставил ее образумиться. Он бывал слишком резок со своими братьями и сестрами, но в отношении Лили, по крайней мере, эта резкость была оправдана. Альфред вздохнул. Иногда он думал, что они с Зильтой были слишком либеральны, воспитывая детей. Лили, к примеру, привыкла все делать по-своему. В принципе, ему это нравилось, Зильта была такой же, но в более приличной, менее вызывающей манере. Он был за то, чтобы представлять женщинам самостоятельность. Беда в том, что иногда Лили позволяла себе забывать о своем положении в обществе.

По толпе прошел гул, головы повернулись, шеи вытянулись, люди перешептывались с озадаченным видом. По взгляду жены он понял, что что-то не так. Вся кровь отхлынула от ее лица.

– О, господи, – прошептала Зильта. – О чем она только думала?

Супруга вцепилась в его руку, в ужасе указывая в сторону верфи. Теперь он тоже видел, что именно озадачило присутствующих и поразило его жену. Лили наконец-то приехала. На голове у нее была та самая зеленая шляпа с огромным пером. У него перехватило дыхание. Он не сразу понял, что именно с Лили не так, а когда понял, то в сердцах решил, что день окончательно не задался.

Его дочь ехала на велосипеде!

* * *

Лили пришлось собраться с духом, чтобы не поддаться искушению немедленно повернуть обратно. Колени дрожали. Она попыталась любезно улыбнуться собравшимся, которые не сводили с нее глаз, но мышцы лица не слушались. План с незаметным появлением полностью провалился. Пару раз она едва не заблудилась, а однажды даже упала, когда платье зацепилось за спицы. Теперь ее перчатки были безнадежно испачканы, а на платье красовалась дыра. В довершение всего она умудрилась забыть, где именно стоит на якоре «Титания». Ей не доводилось бывать здесь одной. А потому стоило ей выехать из-за угла, как к ней повернулся добрый десяток людей, которые с изумлением уставились на нее. И прятать велосипед было слишком поздно. Лили хотелось провалиться сквозь землю. Но она медленно подкатила ближе и наконец с высоко поднятой головой на глазах у всех слезла с велосипеда, как будто это было самой естественной вещью в мире. От перешептываний в толпе у нее пошли мурашки по коже. Корсет не позволял легким как следует наполняться воздухом. В своем тесном платье она еле-еле контролировала дыхание и к тому же вся взмокла.

Она боязливо покосилась на помост, на котором стояла ее семья. Даже с такого расстояния она ей удалось разглядеть, какого труда стоило матери сохранять самообладание. Франц, казалось, окаменел, у Генри вся краска сошла с лица, а отец кипел от еле сдерживаемого гнева.

Мысли Лили метались. Ей оставалось только одно: сохранять спокойствие и улыбаться.

Она огляделась в поисках места, где можно было бы оставить велосипед. Рядом с ней, прислонившись к фонарю, стоял мужчина – видимо, грузчик, – и смотрел на нее со странным выражением. Смесь любопытства, удивления и веселья читалась на его лице. Лили поймала себя на том, что под его взглядом краснеет еще больше. Он смеется надо мной, сердито подумала она. Но затем взяла себя в руки.

– Будьте так любезны… – мягко попросила она, подталкивая к нему велосипед и разворачивая руль.

В глазах незнакомца мелькнуло удивление, и мгновение, показавшееся ей вечностью, он никак не реагировал на ее просьбу. От его пронзительного взгляда по телу Лили пошли мурашки. Затем, приподняв бровь, мужчина молча взял велосипед. Она отметила про себя, что он очень привлекателен – разумеется, на свой грубый манер. Лили поблагодарила незнакомца улыбкой, на которую тот не ответил. Продвигаясь в толпе, она чувствовала его взгляд на затылке.

Тем временем гости сторонились, освобождая проход, по которому она шла, как невеста к алтарю. Или как Анна Болейн к эшафоту, подумала она и судорожно сглотнула. Ей казалось, будто она идет сквозь стаю волков. С высоко поднятой головой и фальшивой улыбкой, застывшей на губах, она медленно двигалась к помосту, где стояли родители, на ходу пытаясь придерживать подол платья так, чтобы рука прикрывала прореху. Большого труда стоило не замечать перешептываний, вызванных ее дерзким появлением, – некоторые обсуждали ее, почти не таясь.

– Ты видела, Милли?

– На велосипеде, кошмар какой!

– Это вообще законно?

– С ума сойти!

– И как только Карстен это позволяет!

Страдая от стиснувшего внутренности корсета, Лили подумала, что после этого дня родители наверняка сошлют ее в монастырь на краю света. Но когда она осмелилась бросить взгляд на лица гостей, то с удивлением заметила, что не все присутствующие полны негодования. Несколько господ даже улыбнулись ей, впечатленные ее подвигом, а старая Герда Линдман, лучшая подруга ее бабушки, залилась веселым смехом и помахала ей кружевным платком.

Девушка застенчиво подняла руку и помахала в ответ.

Пока Лили двигалась к сцене, семья получила передышку, чтобы собраться с силами. Зильта среагировала быстрее всех.

– Наш сюрприз удался! – крикнула она толпе с сияющей улыбкой. – Дамы и господа, ожидание того стоило. Крестная приехала. Мы считали, что это событие заслуживает особого подхода! Я надеюсь, что мы смогли произвести на вас впечатление!

Герда Линдман была первой, кто начал хлопать в тишине. Она подтолкнула женщину рядом с собой, и та после секундного колебания тоже зааплодировала. Вскоре последовали первые жидкие хлопки; то одни, то другие гости выражали свое одобрение. Правда, самые пожилые дамы по-прежнему мрачно переглядывались, но общее настроение явно улучшилось.

Лили собралась с духом и подняла глаза на отца. Он тоже аплодировал, но она понимала, что внутри него все кипит. Франц смотрел на нее с ненавистью. Он не хлопал в ладоши, но, поймав предостерегающий взгляд Зильты, изобразил насильственную улыбку.

– Ну, теперь мы можем начинать!

Слово взял ее отец.

– «Вы должны думать не только о своем времени». Этот девиз сопровождает нашу сегодняшнюю церемонию крещения. Следствием его стало необычное появление моей дочери, которое, надеюсь, вы простите за дерзость, – провозгласил он. Кое-кто из присутствующих одобрительно кивнул, кто-то засмеялся.

Лили поняла, как умно он поступил, и бросила на него восхищенный взгляд. Ее родители были мастерами скрывать от общественности больные места семьи. Благодаря Михелю им пришлось волей-неволей этому научиться. Однако то, что происходило сейчас, оказалось подвигом даже для ее отца. Лили видела, как его слова и непринужденная манера все больше и больше привлекали людей на его сторону. Никто не мог устоять перед Альфредом Карстеном, когда он использовал все свое обаяние.

Гениальная идея матери – создать впечатление, что семья спланировала смелое появление Лили как развлечение для собравшихся гостей, – стала ее спасением.

– Наши суда традиционно изготавливаются в соответствии с лучшими стандартами, но с использованием новейших технологий, которые позволяют безопасно плавать по мировым океанам. Мы думаем на шаг впереди, дерзаем там, где другие отстают, – продолжал отец, и она заметила, что с каждым словом он становился все увереннее.

Франц удовлетворенно кивнул. Конечно, люди все равно разинули бы на нее рты, но Лили не питала иллюзий по этому поводу. По крайней мере, она не была публично опозорена и смогла сохранить свое лицо.

Когда отец, наконец, предоставил ей слово, Лили почувствовала, как у нее подгибаются колени. Она достала из расшитой жемчугом сумочки свой маленький блокнот и раскрыла его. Несмотря на то, что она волновалась, и на стиснувший тело корсет, она заставила себя сделать глубокий вдох. Щеки ее порозовели.

– Королева эльфов «Титания», в честь которой назван этот великолепный корабль, в пьесе Шекспира «Сон в летнюю ночь» говорит… – начала Лили и услышала, как Франц рядом с ней тихо застонал.

Францу казалось нелепым, что ее отец называл все свои корабли в честь героинь из пьес Шекспира. «Дайте им красивое немецкое имя!» – часто восклицал брат, когда речь заходила о новом названии.

«Корабли созданы в Англии, как и большая часть хорошей литературы, так почему бы им не носить английское название?» – обычно отвечал отец в таких ситуациях.

«Гете тоже хорошо писал!» – однажды буркнул Франц. Однако отец привык оставлять последнее слово за собой. Он заметил сыну, что тот понятия не имеет, что на самом деле написал Гете, и поинтересовался, не хочет ли Франц процитировать что-нибудь, коль скоро он так убежден в его гениальности.

Лили легонько толкнула старшего брата локтем, посмотрела на свои записи, а затем перевела взгляд на толпу и, волнуясь, но громко и отчетливо процитировала слова Титании в переводе немецкого классика Августа Шлегеля:

Мы сидели на желтом песке,

Наблюдая, как торговые суда плывут по волнам,

И смеялись, когда от буйной игры ветра

Казалось, распухают паруса, как беременная утроба.

Ее мать, сидевшая рядом с ней, испуганно ахнула. Метафора все же была чересчур смелой. По толпе прошел удивленный шепот. Но это ведь был Шекспир. Он всегда казался немного скандальным, но с его скандальностью смирялись. Выступать против признанного классика – себе дороже. Лили улыбнулась, потому что знала, что окружающие именно так и отреагируют, и продолжала:

– Что еще я могу сказать, кроме того, что я крещу тебя именем Титания, желаю тебе всегда хорошо плавать, и чтобы уровень воды все время был под килем на расстоянии вытянутой руки. Итак, я крещу тебя «Титанией»!

Она взяла бутылку шампанского, которая висела на длинной веревке, и изо всех сил швырнула ее в носовую часть корабля. Бутылка разбилась, капли шампанского брызнули в воздух и ярко сверкнули на солнце, прежде чем раствориться в воде гавани.

Толпа кричала и хлопала в ладоши. Отец обнял Лили, одновременно улыбаясь и строго глядя на нее. Нахмуренные брови ясно давали понять, что серьезный разговор будет позже. Мать тоже обняла ее, Генри немного смущенно поцеловал Лили в щеку. Франц махал рукой толпе, игнорируя свою семью.

– Это была очень удачная речь, моя дорогая. Разве что цитату можно было выбрать лучше. – Зильта поцеловала дочь в лоб. – Я горжусь тобой. Мы еще поговорим о велосипеде!

* * *

Когда они сошли со сцены и начали принимать поздравления, сыпавшиеся со всех сторон, произошел инцидент. Внезапный порыв ветра пронесся по сухому от пыли воздуху гавани. Раздались испуганные возгласы, один или два цилиндра едва не улетели, и дамы придержали рвущиеся из рук подолы платьев.

– Гроза была бы благословением! – Зильта посмотрела на небо, а затем отвернулась, моргая, потому что ей в глаза попал песок.

– Э, нет, только после того, как мы вернемся домой! – возразил Франц.

Лили, держась за руку Генри, тоже видела тучи, которые угрожающе сгущались на горизонте над шпилем церкви святого Михаила в Гамбурге.

– Смотри, не промокни по дороге домой, сестренка!

Изумившись, Лили посмотрела в искаженное злобой лицо своего старшего брата.

– Ты о чем?

– Ну, ты же, наверное, не думаешь, что я отвезу тебя домой?

– Но…

Лили озадаченно смотрела на брата. Она даже не думала об этом. Франц, однако, стоял на своем:

– В любом случае, в карете нет места. Возвращайся домой сама как хочешь, а если не вернешь велосипед, ты должна мне триста марок.

– Это нечестно! Ты просто нарочно уехал утром. Ты же знал, что я должна крестить корабль!

Лили готова была вспылить, но Генри встал между братом и сестрой.

– Дорогая, не беспокойся, мы все устроим. Здесь, в порту, трудно найти свободную повозку, но мы подыщем кого-нибудь, кто доставит велосипед домой за небольшую плату.

Франц презрительно рассмеялся.

– Может быть, ты отдашь его кому-нибудь из портовых рабочих? Он стоит больше, чем они получают за год. Нет уж, пусть Лили сама расхлебывает кашу, которую заварила!

Новый порыв ветра пронесся по толпе, завладел галстуком Франца, и последнему пришлось умолкнуть. Лили почувствовала, что ее словно дернули за волосы, и подняла руки к голове.

– Что проис…

В следующее мгновение она увидела, что ветер сорвал с нее шляпу и несет по воздуху к воде. Генри бросился за ней, когда новый порыв ветра чуть не сбил его с ног.

– Моя шляпа! – воскликнула Лили. Неожиданно ей стало смешно. – Генри, беги быстрее!

У нее мелькнула мысль, как нелепа и даже в чем-то забавна возникшая ситуация. Не успев схватить шляпу, Генри споткнулся. Дамы неподалеку строяли как вкопанные и, поджав губы, с неодобрением наблюдали за происходящим. Лили стало еще смешнее. Она ведь не могла знать, что именно в этот день, с этого незначительного события все и начнется.

В тот момент, когда Генри почти настиг парящую шляпу, она была словно схвачена невидимой рукой и исчезла между кораблем и пирсом.

– О нет! – Лили застонала.

Генри стоял в некотором недоумении, глядя на воду. Лили бросилась к нему.

– Что же нам теперь делать? Она дорого стоила! Если я потеряю ее, после всего, что уже произошло сегодня, я получу три недели домашнего ареста.

– Не волнуйся, я все улажу! – Генри подозвал одного из сторожей. – Эй! Спустись туда и принеси даме ее шляпу!

Он говорил не грубо, но это был недвусмысленный приказ.

– Генри, мы не можем просить об этом! – воскликнула Лили.

– Почему это? – Он изумленно посмотрел на нее. Затем вздохнул, нахмурившись, достал свой бумажник, порылся в нем и протянул сторожу монету.

– Держи. За все твои хлопоты.

Мужчина мгновение колебался, затем взял монету. Лили с содроганием наблюдала за тем, как он снимает обувь. Затем он схватил один из канатов, уходящих в воду, и, как обезьяна, спустился по нему.

– Разве это не опасно? – Лили схватила Генри за руку. Огромный корабль находился всего в метре от пирса.

– Что тут может быть опасного, разве что он немного промокнет! – сказал Генри со смехом.

Лили почувствовала, как в ней поднимается гнев.

«Тогда зачем ты нанял его, а сам не пошел, раз это так просто?» – мелькнуло у нее в голове. Она и представить себе не могла, что кто-то из героев ее романа просто стоял бы рядом в такой ситуации. Она часто сравнивала Генри с мужчинами из своих книг. Он был высоким, статным, со светлыми кудрями, его семья принадлежала к знати, и его поведение всегда казалось безупречным. Конечно, романы и жизнь – вещи разные. Но все равно, подумала она, не очень-то поведение Генри галантно.

С растущей тревогой она наблюдала, как сторож, держась одной рукой за канат, другой пытается дотянуться до шляпы. Однако та была уже слишком далеко. Видя, что так выудить шляпу не удается, он соскользнул в воду и поплыл.

В этот момент до Лили донеслось ворчание – сначала тихое, затем все громче и громче. Девушка в изумлении подняла голову. Темное облако, которое только что ползло над церковью святого Михаила, нависло над гаванью. В течение нескольких секунд порывы ветра были настолько сильными, что ей пришлось придерживать подол платья обеими руками. Ветер внезапно завыл, как разъяренный зверь.

– Нам лучше поискать укрытие! – Генри хотел увести ее с собой, но Лили вырвалась.

– Подожди! – крикнула она. Человек в воде боролся с набегающими волнами, которые уносили шляпу все дальше от него.

Лили в тревоге смотрела на него. Только что там было намного больше воды, отметила она, прежде чем с ужасом поняла, что «Титания» пришла в движение.

– Берегись! – крикнула она. – Корабль!

Мужчина поднял на нее глаза, но, казалось, не слышал ее, потому что продолжал плыть, и волны, расходившиеся от движений его рук, уносили злополучную шляпу все дальше от него.

В панике Лили оглянулась, ища, кого бы позвать на помощь. Но поблизости почти никого не было, люди спешили к своим каретам. В отдалении она видела свою семью, которая собиралась возвращаться домой.

– Генри, что, если корабль раздавит его?

Лили потянула жениха обратно к воде. В волнении она указала на «живот» «Титании», который теперь округлился еще сильнее. Корабль был ближе к пирсу, чем несколько секунд назад.

– Ветер относит корабль на пирс!

Генри, придерживая свой цилиндр, посмотрел туда, куда указывала его невеста.

– Нет, Лили, именно для таких случаев здесь висят кранцы. Они удерживают корабль от резких ударов. В противном случае он постоянно бился бы о пирс и ломался! – возразил он, борясь с ветром. – А теперь поторопись, дама ждет! – крикнул он мужчине, который тем временем сумел-таки добраться до шляпы.

Лили с облегчением наблюдала, как сторож подплыл к пирсу и теперь пытался подтянуться на одном из канатов. Но последний был слишком толстым и зарос скользкими водорослями. Руки пловца соскальзывали. Лили увидела страх, мелькнувший в его взгляде. Он должен схватиться за канат потоньше, подумала она.

– Иди сюда, здесь легче подняться! – взволнованно крикнула она и опустилась на колени.

– Лили! Твое платье!

Словно из ниоткуда рядом с ней материализовалась мать, крепко схватила ее за локоть и заставила встать.

– Неужели ты сегодня совершенно не в себе?

– Мама, ты только посмотри!

В испуге она указала на мужчину, который теперь надел шляпу на голову, чтобы легче было плыть. Он попытался вернуться к тому месту, где погружался в воду.

– Ах, боже мой. – Зильта раздраженно взглянула на него. – Да что же это такое?

– Ветер сдул мою шляпу в воду. Я боюсь, что корабль…

В этот миг «Титания» издала громкий, почти человеческий стон, и зазор между корпусом корабля и пирсом исчез. Внезапно пловец скрылся из виду.

– О боже, – вырвалось у Лили. Зильта побледнела, обе женщины одновременно опустились на колени и стали высматривать пловца.

– Ты видишь его? Где он?

– Я здесь! – донесся приглушенный голос снизу, из воды.

– О, слава богу! Отсюда, сверху, кажется, что вы исчезли! – воскликнула Лили. Когда она наклонилась еще немного, то увидела голову человека, который цеплялся за пирс.

– Вы можете вернуться к первому канату?

– Я попытаюсь. Но если я отплыву, и корабль снова врежется в пирс, тогда…

В ужасе Лили посмотрела на мать. Зильта прикрыла рот рукой. Она все еще стояла на коленях рядом с Лили.

– Генри, сделай что-нибудь! – крикнула мать.

Генри был явно ошеломлен происходящим. Он тоже наклонился над краем пирса и, казалось, лихорадочно размышлял, но не мог прийти ни к какому выводу.

Лили чуть не потеряла равновесие, так сильно она наклонилась над водой. Она увидела, как мужчина ощупывает борт корабля. Щель была настолько узкой, что всякий раз, когда корабль качало на волнах, Лили становилось не по себе. Ветер нес по гавани сухие листья, на губах она ощущала вкус пыли. Внезапно до нее донесся крик.

– Боже мой, он раздавлен! – Зильта побелела.

В следующий миг Лили грубо оттолкнули в сторону. Она упала, ее подбородок ударился о землю, потекла кровь. В изумлении она кое-как села. Мужчина в рабочей одежде и с кепкой на голове бросился на настил пирса, чтобы заглянуть через край. В течение нескольких секунд он, казалось, осознал, что происходит. Незнакомец вскочил на ноги и что-то выкрикнул. Затем он подбежал к куче железных прутьев, поднял один из них и изо всех сил ударил им по кораблю. Пораженная до глубины души Лили увидела, как другие сторожа и несколько рабочих присоединились к нему и тоже стали колотить прутьями по обшивке.

Сначала казалось, что «Титания» их даже не замечает. Корабль такой огромный, как же они собираются что-то сделать с этими дурацкими прутьями, испуганно подумала Лили. В своем белом платье она сидела в пыли между мужчинами, которые яростно сражались с кораблем, и через несколько секунд, когда побагровевшие от напряжения рабочие изо всех сил налегли на корабль, «Титания» сдалась и сдвинулась с места. Сначала так медленно, что Лили даже не заметила этого, потом вдруг быстрее, и наконец канаты, к которым был прикреплен корабль, напряглись.

– Вытащите его!

Мужчина, который толкнул ее, не колебался ни секунды. Когда щель между кораблем и пирсом стала достаточно широкой, он схватил один из канатов и перемахнул вниз. Прежде чем его лицо исчезло из виду, его сердитый взгляд скользнул по ней, и Лили с ужасом поняла, что это был тот самый рабочий, которому она так нахально вручила велосипед.

Она резко выпрямилась. Генри, который, словно в шоке, наблюдал за всем происходящим, помог ей подняться.

Пловец подхватил раненого и привязал его вместе с собой к одной веревке. По его сигналу оставшиеся на берегу стали вытаскивать ее, и вскоре оба, задыхаясь, лежали на берегу.

Лили хотела броситься к раненому, но внезапно остановилась и в ужасе закрыла рот рукой. Нога человека, который должен был спасти ее шляпу, была странно выгнута. Он лежал лицом на земле, судорожно загребая ее руками, и громко стонал. Там, где должна была находиться его левая нога, остались только окровавленные клочья плоти и осколки костей.

Ей пришлось отвернуться, потому что внезапная волна тошноты накрыла ее.

– Быстрее, Генри! – выдохнула она, но Генри уже стоял на коленях рядом с мужчиной.

Он приподнял штанину и осмотрел стопу, потом пощупал пульс.

– Он должен немедленно отправиться в больницу к хирургу, – объявил Генри с ученым видом.

– Что здесь происходит?

Альфред и Франц подошли к ним. Зильта в двух словах объяснила, что произошло.

– Этот день проклят, – пробормотал Альфред, бросив взгляд на раздробленную ногу мужчины. Он побледнел, отвернулся и на мгновение прикрыл глаза рукой. – Доставьте его в больницу. Я оплачу лечение.

Двое рабочих вынесли теряющего сознание мужчину на середину, остальные побежали за тележкой. Раненый закричал, когда его внезапно передвинули, и Лили прижала руки к ушам. Никогда еще она не слышала, чтобы кто-то так кричал. Когда пострадавшего унесли, за ним волочился кровавый след. Алая кровь впечаталась в пыль гавани.

– Я же предупреждал. – Отец наклонился и поднял с земли шляпу, которая стала мокрой и грязной и потеряла всякий вид. С выражением холодной ярости в глазах он сжал ее в руках. – Я надеюсь, что это того стоило, черт возьми!

Затем он взял Зильту за руку и потащил ее за собой к карете. Мать бросила на Лили тревожный взгляд, но подчинилась. Франц молча последовал за родителями.

Генри положил руку ей на плечо. Ошеломленная Лили смотрела на шляпу в своих руках. Великолепное зеленое перо было помято и изломано. Но она знала, что в любом случае больше никогда не наденет эту шляпу. Она чувствовала себя ужасно.

Во всем случившемся была виновата только она. Когда они вспоминала полные страданий крики раненого, ей казалось, что она вот-вот разрыдается.

Обернувшись, она снова увидела того человека, который спас рабочего. Он просто собрал разбросанные железные прутья и бросил их обратно в кучу. Холодно, почти презрительно он посмотрел на нее. Она сглотнула, но затем собралась с духом и шагнула к нему.

– Большое спасибо, что вы… – начала она, заикаясь, но ее тут же прервал Генри.

– Эй, ты, как тебя там! Ты толкнул мою невесту! Она упала! Просто посмотри, на кого она теперь похожа!

Лили оглядела себя. Белое платье в грязи сверху донизу, светлые перчатки изодраны, а ладони в ссадинах и крови. Она даже не заметила этого.

Мужчина, казалось, не до конца решил, находит ли он волнение Генри забавным или раздражающим. Несколько мгновений незнакомец, подбоченившись, молча смотрел на ее жениха.

– Она мешала! – наконец бросил он, пожав плечами и швырнув последний прут в кучу. Генри собирался вспылить, но собеседник просто отвернулся, не обращая на него внимания. Немного замешкавшись, он покосился на Лили.

– Мне очень жаль, если я сделал вам больно. Я должен был действовать быстро, – проговорил он после некоторого колебания.

Лили кивнула.

– Это случилось из-за меня. Спасибо, что вы… что вы так поступили и вытащили его.

Собеседник, казалось, был озадачен ее словами, но ничего не ответил. Внезапно ей пришло в голову, что ей все-таки нужно как-то добраться домой.

– А мой велосипед?

– Я привязал его к фонарю.

– Вот и отлично. В любом случае нужен кто-то, кто доставит его нам, – вмешался Генри. – Как тебя зовут?

– Йо Болтен, – лаконично ответил рабочий.

– Болтен, ты уже проявил себя героем, как насчет того, чтобы помочь нам? Эта дама ищет кого-нибудь, кто отвезет ее велосипед обратно в Бельвю.

– Слушайте, она сама приехала на нем сюда, так что мешает ей так же вернуться обратно? – спросил Болтен.

– Дождь, конечно. – Генри протянул собеседнику монету. – Скоро гроза разыграется по-настоящему. Может быть, ты хочешь, чтобы дама заболела пневмонией?

Мужчина взглянул на монету в руке Генри, затем посмотрел на Лили. Он и бровью не повел. Лили почувствовала, как становится огненно-красной под его взглядом.

– Вам не нужно этого делать… – пролепетала она. – Генри, ей-богу…

– Почему бы тебе самому не вернуть его? – спросил мужчина у Генри, не отрывая взгляда от Лили. Его голос не был ни недружелюбным, ни вызывающим. Но Генри взревел так, словно на него напали.

– Может быть, я должен испортить свой костюм? О чем ты думаешь, в конце концов? Будет лить как из ведра, и город превратится в месиво…

Как раз в этот миг пошел дождь. Тяжелые холодные капли падали на землю и на людей, обжигая Лили щеки и шею.

– Ну так что? – спросил Генри, укрывая Лили. – Велосипед надо доставить на виллу Карстенов. Я уверен, ты их знаешь.

Рабочий, казалось, даже не замечал дождя. С его темных волос на лицо стекали капли.

– Вилла Карстенов?

Казалось, он ненадолго задумался.

– У меня неподалеку есть еще одно дельце. Я доставлю велосипед сегодня вечером, – сказал он.

– И лучше в безупречном состоянии!

– Генри! – Лили было ужасно стыдно. – В конце концов, он делает нам одолжение!

Мужчина и глазом не моргнул, он не удостоил Генри ни ответом, ни взглядом, а просто повернулся и ушел. Генри все еще стоял с протянутой рукой. Только сейчас Лили заметила, что ее новый знакомый не взял предложенную монету.

Глава 2

Крыса была больна, в этом не было никаких сомнений. Йо наблюдал за ней уже некоторое время. Прислонившись к стене, он смотрел, как зверек бредет, шатаясь и дрожа, как в лихорадке. Черные глаза крысы были подернуты пеленой, на сером мехе виднелись следы крови.

Йо ненавидел крыс, они напоминали ему о времени, проведенном в тюрьме – едва становилось темно, эти твари пытались грызть пальцы на его ногах. А еще однажды, когда он был маленьким, крыса пробралась к ним в постель и отгрызла его брату кусочек уха. След от укуса виден был до сих пор. Вдобавок Вильгельм подхватил тогда опасную инфекцию, и отцу пришлось истратить на лечение значительную часть годового жалованья.

Зверек, что копошился сейчас у его ног, очевидно, любил полакомиться гниющими отбросами. Он был таким толстым, что брюхо волочилось по земле. Только крысы и наедаются здесь досыта, с горечью подумал Йо и выплюнул крошку табака. Но дело, которое привело его сюда, нельзя было обделать в приличной конторе где-нибудь в Бельвю. Такие сделки совершались только здесь. В черном сердце Гамбурга.

По пути к дому, адрес которого был написан на клочке бумаге, хранившемся в жилетном кармане, он встретил больше проституток и нищих, чем мог сосчитать. Запах гнили из каналов смешивался с дымом бесчисленных труб. Заброшенные дети, едва научившиеся ходить на кривых от рахита ножках, дрались за свои единственные игрушки – палки и пустые консервные банки. Йо знал, каково это – вырасти здесь. Вонючие трущобы старого города между Штайнштрассе, Шпиталерштрассе и Нидерштрассе когда-то были и его домом. Но между ним и этими детьми все же была существенная разница: он мог работать и зарабатывать деньги – немного, но достаточно, чтобы поддерживать семью на плаву. Чтобы его братья и сестры, по крайней мере, не лежали ночами без сна, страдая от голода.

Он прекрасно понимал женщину, набросившуюся сегодня на Карстена. Ему знаком был этот страх и бессильный гнев. Когда его отец стал жертвой несчастного случая, ему тоже казалось, что их семья обречена. Дети сбивались в кучу по ночам, голодные спазмы мешали им уснуть, и он представлял себе, как утром их находят в постели, замерзшими насмерть. В конце концов Лени, его сестричка, действительно умерла. Она была еще слишком маленькой и совсем ослабла. Когда наступила зима и в комнате, где они жили, стало так холодно, что к утру промерзал потолок, хватило и легкой простуды, чтобы расстаться с жизнью. Малышка заснула на руках матери – почти скелет, обтянутый кожей, – и в обращенных к нему голубых глазах, казалось, навеки застыл вопрос: почему он позволил ей так страдать? Это был самый тяжелый, самый мрачный час его жизни. Он по сей день видел ее в кошмарах, она словно наяву стояла у его кровати – маленькая, изможденная фигурка, с укором глядящая на него из темноты. Он просыпался в холодном поту всякий раз, едва ее костлявые пальчики смыкались у него на запястьях. Иногда ему даже казалось, что и после пробуждения – когда он сидел в постели, тяжело дыша и пытаясь отогнать от себя образы из сновидений, – он все еще ощущает ее прикосновение.

У них не было денег на приличное погребение, поэтому ее просто зарыли в безымянной братской могиле. Его крошку Лени, самую дорогую, самую умную девочку, какую он когда-либо знал. Он мечтал однажды поставить ей достойный памятник. Но трудные времена еще не миновали. Слишком много было голодных ртов, слишком дорого обходилась жизнь в городе, квартплата с каждым годом становилась все более неподъемной. И все же уехать они не могли, здесь у него была работа. Кому-то из детей всегда нужна была новая обувь. У матери к тому времени появилось еще двое детей, и они никогда не наедались досыта. Оба отца почли за благо исчезнуть навсегда, и положа руку на сердце он не мог их винить. Кто захочет взять на себя ответственность за такую большую семью?

Вскоре после смерти Лени Йо исполнилось двенадцать, и мать, отведя его в сторонку, сказала:

– Теперь ты старший. Отца с нами больше нет, так продолжаться не может. Ты нужен мне!

Затем она написала какую-то записку, все утро провозилась с ним, пытаясь, насколько возможно, придать ему пристойный вид, и они куда-то пошли. Он вспомнил потную руку матери, тянувшую его за собой сквозь толпу, и нарастающее чувство страха. Когда они наконец добрались до виллы, мальчик был поражен. Раньше он никогда не видел такого дома, чье великолепие казалось фантастическим. Даже кабинет, куда привел его слуга, брезгливо сняв с него шапку, превосходил самые дерзкие фантазии Йо. В обычных обстоятельствах его бы сюда и на порог не пустили. Но его мать бесстрашно постучала в дверь черного хода, тем самым запустив цепь событий, в которых он так до конца и не разобрался. Всучив записку, она толкнула его в кухню и исчезла, прошептав на прощание: «Смотри не оплошай!» Маленький Йо стоял там и ждал, пока мимо сновали слуги, награждая его презрительными взглядами и обмениваясь колкими замечаниями в его адрес.

Наконец его через большой зал отвели в прихожую, где он прождал, казалось, целую вечность, не смея шевельнуться. Его повсюду сопровождал слуга: пока они ждали приглашения хозяина, он стоял рядом, прислонившись к стене, и следил за каждым движением мальчика, чтобы тот – не дай бог! – ничего не украл. И это было к лучшему – только в непосредственной близости от себя Йо приметил с десяток вещей, которые он сразу бы прикарманил, оставшись без присмотра. Голодному не до принципов, а он голодал уже несколько месяцев. Вот, например, те часы позади него – он знал в Гамбурге пару местечек, где за них можно было выручить марок двадцать. Семье хватило бы этого на месяц.

Когда его наконец впустили в кабинет, перед ним предстал мужчина с львиной гривой, показавшийся ему воплощением Бога на земле. Он восседал за столом, спиной к окну с видом на Бинненальстер и ратушу. Лучи закатного солнца подсвечивали его бороду красным и золотым, создавая впечатление, будто он окружен ореолом – что в свете последующих событий покажется довольно-таки ироничным. Один лишь стол здесь был размером с половину комнаты, в которой ютилась семья Йо.

Мальчик стоял в дверях, расчесывая от неуверенности руки, и ждал, когда на него обратят внимание. Но этого не происходило, только тикали часы, и когда этот звук сделался для него невыносимым, он тихонько откашлялся. Затем еще раз, уже громче.

– Меня просили передать вам это!

И хотя Йо до сих пор не знал, как так вышло, с того самого дня он работал на Людвига Олькерта, самого могущественного гамбургского торговца, для которого стал со временем чем-то вроде невидимой правой руки. Йо был теперь заместителем Олькерта, отвечал за наем людей. Он знал поименно каждого служащего и руководил всеми работами в порту. Но были у него и другие обязанности. Сделки, о которых не знал никто, кроме него, Олькерта и противоположной стороны.

Когда он начал работать на Олькерта, все в его жизни переменилось. Правда, школу он с тех пор видел только снаружи, зато теперь им не приходилось голодать и ютиться в холодной каморке. Повзрослев, Йо даже смог позволить себе отдельную комнату, хотя содержание семьи по-прежнему лежало на нем.

Иногда ему казалось, что, расставшись с прежней жизнью, он как будто потерял часть себя. Но здесь, в мрачных трущобах, где прошло его детство, каждая мелочь напоминала о том, кем он был на самом деле. «Никого ты не обманешь, здесь ты родился – здесь тебе самое место», – казалось, шептали стены.

Он посмотрел на зеленую пену, которая образовалась на лужице мочи, растекшейся в нескольких шагах от него. В последний раз выглянул из заднего двора в переулок и решил подождать еще немного – ровно столько, сколько понадобится на то, чтобы выкурить сигарету. Если никто так и не появится, он уйдет. Хранение само по себе не преследовалось законом, но вот торговля без специального разрешения…

Дело было более чем ненадежным, всегда могли возникнуть непредвиденные обстоятельства. Покупателей могли выследить.

Йо уже дважды ловили во время передачи товара, но Олькерт оба раза его вызволял. В последний раз на это ушло чуть больше времени, и Йо уже решил, что там он и сдохнет, в темной тюремной камере. Он был к этому близок как никогда, но все же хранил упорное молчание во время бесчисленных допросов. Каждый раз, едва не теряя сознание от очередного удара ногой в живот, он вспоминал о братьях и сестрах. Если его посадят, все они окажутся на улице. Но в какой-то момент дверь камеры открылась, и его выбросили наружу – скорее мертвым, чем живым. Поэтому хотя Йо и верил, что Олькерту под силу вытащить его из практически любой передряги, ему не хотелось снова испытывать судьбу. Если в ближайшее время никто так и не объявится, он уйдет.

В этот момент крыса вдруг зашипела, и Йо вздрогнул. Он хотел было пнуть ее, но зверек, как будто что-то почуяв, вдруг подпрыгнул и в мгновение ока скрылся за углом дома. Удивленный, Йо двинулся за ним, зажав сигарету в уголке рта. Когда он повернул за угол, перед ним разыгралась сцена, которую он видел в гавани сотни раз. Крыса, то пропадая из виду, то вновь появляясь между бочками и в беспорядке наваленными стальными брусками, мчалась к краю пирса – да так быстро, как будто за ней гнался сам дьявол. Казалось, она вот-вот бросится прямо в воду, но вместо этого зверек с удивительной ловкостью запрыгнул на гигантский узел, повязанный на конце корабельного каната. Йо вздрогнул, увидев сине-белый флаг судоходной компании. Это была «Офелия», главный корабль Карстенов. «Дурное предзнаменование», – решил Йо, невольно вспомнив утреннее происшествие с Паулем.

Крыса какое-то время так и сидела на узле, каждую секунду рискуя сорваться в воду. Но затем встрепенулась и стала карабкаться вверх. «Силы воли им не занимать», – подумал Йо, окидывая взглядом гавань. Флагштоки парусных судов, сплетавшиеся в высоте причудливой сетью, почти полностью скрывали небо, отчего и днем здесь царил полумрак. Паровые краны, грозно гудя, делали свою работу. Портовые грузчики и складские рабочие, трудившиеся здесь день и ночь, загружали и разгружали суда. Каждый день в Гамбург прибывали товары со всего света: сахар, шесть, табак, разные машины и механизмы, кофе и чай. Уровень шума зашкаливал, к тому же в порту стояла невообразимая вонь, но Йо почти не замечал этого. Здесь был его дом.

Он помедлил мгновение, затем поднял камень, отвалившийся от стены, и, зажмурив один глаз, прицелился. Камень пролетел в нескольких сантиметрах от крысы и плюхнулся в воду, подняв фонтан мутных брызг. Йо хотел было попробовать снова, но прежде чем он успел замахнуться, крыса добралась до леера и скрылась на борту. Какое-то время он смотрел ей вслед, затем кинул камень в воду. Тут он вспомнил о том, зачем пришел, и поспешил вернуться на место встречи. Когда он нырнул обратно в грязный переулок, казалось, поглощавший весь солнечный свет, проскользнул на задний двор и прислонился спиной к стене, он сразу понял, что что-то пошло не так.

Было уже слишком поздно. Они не придут.

Сделка сорвалась.

* * *

Зильта Карстен стояла у письменного стола, заглядывая мужу через плечо. Здесь, в его кабинете, она всякий раз испытывала странное ощущение неуместности. Ей нравился запах бумаги и старой кожи, исходящий от книг на полках. И все-таки она чувствовала себя не в своей тарелке. Это был мужской кабинет, комната, где принимались важные решения и обсуждались вопросы, в которых она ничего не смыслила.

В браке они с Альфредом были на равных. Хотя последнее слово всегда оставалось за ним, он предоставил жене полную свободу действий в ее домашних и общественных занятиях. Детей они воспитывали сообща, советуясь по всем вопросам, что вовсе не было в те времена чем-то само собой разумеющимся. Рядом с мужем Зильта чувствовала себя нужной и была благодарна ему за это, как и за то, что Альфред всегда был готов ее выслушать. Но в стенах его кабинета у нее не было никакой власти, на что, казалось, намекали даже предметы обстановки. Здесь все осталось таким, каким было при тесте – прежде это был его кабинет. Тяжелая дубовая мебель хранила память о многолетней работе династии Карстенов.

– Почерк у тебя совсем как у твоего отца, вплоть до последней завитушки, тебе это известно? – спросила она.

Альфред продолжил писать, но по легкому движению его бороды Зильта поняла, что муж улыбается. Закончив предложение, он отложил ручку и откинулся назад, так что его голова оказалась на ее груди.

– Правда?

Она поцеловала его в щеку и обняла, одной рукой слегка опираясь на его плечо.

– Впрочем, ты так похож на него во всем остальном, что это не должно никого удивлять.

– Чего нельзя сказать о наших детях, не так ли? – вздохнул он, и Зильта грустно кивнула.

– Сегодня Лили сумела всех озадачить. До сих пор в голове не укладывается! О чем она только думала?

Муж с серьезным видом покачал головой:

– Она поставила под угрозу репутацию семьи!

– Справедливости ради – это не только ее вина, – заметила супруга. – Франц уехал без нее и…

– У Франца не было выбора. Он мне все рассказал: Лили даже не удосужилась одеться к тому моменту, когда им пора было ехать! Вдобавок он не знал, что Сильвер хромает и она не сможет взять коляску. Но прости, дорогая, я тебя перебил. – Заметив, что Зильта смотрит на него с укором, он жестом велел ей продолжать.

– Я лишь хочу сказать, что нужно учитывать все обстоятельства. Лили сделала это не нарочно, ты же знаешь. Она не хотела никому причинить вреда, просто иногда…

– Она совсем не думает о последствиях своих поступков. А ведь она уже не ребенок, боже мой, она помолвлена! Барышня, а ведет себя, как строптивый гимназист.

Зильта кивнула. Ей больше нечего было сказать в защиту Лили.

– Я тоже не знаю, что на нее нашло, – тихо проговорила она.

Ее раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, она и сама была возмущена поведением дочери. Увидев, что Лили приехала на велосипеде, она едва не лишилась чувств от ужаса. Но вместе с тем Зильта хотела защитить дочь от отцовского гнева, который в любой момент грозил прорваться наружу. К тому же – для того, чтобы признаться себе в этом, ей потребовалось некоторое усилие – Зильта восхищалась бесстрашием Лили, которого так не хватало ей самой. Она никогда не осмелилась бы на что-то подобное – все ее бунты начинались и заканчивались у нее в голове. Тогда как Лили…

Зильта не говорила об этом с Альфредом, но ей было неспокойно. Она чувствовала, что мир стоит на пороге больших перемен. Движение социалистов набирало силу, и в ткани общественного устройства появлялось все больше мелких прорех. В Гамбурге пока было тихо, но из Парижа и Лондона приходили тревожные вести, а на улицах города порой можно было увидеть немыслимые прежде картины. Женщины выступали с демонстрациями, выдвигали требования к правительству. В Англии и Швейцарии им уже разрешили учиться в университетах, и голоса, которые хотели добиться того же здесь, раздавались все громче. Зильта знала, что если Лили продолжит в том же духе, ей не избежать неприятностей. Дочь выросла умной и любознательной, но как раз для таких современный мир с его соблазнами представлял наибольшую опасность. Зильта именно этого и боялась. Однако, к счастью, был еще Генри. Он станет ей хорошим мужем, лучшего нельзя было и представить – человек по-хорошему старомодный, спокойный и справедливый, открытый к новому и твердый, когда это необходимо. Генри позаботится о том, чтобы после свадьбы Лили оставила свои занятия, даже если этого не потребует закон. Но вместе с тем Зильта опасалась, что в браке дочь будет скучать. Тихонько вздохнув, она рассеянно поцеловала мужа в щеку. Надежда только на то, что вскоре у молодых появятся дети и Лили переключит на них все свое внимание.

Дочь отличалась от большинства женщин, рукоделие или уроки музыки оставляли ее равнодушной. Главным увлечением Лили с самого детства было чтение – книги и журналы она проглатывала десятками, ей никогда не надоедало слушать чужие истории и рассказывать что-то самой. Но не случайно многие были против того, чтобы женщины слишком много читали: книги пробуждали страсти и ожидания, которым не было места в жизни. Зильта знала это по собственному опыту, ведь именно от нее Михель и Лили унаследовали любовь к историям. Но она приняла свою судьбу и осознала, что мечты останутся лишь мечтами. А вот девушку вроде Лили, живущую в стремительно меняющемся мире, страсти и несбыточные надежды могут погубить.

* * *

Итак, настал ее черед. В этот раз ей пришлось ждать довольно долго. Отец считал, что детей не следует наказывать сразу – у них должно быть время подумать над своим поведением. Порой он заставлял их часами томиться от страха перед грядущей экзекуцией, рисуя в своем воображении картины одну страшнее другой. Но в этот раз Лили с удивлением обнаружила, что ей почти все равно. После происшествия в гавани все казалось таким ничтожным. Человек серьезно пострадал, не станут же родители отчитывать ее за шляпу и велосипед. Отец наверняка думает так же, решила она, и, окрыленная этой мыслью, сбежала вниз по лестнице. Тем сильнее она была удивлена, обнаружив в кабинете обоих родителей.

– А, Лили! Входи.

Стоило ей появиться на пороге, как между бровями отца пролегла суровая складка. Лили закрыла за собой дверь и подошла к столу. От былой ее беспечности не осталось и следа.

– Вы хотели со мной поговорить? – спросила она, переводя взгляд со строгого лица Альфреда на обеспокоенное, но не менее серьезное лицо Зильты.

– Совершенно верно. Догадываешься, о чем пойдет речь?

Она кивнула, мысленно простившись с надеждой, что в этот раз все как-нибудь обойдется.

– Мы с матерью очень разочарованы твоим поведением, – начал отец. – И это еще очень мягко сказано, потому что мы просто потрясены! И не только мы. Твоя бабушка места себе не находит от волнения! Когда она обо всем узнала, ей пришлось принять успокоительное и немедленно отправиться в кровать.

Ага, вот откуда ветер дует, это все бабушка с ее склонностью сгущать краски. Наверняка ведь успела настроить отца против нее. Должны быть, старая Герда Линдман заехала к ним на обратном пути и обо всем рассказала своей лучшей подруге. Лили не понимала, как эти женщины ладили между собой. Ее бабушка была полной противоположностью более молодой, открытой и легкой в общении Герде, которая ничего не принимала близко к сердцу и умела наслаждаться жизнью во всей ее полноте. Китти Карстен, в свою очередь, как большинство людей ее поколения, цеплялась за общественные устои, как за спасательный круг, без которого их всех ждала бы неминуемая гибель. Хотя с годами она немного смягчилась и к тому же почти не покидала своих покоев из-за боли в суставах, Лили боялась ее даже больше, чем отца.

– Сегодня ты поставила под угрозу наше доброе имя! – Альфред выглядел очень серьезным. – Разве я не внушал тебе с самого детства, что…

Лили вздохнула и послушно повторила слова, слышанные от него сотни раз:

– Доброе имя важнее всего. Если испорчена репутация семьи, страдает репутация фирмы, а если с фирмой что-то случится, то…

Альфред Карстен гневно стукнул ладонью по столу, и дочь подпрыгнула на месте от неожиданности.

– Я запрещаю разговаривать со мной таким тоном! – прогремел он. – Для тебя это все шуточки?

– Нет, конечно же нет, но… – начала было девушка, но он не дал ей продолжить.

– Мне кажется, ты заскучала. А может, я действую тебе на нервы? Или твоя мать? – Он вошел в раж. Лили покосилась на Зильту, но та лишь неловко развела руками.

– Я не просто так столько лет твержу тебе об этом, Лили! – он вскочил и в возбуждении заметался по комнате. – Если репутации фирмы будет нанесен урон, то пострадаем мы все! У нас ничего нет, кроме судоходной компании! Ничего, понимаешь? Ни титула, ни громкого имени, ни богатых родственников, которые могли бы поддержать нас в трудную минуту. Для чего я, по-твоему, всю жизнь работаю с утра до вечера, как работали до меня твой дед и прадед, чтобы ты выставляла нашу семью на посмешище?

Он широким жестом обвел комнату и перешел на крик:

– Тебе не нравится дом, в котором ты живешь? Твоя комната, твои платья? Эта отвратительная новая шляпа? Как ты думаешь, откуда все это берется? С доходов компании! А что, по-твоему, держит компанию на плаву?

Он не стал дожидаться ответа, а Лили, в свою очередь, и не думала прерывать его. Она молчала, опустив глаза.

– Наше доброе имя! Незапятнанное имя. Имя, которого не коснулись скандалы, – прогремел отец. – Таким оно, черт возьми, должно и впредь оставаться! Думаешь, почему мы вынуждены так носиться с твоим младшим братом?

Теперь он говорил более спокойно, но в голосе слышалась глубокая горечь.

– Потому что общество не прощает оплошностей. Потому что есть поступки, которых не следует совершать. Ты уже должна была это понять. А если что-то недопустимое все же происходит, то оно должно оставаться внутри семьи. Ничего не должно просочиться наружу.

Лили вздрогнула, когда отец заговорил о Михеле. У нее застучало в ушах. Девушка вовсе не хотела его сюда впутывать.

– Сейчас речь не о Михеле, – вмешалась Зильта, и Лили заметила, как при звуке ее спокойного голоса плечи отца немного расслабились.

– Верно. – Он откашлялся и, тяжело дыша, опустился на стул. – В общем, мы с матерью не потерпим такого поведения. С сегодняшнего дня ты под домашним арестом. Это значит – никаких балов и приемов, никаких выездов с Генри и никаких прогулок с Михелем. А если летом ты еще хоть в чем-нибудь провинишься… – он подался вперед и посмотрел ей прямо в глаза, – …достаточно будет любого пустяка, имей в виду. Так вот, в этом случае ты можешь забыть о своих курсах.

– Что? – Лили ахнула. – Ты не можешь так со мной поступить!

Отец лишь махнул рукой.

– Ты знаешь, что я всегда был не в восторге от этой затеи с университетом. Я согласился только потому, что твоя мать ее защищала. Зачем тебе образование, если ты все равно не сможешь работать, когда выйдешь замуж? В учителя идут незамужние женщины, лишенные поддержки семьи и каких-либо перспектив. У тебя и твоих подруг все это есть, и, поступая в университет, вы просто отнимаете эту возможность у тех, кому она действительно нужна. Я знаю, что учение нынче в моде. Но факт остается фактом – вы ходите туда лишь для того, чтобы скоротать время. Пойми, если после всего, что сегодня произошло, Генри разорвет помолвку, – в чем, видит Бог, его нельзя будет винить! – ты останешься с нами. И если в один прекрасный день я внезапно умру – потому что ваше поведение кого угодно сведет в могилу! – о тебе позаботится Франц. Педагогические курсы – это каприз, который я позволяю тебе лишь потому, что ты моя дочь и я хочу, чтобы ты была счастлива. Но если ты снова меня разочаруешь, с учебой будет покончено раз и навсегда. Ты меня поняла?

Лили кивнула. Она почувствовала, что от обиды у нее начинает дрожать нижняя губа, и стиснула руки так, что ногти впились в ладони. Не хватало еще расплакаться здесь!

– Я сожалею о том, что сегодня произошло. Я не хотела навредить семье и сама не понимаю, как так вышло! – пристыженно выпалила девушка, и непрошеная слеза скатилась по ее щеке.

Отец кивнул, несколько смягчившись.

– Хорошо, я рад, что ты сознаешь свою вину. Ты свободна. Марш в свою комнату!

Лили поспешила покинуть кабинет. В коридоре она неожиданно столкнулась с Каем, лакеем Франца, который стоял у двери, прислонившись к стене, и явно не ожидал, что она так стремительно оттуда выскочит.

– Фройляйн Лили… Пожалуйста, не сердитесь, – пролепетал он, но девушка лишь окинула его гневным взглядом и так быстро, как только могла, помчалась вверх по лестнице в свою комнату. Но не успела она захлопнуть за собой дверь, как позади раздался хриплый голос:

– Илли, ты там?

Вскрикнув, она обернулась и встретила вопросительный взгляд Михеля. Его миндалевидные глаза за толстыми стеклами очков так и горели любопытством.

– Михель, ты меня напугал! Я хотела почитать немного в тишине. Что ты здесь делаешь, ты разве не должен быть на занятиях?

Брат хмуро кивнул и вдруг выпалил:

– Беги!

А затем, радуясь своей проделке, засмеялся и хлопнул себя по ляжкам. Лили тоже не смогла удержаться от смеха и почувствовала себя немного лучше.

– Ты опять? Фройляйн Зёдерлунд скоро поседеет от таких проделок!

От этого замечания Михель развеселился еще больше – он хохотал так, что начал задыхаться и рухнул на стул.

– Успокойся, тебе вредно так возбуждаться! – Лили опустилась рядом с ним на колени и, вытащив платок, который брат повсюду носил с собой в кармане курточки, вытерла ему подбородок, по которому стекала тоненькая струйка слюны.

Часто, сам того не замечая, Михель держал рот слегка приоткрытым. Его легкие не работали должным образом: на вдохе он хрипел, а от смеха порой и вовсе начинал задыхаться. С годами симптомы только усугубились. Хотя болезнь еще толком не изучили, Лили знала, что лекарства от нее нет. Мать следила за тем, чтобы Михель вел себя как можно тише. Но ему было всего шесть лет, и это вредило его развитию. К тому же нельзя просто взять и запретить ребенку играть. Особенно такому сорванцу, как Михель.

– Идем, ты можешь спрятаться в моей комнате, – прошептала она, и лицо мальчика просветлело. Лили поцеловала его в лоб и потянула за собой.

* * *

Йо ехал на велосипеде вверх по Бельвю и, высматривая взглядом виллу Карстенов, невольно думал о девушке в белом платье. Неужели она действительно приехала в порт на этом самом велосипеде? Через весь город, во всех своих оборках и ленточках? За такой поступок ею можно было только восхищаться. Даже сейчас он немного вспотел, а уж если вспомнить дневную жару… Прежде он никогда не видел дам на велосипеде, и в этом зрелище была своя прелесть. У Чарли глаза бы на лоб полезли, подумал он, предвкушая, как вечером расскажет обо всем лучшему другу за кружкой пива. Когда она вдруг выехала из-за угла, Йо сразу понял, что такое появление изначально не входило в ее намерения. А еще он понял, что по дороге она упала (возможно, не один раз). На лице девушки читалось такое изумление, когда она вдруг увидела толпу… Ничего смешнее и придумать было нельзя. Он почти слышал, как испуганно стучит ее сердце. На секунду он даже подумал, что сейчас она повернет и умчится прочь.

Йо издалека наблюдал за церемонией и слышал речь Лили. Суета вокруг корабля казалось ему смехотворной, вдобавок он не знал, кто такой Шекспир, но этот тип явно не стеснялся в выражениях, и это ему понравилось. Как и то, что девушка явно развеселилась, когда ей удалось смутить всех этих чопорных господ. Она не была хорошенькой, как другие барышни, но ее прямота сообщала ей неуловимую притягательность. И разумеется, он не просто так взялся привезти ей велосипед. Приказ идиота фон Каппельна был здесь ни при чем. Он хотел поговорить с Альфредом Карстеном о несчастном случае.

Йо хорошо знал пострадавшего рабочего. Пауль Гердер был хорошим человеком, преданным и трудолюбивым. За все эти годы не нашлось ничего, в чем его можно было бы упрекнуть. А теперь он больше не в состоянии работать. У мужчины было трое детей и, как слышал Йо, его жена нуждалась в уходе после тяжелой болезни. Даже если Карстен готов был взять на себя медицинские расходы – ампутацию ноги ниже колена, как сообщили Йо в больнице Святого Георга, – кто позаботится обо всем остальном? Кто все эти годы будет кормить его детей?

Йо подозревал, что его затея безнадежна, но все же решил попробовать обратиться к Карстену, воззвать к его лучшим чувствам. Служащим до сих пор не выплачивалась компенсация за травмы, полученные на работе, – несмотря на все усилия профсоюзов и забастовки. Но здесь была иная ситуация: человек хотел оказать услугу дочери Карстена и остался калекой на всю жизнь. Даже если Пауль переживет ампутацию, его семья окажется на улице. Йо показалось, что девушка сознавала свою вину. Возможно, ей удастся повлиять на отца. Нужно хотя бы попробовать. Кроме него, за Пауля некому вступиться.

Он ехал вверх по мокрой от дождя дорожке, мимо цветущих кустов и величественных деревьев и запрещал себе восхищаться окружающим великолепием. Вилла Карстенов буквально кричала о процветании. Это был многоэтажный особняк прямо на берегу Альстера, напоминающий своими зубчатыми стенами, башенками и круговой подъездной дорожкой маленький замок. Тихое, спокойное место, располагающее к себе. Йо огляделся по сторонам. Свежескошенный газон, цветы, манящий запах кофе и вкусной еды. Здесь ему хотелось дышать полной грудью, чего он обычно избегал.

На фоне роз, оплетавших фасад, стояли статуи членов гильдии и смотрели на него сверху вниз. Видимо, они служили напоминанием о происхождении семьи из рабочего класса. Йо презрительно фыркнул и швырнул велосипед на влажную лужайку перед виллой. Таким происхождением гордились лишь те, кто чего-то добился. Богатые торговцы строили свое благосостояние на страданиях и труде простых рабочих, которые день за днем вкалывали до потери сознания, а потом умирали в нищете. Где здесь справедливость, где солидарность? – размышлял он, глядя на фасад дома.

Йо был сегодня на церемонии крещения корабля потому, что его хозяин уже давно не спускал глаз с семьи Карстенов. До сих пор Альфред Карстен наотрез отказывался строить свои корабли на верфи Олькерта, хотя та успела стать самой крупной в Гамбурге. Он демонстративно продолжал ездить во Фленсбург и Ливерпуль. Почему именно там, Йо не знал, но ему было приказано держать ухо востро и слушать, что говорят люди. Так что имя Карстена было ему хорошо известно. Но здесь он был впервые.

Он стоял в нерешительности посреди двора. Вдруг из открытого кухонного окна донесся тихий стук. Пока он размышлял, позвонить ли в парадную дверь или лучше все-таки в заднюю, как и подобало его положению, он увидел, как на одном из балкончиков промелькнуло что-то рыжее. Нахмурившись, он запрокинул голову и прикрыл глаза рукой. Из плюща вынырнуло лицо. Сверху на него смотрела та самая девушка, которую он видел утром. Когда их взгляды встретились, она вздрогнула. Йо усмехнулся. Она явно наблюдала за ним, и ответное внимание застало ее врасплох. Он помахал ей. Через мгновение послышался шорох, и что-то больно стукнуло его по плечу.

– Эй!

Он испуганно отскочил в сторону и потер место удара. Затем наклонился и поднял книгу, которая только что чуть не убила его. Рисунок на обложке говорил сам за себя. Сентиментальная чушь. Он вновь усмехнулся. Так-так, подумал он, листая книгу, в которой то и дело попадались красноречивые иллюстрации. Кажется, ее жених не удовлетворял ее тайные желания. С улыбкой он потер подбородок и перевернул страницу. В этот момент дверь распахнулась, и показалась служанка в черно-белой униформе.

– Йоханн Болтен? Герр Карстен готов вас принять! – сообщила она, не утруждая себя приветствием. Йо только удивленно кивнул. Она смотрела на него сверху вниз. Он уже сталкивался с этим: даже в пределах рабочего класса существовала иерархия, и, по мнению горничной, Йо находился в ней гораздо ниже, чем она.

– Идите через черный вход! – сказала она, как будто он плохо соображал, и указала куда-то вправо. Затем захлопнула дверь.

Йо нахмурился. Что Карстену от него нужно? Он двинулся в указанном направлении, но не успел пройти и двух шагов, как дверь вновь распахнулась. Рыжеволосая девушка сбежала вниз по ступенькам и остановилась перед ним, тяжело дыша. Ее щеки пылали.

– Вам не обязательно за мной бегать. Достаточно одного слова, и я к вашим услугам, – пошутил Йо и не смог удержаться от смеха, такое у нее стало испуганное лицо. Мгновение она смотрела на него широко распахнутыми глазами, и он увидел, что они у нее ярко-голубые.

– Я… попала в вас? – спросила девушка вместо ответа, так что он даже сперва не понял, о чем идет речь. Затем, проследив за направлением ее взгляда, вспомнил о книге, которую все еще держал в руках. Он протянул ее девушке.

– Успокойтесь, за это вашему отцу точно не придется платить компенсацию.

Она смущенно отвела глаза, и Йо разозлился на себя: он не привык иметь дело с барышнями, просто не умел с ними разговаривать. Наверное, теперь она думает, что он неотесанный болван.

– Я хотела с вами поговорить! – выпалила она.

– Правда? – он удивленно скрестил руки на груди. – О чем же?

В этот момент входная дверь снова распахнулась, и уже знакомая ему служанка выскочила наружу.

– Фройляйн Лили! – окликнула она девушку, и та испуганно обернулась. Вид у нее был такой, как будто ее поймали с поличным. Йо понял, что она, вероятно, нарушает все правила приличия, беседуя с ним наедине.

– Агнес, я просто хотела поблагодарить мистера Болтона. Он привез велосипед!

Однако Агнес нисколько не смягчилась.

– Тогда скажите спасибо и возвращайтесь в дом! – строго сказала она и повернулась к Йо: – А вы что же, намереваетесь и дальше испытывать терпение нашего господина?

– Я уже иду! – ответил он и иронично поклонился, на что горничная только фыркнула. Было ясно, что он не сдвинется ни на миллиметр, пока девушка не уйдет.

– Благодарю вас, герр Болтон, за то, что вернули велосипед. С вашей стороны это было очень любезно, – сухо объявила она, и теперь ее голос звучал совсем иначе, чем за пару секунд до этого.

Йо кивнул.

Девушка вздохнула, помолчала и с досадой посмотрела на свою дуэнью. Ему показалось, что она хотела сказать ему что-то еще, но вместо этого она вдруг молча протянула ему руку. Йо еще не доводилось обмениваться рукопожатием с дамой. Потрясенный, он какое-то время просто смотрел на маленькую узкую руку, а затем осторожно ее пожал. Девушка вздрогнула, ощутив его прикосновение, и Йо вспомнил, что во время инцидента в порту она упала и поранила ладони.

Лили Карстен напоследок одарила его робкой улыбкой, повернулась и двинулась к двери. Когда она поднималась по ступенькам, служанка с возмущенным видом схватила ее за руку и что-то прошипела ей на ухо. Девушка вырвалась, так же тихо, но твердо ей возразила, и обе они исчезли за дверью.

Десять минут спустя Йо выскочил из кабинета и, захлопнув за собой тяжелую дубовую дверь, поспешил покинуть виллу Карстенов. «Грязный сукин сын, вообразил о себе невесть что!» – думал он, борясь с желанием пнуть одну из стоявших в холле великолепных ваз с павлиньими перьями. «Для чего им вообще эта ерунда? Перья в вазе! Уж и не знают, на что потратить свои чертовы деньги», – негодовал он мысленно.

В кабинете Йо встретил не Альфред Карстен, а его старший сын. Не снизойдя до приветствия, Франц без всяких околичностей протянул гостю лист бумаги.

– В качестве меры предосторожности. Вы должны меня понять, – сказал он с натянутой улыбкой, даже не предложив Йо сесть.

Документ застал Йо врасплох – читал он плохо. Ему понадобилась целая вечность, чтобы разобраться, о чем идет речь, и все это время Карстен, мало-помалу теряя терпение, барабанил пальцами по столу. Документ был написан сухим казенным языком, доставившим Йо немало хлопот, и явно не без участия юриста, но главную мысль он уловил: Карстены хотели снять с себя всю ответственность за случившееся. И он, Йо, нужен был им как свидетель. Они хотели, чтобы он солгал ради них. Чтобы он предал Пауля.

Его охватила холодная ярость. В таком состоянии ему было трудно себя контролировать, но сейчас слишком многое было поставлено на карту, и Йо это понимал. Он глубоко вздохнул, в упор посмотрел на Карстена и холодно поинтересовался:

– Я-то что получу с этого?

Он хотел осторожно прощупать, как далеко они готовы зайти в этом деле и не прячут ли туза в рукаве. Его собеседник удивленно поднял брови.

– Признательность семьи Карстенов, что же еще? – насмешливо ответил Франц. – Или вы хотите денег за простой росчерк пера?

На мгновение их взгляды скрестились, как шпаги в поединке не на жизнь, а на смерть. Затем Йо молча оттолкнул от себя бумагу.

Выдержав паузу, Франц Карстен кивнул. На его губах играла улыбка, значения которой Йо не понимал. Он повернулся и уже собирался взяться за ручку двери, когда внезапно услышал:

– А известно ли вам, какой срок дают за нападение?

Вопрос прозвучал так небрежно, как будто Карстену действительно нужна была справка. Но Йо сразу понял, к чему он ведет. У него неприятно закололо в затылке.

На мгновение он сжал руки в кулаки, призывая себя к порядку. Он рассудил, что, если будет действовать опрометчиво, точно окажется за решеткой, и медленно обернулся.

Франц улыбнулся еще шире, но дружеской эта улыбка не была.

– На глазах у всех вы толкнули мою сестру. У нее все руки в ссадинах и порвано платье, – продолжал он все тем же небрежным, почти благожелательным тоном, каким обычно рассуждают о погоде. – Думаю, излишне говорить вам, какое огорчение это доставило семье.

Он посмотрел в окно и заговорил, будто рассуждая сам с собой:

– Напасть на молодую девушку… – Он покачал головой и осуждающе цокнул языком. – Но наша Лили – сущий ангел, она любезно согласилась не выдвигать обвинений. Взамен на ваше… сотрудничество!

Покалывание в затылке Йо усилилось. Он стиснул зубы так, что на скулах заходили ходуном желваки. Не было смысла защищаться или пытаться объяснить ситуацию, он это понимал. Насколько он помнил, молодого Карстена не было на месте происшествия. Видимо, ему рассказал обо всем фон Каппельн. Или сама Лили. Он вдруг вспомнил, как она пыталась поговорить с ним о чем-то за несколько минут до этого. Тоже, поди, надеялась убедить его подписать эту бумажку. Там, в порту, он в самом деле толкнул ее. Но он сделал это не специально, каждая секунда была на счету. Жаль только, что его никто не послушает. Если они не найдут свидетелей, то все равно добьются своего подкупом. Или шантажом, как вот сейчас делал Франц. Йо знал, как устроен мир в глазах беспринципных людей. И что человек, сидевший напротив, был как раз из таких, и едва ли не худшим из них.

На мгновение в комнате воцарилась полная тишина. Франц все еще мечтательно смотрел в окно, как будто мыслями он был в совершенно другом месте. Его длинные пальцы поигрывали пером.

Йо глубоко вздохнул. Затем наклонился над столом, подтянул к себе лист бумаги и, вырвав у Франца перо, поставил внизу свое имя. Чувство было паршивое – будто он предал не Пауля, а себя самого.

Через пару секунд Йо вылетел за дверь и наконец дал волю гневу. Он даже не видел, куда идет, и хотел только одного – как можно скорее убраться отсюда, пока он что-нибудь не сломал. Он ненавидел власть, принадлежавшую людям с деньгами. Ненавидел, что они могут попирать закон, подгоняя мир под себя. Все они одинаковые, сколько раз он уже…

– Эй! – вдруг послышалось где-то позади него.

Он обернулся. Кто это сказал? В холле было пусто. Он стоял, тяжело дыша и оглядываясь по сторонам.

– Эй, я здесь!

Внезапно в дверном проеме неподалеку от него показалась голова Лили. Нервно оглядываясь по сторонам, девушка делала ему знаки.

Йо нахмурил лоб, все еще стоя как вкопанный. Это она ему?

– Быстрее! – нетерпеливо шепнула она и снова махнула ему рукой.

Машинально Йо двинулся навстречу, но на пороге запнулся и окинул комнату удивленным взглядом.

– Это…

– Гардеробная. Я знаю. – Она виновато улыбнулась. – Здесь хранится зимняя одежда, в это время года никому и в голову не придет сюда заглянуть!

Брови Йо поползли вверх. Эта комната без окон была размером с его квартиру.

– А зачем, собственно, вам понадобилось заманивать меня в гардеробную? – удивленно прошептал он, на мгновение забыв о своем гневе.

Прежде чем ответить, она еще раз выглянула в холл и, убедившись, что поблизости никого нет, закрыла дверь.

– Здесь слоняется лакей моего брата, – пояснила она. – У Кая острый слух.

Теперь она смотрела ему прямо в глаза.

– Я хотела с вами поговорить.

Йо кивнул.

– Итак? – спросил он нетерпеливо. По мере того, как его одолевали воспоминания о пережитом только что унижении, настроение все сильнее омрачалось.

– Если речь идет о том, что произошло утром, то можете быть спокойны. Я все подписал, – буркнул он.

– Подписали? – Она удивленно моргнула.

– Очень благородно с вашей стороны не выдвигать обвинения. Но позвольте задать вам один вопрос. Что бы вы делали, если бы я не пришел тогда на помощь? Стояли бы и смотрели, как он умирает там, внизу? До моего прихода никто и пальцем не пошевелил, чтобы помочь. А теперь вы хотите упрятать меня за решетку? Мне пришлось действовать быстро. Счет шел на секунды – я уверен, даже вы это понимаете. – С каждым словом он злился все сильнее.

Девушка смотрела на него в безмолвном изумлении, отпрянув к стене, когда он, распалившись, едва не ткнул в нее указательным пальцем.

– Я понятия не имею, о чем идет речь! – вырвалось у нее. – Немедленно сделайте шаг назад, или я закричу!

Он увидел в ее глазах страх и почувствовал себя отвратительно.

– Простите. – Он отодвинулся от нее и беспомощно уронил руки. – Я не хотел вас напугать.

Только сейчас он осознал всю опасность своего положения. Если его застанут здесь с этой девушкой и ей вздумается обвинить его в чем-то еще, все может закончиться для него очень, очень плохо. Он отвернулся от нее и схватился за ручку двери.

– Подождите!

Лили Карстен протиснулась мимо него и снова закрыла дверь, навалившись на нее спиной. На мгновение они оказались так близко друг к другу, что он ощутил тепло ее кожи и тонкий аромат духов. Казалось, она испугалась самой себя – несколько секунд она смотрела на него почти с ужасом. В полумраке комнаты ее глаза казались темнее. Он видел даже, как дернулось ее горло, когда она почти незаметно сглотнула. Затем она быстро отступила в сторону.

– Что именно вы подписали? – спросила она, нахмурившись.

Йо смотрел на нее во все глаза. Неужели она и в самом деле понятия не имела о том, что происходило в кабинете?

– Свидетельские показания, что Пауль Гердер сам виноват в том, что произошло, и ваша семья ничего ему не должна. Меня заставил ваш любезный братец.

В ее глазах читалось искреннее изумление.

– Но это неправда! – прошептала она в ужасе. – Все произошло по моей вине, и Франц это знает! Я так ему и сказала!

– Возможно. Но я прилюдно толкнул вас. Меня могут за это посадить. Мне не оставалось ничего другого, кроме как подписать этот лживый документ, – сердито ответил он.

– Поверить не могу! – пробормотала она. – Франц просто несносен! Я ни за что не стала бы в чем-то вас обвинять. Вы были единственным, кто делал хоть что-то. Вы спасли того человека. И вдобавок привезли велосипед…

– Я сделал это только потому, что хотел поговорить с вашим отцом, – поспешно перебил девушку Йо. Не хватало еще, чтобы она воображала, что он сделал это ради нее.

Она удивленно замерла.

– О чем?

– Думал попросить его позаботиться о семье Пауля. – Он горько рассмеялся.

– Я заходил сегодня в больницу, у него отняли ногу. И… – Она в ужасе прикрыла рот рукой, но Йо оставил этот жест без внимания, – …Он никогда больше не сможет ходить. И это даже нельзя считать травмой, полученной на работе – он взялся оказать вам услугу. У него дети. Я хотел попросить вашего отца назначить для них пособие. Но теперь я знаю, что это – все равно что ждать чуда. Карстены не привыкли брать на себя ответственность.

Девушка посмотрела на него, будто решаясь на что-то.

– А я возьму, – сказала она тихо, и Йо в изумлении замер. – Мой отец не такой, как Франц. У него доброе сердце. Может быть, если я поговорю с ним, он…

– Я уже поставил свою подпись. Он не дурак, чтобы не воспользоваться такой удачей. Если он признает долю вашей вины в этом инциденте, ему придется содержать семью из пяти человек в ближайшие пару десятилетий. Зачем ему добровольно брать на себя такую ношу? Вы только подставите нас обоих, если скажете ему, что разговаривали со мной, – перебил ее Йо. После разговора с Францем он больше не питал никаких иллюзий. Глупо было с его стороны приходить сюда. Чего он вообще ждал – что старший Карстен вытащит кошелек и станет сорить деньгами направо и налево?

– Я все же попробую! – настаивала девушка. – Но не волнуйтесь, вас я не стану упоминать.

Так до конца и не освободившись от обуревавшего его гнева, Йо только пожал плечами.

– Попробуйте. Может быть, вам удастся на что-то повлиять. У меня больше нет такой возможности, ваш брат об этом позаботился, – сухо ответил он.

А затем, вдруг вспомнив, что он не просто так оказался наедине с этой девушкой в гардеробной, спросил:

– Но вы еще прежде хотели о чем-то со мной поговорить?

– Я… – Она вновь покраснела. – Именно об этом. Я чувствовала себя очень виноватой, и я хотела попросить вас… – Она протянула ему маленький мешочек. – Не могли бы вы передать это пострадавшему? Здесь немного, но у меня нет своих денег, и я подумала…

Она замолчала, неуверенно глядя на него. Он внезапно ощутил, как в груди разливается странное чувство спокойствия. В доверчивости, с которой она стояла перед ним, протягивая свой кошелек, было что-то трогательное и детское.

– Вы хотите отдать мне свои карманные деньги? – спросил он с искренним изумлением, но Лили уловила в его голосе смешливые нотки, и ее глаза потемнели от гнева.

– Никакие это не карманные деньги, я уже не ребенок! – возмутилась она.

Он невольно усмехнулся.

– И что же это за деньги?

Она запнулась.

– Это мои…

– Карманные деньги! – не удержался он, и она сердито топнула ногой.

– Какая вам разница, что это за деньги? Возьметесь вы их передать?

Он взял у нее мешочек и заглянул внутрь, а затем со смехом вернул его обратно.

– Это просто очаровательно с вашей стороны, – сказал он с презрением. – Но ему вы так не поможете. Этих денег семье хватит недели на две. Лучше оставьте их себе, будет на что купить очередной сопливый романчик.

Она залилась таким ярким румянцем, что лицо и волосы сделались едва ли не одного цвета. Йо стало почти жаль ее. Он подумал, что не надо было так ее огорчать, ведь, в конце концов, намерения у нее были добрыми.

– Послушайте, мне нужно идти. Вы, должно быть, этого не сознаете, но запирать меня здесь было очень рискованно. Одного этого было бы достаточно, чтобы упрятать меня за решетку. Из-за своего легкомыслия вы уже натворили сегодня дел, не находите? – Он снова взялся за ручку двери, решив убраться отсюда как можно скорее.

– Я могу собрать еще денег!

Йо медленно обернулся.

Она смотрела на него почти умоляюще.

– Пожалуйста, я хочу помочь. Денег будет больше, обещаю, мне только нужно немного времени.

Йо остановился в нерешительности. Конечно, разумнее было уйти, оставив ее наедине с угрызениями совести и заняться своими проблемами. Но какая от этого польза Паулю? Он только что предал друга самым подлым образом, разве не должен он сделать все, что в его силах, чтобы хоть немного исправить положение?

В конце концов, он кивнул, сознавая, что впутывается во что-то, о чем потом пожалеет. Пусть так.

– И сколько же времени вам нужно? – спросил он, а она, казалось, обрадовалась, что он не отклонил ее просьбу.

– Не знаю. Неделя, может быть?

Он снова кивнул.

– Хорошо. И где состоится передача?

Она удивленно моргнула.

– Об этом я не поду…

– Мне больше нельзя здесь появляться. Встретимся в городе. На вокзале, под большими часами. В следующую среду, в шесть вечера. Сможете?

Она кивнула, затаив дыхание.

– Думаю, да.

– Отлично! Только приходите одна.

– Ох, мне ведь нельзя! – вдруг воскликнула она. – Я под домашним…

Она испуганно замолчала, хлопнув себя ладонью по губам. Затем робко подняла на него глаза.

Йо оторопел.

– Под домашним… арестом? – Его распирал смех.

– Тсс! – рассердилась она. – Нет, конечно. Но нельзя же девушке одной слоняться вечером по вокзалу. Что бы вы ни думали, я забочусь о своей репутации!

– Что-то не похоже, – ответил Йо, все еще смеясь. – Добропорядочные женщины не заманивают в гардероб незнакомцев. А за что вас наказали? Должно быть, за номер с велосипедом?

Она уставилась на него, не отвечая.

– Ладно, – сжалился Йо. – Можете не рассказывать. Но вы должны что-то придумать, если действительно хотите помочь! Вам даже не обязательно являться туда самой. Не знаю, отправьте посыльного. В шесть на вокзале, не забудьте же.

Он заколебался на мгновение, затем протянул руку за кошельком.

– Лучше, чем ничего! – нахально сказал он. Лили кивнула, застигнутая врасплох, и молча передала ему деньги.

Он хотел уже открыть дверь, но внезапно остановился.

– Если я сейчас выйду и кто-то увидит меня с вашим кошельком в руках… – начал он.

– …то я, конечно, объясню ситуацию и возьму на себя ответственность! – твердо сказала она и выдержала его испытующий взгляд.

Йо не знал почему, но он доверял собеседнице. Он кивнул. Потом приоткрыл дверь и осторожно выглянул наружу.

В следующее мгновение он уже мчался через холл, мечтая лишь о том, как бы поскорее убраться из этого дома. Но внезапно он увидел перед собой мальчика и остановился как вкопанный. Мальчик стоял на коленях и сосредоточенно возил по полу игрушечный поезд. Он был одет в матросский костюмчик, а волосы отливали огненной рыжиной, точь-в-точь как у Лили Карстен. Заметив Йо, он поднял голову и испуганно вытаращил глаза.

Йо вздохнул. От взгляда ребенка по спине прошел озноб. Что-то не в порядке с этим мальчишкой, – подумалось ему.

Они молча смотрели друг на друга. На мгновение в доме стало так тихо, что Йо слышал тихое, с присвистом, дыхание ребенка.

– Вет, – неожиданно сказал последний хриплым голосом. Он скривил губы, и Йо понял, что мальчик улыбается.

Йо быстро оглянулся через плечо. Лили не было видно.

– Привет, – нерешительно ответил он, а затем они оба вздрогнули, когда прямо над ними раздался пронзительный голос:

– Где ты опять прячешься? Ты же знаешь, у нас скоро занятие!

Мальчик моргнул, мгновенно вскочил на ноги и, схватив поезд, убежал.

Йо постоял немного, глядя ему вслед. Затем тихо, как вор, улизнул из дома.

Ну и денек выдался, подумал он, покидая виллу. Страннее некуда.

Глава 3

Людвиг Олькерт взглянул на себя в зеркало, удовлетворенно пригладил бородку и стряхнул ворсинки с рукава приталенного сюртука. В тот же миг к нему подскочил слуга с небольшой щеткой и провел ею по ткани.

– Все в порядке, Грегор. И так хорошо, – отстранился господин.

Слуга кивнул, не изменившись в лице, и вручил ему на подносе цилиндр цвета бычьей крови. Этот экстравагантный головной убор Олькерту недавно привезли из Франции. Он подходил к манжетам нового пальто и к клетчатым брюкам – и то, и другое пришлось заказывать в срочном порядке, чтобы завершить ансамбль. Заодно он приобрел на осень подходящее пальто на меху. Олькерт носил только одежду, сшитую на заказ, о готовом платье не могло идти и речи. «Если хочешь чего-то добиться, нужно сначала привести в порядок внешний вид», – всегда твердил он. Ему не нравилось новое веяние, вынуждавшее джентльменов одеваться так, чтобы не затмевать дам, наряды которых, напротив, становились все пышнее. Сегодня пришло время ганзейским купцам хвастаться перед женами своим богатством, и он не находил в этом ничего предосудительного. Еве и их дочери, Розвите, он покупал все самое лучшее – хотя это едва ли делало их красивее, – так почему же сам он должен в чем-то им уступать? Олькерт рассуждал в этих вопросах совсем как француз: чем дороже и элегантнее, тем лучше.

По его указанию, Грегор – специально подобранной ярко-красной булавкой, которая сразу бросалась в глаза на зеленой ткани костюма – аккуратно заколол на нем шейный платок. Олькерту нравилось выделяться, даже если в этом не было необходимости. Куда бы он ни направился, прохожие так и оборачивались ему вслед. Здесь, в Гамбурге, его знали все. И не только потому, что он, со своей золотой гривой, модными длинными бакенбардами и козлиной бородкой, выглядел как-то по-особенному. Все знали, что именно он сыграл ключевую роль в промышленном процветании Гамбурга. Самим своим обликом город был обязан почти исключительно Людвигу Олькерту. И он еще не собирался отойти от дел. О, нет. У него были на этот город большие планы. С тех пор, как он открыл первое конторское здание в Гамбурге, он больше, чем когда-либо, чувствовал себя отцом-основателем новой метрополии. Это было его главное предприятие с тех пор, как он оставил торговлю гуано, то есть чрезвычайно выгодным и пользующимся большим спросом в сельском хозяйстве пометом птиц. Контора Олькерта стала самым новаторским сооружением во всей империи. Электрическое освещение, паровой обогрев, особые лифты, именуемые «патерностер», – и все это прямо у входа в строившийся тогда район Шпайхерштадт, в самом сердце Гамбурга, между Эльбой и деловым центром города. Он потому и вошел в такие расходы, – а проект стоил ему более миллиона марок, – чтобы здание возвышалось именно здесь. Чтобы все понимали, кто в этом городе правит торговлей. Таким образом он выгодно и, главное, безопасно вложил большую часть своего капитала, обеспечив на долгие годы и себя, и своих потомков.

Хотя он притворялся, что взгляды прохожих ничего для него не значат, на самом деле он скрупулезно отмечал каждый из них. Они служили ему ежедневным напоминанием о том, сколь многого он достиг. Он владел банком, газетой, верфью; ему пожаловали дворянство; у него был роскошный дворец, – и вот уже несколько лет большую часть времени и все свое хитроумие он посвящал управлению опиумной торговлей в крупнейшем порту империи. И хотя о последней знали очень немногие, даже самые богатые из богатых и самые важные из важных признавали его за своего. Его, Людвига, сына садовника из Зюдерпарка, семья которого жила когда-то в доме с соломенной крышей и едва сводила концы с концами на 600 талеров в год.

В дверь постучали, новая служанка принесла чай. Она слегка дрожала, отчего посуда на подносе позвякивала, и не смела поднять на него глаз. Все они так в первое время. Если бы девчонка знала, что он сделал с ее предшественницей, задрожала бы еще сильнее. Но это был его маленький секрет. Он позаботился о том, чтобы ничего не вышло наружу. Так что новенькую, по всей видимости, напугали рассказы слуг. Весь день, должно быть, судачили о нем на кухне. Вот и хорошо, от запуганных слуг больше пользы.

Служанка поставила поднос на столик в стиле бидермейер и, сделав реверанс, вышла из комнаты. Эта тоже весьма недурна, подумал он, невинное лицо в форме сердечка, округлые бедра. Он успел рассмотреть ее в отражении, пока она не закрыла за собой дверь. Жаль – после того, что случилось с предыдущей, придется быть осторожным.

Олькерт решительно снял цилиндр и расстегнул сюртук. На самом деле он собирался прогуляться по Юнгфернштигу, раз уж одет как на выход – выпить кофе, почитать газету конкурентов. Свою собственную, «Гамбургское обозрение», он успел изучить после обеда и уже телеграфировал свои замечания в берлинскую редакцию. Но вот принесли чай, и он решил, что хорошо бы сперва сделать пару глоточков.

По его кивку Грегор принялся споласкивать кружку горячей водой, но нечаянно задел локтем сахарницу. Она упала и разбилась, содержимое рассыпалось снежными хлопьями.

– О, я… Прошу прощения! – пробормотал слуга.

Олькерт замер, его рот сжался в тонкую линию.

– Оставь меня, – тихо сказал он. – Позже уберешь.

– Будет сделано. – Грегор кивнул, все еще красный от стыда, и поспешно вышел из комнаты.

Олькерт проводил его взглядом, а затем медленно опустил глаза. На мгновение он увидел перед собой другую сахарницу – ту, что катилась по полу в родительском доме, пока ее содержимое обсыпало ковер, как снег. Рядом с ней, корчась от рвотных позывов, лежала молодая женщина в платье с кринолином. Ее глаза налились кровью, а пальцы в агонии цеплялись за его лодыжки, раздирая одежду и кожу, меж тем как он, не в силах пошевелиться, просто стоял и смотрел, пока она не испустила последний вздох.

Ему минуло тогда девять лет. Это был несчастный случай, шутка. Нелепая мысль, которая пришла ему в голову однажды ночью – когда он, как это часто бывало, лежал без сна, в надежде придумать хоть какой-нибудь способ защиты от чудовища, которое поселилось у них в доме после смерти матери. Когда отец только представил им ее, оба ребенка сперва испытали облегчение. Красивая и добрая женщина, которая вдруг заняла место матери за обеденным столом, будто вышла прямо из сказки. Мир перевернулся, но она все исправит, благодаря ее чарам отец вновь будет улыбаться.

Но Эрика ненавидела свою новую жизнь. И вымещала ненависть на детях. Ее первый муж сразу после свадьбы сбежал за границу, прихватив с собой приданое, и давление общества принудило Эрику принять предложение единственного мужчины, который, несмотря ни на что, готов был на ней жениться.

Прошло не так много времени, прежде чем она показала свое истинное лицо. Но только детям – пред отцом она продолжала притворяться доброй и, что бы ни происходило, во всем винила их с сестрой. Тогда отец, вздыхая, отводил Людвига и Иду в сторонку и просил их хоть немного облегчить жизнь своей новой матери.

Они старались. Они очень старались. Но какими бы милыми и послушными они ни были, все становилось только хуже. Эрика часто говорила, что зло отравляет невоспитанных детей изнутри, а если так, то и лекарство от него нужно принимать внутрь. У нее была своя, особая метода борьбы со злом: она брала кусочек сахара и, сопровождаемая испуганными взглядами детей, капала на него какую-то белую жидкость из флакона, который держала у себя в ларце. Людвиг и Ида должны были проглотить по порции такого «лекарства». Результатом были такие сильные желудочные спазмы, тошнота и диарея, что однажды он целую неделю не мог ходить в школу. Одно воспоминание о том чудовищном бульканье в животе – будто что-то пожирало его изнутри – до сих пор наполняло его стыдом и ужасом.

– В следующий раз будет две капли! – вечно грозилась Эрика. И хотя эту угрозу ей так и не удалось выполнить, дети были достаточно напуганы, чтобы стать еще тише, еще усердней, еще послушней.

Бесполезно. Она всегда находила к чему придраться. Когда их отец однажды заболел тяжелой пневмонией, и из-за сильного жара у него начались судороги, так что он не замечал ничего вокруг, Эрика на три дня заперла Иду в погребе – за то, что та якобы намеренно раздражала ее слишком громким пением. Там, внизу, стояла кромешная тьма, было холодно и сыро. Горничная боялась потерять место и поэтому держала рот на замке, а в одиночку Людвиг ничего сделать не мог. Ему оставалось только шептать сестре через узкое окошко в саду, что все будет хорошо. Когда ее выпустили из погреба, у малышки были синие ногти. В горячечном бреду она что-то тихо лепетала, а вскоре после этого у нее развилась тяжелая пневмония, последствия которой – кашель с кровью и приступы слабости – сопровождали ее всю оставшуюся жизнь. Она умерла от эмболии, когда ей не было и сорока.

Вскоре после случая с погребом Людвиг решил рассказать обо всем бабушке, но та назвала его лжецом и отвела на исповедь, где священник наложил на него покаяние – целый ворох бессмысленных молитв. Тогда он обратился к своему учителю латыни. И хотя герру Гропиусу нравился этот умный, тихий мальчик, он приписал бурную фантазию Людвига последствиям детского греха и сообщил обо всем родителям. Наказание, которое ожидало Людвига дома, он и сегодня не мог вспомнить без содрогания.

Он не планировал ничего заранее. Все получилось само собой: вместо капли на кусочке сахара Эрику ждала половина флакона в чашке с чаем. Он действовал почти бездумно, воспользовавшись моментом, когда никого не было рядом и надеясь только на то, что она не почувствует постороннего привкуса. Лекарство не горчило, но у него был странный, слегка кисловатый запах.

Она его почувствовала. Но лишь после нескольких жадных глотков.

– Странный вкус у этого нового чая, – сказала она, пожав плечами, и продолжила пить. А он, затаив дыхание, наблюдал за происходящим.

Его спасли тогда хорошие манеры. Он никогда не повышал голоса, никогда не безобразничал и в целом был таким тихим, неприметным мальчиком, что заподозрить его в чем-то было просто немыслимо. Служанка, напротив, казалась идеальной преступницей. Хватило одного намека – что она якобы плохо отзывалась о мачехе и сама мечтала выскочить замуж за отца, – чтобы она стала единственной подозреваемой.

А затем в сундуке у нее нашли пустой флакон.

Когда ее схватили, она кричала и изрыгала проклятия, как обезумевшая рыночная торговка, и, отчаянно отбиваясь от полицейских, до последнего продолжала клясться в своей невиновности. Несколько месяцев спустя она умерла в тюрьме – ходили слухи, что от туберкулеза, но он потом навел справки: выяснилось, что ее тогда высекли и в загноившейся ране завелись опарыши. Она умерла в муках от заражения крови.

Эта чудовищная история до сих пор омрачала его сны. Но он извлек из нее урок на всю оставшуюся жизнь. Он понял, что человек должен сам заботиться о себе – ему не на кого положиться в этом мире. И что если лгать достаточно умело, то все сойдет тебе с рук, а выйти сухим из воды всегда помогут хорошая репутация и невинный вид.

* * *

Альфред Карстен стоял у окна своего кабинета и, скрестив руки на груди, смотрел на реку. Блеск воды всегда зачаровывал его. Он любил во время работы вот так остановиться на несколько минут, любуясь цветущим садом и водами Альстера. Какая привилегия – наслаждаться этим видом изо дня в день, думал он в такие моменты. Так было и сейчас.

Виллу на берегу реки он купил всего несколько лет назад. Раньше семья жила в одном из пяти частных домов на Миттельвег. В гостиной под стеклом стояла старинная ваза с изображением поместья. Порой, когда на него находило сентиментальное настроение, он доставал ее и рассматривал вместе с Михелем. При этом Альфред часто рассказывал сыну о своем детстве с восемью братьями и сестрами. О легендарном дедовском саду и деревьях, которые тот посадил для своих детей.

– Я тоже посадил для тебя дерево! – всякий раз гордо объявлял он, но Михель, казалось, не вполне понимал, о чем идет речь. Ему трудно было представить что-то, чего он прежде не видел и не трогал руками.

Альфред и сам ощущал с годами, что память становится все слабее. Детство порой казалось ему далекой сказкой. Многое с кристальной ясностью вставало перед внутренним взором, остальное тонуло в тумане. И чем настойчивее он пытался удержать воспоминания, тем быстрее они ускользали.

Альфред тихо вздохнул. То, к чему он привык, уходило в прошлое. За последние двадцать лет почти все в жизни судовладельца коренным образом поменялось. Интерес к кораблям было у него в крови. Как и его отец, в молодости он много путешествовал и получил серьезное экономическое образование, охватывающее все отрасли этой сферы. Со страстью, которая иногда удивляла даже его самого, он изучал в Британии грузовые и транспортные перевозки, приобщаясь к традиции английского кораблестроения и постепенно обрастая связями с местными судовладельцами и верфями. Многие из этих знакомств он поддерживал и сегодня, несколько десятилетий спустя. Во времена его отца все еще существовала строгая специализация. Корабельный маклер, который закупал и перепродавал суда, а также отправлял грузы, не мог одновременно быть судовладельцем. Но пришла другая эпоха, доктрина свободной торговли сменила меркантилизм, парусники уступили главенствующую роль пароходам, утвердилась демократия, а через два года после смерти его отца либерализация экономики и вовсе упразднила должность маклера. Все это открыло Альфреду путь к осуществлению мечты всей его жизни – к основанию собственной судоходной компании. В те времена это было непросто. Ему пришлось преодолеть множество препятствий, прежде чем у него что-то начало получаться.

Но партнеры отца поверили в Альфреда, а его личные связи с Англией способствовали тому, что с каждым годом дела фирмы шли все лучше – даже без советов и поддержки старого Карстена. Больше того – он сумел укрепить линию Гамбург – Ньюкасл. Ранее ее представительством занимался Людвиг Олькерт, но поскольку в его распоряжении было только одно партнерское агентство, ему пришлось тогда отказаться от этого предприятия. Такой поворот не способствовал их взаимной симпатии, но Олькерт, разумеется, давно простил его. Как-никак двадцать лет прошло, он наверняка и думать об этом забыл. За это время Олькерт успел стать самым успешным предпринимателем Гамбурга, затем вдруг резко переменил род занятий, основал собственную верфь, а с недавних пор еще и подвизался в области строительства – боже, осталось ли что-то, к чему этот человек не приложил бы руку! Ходили упорные слухи о том, что Олькерт нажил свое богатство не самым честным путем. Но Альфред не готов был верить подобным обвинениям, пока ему не предоставят надежных доказательств. В конце концов, у тех, кто достиг вершин успеха, всегда есть завистники.

Уже много лет Олькерт всеми силами пытался склонить Карстенов к сотрудничеству, отчаянно желая, чтобы они строили свои корабли на его верфи и соблазняя все более щедрыми посулами. Франц был только «за».

Но Альфред колебался.

Обращение к английским партнерам успело стать для него доброй традицией, связь с островом была для него священна. Кроме того, у него были контакты во Фленсбурге, которые он ни в коем случае не хотел терять, отдав предпочтение местному судовладельцу. Однако он знал, что сотрудничество с Олькертом обещало их семьям другой род связи, который и сам он одобрял…

Но в этом отношении все было наоборот: Франц по каким-то собственным, не вполне ясным для Альфреда причинам был категорически против этого союза. Карстен нахмурился при мысли о старшем сыне. Франц должен бы почитать себя счастливцем, после смерти Альфреда ему уготовано теплое местечко. Если бы самому Альфреду все далось так просто! Но он справился. Товарный знак А. Карстен был его гордостью, трудом всей его жизни.

Минуло более двадцати лет после смерти отца, мать оставалась вдовой уже четверть века. Неудивительно, что она ожесточилась. Она всегда была строгой, консервативной женщиной, а теперь ее вдобавок подводило здоровье. Расстройство по поводу Лили мгновенно сказалось на ее состоянии, и Альфред беспокоился о матери. Раньше она была совсем другой, ничто не могло выбить ее из колеи. Железной рукой она вела дом и хозяйство, с легкостью управлялась с целым выводком детей. А сейчас… Мыслями Альфред был теперь совсем далеко, витая в обрывках воспоминаний, но настойчивый стук в дверь вернул его к действительности.

Франц несмело заглянул в комнату.

– Отец!

– О, заходи! – сказал Альфред с улыбкой, жестом подзывая к себе сына. – Я не слышал, как ты пришел!

Франц вошел с серьезным видом, и Альфред вздохнул. Он уже понял, о чем пойдет речь. Выходка Лили возмутила Франца даже больше, чем самого Альфреда. Он требовал для сестры более сурового наказания, чем то, которое ей назначили. Альфред был очень рад, что его старший сын, в отличие от многих своих сверстников, вырос не бездельником и гулякой, а целеустремленным молодым человеком, желавшим процветания семейного предприятия. Но отец и сын часто расходились в представлениях о том, что для этого нужно.

– Я хотел с тобой поговорить. Лили сегодня наломала дров. И каких! Я всерьез беспокоюсь о нашей репутации.

Альфред снова вздохнул. И спор начался сначала.

– Франц, ничего по-настоящему страшного не случилось. Нам удалось этого избежать. Благодаря блестящей идее твоей матери…

– Пока не случилось, отец. На церемонии были журналисты. Только представь, что произойдет, если это происшествие попадет в газеты. Достаточно одного недоброжелателя, и…

– Этого не случится! Журналисты пришли туда по моему приглашению.

Франц внимательно посмотрел на него.

– Наша репутация и так постоянно в опасности из-за Михеля. А теперь представь, что скажут люди о семье, где двое детей из трех не соответствуют норме. В какой-то момент пойдут слухи, и мы не сможем им помешать. Общество отвернется от нас, налетят подлые стервятники, и…

– Михель здесь ни при чем! – прогремел Альфред. Слишком громко, он и сам заметил. В глубине души он знал, что Франц прав, но не хотел ничего слышать и думать о последствиях.

Голос Франца зазвучал еще настойчивее:

– Еще как при чем! Отец, я понимаю, что ты не хочешь поднимать эту тему. Мне и самому больно, но я должен сказать: Михель представляет опасность для нас всех. Давно нужно было отдать его в специальное заведение. Сразу после рождения, как и рекомендовали врачи. Ты оставил его только в угоду матери. Он дорог нам всем. Но если когда-нибудь выяснится, что Михель… – Он покачал головой и тяжко вздохнул. – Представь разговоры в клубе… Если мы потеряем инвесторов, Вебера… Сложно даже представить. Отец, мы должны еще раз все взвесить, Михеля стоит…

– Довольно!

Франц вздрогнул от этого крика. Альфред на мгновение закрыл глаза, а затем продолжил, уже более спокойно:

– Твоя сестра совершила ошибку, это правда. Но о Михеле больше ни слова, я не желаю обсуждать этот вопрос!

– Но, отец…

– Франц, я понимаю, что ты хочешь нам добра. Но нельзя же рубить с плеча. Никто не узнает о Михеле. Те немногие, кому что-то известно, посвящены в эту тайну давно, им нет резона предавать нас. Если до этого дойдет, я приму необходимые меры. Но не сейчас. Твоя мать этого не вынесет. – Он глубоко вздохнул. – И я тоже.

– Тогда может быть уже слишком поздно! – От волнения лицо Франца пошло красными пятнами. – Отец, наши успехи в переговорах с Роттердамом, не говоря уже о Тихоокеанской линии, многим не дают спать спокойно. Я легко могу назвать с десяток людей, которые были бы рады погубить нашу репутацию.

– Я готов взять на себя ответственность, – сказал Альфред так спокойно, как только мог.

– Но это решение касается не только тебя одного! – вспылил Франц. – Я точно так же вовлечен в…

– Это мое решение, и я его принял!

Сын не ответил, только пристально посмотрел на него, и Альфред вздохнул.

– Давай оставим этот разговор, сейчас мы ни к чему не придем. Я хотел поговорить с тобой о другом. Мне снова написал Олькерт. Помнишь, я просил тебя еще раз подумать над его предложением?

Лицо Франца вдруг словно окаменело.

– Да, и я подумал. Но ты уже знаешь мой ответ.

Альфред вздохнул.

– Франц, – рассудительно начал он, – Розвита – хорошая партия. Лучшая из возможных, если быть точным. Ее нельзя назвать особенно привлекательной, в этом я должен с тобой согласиться. Но соединить наши дома было бы большой удачей. Я не могу тебя понять: ты месяцами упрашивал меня дать шанс верфи Олькерта и, изменяя нашим традициям, строить корабли для новой линии у него. А теперь вдруг отказываешься от союза с его семьей. Как, по-твоему, это выглядит со стороны? Какую причину я должен указать? Какие у тебя основания для отказа?

Франц заметался по комнате, словно тигр в клетке.

– Я ничего не выигрываю от этого брака. Так зачем мне связывать свою жизнь с ограниченной курицей, которая мне противна?

– Ну, в самом деле, Франц! Держи себя в руках.

– Я хочу сосредоточиться на делах фирмы, отец. О браке пока не может быть и речи. Да и зачем? Мне не нужна жена, я предпочту сохранить свободу и привычные развлечения.

– Разумеется, тебе нужна жена. Разве ты не хочешь когда-нибудь обзавестись собственным домом? И как же дети? Кто унаследует твое состояние, в конце концов? Кроме того, как я уже сказал, это делается не только для того, чтобы тебя окольцевать. Этот союз ради всех нас…

– Знаю, знаю… – Франц сердито махнул рукой. – Но я остаюсь при своем мнении: это исключено! У меня еще полно времени. Даже если я женюсь через десять лет, я смогу завести столько детей, сколько захочу.

– Не будь так уверен. Кроме того, через десять лет на эту роль вряд ли найдется кто-то столь же подходящий, как Розвита. Я просто не знаю, под каким предлогом я должен…

– Олькерт хочет этого брака только для того, чтобы лишить тебя возможности и дальше отказываться от сотрудничества. Если бы мы начали строиться у него сейчас, мне бы не пришлось…

Альфред сердито стукнул рукой по спинке стула.

– Мы не будем строиться у Олькерта, и ты это знаешь. Так что забудь. Пока я управляю компанией, мы будем верны Фленсбургу.

Франца передернуло от гнева.

– Отец, не будь ты таким упрямым…

– Тема закрыта.

Мгновение Франц выглядел так, будто никак не может взять себя в руки. Затем он проскрежетал:

– Тогда напиши ему, что у меня бурный роман и я настолько потерял голову, что сейчас ты не можешь меня вразумить, хотя ни к чему серьезному моя интрижка явно не приведет. Это всякий поймет. Так мы на время отделаемся от Розвиты, и, может, она вскоре найдет себе кого-то еще.

– Так что же… – Альфред внимательно посмотрел на сына. – У тебя кто-то есть?

– Это мое дело! – вспыхнул Франц. Альфред устало кивнул.

– Мы еще поговорим об этом, когда ты успокоишься, – начал он, но сын поспешил сменить тему:

– Мне больше нечего сказать по этому поводу. Вместо того, чтобы думать обо мне и моей бесполезной женитьбе, лучше как можно скорее выдать замуж Лили, пока она снова не наделала глупостей. У нее ветер в голове. Говорю тебе, в какой-то момент Генри отступится от нее – и тогда мы упустим действительно выгодный союз. Фон Каппельны – аристократы, отец. Аристократы! И у них связи за океаном.

– Все это мне известно, – нетерпеливо отмахнулся Альфред. – Генри без ума от Лили, об этом можешь не беспокоится. Но семья должна быть укреплена со всех сторон, и брак между тобой и Роз…

– Разговор окончен! – крикнул Франц и вылетел из кабинета прежде, чем отец успел возразить.

Альфред покачал головой и устало опустился на стул. Франц так бурно реагировал на эту тему. Он не одобрил до сих пор ни одной из предложенных кандидаток. Среди молодых людей вошло в моду вести распутную холостяцкую жизнь, общество смотрело на это сквозь пальцы. Иногда Альфреду казалось, что самыми выдающимися представителями этого поколения были как раз те, кто – на манер денди – открыто жил ради удовольствия. Незамужние женщины после двадцати пяти лет считались старыми девами, а мужчины могли оставаться холостыми всю жизнь, заводя одну любовницу за другой, и их ждала в худшем случае слава донжуана. Размышляя об этом, Альфред развернул кресло к окну. Он переживал за всех своих детей. Но как ни удивительно, именно Франц был его главной головной болью, пусть он даже никогда не говорил об этом вслух.

Не для того, чтобы защитить семью.

И не из-за репутации.

У него было предчувствие. Страшное предчувствие. Порой ему было стыдно за свои мысли. Но в такие моменты они вновь закрадывались в голову, заставляя его содрогнуться.

Он искренне надеялся, что ошибается.

* * *

Едва сдерживая дрожь, Франц взлетел по лестнице на верхний этаж. Гнев, охвативший его, был настолько силен, что ему захотелось схватить что-нибудь и швырнуть об стену. Отец был таким упрямым. Если бы он только согласился работать с Олькертом! Тогда Францу не пришлось бы даже думать об этой проклятой свадьбе. Глубокое, темное отчаяние нахлынуло, как волна, грозя целиком его поглотить. Чувство было настолько сильным, что он кинул взгляд вниз, на мраморные плиты холла, задумавшись, каково это – вот так покончить со всеми проблемами? «Почему бы не броситься вниз? – нашептывал голос внутри него. – Ты не такой, как им нужно. Ты неправильный. Совершенно и бесповоротно другой. Если они узнают, кто ты на самом деле, тебе все равно придется это сделать. Так отчего не сейчас, чтобы, по крайней мере, сохранить лицо?».

Франц хорошо знал, что это за голос, его вечный спутник. Словно черный дьяволенок, сидя у него на плече, нашептывал ему на ухо самые темные, самые отчаянные мысли. И не было светлого ангела на другой стороне, чтобы что-то ему противопоставить. Вместо ангела была работа. Пока он работал с утра до вечера, он переставал слышать этот голос. Тогда он чувствовал себя почти нормальным, почти счастливым.

Но только почти.

Мгновение он, дрожа, стоял наверху. Руки с фамильными перстнями и печатками лежали на массивных дубовых перилах.

Здесь высоко. Не меньше десяти метров. Он уже представил себе собственное изломанное тело на красивой мраморной плитке, свои остекленевшие глаза, кровь, медленно стекающую красными струйками. Этот образ казался почти спасением.

Но затем Франц взял себя в руки. Расправил плечи, заставил себя дышать ровно. Лицо утратило выражение глубокого отчаяния, расслабилось и теперь казалось бесстрастным, почти холодным. Он должен быть осторожнее – нельзя показывать, как сильно его пугает мысль о женитьбе. Может быть, стоит завести любовницу, это должно…

В этот момент слева от него открылась дверь, и показалась Зеда. Она вздрогнула, разглядев его в полумраке коридора.

– Герр Карстен, я не слышала ваших шагов. – Она присела в книксене. – Вам что-нибудь принести?

Как всегда, она покраснела. Франц знал, что она в него влюблена. Господи, все они были в него влюблены. Резкость Франца сводила женщин с ума. Она была для них вызовом. Обычно мужчины унижались перед ними, поэтому, когда кто-то поступал иначе, эти глупые индюшки тут же теряли голову. Иногда он развлекался так на балу: намечал себе жертву, проводил с ней весь вечер, разыгрывая внезапный интерес, флиртовал – и все это лишь для того, чтобы на следующий день не удостоить ее даже взглядом. Это сводило женщин с ума и доставляло ему странное удовольствие.

– Мне ничего не нужно! – ответил он ледяным тоном.

Зеда сделала книксен и, по-прежнему красная, как мак, хотела прошмыгнуть мимо него, но он внезапно схватил ее за руку. Она вздрогнула и уставилась на него, широко распахнув глаза. Он изучал ее лицо. Красивая, даже очень. Полные красные губы, карие глаза. Он видел, что она испугалась, даже чувствовал ее дрожь. Но в то же время он понимал, что, если он решит ее поцеловать, она не окажет никакого сопротивления. Что делать, уволиться она не может. Он притянул ее к себе, и она закрыла глаза в ожидании того, что вот-вот должно было произойти. Он уже чувствовал ее дыхание, но за секунду до того, как их губы должны были соприкоснуться, он вдруг оттолкнул ее.

Она отшатнулась в испуге и ударилась о перила.

– Ко мне никого не впускать, кроме Кая. Скажи ему, что он нужен мне для разбора корреспонденции, – бросил Франц и, не дожидаясь ответа, пошел к себе.

* * *

Зеда, дрожа, стояла там, где он оставил ее. От волнения у нее подгибались колени, мгновение ей казалось, что она вот-вот упадет. Словно зачарованная, девушка коснулась пальцами губ. Затем, издав сдавленный звук, поспешила вниз.

Глава 4

В классной комнате Лили обычно садилась у окна. Ей нравилось смотреть на улицу во время занятий. Особенно если тема была ей неинтересна. В этом году в их учебной программе было целых семнадцать предметов, из которых примерно половина навевала на Лили смертельную скуку. Естествознание и психология ее увлекали, математика и рукоделие, напротив, не приносили никакого удовольствия, то же самое было с пением и гимнастикой. На уроках латыни она и вовсе боролась со сном, наблюдая за мальчишками во дворе соседней гимназии. Заведение, в котором она училась, располагалось в корпусе школы для мальчиков, и находилось в том же старинном здании с портиком и высокими стрельчатыми окнами. Однако крылья здания были тщательнейшим образом отделены друг от друга, чтобы у гимназистов не возникло соблазна нанести барышням тайный визит.

Рядом с Лили всегда сидела ее лучшая подруга, Берта. Так повелось с тех самых пор, как они вместе записались на курсы, куда Берта, как и она сама, пошла лишь для того, чтобы «скоротать время». Слова отца не выходили у Лили из головы, она постоянно думала о том, хорошо ли они поступают, занимая места, в которых другие женщины могут отчаянно нуждаться. Но ей так хотелось учиться! Нет, никто и ничто не заставит ее отказаться от курсов по своей воле. Её подруга, однако, не проявляла реального интереса ни к одному предмету. Должно быть, в учебе ее привлекали атмосфера классных комнат, веселая компания однокурсниц, перерывы и долгие прогулки, наконец, само ощущение, что ты чем-то занят. Лили хорошо ее понимала.

Несмотря на то, что круг ее друзей со временем расширился, они с Бертой по-прежнему оставались соседками по парте, и только после объявления помолвки Лили несколько недель просидели в разных концах классной комнаты – к несчастью, оказалось, что Берта была влюблена в Генри. Прошли недели, прежде чем Лили поняла, что ее жених был тем самым юношей, о котором подруга грезила столько времени. Берта не верила, что это было случайное совпадение, и между ними произошла тогда ужасная ссора. Но в какой-то момент подруге пришлось признать, что у нее все равно не было шансов заполучить Генри и что помолвку организовали родители Лили, а не она сама. К тому времени у Берты появился новый поклонник, ссора была забыта, и привычное соседство восстановилось.

Однако сегодня, войдя в класс, Лили обнаружила, что место Берты было занято. Там сидела поразительно красивая молодая женщина с каштановыми волосами. Она была одета в голубое шелковое платье с цветочной вышивкой, а в волосах у нее сверкали серебряные заколки. Незнакомка, казалось, была полностью поглощена книгой. Какое-то время Лили удивленно рассматривала эту необычайно изящную даму, а затем незаметно опустилась за парту рядом с ней. С удивлением она обнаружила, что книга, которую читала ее новая соседка, была на английском. Лили захотелось увидеть название главы, но тут молодая женщина подняла на нее свои карие глаза, и она вздрогнула.

– Простите, пожалуйста! Мне просто стало любопытно.

Дама улыбнулась и развернула к ней книгу. Заглавие Лили ни о чем не говорило.

– К сожалению, мой английский недостаточно хорош, – пояснила она, покачав головой. Это был один из нелюбимых ее предметов.

– Ах, боюсь, даже если бы ты смогла перевести заглавие, это вряд ли бы помогло. Это трактат по анатомии, причем безнадежно устаревший.

Женщина рассмеялась и убрала книгу в сумку.

– Я Эмма! – сказала она с легким акцентом, протягивая руку Лили. – И давай на «ты». Я здесь новенькая и еще никого не знаю. Кроме тебя. – Она снова рассмеялась, отчего на щеках показались очаровательные ямочки. – Поэтому я и прячусь за своей книгой!

Лили ничего не оставалось, как тоже от души рассмеяться.

– Лили Карстен. Очень приятно! Я тоже так делаю, когда хочу стать невидимой для окружающих.

Она уже собиралась спросить Эмму, почему, ради всего святого, она таскает с собой старый английский трактат по анатомии, когда вошла Берта. Увидев, что Лили и Эмма сидят вместе, она замерла. Ее глаза сверкнули, а рот приоткрылся от изумления. Лили встала и махнула ей рукой, надеясь представить их с Эммой друг другу, но тут в класс вошел учитель.

– Доброе утро, дамы! – воскликнул герр Кляйнляйн, и девушки поспешили на свои места. Берта развернулась, подошла к пустой скамейке на другом конце класса и села рядом с Анной-Марией Фербаум. Лили пыталась поймать ее взгляд, но Берта больше не посмотрела в ее сторону.

– Сегодня мы начинаем с урока латыни. Прошу вас, достаньте свои письменные принадлежности.

Лили застонала, и герр Кляйнляйн тут же бросил на нее предостерегающий взгляд. А в следующий момент он заметил Эмму.

– О, конечно, я же совсем забыл! Фройляйн Уилсон, – он назвал Эмму по фамилии, и девушка встала, шурша платьем.

– Дамы, представляю вам нашу новую студентку. Мисс Эмма Уилсон, она приехала к нам из Лондона. Мисс Уилсон, возможно, вы хотели бы сказать несколько слов?

Он смотрел на Эмму дружелюбно, но Лили заметила, что что-то не так с его улыбкой. Герр Кляйнляйн был сутулым человечком с моноклем и козлиной бородкой. Обычно он относился к своим ученицам доброжелательно и терпеливо. Но сегодня все было иначе – казалось, его совсем не обрадовало присутствие Эммы.

«Что с ним?» – подумала Лили. Ей очень понравилась новенькая, и она даже представить себе не могла, почему учитель смотрел на нее косо.

Однако Эмма, похоже, ничего не заметила и лишь кивнула на предложение учителя.

– С удовольствием! Хотя я действительно родилась в Лондоне, моя мать происходит из знатной гамбургской семьи. Именно поэтому я в равной степени владею английским и немецким и могу так свободно с вами общаться. – Она улыбнулась присутствующим. – Мне двадцать семь, так что я, вероятно, старше большинства из вас. Последние несколько лет я провела в Швейцарии, где изучала медицину.

По комнате прошел гул изумления. Некоторые сдавленно хихикали, другие смотрели на Эмму с недоумением. Лили тоже откинулась на спинку стула, не веря своим ушам. Эмма изучала медицину? Женщина? Лили даже не подозревала, что такое возможно.

– К сожалению, мне пришлось вернуться сюда, чтобы присматривать за матерью, которая осталась в Гамбурге совсем одна. А поскольку у меня нет возможности работать здесь по профессии, пришлось искать новые пути. – Эмма неуверенно пожала плечами. – Скорее всего, следующие несколько лет я проведу в Гамбурге. Мне не хотелось бы оставаться без работы все это время. Поэтому я решила пойти на курсы. К счастью, благодаря моему образованию мне не придется начинать с нуля.

Девушка снова обворожительно улыбнулась. Она изучала спокойную уверенность, и Лили почувствовала, как и сама проникается этим настроением.

Герр Кляйнляйн, однако, бросил на Эмму взгляд, полный неудовольствия.

– Чудесно! – недобро усмехнулся он. – Значит, вы здесь потому, что у вас нет другого выхода? Всегда приятно слышать от учащихся что-то подобное.

Лили удивленно моргнула. Она решительно его не узнавала.

– Ну что ж, посмотрим, чему вас научили в университете. Надеюсь, вы не будете отставать от сокурсниц. – В его голосе звенел нескрываемый сарказм.

Лили перестала что-либо понимать. Эмма тоже наконец заметила неладное. Приподняв брови, она молча посмотрела на учителя, но тот лишь велел ей сесть.

Во время занятий герр Кляйнляйн снова и снова вызывал Эмму к доске под предлогом проверки ее знаний. На большинство его вопросов она невозмутимо давала верные ответы. Но в те немногие разы, когда девушка все же ошибалась, он поправлял ее с плохо скрываемым удовлетворением.

На следующее утро Лили сидела за столом, тоскливо ковыряя яичницу. Аппетита не было совершенно. Она задумчиво сделала глоток чая со сливками, затем бросила в чашку кубик леденцового сахара. Ее ждал очередной теплый летний день. Окна столовой были открыты настежь, комнату наполнял аромат цветущего сада, переплетавшийся с запахом кофе и свежих булочек. Родители вполголоса обсуждали предстоящий летний бал, Франц, не замечая ничего вокруг, читал газету, а фройляйн Зёдерлунд сидела на привычном месте рядом с Михелем, помогая ему управляться с приборами.

С момента крещения корабля прошло уже несколько дней, но в семье по-прежнему царило подавленное настроение. Хотя Лили не лишали привычной заботы, она сполна ощутила разочарование родителей, которые теперь относились к ней с прохладной отстраненностью. Большой удачей было уже то, что бабушка не спустилась сегодня к завтраку. Хотя старая дама сильно страдала, ее болезнь в каком-то смысле была благословением для семьи, препятствуя ее появлению в столовой. Бабушка не могла самостоятельно передвигаться по лестнице, так что обычно ее носили слуги, но в плохие дни она предпочитала вовсе не покидать свои покои. Сегодня Лили была рада этому как никогда – накануне бабушка устроила ей настоящую взбучку. Да и всем остальным было спокойнее, когда Китти Карстен не было рядом.

В комнату вошла Герта и, увидев полную тарелку Лили, неодобрительно приподняла бровь. Кухарка работала у них еще с тех пор, как Франц был маленьким, и Лили любила ее, как родную бабушку. Это была худая, как палка, высокая женщина с седым пучком волос и двумя прямыми морщинами вдоль щек, придававшими ей строгий вид, который совсем не соответствовал ее натуре. Лили часто сидела с ней на кухне, наблюдая, как она месит тесто или чистит рыбу, и философствовала с ней о жизни и о своих текстах. Герта проявляла живой интерес ко всему, что Лили читала и писала, и девушка с радостью рассказывала ей об этом.

Герта пригрозила ей пальцем, намекая, что надо поесть, а затем спросила:

– Могу я принести еще что-нибудь для господ?

– Большое спасибо, Герта, ничего не нужно! – улыбаясь, ответила Зильта. – Рыба сегодня особенно удалась. Можешь передать Лизе, что мы закончили.

Герта сделала реверанс и, выходя из комнаты, послала Лили предостерегающий взгляд, после чего подмигнула. Лили вздохнула, насадила на вилку кусок запеченной рыбы, а затем, повертев его так и сяк, отправила вилку в рот. Пока она жевала, ее взгляд упал на Михеля, который – без ведома фройляйн Зёдерлунд – успел глотнуть молока, которое стекало теперь у него по подбородку.

– Михель, дорогой, возьми салфетку! – воскликнула Лили.

Зильта подняла голову и вмешалась, прежде чем сын успел размазать напиток по всему костюму. Во время еды они всегда клали ему на колени салфетки, но он, как это часто бывало, успел скинуть их на пол.

– Извините, фрау Карстен, это мое упущение! – Фройляйн Зёдерлунд хотела взять у нее салфетку, но Зильта только отмахнулась.

– Не волнуйтесь, я уже закончила, а вы еще ничего не съели. Я позабочусь о нем! – Зильта любовно промокнула сыну подбородок, а затем шею, где обнаружились не только остатки молока, но и упавшие за воротник кусочки рыбы и хлебные крошки.

– Мальчик должен научиться вести себя за столом! – заметил Франц, не отрываясь от газеты.

– Он делает успехи! – вступилась Зильта за младшего сына и, когда Франц бросил на нее скептический взгляд, улыбнулась. – Все в порядке, костюм, в конце концов, можно постирать.

– Все в порядке лишь до тех пор, пока никто его не видит таким! – парировал Франц, и Зильта нетерпеливо вздохнула.

Внезапно в коридоре послышались шаги, и все удивленно переглянулись. Через несколько секунд в комнату ворвался дядя Роберт. Он казался расстроенным, а в руках у него была газета, которую он швырнул на стол, не снисходя до приветствий. У Лили мгновенно засосало под ложечкой.

– Полагаю, вам уже все известно? – спросил он своим зычным голосом, подбоченившись.

Лили нравился дядя Роберт, шумный бородач, который любил с ней шутить. Но когда он злился, высокий рост и громкий голос делали его угрожающим. А сегодня он, казалось, был совершенно вне себя.

Отец, нахмурившись, развернул газету.

– О чем ты говоришь? – спросил он брата, взглянув на первую полосу.

– Третья страница. Городские сплетни! – Дядя рухнул на стул, переводя дыхание. Лиза тотчас бросилась к нему и поставила для него приборы, но он только отмахнулся.

– Я не голоден. Только кофе, пожалуйста! – скомандовал он, и служанка, удивленно округлив глаза, налила ему чашку. Было ясно, что ей тоже не терпелось узнать причину этого неожиданного визита.

Франц поднялся со своего места и теперь стоял позади отца, скрестив руки на груди, и тоже читал. Из-за газеты Лили не видела выражения лица Альфреда, но зато она видела, как по мере чтения все больше застывает лицо брата.

Франц поднял голову и на мгновение бросил на нее такой сердитый взгляд, что она, не выдержав, опустила глаза. Через несколько секунд отец сложил газету. Его губы подрагивали.

– Что ж… Опасения Франца подтвердились, – сказал он, избегая взгляда Лили.

– Что такое, дорогой? – встревоженно спросила Зильта.

– Мы в прессе. И статья… ну, скажем так… не самая доброжелательная.

– Кампания по шельмованию, вот что это такое! – прогремел Роберт, и немного кофе пролилось на белую скатерть. – Репортер вам знаком?

Франц и Альфред одновременно покачали головами.

– Фридрих Рихтер. Впервые слышу. Его не приглашали на крещение.

– Мы не можем этого так оставить. Нам нужно сейчас же выработать план для дальнейших действий! – Роберт встал и одним глотком опустошил свою чашку.

– Верно! – Отец тоже встал. – Мы будем в кабинете. Пусть нам принесут кофе.

Все трое, не промолвив больше ни слова, вышли из комнаты, и только Альфред немного замешкался.

– Матери не сообщать ни при каких обстоятельствах! – предупредил он. – Если она увидит статью, да поможет нам Бог!

С этими словами он закрыл за собой дверь. За все это время он даже не взглянул на дочь. Никто не сказал этого вслух, но Лили и так было ясно: в статье говорилось о ней.

Глава 5

Ожидая, когда ему нальют пиво, Франц стоял у барной стойки в клубе «Единство», когда на плечо ему легла чья-то рука. В зеркальном отражении он увидел желтую львиную гриву, и у него засосало под ложечкой.

– Людвиг! – Он заставил себя улыбнуться.

– Франц, дорогой мой! У тебя есть минутка?

– Разумеется, – кивнул он. – Пройдем в игровую?

Они взяли свои напитки и удалились в комнату, обшитую панелями, где несколько господ в черных костюмах, окутанные клубами табачного дыма, играли в карты. Минуя игроков, Олькерт направился к столику в углу, и Франц, нервничая, последовал за ним.

Он молился, чтобы речь не зашла о помолвке. До сих пор Олькерт в согласии с традицией вел все переговоры через отца. А теперь Францу придется сказать ему в лицо, что он не хочет жениться на Розвите, и он предчувствовал, что это будет непросто. Вдобавок его бесило, что Олькерт пытался давить на него только потому, что их совместные планы не удавалось воплотить в жизнь в ближайшее время.

– Ну что, есть подвижки? – спросил Олькерт, улыбаясь, и сделал глоток бренди.

Франц вздохнул.

– Отец по-прежнему упрямится. Но, думаю, я его уговорю. Ему нелегко изменять своим привычкам. Я с самого начала предупреждал, что не стоит ожидать от него быстрого согласия.

Олькерт недоверчиво кивнул и мгновение рассматривал янтарную жидкость на дне своего бокала.

– Конечно, конечно, – спокойно ответил он. – Но время у нас на исходе, тебе не кажется?

Франц покрылся легкой испариной.

– Я бы так не сказал. Нам не нужен Роттердам. Решающее значение для нашего… предприятия имеет только линия Калькутты. – Он прочистил горло и опасливо огляделся. – Товар можно импортировать из Китая в Индию по суше – это всегда проще, чем по морю. Потребуется по меньшей мере полтора года, прежде чем мы сможем запустить нужную линию, и ты это знаешь. Мало ли что поменяется к тому времени.

– Да, но хорошие корабли тоже не строятся в один день.

– Корабли будут, а на какой именно верфи их строить – для нашего дела безразлично.

– Не совсем. Строя корабли у меня, мы могли бы конструировать их таким образом, чтобы в случае разного рода досмотров часть груза нельзя было сразу обнаружить. В результате наш товарооборот, – теперь и Олькерт огляделся по сторонам, – тут же увеличился бы более чем в десять раз!

– Товар с наших пароходов будет разгружаться у тебя, это уже точно, – заверил Франц. – Пока большего и не нужно. С судов – прямиком в твои хранилища, а дальше в дело вступят наши люди. Остальное уточним позже. Год-другой не имеет значения.

– Кто может мне это гарантировать? Если ты не в состоянии повлиять на своего отца сейчас, кто поручится, что вы не найдете других партнеров в последнюю секунду? Возможно, мне все-таки стоит поискать другую судоходную компанию.

– Я обо всем позабочусь!

Олькерт подался вперед:

– Франц, это дело обещает больше возможностей, чем ты можешь себе представить. Речь идет – в прямом смысле! – о мировом господстве. Расширение имеет для меня огромное значение. Надеюсь, я достаточно ясно выразился?

Франц кивнул и слегка ослабил узел галстука:

– Я думаю, скоро он даст свое согласие.

Олькерт задумчиво смотрел на молодого человека.

– Ты же сам понимаешь, что для меня все это… малоубедительно. Я рискую, и соединение наших семей было бы своего рода гарантией. – Он улыбнулся, но в этой улыбке не было ни тепла, ни участия.

Франц стиснул руки так, что ногти впились в ладони. Он знал, что разговор примет именно такой оборот – догадался, едва почувствовал руку на своем плече.

– Я очень польщен и ни в коем случае не хочу обидеть твою прекрасную дочь. Но, к сожалению, я должен тебя разочаровать: мое сердце принадлежит другой.

Олькерт громко рассмеялся.

– Твое сердце? Дорогой мой, о сердце здесь речи не идет. Поверь мне на слово: если бы все мы руководствовались сердечными порывами, то большинства известных тебе гамбургских семей попросту не было бы.

Франц кивнул.

– Для меня это большая честь…

– Еще бы, – холодно перебил его Олькерт.

Франц снова кивнул. Ему было все сложнее сохранять непринужденный тон.

– Да, в общем… Такой брак пошел бы на пользу и нашей семье, и компании. Но все же в настоящее время я просто не в состоянии… – Он запнулся, не зная, что сказать дальше, и Олькерт покачал головой.

– Ну что же, возможно, и в самом деле не стоит торопиться. Вы с Розвитой еще даже толком не знакомы. Я уверен, что если ты еще раз как следует все взвесишь, ты и сам поймешь, что этот брак – лучшее, что может случиться с семьей Карстен.

Это прозвучало почти как угроза.

Франц вздохнул.

– Конечно, я понимаю! – промямлил он. – Но на брак непросто решиться.

Олькерт поднялся.

– Мы еще поговорим, Франц. Ты скоро поймешь, что ничего сложного в этом нет. Нужно только захотеть.

* * *

Людвиг Олькерт вышел из клуба и посмотрел на небо. Закончится когда-нибудь эта жара? У мужчин его сословия в то время не было подходящего костюма для такой погоды, и он каждый день страшно потел в своих щегольских нарядах.

Кучер Олькерта курил неподалеку в компании здешних работников. Увидев хозяина, он вскочил на козлы и погнал лошадей к подъезду. Олькерт ждал у лестницы, пока карета не подъехала и слуга не открыл ему дверь.

Когда они отъезжали, он посмотрел на здание клуба и увидел Франца, стоявшего у окна. Лицо юноши было белым как мел. Олькерт помахал ему на прощание, и Франц сделал то же самое. Даже с такого расстояния было видно, чего ему стоило выдавить из себя вежливую улыбку.

Олькерт откинулся на спинку сиденья и удовлетворенно улыбнулся. Пожалуй, он сегодня немного перегнул палку. Но юнцу нужно было показать, что он больше не примет отговорок. Если они собрались стать партнерами, Франц должен или полностью включиться в общее дело, или не участвовать вовсе. Олькерт не мог дождаться, когда старый Карстен передаст управление делами сыну. Мальчишку во что бы то ни стало надо женить на Розвите. Мало того, что дочь в него без памяти влюблена, этот союз был бы более чем полезен ему самому. Конечно, у него были акции конкурентов Карстена – уже хорошо. Но это была лишь подстраховка. Олькерт собирался вкладывать деньги в судоходную компанию Карстенов. По мере роста влияния Франца на семейное предприятие они будут строить на верфи Олькерта все больше и больше кораблей, укреплять связи с Азией и распространять торговлю на всю Европу. Управлять отцом через сына было бы неплохо, но этого явно недостаточно. Нужно найти способ подчинить себе Франца. Олькерт не думал, что мальчишка воспротивится браку, он был застигнут врасплох его объяснениями, даже разгневан. У этого отказа должна быть какая-то причина, и это вряд ли другая женщина – в историю Франца он не поверил на на миг. Никто не знал, что это могла быть за женщина, Франц не говорил о ней прежде, не хвастался, как это делали другие мужчины в клубе. Нет, Олькерта не покидало подозрение, что там кроется что-то иное. Конечно, он мог бы просто отказаться от своего обещания вложить капитал… Но его уход делу не поможет, напротив – это послужит расколу, а это было последнее, чего он хотел. Действовать нужно было с большой осторожностью.

И он уже начал.

При создании новой калькуттской линии, о которой они только что говорили с Францем, старый Карстен полагался прежде всего на Герхарда Вебера и Йенса Боргера, своих самых крупных вкладчиков. Он собирался учредить акционерное общество, чтобы запустить линию, а для этого нужны были люди и их миллионы – в том числе Олькерт, который тоже хотел в этом участвовать, пусть и в меньшей степени. Если один или даже оба главных инвестора отступят… Да, это поставит семью Карстенов в ужасное, ужасное положение.

Олькерт задумчиво подергал бородку.

И тогда он придет к ним с предложением восполнить недостающие миллионы. Если Карстены в ответ согласятся строить корабли для новой линии на его верфи. Более чем справедливо, не так ли? Тогда Францу даже не придется уговаривать отца, и проблема решится сама собой. Олькерт улыбнулся. Это было отличное начало.

Он всегда знал, что нужно только набраться терпения, и в конце концов он этого добьется. Однажды дело всей жизни старого Карстена будет принадлежать ему.

* * *

Лили нервно топталась на условленном месте, едва не искрясь от напряжения, и из-под оборок своего зонта от солнца следила за стрелками больших часов над входом в вокзал, будто от них зависела ее жизнь. Уже десять минут седьмого. Где же носит этого Болтона? Она огляделась по сторонам. С каждой минутой ее сердце билось все быстрее. Виноват был не только сомнительный район, и даже не деньги в расшитой бисером сумочке, которую она прижимала к себе. Если бы! Нет, все дело было в этом мужчине, который все время сбивал ее с толку. Он был совсем не таким, как другие мужчины, которых она знала. Во многом это объяснялось тем, что ее отец всегда строго следил, чтобы она общалась только с господами из высшего общества. Он никогда не брал ее с собой на работу, и даже в гавани она до этого бывала только на спуске на воду кораблей и по другим особым случаям – и всегда под защитой взрослых. Она не могла припомнить, чтобы ей вообще когда-либо доводилось перекинуться парой слов с кем-то из рабочих.

Всю неделю она с нетерпением ждала встречи и целую вечность не могла решить, что надеть, пока, наконец, не остановилась на одном из самых скромных своих нарядов – прогулочном платье из узорчатого шелка кремового цвета. Фасон, однако, был довольно изысканным: форму держали конский волос и спиральные пружины турнюра, нижняя юбка заканчивалась тремя воланами, верхняя сзади была сильно присборена, но на платье не было ни кружева, ни украшений, кроме золотых пуговиц. Не хватало еще, чтобы Болтон подумал, что она ради него разрядилась в пух и прах!

«Он неотесанный, невоспитанный идиот, не имеющий представления о приличиях!» – в сотый раз сказала она себе, решительно не понимая, почему так странно на него реагирует.

И в то же время все происходящее казалось ей невероятно захватывающим. Тайная встреча! Ее повседневная жизнь состояла из курсов, уроков игры на фортепиано, рукоделия и бесконечных часов за письменным столом. Так что проделка с велосипедом на прошлой неделе была самой увлекательной и бунтарской в ее жизни. Сегодня она во второй раз делала то, чего от нее никто не ожидал, и от этого у нее закружилась голова. О том, что будет, если об этом узнает ее отец, она даже думать не хотела.

– Эй!

Она обернулась. Болтон стоял сзади и разглядывал ее. Как это он подобрался к ней так близко, а она даже и не заметила?

– Ох. Вы напугали меня! – Ее пульс участился. Он кивнул, как будто она не сообщила ему ничего нового.

– Вас непросто было найти. – Он указал на ее зонт.

– Я не хотела, чтобы меня кто-то узнал! – пояснила она, потому что для такого зонта и в самом деле было поздновато.

– Так что же, принесли деньги? – спросил он, и она почувствовал, как в ней нарастает раздражение. Как невежливо – без всяких околичностей переходить прямо к делу! А вообще-то он даже ее не поприветствовал. Глазами он нервно рыскал по сторонам, казалось, даже не замечая ее.

– Нет, я просто так каждый день слоняюсь по вокзалу, смотрю на прохожих! – Лили состроила гримаску. – Конечно, я принесла деньги, что я, по-вашему, делаю здесь, воздухом дышу?

Он удивленно моргнул, а затем громко расхохотался.

– Только не кусайтесь. Я просто спросил.

– Как правило, люди начинают беседу с приветствия, – возразила она сухо.

Он улыбнулся.

– Разумеется. Каюсь, сударыня. Как ваше драгоценное самочувствие?

– Плохо! – сказала она, задыхаясь от возмущения, и он снова засмеялся. Она злилась все сильнее. О чем она только думала, когда с таким воодушевлением ждала эту встречу? Она завозилась со своей сумочкой, вытаскивая деньги.

– Вы с ума сошли, не здесь! – прошипел он, и Лили вздрогнула.

– А где же еще? – удивленно спросила она. Он оглянулся по сторонам, потянул ее в темный угол между двумя колоннами и встал перед ней так, чтобы спиной прикрыть их от любопытных взглядов.

– Быстрее, если нас кто-то увидит, подумают, что я на вас напал, – проворчал он.

– Я примерно так себя и чувствую! – раздраженно ответила Лили. Она сказала это в шутку, но ей вдруг стало ясно, что она ничего не знала о человеке, с которым втайне ото всех стояла сейчас в темном вокзальном углу.

И никто не знал, где она.

– Позвольте напомнить, что это была ваша идея, – сказал Болтон, и в его глазах блеснула насмешка. Он будто догадался, о чем она только что подумала.

Сколько у него веснушек, подумала Лили, и во рту у нее внезапно пересохло. И почему он такой симпатичный? Это совершенно сбивало ее с толку. Внезапно на нее обрушился неприятный запах. От Болтона ужасно пахло потом! Она сморщила нос и немного отодвинулась от него.

Он увидел, как ее взгляд переместился к пятнам у него под мышками, и рассмеялся.

– Что, не для вашего чувствительного носика? – сказал он. – Запах гавани. Так бывает, когда работаешь!

– Правда? – Лили решила, что не позволит себя смутить. – Мой отец тоже работает, и от него еще ни разу так не пахло. Так что дело в вас.

Он вытаращил глаза, а потом, как бы не веря услышанному, покачал головой.

– Или в том, что ваш отец работает головой, а не руками! И к тому же не в гавани. Это он переложил на других. – Он стоял, упираясь руками в стену за ее спиной, и тем самым оказываясь к ней еще ближе, чем прежде. Она отвернула лицо в сторону. До чего же едкий запах! Он снова улыбнулся. – Стало быть, деньги при вас?

Она кивнула и снова принялась рыться в своей сумочке.

– Это все, что мне удалось раздобыть. Я пыталась поговорить с отцом, но поскольку многое пришлось утаить, было сложно подобрать аргументы, – торопливо объяснила она. – Отец сказал, что герру Гердеру следовало смотреть по сторонам и лучше взвешивать последствия своих поступков. Папа оплатит лечение, а дальнейшая судьба пострадавшего – не его дело, так он считает.

Болтон кивнул без всякого выражения.

– И почему меня это не удивляет? – пробормотал он.

Лили почувствовала, что должна заступиться за отца.

– Он просто не знает об ампутации, со всем этим разбирался брат.

– Он мог бы спросить, – холодно возразил Болтон.

Лили покачала головой. Объяснить все это было трудно, отец крайне неохотно с ней разговаривал. Он и раньше не считал нужным обсуждать с ней финансовые вопросы, и в этот раз быстро положил конец дискуссии.

– Твой брат заверил меня, что обо всем позаботится, и мы должны ему доверять! – сказал он. – Я точно не стану его контролировать. – Когда она хотела возразить, он гневно поднял руку. – Лили, тебе не кажется, что ты доставила нам достаточно хлопот? Человеку заплатили за услугу, которую он тебе оказал, мы взяли на себя расходы по его лечению. Вряд ли можно требовать большее. Я понимаю, что тебя мучает совесть, но я не стану покупать тебе индульгенцию. Напротив, я даже рад, что у тебя есть повод подумать о своем поведении. Тебе вообще не следовало надевать эту шляпу!

«Но я не могла знать…» – хотела возразить она, но он покачал головой.

«Если это тебя тревожит, поговори со своим братом», – сказал он. Но разговаривать с Францем было все равно, что биться головой о стену.

«Я обо всем позаботился, а большего тебе знать и не нужно», – объявил брат, возмущенно глядя на нее. После той статьи в газете он почти не разговаривал с ней. – Его будут лечить лучшие хирурги Гамбурга, чего еще желать?»

Лили подумала, что есть много такого, что можно было бы себе пожелать, но по лицу Франца поняла, что дальнейшая беседа бессмысленна. И она не могла признаться, что разговаривала с Болтоном, иначе навлекла бы на него неприятности.

Лили вручила Болтону деньги.

– Здесь немного, но это должно помочь, пока он не встанет на ноги. – Она запнулась и почувствовала себя совсем неуютно, едва осознала, что только что сказала. – То есть… я хотела сказать…

Болтон только отмахнулся.

– Откуда вы их взяли?

– Ах, я… – Он ни в коем случае не должен был узнать, откуда у нее эти деньги. Она самым постыдным образом обманула бабушку, сказав, что на курсе собирают деньги для ветеранов франко-прусской войны. Китти Карстен всегда была открыта для патриотических начинаний, и она снабдила внучку весьма приличной суммой. – Это мое дело.

Он снова кивнул и, предусмотрительно оглянувшись по сторонам, сунул деньги в карман рубашки.

– Надеюсь, вы не наделали глупостей и не втянули меня ни во что, – пробормотал он.

Лили сжала губы.

– Если вы считаете меня настолько бестолковой, можете не брать деньги!

Он фыркнул.

– Не дождетесь. – Он внезапно запнулся. – А как же вы вырвались из-под домашнего ареста? Сбежали?

Его вопрос стал для Лили последней каплей.

– Я думаю, мы закончили, герр Болтон. Вы не позволите мне пройти? – спросила она.

Он замешкался, но все же отодвинулся и, зацепив большими пальцами подтяжки, насмешливо поинтересовался:

– Больная тема?

Она еще больше посуровела.

– Всего доброго, герр Болтон. Я буду наводить справки о состоянии Пауля Гердера. Надеюсь, что деньги хоть немного помогут. Я уверена, что скоро у него все наладится.

Она повернулась и хотела уйти.

Последние слова Лили сказала из чистой вежливости, но Болтон воспринял их всерьез:

– Ничего уже не наладится. Но вы слишком избалованы, вам этого не понять.

– Что, простите?

Лили обернулась. В этот момент ей больше всего хотелось дать ему пощечину. Что он там себе воображает? Да, они богаты. Но в Гамбурге были семьи гораздо богаче. Существует объективная разница в положении людей, возлагать на ее семью ответственность за это – более чем несправедливо. Посмотрел бы он хотя бы на девочек, с которыми она училась в школе. Софии Ротенбаум прошлым летом подарили кобылу и собственный выезд, а потом еще тиару на день рождения. Настоящая тиара! Тогда как у Лили было всего два ожерелья и пара серег, доставшихся ей по наследству. О собственной лошади она могла только мечтать.

– Вы и понятия не имеете, о чем говорите! – выпалила она.

Он помедлил с ответом, глядя на нее прищуренными глазами, которые казались такими темными под козырьком его картуза, что Лили не могла разглядеть радужки.

– Нет, это вы понятия не имеете, – наконец тихо сказал он, и Лили вдруг почувствовала, как по всему телу пошли мурашки. Болтон откашлялся и приблизился к ней на шаг.

– У вас найдется немного времени? – спросил он.

Она удивленно наморщила лоб.

– Для чего?

– Так найдется или нет?

Лили задумалась на мгновение. Вообще говоря, у нее еще было время – урок фортепиано, где ей полагалось находиться сейчас, должен был закончиться только через час.

– Ну, я думаю, что могу немного задержаться. Но потом мне необходимо вернуться на Ратхаусштрассе! – нерешительно сказала она.

– Мы успеем. Пойдемте! – Он схватил Лили за руку и потащил за собой.

– Эй! – Она стала упираться. – Куда вы меня ведете?

Он остановился и посмотрел ей в глаза.

– Я покажу вам то, о чем вы не имеете понятия.

* * *

Чуть грубее, чем следовало, Йо схватил девушку за руку и потянул за собой. Она высвободилась и маленькими торопливыми шагами пошла рядом, широко раскрыв глаза.

– Если вы собираетесь похитить меня, мой отец не успокоится, пока вас не повесят, – вдруг объявила она. Он весело фыркнул и остановился так неожиданно, что она врезалась ему в плечо.

– Осторожнее!

– Извините. Послушайте, вам не обязательно идти со мной. Вы в любое время можете уйти. – Он поднял руки, чтобы показать ей, что точно не станет ее удерживать.

– Как будто я этого не знаю! – буркнула она и, покраснев от смущения, поправила локон.

Йо ухмыльнулся. Да, милашкой ее не назовешь.

– Хорошо, вы идете со мной по собственной воле, так? И никто никого не похищает?

Мгновение она смотрела на него горящими глазами. Тонкие морщинки над ее переносицей собрались в сердитый кружочек.

– Пойдете вы, наконец? У меня не так много времени! – резко сказала она.

– Хорошо, – Йо насмешливо кивнул. – Значит, этот вопрос мы разъяснили.

– А куда именно мы идем, позвольте спросить? – Ее голос все еще был полон сомнения, но уже без былой резкости. Вопрос прозвучал почти испуганно.

– Мы идем к Паулю. Я же вам не мальчишка-посыльный, вы и сами можете отдать ему деньги.

– Но я же его совсем не знаю! – испуганно воскликнула она.

– Вот как раз и узнаете, – ответил Йо так, как будто ее слова не произвели на него никакого впечатления.

Остаток пути они прошагали в молчании. Он и сам не знал, что делает. Что на него нашло? Он притащил девчонку из Бельвю в трущобы, чтобы показать, как люди живут там, будто они какиеото звери из зоопарка? Но по какой-то причине ему было важно, чтобы она поняла. Она была умна и не лишена сочувствия – он хотел, чтобы она увидела своими глазами, как обстояли дела у тех, благодаря которым становилась возможной прекрасная жизнь в доме на берегу Альстера. Он шел, не сбавляя скорости, даже когда видел, что ей трудно за ним поспевать.

* * *

Квартира Пауля находилась поблизости. Йо для того и выбрал вокзал местом встречи, чтобы сразу после этого отправиться к другу. Карманы, полные денег – всегда искушение, и он хотел избавиться от него как можно скорее. Конечно, он не собирался тащить с собой эту напыщенную барышню в шелковом платье. Он мельком взглянул на нее. То, что было на ней надето, вероятно, стоило больше, чем он зарабатывал за год. Еще один странный день, подумал он и пришел к выводу, что такие дни отчего-то всегда были связаны с Карстенами.

Всего через несколько минут ходьбы город заметно изменился. Улицы стали теснее, дорожки уже не были вымощены, дома будто нависали над прохожими, чтобы заслонить солнце. Это был далеко не самый худший район города, но по беглым взглядам, которые Йо искоса бросал на Лили, он видел, что она все равно была потрясена. Он оказался прав в своем предположении: она понятия не имела, какие жуткие миры таил в себе ее прекрасный Гамбург. Чем глубже они заходили в лабиринт переулков, тем ближе она жалась к нему. Неровные булыжники заставляли ее спотыкаться на каждом шагу, к лицу она украдкой прижала надушенный платочек. Йо не мог обижаться на нее за это: даже с его притупленным обонянием было непросто терпеть испарения, которые поднимались из гниющих каналов и прежде всего из сточных канав посреди улицы.

Теперь она оказалась к нему так близко, что их руки время от времени случайно соприкасались при ходьбе. Он снова улавливал ее запах – смесь мыла и чего-то цветочного. Он был чем-то похож на запах персиков, которые они часто выгружали в гавани и которые он пробовал раз в жизни. На вкус плод был кислым и незрелым – совсем не таким, как запах, порой исходивший от ящиков. Возможно, она пахла ландышем. Его мать говорила ему, что дамы любят пользоваться ландышевыми духами. Примерно таким он и представлял себе этот запах. Женщины, с которыми он спал, пахли не цветами, а потом и едой, и они определенно не пользовались духами. Раньше ему это не мешало – он не знал, что бывает иначе, но сейчас он был вынужден признать, что это была приятная перемена – то, как она… Внезапно он встрепенулся. Он только что подумал о том, какими духами пользовалась дама, идущая рядом с ним? Да что такое с ним происходит?

– На меня все смотрят!

– Что? – Он остановился, не расслышав ее слов.

Лили тоже остановилась и подняла на него испуганные глаза. Они стояли на оживленной площади у фонтана, окруженные покосившимися фахверковыми домами торговой улицы.

– Все смотрят на меня! – хрипло прошептала она.

Йо нахмурился и посмотрел вверх. За ней и вправду наблюдали – кто-то украдкой, кто-то с откровенным любопытством. Он должен был знать, что так и будет. Барышни вроде нее обычно сюда не заходили. Разве что забредала порой какая-нибудь несчастная в поисках подпольной повитухи – да и та лишь под покровом ночи, в собственной карете и под надежной охраной слуг. Еще ни одна из них не разгуливала вот так по Шпрингельвите средь бела дня в своем вышитом платье. Он посмотрел вниз и заметил грязь на ее расшитых бисером туфлях.

– Думаю, мне не следовало приходить сюда. – Она сделала еще шаг ближе к нему. Лили испуганно смотрела по сторонам и в то же время как будто пыталась спрятаться от взглядов людей.

– Не волнуйтесь. Пока вы со мной, с вами здесь ничего не случится, – самоуверенно заявил он. Конечно, Йо выдавал желаемое за действительное, но ей не нужно было этого знать. Он подавил желание обнять девушку за плечи, чтобы защитить ее. Поняв, что его слова ее не успокоили, он кивнул в сторону мясной лавки на углу.

– Я здесь вырос. Я всех здесь знаю. Видите вон того толстяка, который поглядывает в окно, притворяясь, что сортирует колбаски? – тихо спросил он.

Она неуверенно кивнула.

– Это мой приятель, Хауке. – Йо поднял руку, и мужчина, все еще с крайне деловым видом, мгновенно кивнул в ответ.

Она непонимающе нахмурилась.

– А вот там слева, у фонтана, – сказал Йо, даже не глядя туда, и ее голова повернулась в другую сторону, – сидит Август. Я знаю его полжизни.

Плотный чернокожий мужчина, примостившись в тени, ел пончики из свернутой в кулек газеты, отгоняя мух, которые жужжали вокруг. Лили зачарованно смотрела на него – наверное, ей нечасто доводилось видеть таких людей. Перехватив взгляд спутницы Йо, Август усмехнулся почти беззубой улыбкой и подмигнул ей.

Она вздрогнула.

– Он безобиден. Для тех, кто его знает, – уточнил Йо, и зрачки девушки расширились от ужаса. Он усмехнулся и объявил: – Я знаю здешних. Конечно, не всех и, разумеется, среди них есть плохие люди. Вам ни в коем случае не следует приходить сюда одной, слышите? Но сейчас вы со мной. Поверьте мне, в одиночку вы просто не зашли бы так далеко в трущобы, еще на подходе нищие повисли бы на ваших юбках… если бы на вас все еще были юбки. – Сказав это, он немедленно ощутил приступ стыда, потому что увидел, как она побледнела. – Но стоит кому-то напасть на нас, нам сразу же помогут. Кроме того… – он усмехнулся и объявил:

– Я могу постоять за себя.

Казалось, Лили не впечатлили его слова.

– Если вы знаете здесь всех… Почему они не подходят поздороваться? – спросила она.

– Ну так… – Йо смущенно почесал голову под картузом. – Здесь знают, что я не стал бы просто так разгуливать по улицам с женщиной вроде вас. Они исходят из предположения, что мы здесь по делу. Или… – Он замялся.

– Или что? – спросила она удивленно.

– Ну, кто-то может решить, что ваш наряд – для маскировки и что я плачу вам… за определенные услуги. – Он рассмеялся, увидев ее возмущенное лицо. – Успокойтесь, так нас, по крайней мере, оставят в покое.

Она открыла было рот, чтобы возразить, но тут кто-то потянул ее за платье, и она испуганно обернулась. Это был маленький мальчик, грязный и тощий, как скелет. По его желтоватым белкам глаз и хриплому дыханию Йо понял, что малыш болен. Было грустно видеть эти редеющие волосы и впалые виски – должно быть, ребенку не было и десяти, а выглядел он как старик. Скоро он, вероятно, заползет под лестницу в одном из вонючих дворов и больше никогда не проснется. У людей здесь были настолько похожие судьбы, что они сливались в некий безымянный ужас. Даже самым бедным всегда было куда падать, и малыш оказался в самом низу, а может, он был там всегда.

Мальчик умоляюще протянул ладонь. Лили попятилась, когда он подошел ближе, и наткнулась на Йо. Тот машинально придержал ее за запястье и мог почувствовать, как участился ее пульс.

– Чего он хочет? – прошептала она.

Мальчик говорил на местном диалекте, и его хриплый голос создавал дополнительные трудности для понимания.

– Это уличный оборвыш, он просит денег. Уходи, у нас для тебя ничего нет! – сказал Йо на том же жаргоне – не то чтобы недружелюбно, но твердо. Он видел себя в каждом из здешних мальчишек и, если ему было чем поделиться, всегда помогал им.

Но это случалось нечасто.

Каждый боролся здесь за себя. У Йо были братья и сестры, которым тоже надо было есть.

– Мне, к сожалению, нечего тебе дать! – сказала Лили. Она высвободила руку и сделала шаг навстречу мальчику. Йо с удивлением заметил, что она, преодолев свой страх, улыбалась малышу. Мальчик нахмурился и покосился на Йо. Лили, которая до этого наклонилась над мальчиком, снова выпрямилась.

– Слушайте, мы можем что-то ему дать? – спросила она.

– Стоит один раз дать кому-то одному и к вам придут они все. Смотрите, вон там уже поджидают следующие! – Йо указал на угол, где рядом с тележкой, полной рыбы, притаились двое мальчишек постарше, глядя на них во все глаза. – Не стоит, за нами полрайона будет таскаться.

– Вдобавок мне нечего ему дать, – грустно сказала Лили. – Но малыш выглядит таким больным и истощенным! – Казалось, мгновение она размышляла, над ее переносицей вновь появился маленький кружочек, когда она задумчиво нахмурилась. – Может, скажем ему, чтобы он незаметно шел за нами, пока мы не ускользнем от толпы? – внезапно спросила она.

Йо удивленно посмотрел на нее.

– Это еще зачем?

– Есть идея!

– Не уверен, что хорошая, – возразил он. Затем снова посмотрел на мальчика. От его хриплого дыхания становилось не по себе – оно напомнило Йо о том, чего он не хотел вспоминать. На секунду ему показалось, что он снова чувствует пальчики Лени на своем запястье. Наконец он пожал плечами. Что бы Лили ни имела в виду, если она знает, как раздобыть малышу хорошей еды перед смертью, пусть хотя бы попробует. Понизив голос до шепота, Йо кратко объяснил мальчику, что он должен делать.

– Отделайся от них! – предупредил он, кивком указав на старших мальчишек. Малыш повернулся и ушел, не сказав ни слова. Но Йо знал, что он скоро их нагонит. И действительно, не прошло и пяти минут, как он внезапно вынырнул из темного переулка.

Увидев мальчика, Лили подошла к нему.

– Вот ты где! Я сейчас, – Йо с изумлением смотрел, как она сняла свои маленькие жемчужные сережки и протянула их ребенку.

– Вы никак рехнулись? – прошипел он и, оказавшись рядом, схватил ее за руку. – Они слишком дорогие!

– Не трогайте! – возмутилась она, но Йо не отступил:

– Вы в своем уме? Они стоят таких денег, которых этот ребенок в жизни своей не видел.

Она воспользовалась другой рукой, чтобы высвободиться, и случайно поцарапала его.

– Черт! – Он выругался, и она вывернулась из захвата.

– Они мои, и я могу с ними делать все, что захочу! – заявила она в свое оправдание.

– Можете, разумеется! – рявкнул Йо, избегая смотреть на свою расцарапанную руку. – Но зачем терять столь ценную вещь впустую?

– Я не считаю, что это впустую.

Мальчик стоял перед ними, широко раскрыв глаза, и наблюдал за их ссорой.

– Послушайте! – сказал Йо, немного смягчившись, и снова схватил ее за руку. – Лили, мальчик смертельно болен. С тем же успехом вы можете выбросить серьги в сточную канаву!

Она не отвечала, только молча смотрела на него, и через несколько мгновений, когда от взгляда этих голубых глаз у него действительно побежали мурашки по спине, Йо ослабил хватку и наконец выпустил ее руку из своей. Она поправила волосы и, наградив его сердитым взглядом, подошла к мальчику и отдала ему серьги. Малыш какое-то время недоверчиво смотрел на свою грязную руку, в которой жемчуг сверкал, как снег поверх золы, затем поднял глаза на Лили. Наконец он отвернулся и побежал прочь на кривых ногах, прокричав им что-то напоследок.

– Что он сказал? – Лили с любопытством посмотрела на спутника.

– Сказал, что вы не в своем уме, – проворчал Йо, угрюмо глядя на четыре кровавые царапины, которые она оставила у него на предплечье. – Как вам это удалось, в перчатках-то?

– Ох! – Лили выглядела разочарованной. – Я думала, он сильнее обрадуется.

Йо фыркнул. Ее наивность просто поражала.

– А чего вы ожидали? Что он падет перед вами на колени? Эти дети наполовину животные.

– Ничего я не ожидала, – парировала она, а затем отвернулась и гневно двинулась прочь.

– В другую сторону! – крикнул ей вслед Йо, и она остановилась на мгновение, гневно сжимая кулаки, а затем развернулась и пошла в другую сторону. Он молча последовал за ней.

Какое-то время они шли бок о бок в молчании. Наконец он не выдержал.

– Это было глупо! – выпалил он. – По-настоящему глупо!

– Почему же? – резко спросила она.

– Потому что это было слишком щедро. Он не уйдет далеко с этим вашим подарком – как только он попробует на что-нибудь его обменять, у него отберут деньги. Или даже сами сережки, тут как повезет. Здесь за копейки перегрызают друг другу глотку. Каждый день. Эти серьги подвергают малыша большой опасности.

Она побледнела при этих словах.

– Я не знала.

– Конечно нет. Поэтому я и хотел вам помешать! Но вам вечно нужно настаивать на своем любой ценой.

– Вы совсем меня не знаете!

– Я знаю вас достаточно, чтобы прийти к выводу, что вы не умеете слушать людей, которые знают больше вашего. Мы не в Бельвю и не на Эльбшоссе, здесь царят другие законы, и если вам они не знакомы, то лучше прислушиваться к советам тех, кто их знает. Семье Пауля могли бы пригодиться эти деньги, вы не думали об этом?

– Я… нет, я не… – растерянно залепетала она, заливаясь румянцем.

– Не имеет значения, Паулю уже не помочь, как и мальчику, который вот-вот умрет или от воды в легких, или от глистов, пожирающих его внутренности, – перебил ее Йо. – Может, благодаря вашему легкомыслию он неплохо проживет пару недель, а может, уже сегодня вечером будет лежать в канаве с перерезанной глоткой – кто знает.

Он остановился и сердито постучал кулаком по обшарпанной двери.

– Мы пришли!

* * *

Переступив порог дома, Лили в изумлении замерла. Повеяло разложением, и вдобавок к этому ей навстречу всколыхнулись влажные слои пара. Воздух, казалось, одновременно кипел и струился, словно она вошла в дымящуюся пещеру. Рябой мужчина, что открыл им дверь, молча попятился в темный коридор. Болтон не стал ее дожидаться и устремился вверх по лестнице, перемахивая через две ступеньки за раз и стуча своими тяжелыми ботинками. Боясь в темноте коридора упустить его из виду, Лили поспешила следом.

– Что с воздухом? – спросила она, с трудом переводя дыхание – грудь вздымалась и опускалась, распирая корсаж. – И откуда эта вонь?

– Внизу мясная лавка! – объяснил Йо. – Сейчас слишком жарко, мясо гниет. И кроме того… – Он указал на покосившуюся деревянную дверцу в глубине лестничной площадки: – Отхожее место.

У Лили вся кровь отхлынула от щек.

– Оно… сломано?

Болтон громко рассмеялся.

– Это бы еще ничего! Так пахнет в каждом доме – их опорожняют раз в неделю. Здесь относительно нормально, люди рады уже тому, что им не надо переходить через улицу, чтобы справить нужду. В некоторых домах одна уборная на всю округу.

Лили не ответила, только достала из сумочки носовой платок и прижала его к носу, надеясь, что Болтон не заметит.

– А откуда эти влажные пары?

Платье прилипало к телу, и краем глаза она заметила, как бешено вьются у лица выбившиеся из прически локоны.

– Прачечная во дворе. Послушайте, – он запнулся, – я не знаю, как семья отреагирует на вас…

Ее охватил страх. Болтон все это время вел себя уверенно, а теперь он, казалось, засомневался, стоило ли брать ее с собой. Что ее ждет? Не прогонят ли ее? Он, нахмурившись, посмотрел на ближайшую к ним дверь.

– Давайте я пойду вперед и по-быстрому с ними переговорю, а потом вернусь за вами, – сказал он. Не дожидаясь ответа, он подтолкнул девушку к стене, чтобы ее нельзя было увидеть из комнаты.

– Но… – Лили хотела возразить, но он приложил к губам палец, призывая ее к молчанию, и дважды постучал в дверь.

Внезапно Лили осталась в коридоре совсем одна. Она огляделась. «Что я здесь делаю, в самом деле?» – спросила она себя. День пошел совсем не по плану. Она тяжело дышала и чувствовала, как по бедрам и шее стекают струйки пота. «И как люди это выносят?» – думала она. Несмотря на то, что снаружи уже смеркалось, здесь было невероятно душно, и влажный воздух со двора, казалось, забивал все поры. Когда она попыталась подслушать, что происходит в квартире, на ее слух обрушились разом все звуки дома: голоса десятков семей смешивались с топотом и криками с заднего двора, с шумом улицы, детским смехом, криками и лаем собак. Кроме вони гниющего мяса, которая наверху уже не казалась столь ужасной, и отвратительными испарениями из уборной, она уловила запах еды. Картофель, капуста и… она принюхалась… определенно фасолевый суп. Было время ужина.

Через маленькое окошко она разглядела простыни и одежду, сохнущие на веревках, которые на разной высоте были натянуты между домами. Внизу было шумно. Краснолицые женщины в платках склонялись над кипящими чанами и палками ворочали в них ткани. Катки для белья со скрипом выполняли свою работу. Какое-то время она наблюдала за происходящим, завороженная странным миром, представшим перед ней. Невероятно, что отсюда до Бельвю можно было добраться всего за час.

– Эй!

Она обернулась и встретилась хмурый взгляд Болтона, который выглядывал наружу, держась одной рукой за косяк.

– Вы идете?

Лили неуверенно заглянула в комнату за его спиной.

– Что они вам сказали? – прошептала она.

– Немного. Даю совет – когда будете с ними разговаривать, не стоит прижимать платок к лицу.

– За кого вы меня принимаете? – рассердилась Лили, возмущенная до глубины души. – Уж точно не вам меня учить, как себя вести!

Она вскинула брови и, ни говоря больше ни слова, переступила порог квартиры. Здесь Лили пришлось сглотнуть. Несмотря на сырость, во рту у нее внезапно пересохло, от приступа паники перехватило дыхание. Она пригладила непослушные кудри, тайком вытерла пот со лба, спрятала платок в вырез платья и вошла вслед за Болтоном.

* * *

Запах с порога нахлынул на нее едкой, удушливой волной, и Лили машинально прикрыла рот рукой. По сердитому взгляду Болтона она поняла, что запах исходил от раны Пауля Гердера. Она замерла на мгновение, затем медленно опустила руку. Щеки пылали от стыда.

Она понимала, что квартира будет простой, даже бедной. Но темная комната с низким потолком, на пороге которой она стояла, превзошла ее худшие ожидания. Судя по всему, она служила одновременно гостиной и спальней. Вдоль стен стояли две железные кровати, остальную меблировку составляли комод и обеденный стол. Вещей почти не было. За ужасным смрадом от раны едва можно было различить кислый запах капусты и прогорклого жира. На одной из кроватей, устало прикрыв глаза, лежал бледный Пауль Гердер. На другой сидели мальчик и девочка, глядя на Лили во все глаза. Женщина, дежурившая у ложа больного, поднялась навстречу гостье.

– Закройте дверь, – сказала она, подходя к ним. Но тут из угла комнаты послышалось хныканье. Из открытого ящика комода торчала крошечная ручка. Женщина резко повернулась и вытащила ребенка из ящика, по всей видимости, служившего ему колыбелью. Она взяла ребенка на руки, успокаивающе похлопывая его по спине, а затем протянула маленькой девочке.

– Мари, Хайн, возьмите малыша и идите на улицу! – приказала она.

Лили сделала шаг навстречу женщине.

– Фрау Гердер, меня зовут Лили Карстен. Ваш муж пострадал при попытке помочь мне. Это был несчастный случай, но я чувствую свою ответственность. Я очень сожалею о том, что произошло! – неловко выпалила она.

Женщина выглядела изможденной и удрученной горем, вокруг глаз залегли глубокие тени.

– Я верю, что вы сожалеете. Но мужу это не поможет, – сказала она, и Лили содрогнулась. – Рана воспалилась, ему очень плохо. У него лихорадка, – объяснила она, повернувшись к Йо, снявшему картуз.

– Разве он не должен быть в больнице? – спросила Лили и тут же прикусила язык, потому что фрау Гердер немедленно повернулась к ней.

– Конечно, должен, но кто ему это оплатит? – прошипела она.

Лили пристыженно опустила глаза, кулаки ее гневно сжались. Франц даже о лечении не позаботился как следует. И что хуже всего – Лили даже не дозволялось упрекнуть его в этом.

Болтон подошел к женщине, чтобы ее успокоить.

– Мы пришли, чтобы помочь, Альма. – Он достал деньги из кармана и протянул их фрау Гердер.

– Здесь немного, – пролепетала Лили. – Но я подумаю, что можно сделать, чтобы собрать еще.

Этого не следовало говорить. Новых возможностей раздобыть денег у нее не предвиделось. Одна потеря дорогих сережек будет стоить ей больших неприятностей.

Побледнев, фрау Гердер взяла у Йо кошелек, а затем, сурово сжав губы, кивнула Лили. Девушка видела, что дружелюбие давалось жене Пауля с большим трудом. Женщина быстро спрятала деньги в карман фартука.

– Спасибо, – сказала она, не глядя Лили в глаза. – Вам лучше уйти. Он кричит, когда просыпается, вам не стоит этого слышать.

Лили кивнула.

– Конечно, как вам будет угодно, – тихо сказала она. Болтон, помрачнев, быстро шагнул к кровати и сжал руку Пауля Гердера. Затем гости направились к выходу, но когда они были у двери, фрау Гердер поспешила к ним.

– Это было грубо с моей стороны. Благодарю вас, что вы пришли, фрау Карстен. Немногие бы так поступили. Я знаю, что это был несчастный случай. Только… – Она не смогла закончить, ее глаза наполняли слезы отчаяния. Лили порывисто взяла руки женщину и сжала их. Они были холодными как лед.

– Я сделаю для вашего мужа все, что смогу, – пообещала она хрипло. Мгновение они молча смотрели друг на друга, затем фрау Гердер кивнула.

– Спасибо.

* * *

В полном молчании они спустились по лестнице. Выйдя на улицу, Лили споткнулась о камень, и Йо схватил ее за руку. Она высвободилась, и, к своему удивлению, он увидел, что она борется со слезами.

– Теперь вы довольны? – спросила она. – Мне стыдно до глубины души. Вы этого хотели добиться?

Мгновение Йо неуверенно смотрел на нее.

– Я не собирался вас стыдить. Я хотел, чтобы вы поняли, – наконец тихо проговорил он. – Здесь нет вашей вины, это был несчастный случай. И во всем остальном виноваты не вы.

Она кивнула и вытерла слезы, струившиеся по щекам.

– Я ничего не могу сделать, – выдавила она из себя, и он кивнул.

– Вы и не должны… Но все же не стоило обнадеживать их обещаниями понапрасну.

– Я не могла иначе!

– Да, я понимаю, – сказал он. И он действительно понимал.

– Мне лучше уйти. – Она отвернулась, пряча лицо. Видимо, она стыдилась слез.

Мгновение он с беспокойством смотрел на нее. О чем он только думал, когда привел ее сюда?

– Я вас провожу.

На обратном пути он то и дело искоса на нее поглядывал. Слезы не прекращались, но она казалась не столько грустной, сколько сердитой. Каждые несколько минут она вытирала лицо носовым платком, который успел набухнуть от влаги и испачкаться. Йо мучительно подбирал слова, которые могли бы ее утешить, и, к своему изумлению, понял, что сказать ему нечего. Он чувствовал себя виноватым из-за того, что она плакала, и сбитым с толку, потому что не знал, как ее успокоить.

Когда дома расступились и спутники увидели воды Альстера, Лили вдруг сказала:

– Дальше я знаю дорогу. Спасибо, что проводили! – Голос был холодный, отчужденный. Она злилась на него. И ее можно было понять.

– Я пойду с вами дальше, – настаивал он, но она лишь покачала головой.

– Мне нужно побыть одной. Собраться с мыслями. Прощайте, герр Болтон! – с этими словами она оставила его – подобрала юбки и пошла, почти побежала по улице и скрылась за первым же углом.

Сбитый с толку, Йо почесал голову под кепкой. Потом пожал плечами и повернул назад. Теперь, когда ему больше не нужно было думать о Лили, он свернул в подворотню, и темнота поглотила его. Большая часть гамбургских трущоб была подобна туннелям, настолько застроенными были коридоры и переходы между тысячами дощатых бараков. Йо часто пользовался этими длинными узкими проходами, чтобы срезать путь к удаленным улочкам и внутренним дворам. Но даже он не чувствовал себя здесь в безопасности. Коридоры, по которым часто можно было пройти, только пригнувшись, были слишком темными и грязными. Здесь жили беднейшие из бедняков – зеленщики, чистильщики обуви, уборщики и мошенники всех сортов, с которыми лучше никогда не сталкиваться.

Спустя примерно четверть часа, когда Йо вынырнул из подземного мира в конце Шпиталерштрассе и свернул за угол, он заметил кучку зевак и, заинтересовавшись, подошел ближе.

Маленький мальчик неподвижно лежал на земле. Глаза с желтоватыми белками смотрели в темнеющее небо, будто разглядели там нечто, во что невозможно было поверить. Йо надеялся, что это было именно так. Если есть на свете хоть какая-то справедливость, малыш должен был сейчас наслаждаться королевским пиром в компании ангелов.

А если нет, мальчик умер за пару сережек.

Йо посмотрел на мальчика, чья голова лежала на камнях под странным углом. Ярко-красная кровь медленно пропитывала землю, расползаясь между камнями, как в прожилках листа.

Он стиснул зубы и отвернулся. Толпа тоже начала расходиться. Мертвый уличный мальчишка мог ненадолго привлечь внимание прохожего, но особого волнения или даже сочувствия он не вызывал. Здесь каждому хватало собственных страданий. Может быть, кто-то вызвал полицейских, которые заберут малыша, может быть, наутро об этом позаботятся дворники. И только. Мальчик все равно скоро бы умер, подумал Йо, стараясь не думать о его маленьких, тонких ручках, ввалившихся висках и хриплом дыхании. И все-таки он чувствовал странную боль в сердце. Возможно, оно и к лучшему, сказал он себе, сворачивая на Штайнштрасе и исчезая в очередном темном проходе. Что это была за жизнь? Он изо всех сил старался отогнать назойливые образы из прошлого. Думал о свих братьях и сестрах и был вдвойне благодарен за то, что они дома, в безопасности, не в достатке, зато в тепле и сытости. Вдвойне благодарен за свою работу, которая хотя и требовала усилий, зато спасала его братьев и сестер от участи этого мальчишки.

Может быть, Чарли в баре, подумал он, перемахнув через небольшую стену и закуривая сигарету. Ему срочно нужно было выпить.

Все равно он не сможет сегодня заснуть.

Лили скинула туфли, бросила на кровать расшитую бисером сумочку и принялась нервно вытаскивать шпильки из волос, больно дергая себя за пряди. Управившись с прической, она какое-то время беспокойно расхаживала по комнате. А затем вдруг остановилась, опустилась на стул перед камином и несколько мгновений так и сидела там. Снаружи успело стемнеть, и над водами Альстера поблескивала луна.

В комнате царил полумрак, Зеда еще не зажгла масляных ламп. Большой шкаф с одеждой, комод в стиле бидермейер, на котором были разложены предметы туалета, книжная полка. У нее было столько вещей! И целая комната для нее одной. Она принимала все это как данность, даже иногда чувствовала себя обделенной, считая, что комната могла бы быть попросторней. У Франца, например, было несколько комнат, как и у родителей. Даже комната Михеля была больше – у него было много игрушек и ему нужно было пространство, чтобы «побеситься», как называла это мать.

На мгновение Лили попыталась представить, что живет в одной комнате со всей своей семьей, но у нее ничего не вышло. Она беспокойно поднялась со стула, подошла к умывальнику и, налив в миску воду из кувшина, умыла лицо. Когда она подняла глаза, ей показалось, что из зеркала на нее смотрит совсем другая Лили.

Она вдруг почувствовала себя такой… потерянной. Ведь это было верное слово?

Послышался стук в дверь, и в проеме показалось лицо матери.

– Милая, я принесла тебе ужин.

Лили улыбнулась. Она никогда в жизни не видела мать с подносом.

– Ты принесла мне ужин?

– Ну… – Мать открыла дверь до конца, и из-за ее спины вынырнула Зеда с чашками и тарелками. – Руками Зеды. – Зильта улыбнулась своей маленькой шутке.

– Но я могла бы спуститься вниз!

Лили быстро убрала книги со стола, чтобы горничная могла поставить туда тарелки. Суп, немного мяса с овощами, пудинг и компот на десерт. По будням они всегда ели на ужин «простую еду», как называла ее мать.

Но сегодня эти блюда не показались Лили такими уж простыми.

– Мы подумали, что тебе здесь будет удобнее, тем более что в столовой уже все убрали. Ты еще никогда не возвращалась так поздно. Я поговорю с фрау Рот, это не должно войти у нее в привычку!

Мать опустилась на стул у камина и кивком отпустила Зеду. Кровь бросилась Лили в лицо, ей вдруг стало одновременно холодно и жарко. Только бы ее обман не раскрылся! Она торопливо откусила кусочек мяса и тут же подавилась.

– Ну-ну, не торопись! Проголодалась? – спросила мать, слегка похлопав ее по спине, а затем протянула ей стакан лимонада.

Лили кивнула, моргая слезящимися глазами.

– Я целую лошадь готова съесть! – сказала она, все еще кашляя. Зильта изумленно округлила глаза, а потом рассмеялась.

– Откуда эти выражения? Ты разговариваешь как портовый грузчик! Смотри, не скажи так при отце!

Лили подцепила вилкой горошину.

– Ни в коем случае! – ответила она, и они обменялись заговорщицкими улыбками. Зеда между тем зажгла лампы и расставила по комнате несколько свечей. В этом теплом, трепетном свете мать Лили выглядела юной и очень красивой. Зильта встала, поцеловала дочь в щеку, пахнущую ландышем, и подошла к двери.

– Милая, спи спокойно. Мне нужно еще проведать Михеля, он сегодня… – Мать вдруг замолчала на полуслове, и Лили подняла на нее удивленный взгляд. На лице Зильты появилось странное выражение.

– Что? Что он сделал сегодня? Мама, тебе плохо?

– Что с твоими туфлями? – Зильта недоуменно смотрела туда, где стояла ее кровать.

Лили проследила за ее взглядом и чуть не подавилась картофелем. Ее расшитые бисером туфельки, испачканные дорожной грязью, валялись на ковре у всех на виду.

– О, я… – выдавила Лили, лихорадочно ища правдоподобное объяснение. – Я хотела срезать несколько роз, чтобы поставить их на стол, и случайно зашла слишком далеко! – выпалила она.

Зильта покачала головой.

– Лили, ну в самом деле! В дорогих туфлях. Ты же могла распорядиться, тебе бы принесли.

– Я не подумала, прости, – ответила дочь тихо, ощущая, как бешено колотится сердце.

– Ты не находишь, что в последнее время ты слишком часто «не думаешь»? – строго спросила Зильта. Но затем снова смягчилась, – Ладно, в конце концов, это всего лишь туфли. Я попрошу Зеду почистить их.

Лили кивнула, но больше не осмелилась ничего сказать.

Закрыв за собой дверь комнаты Лили, Зильта замерла, нахмурившись. У нее на столе не было никаких роз, вспомнила она, все еще держась за ручку двери. Затем пожала плечами. Пора было навестить Михеля. Конечно, словам дочери должно быть какое-то объяснение. Возможно, Лили просто забыла про цветы, когда в голову ей пришла новая затея. Зильта тихо вздохнула. Девочки в этом возрасте – та еще загадка. Она и сама такой была. Нет, она не могла сердиться на дочь, Лили просто была рассеянной. Умышленно непослушной она не была.

Глава 6

Лили вышла из кареты перед зданием, где происходили занятия, и с легкой улыбкой приветствовала Анну-Марию Фербаум, которая, опередив ее на несколько минут, уже поднималась по лестнице. Даже с этого расстояния Лили заметила, что на однокурснице было новое платье. Анна-Мария шла подчеркнуто медленно, с прямой спиной, чтобы мальчишки со школьного двора могли как следует ее разглядеть. Гимназисты были почти одного возраста с многими курсистками, которые выпустились из лицея в пятнадцать или шестнадцать лет и сразу записались на курсы для учительниц. Во время занятий барышни были строго отделены от юношей, но во дворе, куда они выходили на перемену, все были более чем осведомлены о близости противоположного пола. В частные гимназии ходили лучшие – и богатейшие – сыновья гамбургских семей. Именно этим и объяснялось поведение Анны-Марии.

Лили, приподняв брови, смотрела на девушку, которая была лишь немногим моложе нее. Талия Анны-Марии казалась неправдоподобно тонкой, а на шее висела широкая шелковая лента со сверкающим кулоном.

– Вот воображала! – прошептала Лили. Она недолюбливала Анну-Марию, и это чувство было взаимным. Ну что за нелепость – одеваться так на занятия!

Когда карета отъехала, Лили вспомнила, что первым уроком сегодня была гимнастика. Тяжело вздохнув, она направилась к большому залу – физическую активность она ненавидела и надеялась, что им хотя бы не придется снова делать все эти ужасные упражнения на брусьях и на перекладине. Она вечно позорилась при их выполнении, падала и набивала синяки, за которые Зеда по вечерам бранила всех на чем свет стоит – горничная считала гимнастику неприличной и не могла поверить, что будущие учительницы Императорского института обучались в том числе физкультуре.

– Это против законов природы! – твердила она. – Ты испортишь себе здоровье, пойдешь к врачу, но будет уже слишком поздно! Так и бесплодной можно стать – да-да, такое случается, если все время падать на живот. Я считаю, это просто возмутительно!

Лили молчаливо с ней соглашалась. Но не потому, что считала гимнастику неприличной, а потому, что попросту не выдерживала нагрузок.

Обогнув кусты сирени, Лили вышла на посыпанную гравием дорожку, по которой гимназисты срезали путь на луг, и оказалась совершенно одна среди кустов и деревьев. Место было просто чудесным. С каким удовольствием она осталась бы здесь вместо того, чтобы идти на ненавистный урок. Села бы у реки и читала… Но тут огромная ручища внезапно зажала ей рот.

Лили хотела закричать, но у нее перехватило дыхание, и она не смогла выдавить ни звука. В панике она забилась в чужих руках, пытаясь освободиться, но ее грубо обхватили за талию и потащили в кусты.

– Тихо, девочка! – пробурчал чей-то низкий голос.

Лили и не думала слушаться. Вцепившись пальцами в руку мужчины, она попыталась его оцарапать, но он слишком крепко ее держал.

– Эй, спокойно! Я не причиню тебе зла!

Брыкаясь изо всех сил, Лили попала ему по голени. Мужчина крякнул, когда почувствовал удар тяжелого каблука, но ни на миллиметр не ослабил хватку. Не отрывая руки от ее рта, он грубо развернул девушку к себе и прижал ее к дереву, так что теперь они оказались лицом к лицу.

Лили смотрела на него, широко распахнув глаза. Ей не хватало воздуха, она лихорадочно вдыхала и выдыхала через нос. Мужчина был огромным, широкоплечим, с кольцами в ушах и с растрепанной рыжей гривой. Его руки были сверху донизу покрыты татуировками с неизвестными ей символами.

– Молчи, кому говорят! – снова пробурчал он. – Меня послал Йо.

Лили ошеломленно посмотрела на незнакомца. Мысли лихорадочно метались в голове. Она не понимала, что происходит. Его отправил Болтон? Паника мешала ей ясно рассуждать, но все же она отметила про себя, что мужчина говорил с иностранным акцентом.

– Если я тебя сейчас отпущу, ты ведь не станешь устраивать переполох? – спросил он. Одна его рука сжимала шею девушки, как тиски, другая все еще зажимала ей рот, так что хотя он и не связывал ее по рукам и ногам, она все равно не могла пошевелиться. Его глаза искрились весельем. Происходящее явно его забавляло.

Лили испуганно кивнула.

Когда он осторожно опустил руки, готовый, стоит ей закричать, схватить ее крепче прежнего, на лице у него вдруг появилась широкая ухмылка.

– А Йо не преувеличивал – ты и вправду та еще штучка! – сказал он.

Лили вытерла рот рукой.

– Как вы смеете! Кто вы? – закричала она.

Он испуганно огляделся по сторонам и сделал к ней движение, намереваясь снова ее схватить. Она поспешно сделала шаг назад, отступая дальше в кусты, и чуть не упала, но он успел схватить ее за руку.

– Черт возьми, не так громко! Я же сказал, что не причиню тебе вреда, – теряя терпение, скомандовал незнакомец. – У меня для тебя новость.

Сердце Лили по-прежнему бешено колотилось, молотом отдаваясь в висках. Когда, как следует ее разглядев, мужчина заметил, какого страху навел, он вдруг рассмеялся.

– Не дрейфь, малышка! Йо – мой лучший друг. Извини, если вел себя грубо. Не мастак я заговаривать с барышнями на улице. Ты бы убежала от меня с криками. Мне говорили, что при первой встрече я произвожу не самое лучшее впечатление.

– Что ж, кто бы вам это ни сказал, он был прав! – сердито заметила Лили. Ее собеседник снова захохотал.

– Возможно! – признал он, блеснув глазами. – Но еще я где-то слышал, что не следует судить о характере человека по его внешности.

– Вы только что силой затащили меня в кусты. Я бы сказала, что этого достаточно, чтобы сделать определенные выводы о вашем характере. – Лили и сама не знала, где успела набраться храбрости, чтобы столь дерзко вести себя в таком положении. Впрочем, собеседник сказал, что его прислал Болтон, и это немного ее успокаивало. – Так кто вы и что вам нужно? У меня нет при себе денег!

Прежде, чем он успел ответить, рядом с ними внезапно послышались голоса. Мужчина молниеносно сгреб ее в охапку, зажал рот рукой и потащил в кусты. Там они и стояли, не шевелясь, пока мальчишки не прошли мимо, громко споря об исходе футбольного матча. Мужчина еще некоторое время прислушивался, прижав ее к себе, а затем отпустил. Она быстро попятилась и снова с отвращением вытерла рот. От мужчины воняло потом и пороком.

– Если бы мне нужны были деньги, я не стал бы тащить тебя в кусты, а сразу бы приставил нож к твоей тонкой шейке, лапочка! – сказал он весело, но не злобно. Девушка ответила ему испуганным взглядом. Когда же он вслед за тем запустил руку в карман, она в панике отступила назад, но вместо ножа он вытащил небольшой клочок бумаги и протянул ей. – Йо передает привет.

Лили дрожащей рукой взяла у него записку и развернула ее. Девушка все еще была в полном замешательстве. Как собеседник узнал, что она здесь? Как он мог догадаться, что она пойдет одна через это место? Она пробежала глазами записку и в ужасе подняла руку ко рту.

– О нет! – потрясенно воскликнула она. На вырванном из газеты клочке бумаги корявым почерком было написано всего несколько слов:

«Пауль умер вчера. Подумал, что вы должны знать. И. Болтен».

– О нет, этого не может быть! Я думала, он идет на поправку. – Лили не могла отвести взгляда от записки. Она чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и остатки самообладания стали покидать ее. На мгновение у нее закружилась голова.

– Где… – хотела спросить она, но, подняв голову, осеклась и в замешательстве огляделась по сторонам.

Мужчина исчез.

* * *

Чуть позже Лили выбралась из кустов возле гимнастического зала и, выдернув пару веточек из волос, на глазах у кучки изумленных гимназистов невозмутимо расправила грязное платье. Молодые люди что-то кричали ей вслед, спрашивали, не нужна ли ей помощь, но Лили, не замечая ничего вокруг, поспешила к зданию.

Остаток дня девушка провела словно в трансе. На гимнастике она столько раз падала с брусьев, что учитель в конце концов решил, что ее беспокоит ежемесячное недомогание, и посадил ее на скамью. Во время других занятий было не лучше: она ни слова не могла воспринять из речи учителя. Герр Кляйнляйн даже отчитал ее за рассеянность, но она и бровью не повела. Обеспокоенные состоянием подруги Эмма и Берта несколько раз спрашивали ее, все ли в порядке, но она только кивала. В ее голове крутилась лишь одна мысль: Пауль мертв.

На ее совести была человеческая жизнь.

* * *

Альфред Карстен вышел из Розенхофа, перешел улицу и остановился у воды. У него вошло в привычку задерживаться здесь в полдень на несколько минут, если позволяла погода – чтобы перекусить и подумать. Он медленно опустился на скамейку и окинул взглядом корабли. Пересчитал флагштоки, посмотрел в небо, завороженный полетом чаек. Многочисленные эверы и баржи, сотни парусников, существовали по отдельности и вместе как отдельные элементы макрокосма, известного как «гамбургский порт». Эта картина всегда его впечатляла. За последние тридцать лет количество товаров, ввозимых по воде, утроилось. Чем больше Латинская Америка освобождалась от колониального гнета Португалии и Испании, тем более интенсивными становились ее отношения с континентом. Кроме того, промышленность портового города все больше ориентировалась на экспорт. «Сейчас самое время покончить с порто-франко» – подумал Альфред. Какая может быть свобода без свободной торговли?

Большую часть доходов Империи составляли таможенные пошлины. Поскольку Гамбург был от них освобожден, городу пришлось выплачивать компенсацию. Несколько лет назад отступные снова повысили – на сей раз до колоссальной суммы в пять марок на жителя. При мысли об этом Альфред покачал головой. Нелепость.

Он был убежден, что введение пошлин стало бы верным разорением для Гамбурга. Статус свободного порта был необходим для торговли. Но Бисмарк приставил им нож к горлу, включив Сент-Паули и Альтону в имперскую таможенную зону. Все протесты были проигнорированы – жестокая мера была приведена в исполнение, несмотря на то, что подавляющее большинство крупных предпринимателей были против насильственного присоединения. Особенно судовладельцы, экспортеры, торгующие с Америкой, импортеры облагаемых пошлиной товаров вроде чая и кофе, а также оптовики и компании, производившие товары на экспорт. Даже они не смогли повлить на ход событий. Таможенные границы чрезвычайно усложняли торговлю, поэтому в последние тридцать лет большинство компаний сосредоточивались в пригородах – в Фирланде, на островах и северо-восточных окраинах.

Издалека послышался гудок поезда, прервав поток его мыслей. С тех пор, как несколько лет назад проложили линию между Харбургом и Штаде, по городу начали курсировать поезда. Большинство жителей жаловались на грохот, но только не он. Шум поезда напоминал ему о временах молодости, когда он много путешествовал, и жизнь представлялась одним большим приключением.

Как всегда, когда он вспоминал о прошлом, его охватила меланхолическая задумчивость. Если бы он мог однажды сесть на поезд с Михелем! Мальчик от радости потерял бы голову. Он никогда не выезжал за границу, не знал даже собственного города. Может, им стоит разок прокатиться в карете? Они могли бы взглянуть на строительство нового моста – Нордерэльббрюке, которое должно было завершиться в следующем году. Но тут Альфред покачал головой. Что-то он размечтался. Все это было слишком рискованно.

Он задумчиво надкусил ранет, который принес с собой. Яблоко было кислым, видимо, еще не созрело, – но он все равно съел его, наслаждаясь терпким, щекочущим привкусом. Они с Францем собирались пообедать в трактире, но Герта пообещала на ужин камбалу с холодным фруктовым супом на десерт, и он решил не портить аппетит.

Мимо прошла баржа. От Франца его мысли перескочили на Олькерта. И сам он, и его брат заработали свой капитал на торговле гуано. Кто бы мог подумать, удобрение из экскрементов и останков морских птиц… Поначалу Альфред, как и все остальные, был настроен весьма скептически – считал затею Олькертов верным разорением. Но братья всем им преподали урок. Торговля гуано была беспошлинной. Бисмарк пожаловал Олькерту дворянство, поэтому торговец не мог теперь ссориться с Пруссией, и поддерживал все начинания канцлера. Олькерт был оппортунистом, Альфред всегда это знал. Но он не мог отрицать, что союз их семей стал бы эпохальным событием, объединив крупнейшую судовую компанию и крупнейшую верфь Гамбурга. Франц был бы круглым дураком, если бы упустил такую возможность. Не так уж некрасива Розвита. Что творится с этим мальчишкой?

Альфред глубоко вздохнул и снова окинул взглядом многочисленные корабли, пароходы, эверы и баржи, бороздившие Эльбу. В Гамбурге быстро поняли, что против Бисмарка они бессильны – он шел к своим целям напролом. Поэтому в какой-то момент большинство участников Торговой палаты выступили за то, чтобы составить программу сотрудничества. Не можешь противостоять – попробуй договориться. Будет ли свободным от пошлин город или отдельная его зона – вот вопрос, к которому все сводилось в конечном счете. Оставалось только убедить Сенат. Так возникли и первые планы складского района – Шпайхерштадта, – он, конечно, должен был находиться поблизости от контор и магазинов. Единственной спорной областью оставался район Кервидер, который необходимо было снести. При строительстве порто франко, которое шло в Гамбурге полным ходом, ориентировались на успешные проекты последних лет – на Штрандхафен, Сандторхафен и Грасбрукхафен, современные, оснащенные по последнему слову техники порты, соединенные между собой удобной железной дорогой и где все было рассчитано на максимальную эффективность.

Впервые за свою многовековую историю город будет считаться таможенной территорией Германии. Посреди города появится настоящая граница – таможенный контроль, метровые заборы, защитные ограждения… При одной мысли об этом становилось не по себе. И это означало, что Гамбург вновь понесет огромные потери. Когда было принято решение о строительстве таможенного канала, 24 000 человек были вынуждены покинуть свои дома после волны экспроприаций. Альфреду очень нравился Кервидер, перед сносом он даже заказал у Коппманна, заплатив ему безумную сумму, фотографию этого района, которая теперь висела у него над письменным столом. Временами он был склонен к сентиментальной ностальгии, этого нельзя было отрицать. Пострадали также Довенфлит и церковь Святой Анны – в какой-то момент они просто пошли под снос, и люди были вынуждены сами искать себе убежище. Старинный Гамбург постепенно исчезал под натиском прогресса с его лопатами и кирками. И хотя Альфред знал, что изменения необходимы и даже приветствовал их, ему очень больно было за ними наблюдать. Порой ему казалось, что его душа слишком привязана к этому городу.

Непросто обстояло дело и с кварталами для бедноты. Большинство рабочих оседали неподалеку от гавани – они не хотели да и не могли переехать. Так вокруг порта постепенно выросли трущобы, которые горожане часто называли просто Абруцци, где арендная плата постоянно росла, а условия жизни были скудными и часто неприемлемыми. Люди буквально толкались там, как крысы в грязи. Альфред давно чувствовал, что с этим нужно что-то делать. Вот что следовало бы снести! Разломать все к чертям и построить новые, более дешевые дома – таков был его девиз. Рабочие в них нуждались, и компания могла бы себе это позволить, тем более, что дело обещало быть выгодным. Он уже прощупал почву и если трущобы попадут под раздачу, доберется до них первым…

Он очень беспокоился о том, что произойдет, когда Гамбург – уже официально – станет частью таможенной территории. Кто может предсказать, как это скажется на экономике? В худшем случае произойдет резкий скачок цен. Как статус порто франко изменит город и к каким последствиям это приведет для его судоходной компании? Эти вопросы он задавал себе почти каждый день. Товарооборот, безусловно, увеличится – а с ним и морские перевозки. Но гарантий не было. В последние годы из-за жесткой конкуренции и неурядиц с таможенными переговорами им пришлось частично сократить свой капитал. Тем не менее Альфред видел впереди большие возможности. Особенно в неуклонно растущих пассажирских перевозках, которые уже достигли в Гамбурге своего пика. Именно к этому они стремились со своей Тихоокеанской линией. А Калькуттская линия была следующей целью.

* * *

Чарльз Куинн смотрел на воду. Солнце стояло высоко над гаванью, яркие лучи щекотали ему нос. Он вытащил пробку, отхлебнул кофе из старой жестяной фляги и, наслаждаясь ощущением тепла, выкурил сигарету. А затем утомленно прикрыл веки, полностью сосредоточившись на нескончаемом крике чаек, пока тот не вытеснил все его мысли. Когда Чарли снова открыл глаза, по воде плясали солнечные зайчики. Ему не хотелось возвращаться в вонючий зал, но он знал, что сюда вот-вот явится Бреннер и станет его отчитывать. Сегодня Чарли уже в третий раз выходил на перекур, и надсмотрщик висел у него на хвосте. К залу как раз подъезжал один из поездов, от грохота звенело в ушах. Рельсы заканчивались у самой кромки воды, так что подъемные краны могли сгружать товар прямо в вагоны. Поезда ходили теперь день и ночь. Он потушил сигарету. Может быть, во время обеденного перерыва снова зайдет Йо – у Чарли уже урчало в животе.

Наслаждаясь последними секундами на солнце, он с содроганием подумал о зиме. Каким бы мучительным и зловонным ни был летний зной, он был ничто по сравнению с теми опасностями, которые несли холода. Зимой люди теряли места. Поденщики стояли перед портовыми забегаловками, зябко дрожа в тщетном ожидании работы. Особенно тяжело приходилось отцам семейства. В одиночку еще можно было как-то прокормиться, но те, кому приходилось заботиться о целом выводке голодных детей, просто выбивались из сил. С приходом холодов все становилось сложнее: кроме еды и работы нужно было еще как-то раздобыть себе топливо и теплую одежду. Уличные мальчишки замерзали в подвалах, старики и больные – в своих квартирах. Уже осенью было нелегко. Когда целыми днями дул холодный ветер с востока и дождь лил как из ведра, людям приходилось по тринадцать часов дрожать от сырости и холода. В таких условиях даже самая простая работа не приносила удовольствия. Для бедняков каждый сезон таил свои опасности: зимой они замерзали насмерть, в жаркие месяцы – умирали из-за гнилого мяса и болезней, распространявшихся по воде. И все-таки если уж страдать, то хотя бы в тепле, подумал Чарли. Приехав сюда из Ирландии, он в первый год был уверен, что умрет от холода. У него не было знакомых в Гамбурге, и, не владея языком, он не сразу смог найти работу – неделю жил на улице, прежде чем его, наконец, наняли докером в порту. Вскоре после этого сослуживец нашел ему койку у одной семьи. Там он и познакомился с Йо, который тогда жил в том же доме.

Мало что изменилось с первого года пребывания Чарли в Гамбурге: у него по-прежнему не было ни постоянного пристанища, ни постоянной работы. Зато у него был Йо – его лучший и, по правде говоря, единственный друг в этом проклятом городе. Йо был ему почти как брат, Чарли все бы для него сделал. Внезапно он громко закашлялся. Прошлой зимой он угробил свои легкие, и сигареты делу не помогали.

Даже по мере того, как Йо, пользуясь доверием Олькерта, занимал все более ответственные посты и теперь в качестве заместителя хозяина делал для друга все, что мог, положение Чарли не улучшалось. Но это была целиком его вина – он не мог представить себе постоянную работу в порту и всегда смеялся над Йо, когда тот приставал к нему, требуя, чтобы он думал о своем будущем.

– Может, мне стать штурманом или квартирмейстером? Ну уж нет, я хочу иметь возможность уйти, как только меня это достанет! – всегда отвечал Чарли, подразумевая меланхолию, которая время от времени находила на него, увлекая в самые темные глубины. Когда его одолевало это состояние, работать он не мог. Все, на что он был способен – это пить, а всякий раз, когда он напивался, у него чесались руки сцепиться с кем-нибудь и бить до тех пор, пока физические ощущения не вытеснят все остальное. Тогда он намеренно искал неприятностей – провоцировал других рабочих и всячески нарывался, цепляясь за любую возможность отвести душу, пустив в ход кулаки. Это были единственные моменты, когда он по-настоящему чувствовал себя живым. Ненадолго, но помогало. Правда, его репутация была еще одной причиной, почему он не мог найти хорошую работу – он был известен как нарушитель спокойствия. Но зато он мог пахать, как животное. Из-за крепкого телосложения его всегда выбирали первым из толпы поденщиков, несмотря на его срывы. Он был неразговорчив и трудолюбив, вкалывал до упаду. Именно этого он и хотел – завалиться ночью, заснуть и больше ни о чем не думать. Уставать настолько, чтобы болела каждая мышца, и, едва голова касалась подушки, проваливаться в сон без сновидений. А утром вставать в очередь у здания Баумхауза, ожидая, что принесет ему новый день. Он переезжал, кочевал с одной работы на другую, знал порт как свои пять пальцев. Иногда жил в Сент-Паули, иногда – в трущобах, работал в несколько смен, когда нужны были деньги, отсыпался по нескольку дней, когда они появлялись. У него было много знакомых, ирландцы держались вместе, да и шотландцы были своего рода союзниками. А до всех остальных ему не было дела.

Ему ни до чего не было дела.

Порой он и сам не мог поверить, во что превратился. Разве не был он когда-то нормальным парнем? Не любил музыку и хорошую еду, не готов был на все ради семьи, не уважал себя и свое доброе имя? А сейчас от того человека ничего не осталось, даже внешне – во многом из-за татуировок, которые он все эти годы набивал по дешевым забегаловкам.

По крайней мере, он до сих пор оставался честным человеком. По преимуществу честным. Немного контрабанды, пара мелких краж – в порту это было почти неизбежно, слишком много было удачных возможностей. Назвать это преступной деятельностью язык не повернется.

Йо, напротив, оказался втянут во все это по самое горло. Полностью зависел от ублюдка, которого называл своим «шефом». И ни единого шанса выбраться – для этого он слишком много знал. Ублюдок эксплуатировал его с самого детства, даже сделал правой рукой. Йо вынужден был годами проворачивать его темные делишки, а получал за это ровно столько, сколько нужно было, чтобы держать семью на плаву. А если что-то пойдет не так, Йо вынужден будет взять на себя всю вину, чтобы благородный господин в нелепой одежде с чертовой золотой бородкой продолжал себе жить припеваючи. Чарльз часто представлял себе, как здорово было бы ножом сбрить желтую гриву с его лица вместе с самодовольной улыбкой. Для Йо не было спасения, пока на нем лежала забота о семье, которая в любом случае подвергалась опасности.

Нет, Чарли был рад уже тому, что не имеет к этому отношения. Пред законом он был чист – по крайней мере если не копать глубоко. Этот город был полон возможностей для тех, кто не отличался щепетильностью. Господи, кем он здесь только не работал. Размышляя обо всем этом, он перерезал ножом веревку, скреплявшую огромную, в человеческий рост, груду шкур. Схватив две верхние, он стянул их и бросил на решетку перед собой. Вместе шкуры весили добрых 150 фунтов и воняли так, что ему пришлось на мгновение задержать дыхание, подавляя рвотные позывы. Через какое-то время он привык, и нос перестал чувствовать запах.

В данный момент он работал выбивальщиком шкур, клоппером. Ему приходилось очищать меха и шкуры от соли, которой их пропитывали на время транспортировки, чтобы защитить их от повреждений, влаги и прежде всего против гниения. На суше эта мера была излишней, поэтому работники кидали шкуры на решетки и колотили по ним, выбивая соль. Им доплачивали за вонь, потому что после работы от них несло, как из выгребной ямы, и пятнадцатипроцентную надбавку за грязь. И все же работа ему не нравилась – она не поглощала его целиком. Пока он выбивал и переворачивал шкуры, его мысли были вольны блуждать где им заблагорассудится. Иногда он думал о животных, чьи меха обрабатывал. Часто соли клали недостаточно, и по прибытии шкуры были тронуты гнилью. Желудок выворачивало наизнанку, стоило распечатать партию. Многих рвало прямо на решетку. Но он всегда сдерживался, желудок у него был стальной. Разве что рыба в китайском ресторанчике, где он пообедал на днях, оказалась ему не по силам.

Больше всего ему нравилось ремесло портового рабочего, по иронии судьбы считавшееся самым тяжелым и ненавистным, а ему порой и этого было мало. По вечерам, когда он брел, спотыкаясь, к ближайшей кофейне, чтобы поесть, черный с ног до головы и совершенно измученный, он чувствовал спасительное оцепенение. Именно этого он хотел. Они перемещали до 200 тонн угля за одну смену. Поэтому на работу отбирались только самые молодые и сильные.

Когда он приехал в Гамбург, он начинал как прыгун. Это были самые тяжелые для него времена. Если уголь, который перевозили на барже, находился на небольшой глубине – от шести до восьми метров, то его «подпрыгивали» наверх. Четверо мужчин одновременно прыгали с платформы на доску, висящую на канатах, и своим весом отправляли вверх корзину с углем. Там ее ловил корзинщик и высыпал уголь в бункер.

Эта работа по-настоящему его поглощала. Порой, случайно ловя свое отражение, он поражался своим впалым щекам и темным теням под глазами. Но ему нравилась их небольшая команда, они отлично сработались и всегда могли друг на друга положиться. Без этого было никак – слишком частыми бывали здесь несчастные случаи. Во время перерывов у них всегда был с собой бочонок солодового пива, так что время с полудня до вечера бежало быстрее, потому что пиво давало новые силы, а до полудня их поддерживало предвкушение. Но затем рабочих заменили специальные машины, которые самостоятельно совершали подъем, подбрасывая корзины в воздух. И хорошо, впрочем – ему было все равно, что делали руки, лишь бы голова была занята.

Рядом с ним у решетки стоял невысокий горбатый человечек по имени Фите. Большую часть своей жизни он пробыл чистильщиком котлов и на этой работе угробил себе все здоровье. Даже на расстоянии двух метров Чарли слышал его хриплое дыхание. Погрузка и разгрузка судов должны были производиться так быстро, что чистильщикам не приходилось ждать, пока паровые котлы как следует остынут. Почти сразу они заползали в крошечную темную шахту, где им нужно было сбивать со стен и труб твердые, покрытые коркой отложения. Воздух внутри был подобен адскому огню. Вечерами они выползали, черные, как уголь, сгорбленные, с легкими, полными дыма, в липкой жиже с ног до головы. И получали за это три марки в день. Чарли вздрогнул при одной мысли об этом – замкнутые пространства и глубокие, темные воды были единственным, чего он по-настоящему боялся. К счастью, из-за своего роста он все равно не подходил для этой работы.

* * *

Йо оглядел зал. Вонь стояла такая, что хоть святых выноси. Желудок инстинктивно сжался, но мозг, привыкший к этому запаху за годы работы в порту, быстро дал ему понять, что опасности нет. На этой неделе привезли много шкур, от них пахло, как из выгребной ямы. Чарльз устроился клоппером, Йо видел, как на другом конце зала он возится над решеткой. Они хотели вместе зайти в пивную во время перерыва, но Йо увидел, что Чарли еще занят, и остановился перекинуться парой слов с десятником.

Когда Йо думал обо всех тех местах, где приходилось работать его приятелю, ему становилось стыдно. Поденная работа всегда была самой грязной и муторной. Чарльз с упрямством мула отказывался принимать его помощь. Как большинство портовых, он был славным парнем, который много работал и мало получал. Работа в порту была тяжелой, грязной и для целого ряда профессий представляла собой чистой воды эксплуатацию. Здесь практически не было страховки, и зачастую с работниками обращались хуже, чем с животными, которые в отличие от них хотя бы получали воду и корм. У поденщиков была работа лишь до тех пор, пока в гавани стояли корабли, которые надо было разгружать или загружать. У них не было работодателя, который бы заботился о них или нес какую-то ответственность.

К счастью, у них хотя бы были киоски, где они могли купить себе что-нибудь на обед. На самом деле, судоходная компания Карстена была одной из немногих, где даже была столовая. Кроме того, мужчинам разрешалось оставаться в твиндеке во время перерывов – такая возможность, насколько он знал, допускалась только двумя крупнейшими компаниями. В других порой не было даже воды для мытья. Олькерт тоже не хотел тратиться на улучшение санитарно-гигиенических условий. Нигде на причале не было санузлов – ни купален, ни даже отхожих мест. Поэтому по вечерам они шатались по городу, вонючие и грязные. Но мало кого волновало, что от него воняет, когда от всех остальных пахло не лучше.

Шкуры, над которыми работал Чальз, были выдублены и обработаны токсичными веществами, но у клопперов не было возможности вымыть руки во время работы. Кроме того, многим приходилось иметь дело с ядовитыми красками и рудами. А потом теми же пальцами они брали еду во время обеда. Питьевой воды тоже не было, мужчины, когда их одолевала жажда, тайком тянулись за пивом, что было запрещено начальством, или брали воду из корабельных цистерн, которые к тому моменту часто успевали объехать полмира и кишели паразитами, дохлыми крысами, вонючими водорослями. Сам он по молодости дважды заболевал, выпив из такой цистерны. После недели, проведенной в уборной, он больше не притрагивался к здешней воде и, как большинство работников, тайком покупал пиво у разносчиков. Это в основном были перекупщики, они курсировали по гаваням на небольших лодках и нелегально продавали рабочим еду и напитки, когда те выходили на перерыв. Их работа была запрещена, а покупка товара – нет, поэтому он закрывал на это глаза. Он знал по собственному опыту, каково это, когда и сверху, и снизу низвергаются потоки, и считал, что лучше уж пиво, которое зачастую даже повышает работоспособность.

Вдалеке снова мелькнули рыжие волосы Чарльза. Йо глубоко вздохнул. Почему этот осел вечно упрямится? Йо имел влияние в порту, мог улучшить его положение, но Чарльз ему не позволял. Он хотел тяжелую работу, не возлагающую на него никакой ответственности – такую, к которой можно было бы приступить утром, а вечером забыть как страшный сон. Йо обычно удавалось раздобыть ему что-то подобное, но даже ему не всегда это давалось легко. У Чальза был опыт, он уже выполнял ряд работ и умел обращаться с оборудованием. Но у него не было никаких свидетельств, никаких бумаг, где значилось бы, что он мог делать, а что – нет. Репутация – все, чем располагало большинство рабочих. А репутация Чарльза была не из лучших.

Как только Йо подумал об этом, на другом конце зала раздался грохот. Послышались крики мужчин, и он увидел, как несколько рабочих бросились разнимать двух нарушителей спокойствия, которые, по-видимому, затеяли драку. Он было снова отвернулся, решив, что уже достаточно людей, готовых разнять драчунов, но тут увидел, как из клубка тел вынырнул огромный рыжий мужчина.

– Черт возьми, Чарльз! – прорычал он и бросился к другу.

* * *

– Эй, Пэдди! – мужской голос прервал его раздумья. Чарли хотел было обернуться, но удержался – он знал, что именно этого Рой и добивался. Он никогда не называл Чарли по имени, вечно бросал ему какое-нибудь прозвище из неисчерпаемых запасов уничижительных обозначений ирландцев.

Рой невзлюбил его с первой встречи. Может, виной тому были рыжие волосы Чарли или его характерный акцент – он не знал, и ему было все равно. Здесь мало кому нужна была причина, чтобы не любить ирландца. Всякий раз, когда они с Роем пересекались, с обеих сторон сыпался град оскорблений и угроз, ведь он, конечно, ни в чем не уступал этой свинье – когда его провоцировали, он обычно давал отпор.

– Просто не обращай внимания, он того не стоит! – прошептал ему Фите.

Чарли удивленно посмотрел на него. Роя здесь любили, у него было много друзей среди работников, тогда как Чарли не пользовался особенной популярностью. Невысокий лысеющий человечек тоже обычно с ним не разговаривал, а теперь вдруг одарил его полуулыбкой:

– Ходят слухи, что его бабушка – ирландка. Он, должно быть, стыдится и поэтому тебя достает. Слышал, ты здорово его отделал!

Чарли невольно усмехнулся. Две недели назад они действительно сцепились. Рой попался ему под горячую руку – назвал болотной крысой, одним из самых унизительных прозвищ, которыми дразнили его соотечественников. Чарли взбесился и действительно как следует его отделал, хотя их практически сразу разняли. На следующий день Рой даже не смог выйти на работу, потому что ничего не видел – оба глаза опухли и едва открывались. Так, по крайней мере, говорили в столовой.

На самом деле Рой работал найтовщиком, отвечал за крепление грузов на палубе и в люках, и виделись они нечасто. Должна быть какая-то причина, почему он появился здесь сегодня. Наверное, стыдился, что его избили, хотел реванша. Но здесь, при всех, в разгар рабочего дня? Это немного удивило Чарли – он ожидал, что Рой подстережет его вечером в подворотне.

– Видимо, пришел за добавкой! – сказал он, кидая очередную шкуру на решетку. – Странно, что он вообще все еще смеет рот открыть.

Фите кивнул.

– Будь осторожен! Он затаил на тебя зло. Наверняка что-то замышляет.

Чарльз поднял глаза и встретился взглядом с Роем. Тот стоял неподалеку, прислонившись к столбу, и наблюдал за ним. В его глазах горела ненависть. Рой был высоким, широкоплечим, закаленным годами работы в порту. Но Чарли не волновался. Он был выше на добрых полголовы и, если был достаточно зол, мог побороть любого. Поэтому в ответ на замечание Фите он лишь покачал головой.

– Я не боюсь Роя и его дружков, – сказал он.

– А надо бы! – ответил Фите и пошел за новой повозкой со шкурами.

Чарльз не сводил глаз с решетки, но буквально кожей чувствовал на себе взгляд Роя. В затылке покалывало. Он продержался целых пять минут, а потом не выдержал и отбросил решетку в сторону.

– Что ты на меня пялишься? Мало получил в прошлый раз? Или хочешь, чтобы я передал от тебя привет бабуле? Так я могу тебе пообещать: буду в следующий раз на родине, непременно поцелую ее за тебя!

Рой замер, бледный, как мел, на скулах выступили желваки. Затем он без предупреждения набросился на Чарли, выставив голову, как таран. Чарли удалось увернуться, он резко схватил Роя за волосы и ударил его головой о тележку. Но Рой вцепился в его рубашку и попытался захватить его шею в замок. Чарльз пнул его, попав по голени. Рой вскрикнул. Схватил Чарли за ухо и дернул его так сильно, что тот застонал от боли.

– Эй, прекратите! – к ним бросился надсмотрщик Бреннер и несколько других рабочих, которые, схватив дерущихся, растащили их в стороны. У Роя из носа капала кровь, а у Чарли так горело ухо, что он пощупал его, чтобы удостовериться, на месте ли оно вообще.

– Вот же чертовы идиоты! Разойтись! Кто будет продолжать – будет уволен! – заорал Бреннер, сердито выплюнув сигарету на землю. – Куинн, это уже второе тебе предупреждение!

Чарли потер пульсирующее от боли ухо. Оно было на месте, но вся рука была в крови.

– Чертов ублюдок! – пробурчал он.

– Эй! – Бреннер подскочил к нему. – Еще одно слово, и можешь забыть о зарплате, пацан!

Чарли подумал, что это уж слишком – назвать его пацаном. Бреннер был ростом ему по грудь и не то чтобы сильно старше. Чарли как раз собирался сказать ему, куда он может засунуть свою зарплату, но тут на плечо ему легла рука.

– А теперь еще раз и помедленнее!

* * *

Когда он подошел, мужчины уже разняли дерущихся. Йо с одного взгляда оценил ситуацию. Конечно, это был Рой, кто ж еще, идиот нарывался везде где мог, и особенно после того, как Чарли отделал его на днях. Бреннер как раз кричал на Чарли, когда Йо вмешался.

– Что здесь происходит? – невозмутимо спросил он.

Бреннер покачал головой.

– Хорошо, что ты здесь. Скажи своему другу, что я теряю терпение.

– Скоро ты потеряешь кое-что еще… – проворчал Чарли где-то позади него. Йо обернулся и бросил на него гневный взгляд.

– Извини, Бреннер, но Рой его спровоцировал! – сказал он.

– Ну да, а тебе-то откуда знать? – спросил Бреннер.

– Я могу за это ручаться. Рой работает в другом отделении, что он здесь-то потерял? Они недавно повздорили, и с тех пор он преследует Чарли.

– Заткнись, ты… – начал Рой, но Бреннер его перебил.

– Что ты здесь делаешь, если работаешь в другом отделении? – прошипел он.

Рой усмехнулся и сплюнул кровь.

– Пришел навестить старого приятеля!

Вдруг откуда-то сбоку раздался голос:

– Он спровоцировал его! – Перед Бреннером стоял невысокий сгорбленный человечек. – Я был там. Чарльз спокойно работал, а этот подошел и его оскорбил. Чарли всего лишь защищался.

Чарльз поднял брови, с недоумением глядя на человечка – он не ожидал, что Фите за него вступится.

– Фите, ты поступил по-товарищески, но не стоило, я сам разберусь, – тихо сказал он.

– Не лезь куда не просят! – Рой с угрожающим видом шагнул в сторону Фите, но Чарли и Йо, одновременно выступив вперед, преградили ему путь.

– С меня хватит! Ты, вон из моего отделения. И чтобы больше сюда ни ногой, понял? – закричал Бреннер. Рой повернулся и, бросив на Чарли испепеляющий взгляд, ушел. – А ты, Куинн…

Йо поднял руку.

– Оставь, Бреннер. Я сейчас отведу его на обед, и закончим на этом, идет? А Чарльз потом купит тебе пива.

Бреннер прищурился на мгновение, а затем кивнул.

– Ладно, валите, – проворчал он. – Куинн, ты хоть приведи себя в порядок, смотреть страшно!

У Чарли вся рубашка была залита кровью.

– Он мне чуть ухо не оторвал, сволочь! – прорычал он, вновь заводясь, но все же позволил Йо себя увести.

Вскоре они сидели за угловым столиком в ближайшей забегаловке, где пахло голубцами.

– Я закажу нам пива. Как твое ухо, держится или мне попросить у Анджелы иголку с ниткой? – спросил Йо, поднимаясь с места.

Чарли не ответил.

– Если бы не я, ты обедал бы там! – сказал он мрачно, кивая в сторону соседней комнаты. В порту тоже имелись сословия: для управленцев, городских чиновников и купцов, забредавших сюда по делам, была предназначена отдельная комната с накрахмаленным скатертями и вазочками на столе. Там даже подавали вино, хотя во всех остальных портовых заведениях алкоголь был запрещен – это должно было обуздать пьянство, свирепствовавшее, как чума среди простых рабочих.

– Ты же знаешь, что я обедаю там, только когда вынуждает служба! – раздраженно сказал Йо и ушел.

Вернулся он, балансируя двумя полными до краев тарелками. В нагрудном кармане у него была влажная тряпка и с наперсток шнапса, который он выпросил у Анджелы. Чарльз хмуро наблюдал за игрой в домино за соседним столиком.

– Дай мне взглянуть.

Йо бегло осмотрел пораненное ухо, вытер запекшуюся кровь и объявил:

– Ну, если тебе нужно мое профессиональное мнение, это не смертельно. Но, возможно, все же стоит кому-то показаться.

– Было бы кому! – буркнул Чарли, жадно поглощая голубцы.

Йо вздохнул и сел напротив него. Он какое-то время молча смотрел на друга, но тот не поднимал взгляда от тарелки, и Йо тоже начал есть.

– Чего хотел Рой? – наконец спросил он с набитым ртом. Еда была что надо, но после произошедшего кусок не лез в горло. – Чарльз, черт возьми, скажи что-нибудь, у меня и без твоей ирландской задницы куча проблем!

– А мне почем знать. Оскорбить меня, вот чего он хотел! – проворчал Чарли, пожав плечами. Затем наконец, поднял глаза. – Что случилось? У тебя неприятности?

Йо кивнул, запихивая в рот сразу полголубца, а затем ложку тушеной капусты.

– Еще одна сделка сорвалась! – только и сказал он. Чарли скривился.

Йо опасливо огляделся, но мужчины за соседним столиком были целиком поглощены игрой.

– Уже третья за последнее время! – прошептал он.

Чарли удивленно поднял брови.

– Плохо! – сказал он.

Йо почувствовал, как по телу прошел озноб. Чарльз был прав, обострение ситуации – лишь вопрос времени. А ведь они даже не знали, с кем имеют дело. Только заметили, что теряют клиентов, – сделки срывались, росли цены. В конце концов Олькерт обнаружил, что он не единственный в Гамбурге промышляет голубым дымом. Серьезной опасности в этом не было. Но все же… Вопреки своим привычкам Олькерт бездействовал – просто наблюдал, выжидая. И это тоже лишь вопрос времени – всегда найдется кто-то, кто захочет вмешаться. Йо только надеялся, что не окажется козлом отпущения.

– Просто держись подальше от Роя и его людей, идет? – сказал он, меняя тему. Чарльз покачал головой.

– С чего бы? Если он хочет неприятностей, он их получит. Ну, вышвырнет меня Бреннер – я завтра же найду новую работу. Привилегия поденщика. Я всегда тебе говорил, ни на что другое я не гожусь!

Йо покачал головой.

– Ты даже не пытаешься чего-то добиться в жизни! – сказал он с досадой. – Хотя я мог бы тебе помочь, Чарльз.

– Тебе легко говорить. Не будь у тебя матери и братьев, где бы ты был сейчас, а, Йо? – Чарли презрительно фыркнул. – Тяжело, когда нет цели, ради которой стоило бы работать. Или жить.

Йо тихо застонал. Они уже сотни раз вели этот бессмысленный спор, вновь и вновь ходили по кругу.

– Откуда мне знать, Чарли. Если бы мой отец не умер, моя жизнь сложилась бы совсем иначе, – ответил он.

– Ты не знаешь, о чем говоришь! – вскипел Чарли, и Йо раздраженно бросил вилку. С него хватит.

– Срывай свою злость на ком-нибудь другом! – На тарелке все еще была еда, но он больше не был голоден. – Серьезно, Чарльз, что с тобой происходит в последнее время? Ты все молчаливее, все агрессивнее, вечно в дурном настроении!

– Вот и катись отсюда, если не нравится моя компания! – сердито крикнул Чарли, и Йо кивнул.

– Увидимся, когда ты снова придешь в себя! – сказал он, поднимаясь из-за стола.

Чарли не ответил и молча продолжил есть. Йо задержался еще на мгновение, а затем, так и не дождавшись ответа, ушел.

Чарльз продолжал молча поглощать еду.

– Чего уставились? – рявкнул он на мужчин за соседним столиком, которые то и дело поглядывали в их сторону, заинтересованные спором. Они сразу же вернулись к игре.

Чарли, не чувствуя вкуса еды, опустошил свою тарелку, а затем потянулся к тарелке Йо, чтобы доесть остатки. Но после первого же куска он отложил вилку в сторону и, застонав, потер лицо руками. Ухо по-прежнему пульсировало, посылая болезненные импульсы в черепушку и вниз по спине. Теперь он даже не мог сообщить Йо, что передал новость этой рыжей малышке. Йо был прав, в последнее время он сам не свой. Друг всегда тонко чувствовал его состояние. К тому же Чарльз и сам прежде ничего от него не скрывал. Но в последнее время он пошел своим путем – и таким, на котором он предпочел бы не встречаться с Йо. У него не было сил бороться. Все, чего он хотел сейчас – погрузиться в сладкое безумие. Чарли отодвинул тарелку и встал. Бреннер может поцеловать его в задницу, хватит с него на сегодня вонючих шкур.

Глава 7

Лили вошла в комнату отдыха и осмотрелась. Эмма одиноко сидела у окна, глядя во двор. Другие девушки, сбившись в стайки, смеялись и оживленно щебетали. Лили села рядом с Бертой, которая пила чай за одним столом с Анной-Марией и еще несколькими однокурсницами.

– Эмма, иди к нам! – окликнула она новенькую, сделав приглашающий жест.

Эмма нерешительно поднялась с места. Стоило ей подойти, как беседа, столь оживленная несколько мгновений назад, смолкла. Одни смотрели в пол, другие вдруг заинтересовались содержимым своих чашек.

Лили отодвинула для Эммы стул.

– Я не понимаю, что происходит с герром Кляйнляйном? – сказала она, стараясь не обращать внимания на всеми ощущаемую неловкость. – Сегодня учитель снова весь день изводил Эмму.

Девушка лишь отмахнулась:

– Для меня здесь нет ничего непонятного. Другого я, признаться, и не ожидала. Он чувствует себя уязвленным из-за того, что я училась в университете. Все они так!

– Они? – удивленно спросила Лили.

– Мужчины.

Однокурсницы нервно заерзали на месте, обмениваясь взглядами, значения которых Лили не понимала.

– Довольно странно, да? – двусмысленно заметила Берта. – Если не сказать – неуместно!

Губы Эммы дрогнули.

– В Швейцарии все устроено совсем по-другому, да? – Лили поторопилась сменить тему.

– О, не пойми меня неправильно. Хотя в Швейцарии женщинам разрешено учиться, в обществе мало что поменялось. До признания нам еще далеко, – спокойно ответила Эмма.

– Ох, правда? – спросила Лили, чувствуя себя ужасно глупо.

– Да. Большинство мужчин там ведут себя так же, как герр Кляйнляйн, а то и хуже!

– Им лучше знать, все это не сулит ничего хорошего! – вмешалась Анна-Мария. – Женщины не должны учиться, и на это есть свои причины.

Сокурсницы одобрительно закивали. Эмма окинула Анну-Марию задумчивым взглядом и уже собиралась ей возразить, но та вдруг поднялась из-за стола.

– О, Рита здесь! – Она махнула рукой в сторону двери. – Эй, Рита! Ты ведь хотела показать мне свою новую брошь.

И она поспешила к выходу.

– О, я тоже хочу посмотреть! – заявила Берта и поднялась вслед за подругой. Остальные последовали их примеру, и вскоре Лили и Эмма остались одни. Лили смущенно посмотрела на Эмму.

– Женщины не лучше мужчин, как видишь, – сказала Эмма сердито. – Знаешь, в чем моя главная проблема?

Лили покачала головой.

– Я слишком красива!

Лили ответила ей удивленным взглядом, и Эмма улыбнулась.

– Ну, это же правда! Не подумай, что я хвастаюсь. Но я же не дура. Будь я старой и безобразной или, к примеру, такой, как сейчас, но с огромной бородавкой на носу, они бы меня простили. Но когда ты молода, хороша собой и к тому же врач, пиши пропало. Мужчины не воспринимают меня всерьез – для них я просто кукла, у которой слишком много идей. Они думают, что я хорошенькая. Забавная. В худшем случае раздражающая. – Говоря это, она смотрела Лили прямо в глаза, без тени стыда или кокетства. – Не надо считать, что за границей все иначе только потому, что у них поменялся закон. Изменения должны произойти в умах. А пока этого не случилось… – Она помолчала, горько кривя губы. – Я делаю все, что в моих силах, чтобы они принимали меня всерьез, одеваюсь как положено. Меня не в чем упрекнуть, понимаешь? Но все напрасно, их не переубедить. Вот почему я отреклась от них. Я имею в виду, от мужчин. Я больше не борюсь за то, чтобы быть с ними на одной стороне. Но женщины… – Она сделала глоток чая и покрутила чашку, задумчиво наблюдая за пляской чаинок. – Я надеюсь, Лили, что однажды я смогу убедить их, что женщина-врач ни в чем не уступает мужчине. А порой даже превосходит его. Ты знаешь, сколько дам стыдятся пойти на прием к мужчине, когда речь заходит о деликатных вопросах? Сколько страданий можно было бы предотвратить с помощью одного-единственного нововведения?

Лили смотрела на Эмму во все глаза. Мысль о том, что женщина может быть врачом наравне с мужчиной, казалась ей фантастической. Прежде она и подумать об этом не могла. Врачами были мужчины. Она задумчиво достала из сумки свой абрикосовый пирог и бутерброд с котлетой и положила на колени вышитую салфетку. Эмма, казалось, почувствовала ее замешательство, потому что она вдруг рассмеялась.

– Столько правил, Лили! Все наше общество построено на правилах, придуманных мужчинами, чтобы нас принизить. А мы все думаем, будто они даны нам свыше, и боимся их поколебать.

Лили кивнула.

– Но это не так! – в глазах Эммы зажегся огонек. – Я знаю, что здесь, в кайзеровской Германии, с этим пока плохо, но в Англии и Швейцарии мне доводилось видеть выдающихся студенток. Хотя очень немногие женщины решаются воплотить свои мечты в жизнь. Во всех концах земли им приходится нелегко. Но я знаю точно: придет день, когда мы добьемся равноправия и сможем работать там, где сейчас работают только мужчины. Правда, я вряд ли все это застану. – Она грустно замолчала, искорки в ее глазах погасли. – Это слишком долгий процесс. Они чинят нам препятствия везде где только могут. А когда мы пытаемся бороться за свои права, над нами смеются или сажают под замок.

– Но… это чудовищная несправедливость! – Лили и сама удивилась, как сильно ее задели слова Эммы. Раньше она никогда не задумывалась над этим, но, услышав страстный монолог подруги, поняла, что полностью с ней согласна – все это просто постыдно.

Эмма улыбнулась.

– Ты ведь тоже с этим сталкивалась, правда? Ты здесь, а значит, тоже хочешь работать, но у тебя нет никаких вариантов, кроме как стать учительницей. Или?.. – Она осеклась и схватила Лили за руку. – Или это и есть твоя мечта? Прости, пожалуйста, в работе учительницей нет ничего предосудительного, даже наоборот, я думаю…

– Нет! – взволнованно прервала ее Лили. – Нет. Ты права… я… – Она не могла найти слов. Как объяснить все Эмме, не выставив себя полной идиоткой?

Еще пять минут назад она чувствовала себя здесь беспредельно счастливой. Курсы для учительниц были единственной для нее возможностью получить образование. Но боже мой, она ведь даже не сможет работать по профессии, которой так кропотливо училась! И вместо того, чтобы задуматься об этом, она радовалась как ребенок уже тому, что ей разрешили чем-то заняться до замужества. И никогда не думала о будущем.

– Я хочу писать! – выпалила она. И как только эти слова сорвались с губ, внутри нее будто прорвало плотину. На нее нахлынуло столько разных мыслей и чувств, что несколько мгновений она не могла вымолвить ни слова. – Я хочу писать книги или статьи для газеты. Всегда об этом мечтала. Я каждый день пишу, но…

– Но не знаешь, что делать дальше, потому что для женщин-писательниц нет никаких перспектив? Потому что общество считает, что это неприемлемо? – взволнованно подхватила Эмма. Лили кивнула, ощущая, как горят щеки.

– Я помолвлена, – призналась она, опустив глаза. – Я даже не смогу работать учительницей. Я учусь лишь для того, чтобы…

– Чтобы делать хоть что-то? – тихо спросила Эмма, и Лили снова кивнула. Внезапно посуровев, Эмма покачала головой, а затем прошептала:

– Требование, чтобы учительницами можно было работать только до замужества, – просто позор, я всегда так считала! Позор! Представляешь, даже НСЖУ это поддерживает!

Лили удивленно округлила глаза, а затем быстро отпила кофе, надеясь, что Эмма продолжит говорить, но та лишь выжидательно смотрела на нее. Наконец Лили смущенно поставила чашку.

– НСЖУ? – тихо спросила она, чувствуя себя глупо как никогда раньше.

На губах Эммы мелькнула улыбка, но в голосе не было ни капли превосходства, когда она пустилась в объяснения:

– Национальный союз женщин-учителей. Я просто не могу этого понять! Пока нам разрешено работать только до брака, мы являемся неполноценной частью общества. На незамужних женщин наложено столько запретов! И столько всякого, что хоть и не запрещено, но… если хоть раз нарушишь эти неписаные правила, можно прослыть ненормальной и вызвать косые взгляды. Я даже в театр или в бассейн не могу пойти одна, не выслушивая упреков. Хотела спросить тебя: разве это справедливо, что ты должна перестать работать после свадьбы? А я что, стану хуже, если выйду замуж и продолжу работать?

– Нет, конечно же нет! – испуганно пролепетала Лили. Раньше она никогда не смотрела на свое положение с этой точки зрения. На мгновение их взгляды встретились, и у Лили возникло ощущение, что Эмма понимает ее, как никто другой – и это при том, что еще пару минут назад она даже не подозревала, что была непонята. Внезапно в ее голове забурлило столько новых мыслей, что она едва за ними поспевала. Она хотела работать! К чему все ее старания, уроки и экзамены, к чему учеба, если после всего этого она будет сидеть в гостиной и нянчить детей? Всякий раз, когда Генри говорил о своих занятиях, в его голосе звучала неподдельная страсть. Но стоило Лили начать его расспрашивать, как юноша отмахивался – зачем вникать в подробности, все равно она не поймет, не нужно – еще заскучает. И хотя ее это втайне раздражало, она принимала его позицию без вопросов. Мысль о том, что женщины тоже могут учиться в университете, была ей в новинку, она все еще не могла в это поверить. Но с другой стороны… Глядя на Эмму с ее горящими глазами, она подумала: эта женщина определенно может осуществить все, что задумает. И она уже это доказала, поступив в университет. А теперь ей не разрешают работать…

Лили задумчиво посмотрела на свой бутерброд. Раньше она верила, что живет в справедливом государстве. Во всяком случае, такое впечатление у нее сложилось, когда она за ужином слушала разговоры отца и брата о политике империи. Порой они сетовали, но в целом были довольны, что, конечно, было во многом обусловлено успехом судоходной компании. Лили не знала, сколько несправедливости несет в себе эта система. А впрочем, неправда. Она знала. Просто раньше это не беспокоило ее.

Внезапно Эмма наклонилась вперед и прошептала:

– Лили, у нас есть группа… ну, знаешь… – Она опасливо огляделась по сторонам, будто боялась, что их подслушают. – Мы встречаемся раз в неделю и разговариваем, строим планы. Своего рода салон. – Она многозначительно улыбнулась, и у Лили снова возникло ощущение, будто она что-то упускает. – Если хочешь, я возьму тебя с собой в следующий раз.

– О, с удовольствием! – ответила Лили. Она не до конца поняла, что Эмма имела в виду. Вероятно, речь шла о группе женщин, которым, как и ее подруге, не разрешили работать – должно быть, теперь они собирались, чтобы поговорить об этом. Признаться, Лили было все равно – она просто считала Эмму замечательной и во что бы то ни стало хотела узнать ее поближе.

* * *

Копыта лошадей цокали по булыжникам Эспланады, оставляя позади пестрые ряды магазинов. Зильта приятно провела утро в городе: накупила тканей на новое платье для себя и костюм для Михеля, немного прогулялась по Юнгфернштиг с фрау Вёрманн. Три года назад торговый дом Вёрманнов первым основал плантацию какао в немецкой колонии в Камеруне, и герр Вёрманн только что вернулся из инспекционной поездки. Зильта несколько дней горела желанием узнать подробности о незнакомом ей мире, но фрау Вёрманн в основном жаловалась – муж вернулся из Африки одичавшим, страдал от болей в кишечнике и заразил всю семью своим унынием. О Камеруне и сама она толком ничего не узнала. Только твердила, что «чернушки», как она их называла, были бунтовщиками и не желали работать, усложняя жизнь мужу и его бригадирам.

Изначально женщины хотели встретиться и выпить шоколад, что соответствовало бы случаю. Но фрау Вёрманн сказала, что видеть не может какао, и они заказали английский чай с булочками и взбитыми сливками.

Зильта возвращалась домой в умиротворенном настроении. День, проведенный в городе, всегда был для нее хорошим днем. Его не испортило даже то, что в какой-то момент ей надоело выслушивать жалобы фрау Вёрманн, которая могла часами рассказывать о своей семье, но ни разу не поинтересоваться Карстенами или здоровьем Зильты. Но она знала за подругой этот недостаток, и происходящее не выбило ее из колеи. Зато теперь, при виде серьезного лица дочери, которую она забрала после занятий, Зильта вдруг забеспокоилась. Лили сидела напротив нее в карете, прислонившись головой к окну, и казалась непривычно бледной.

– Лили, милая, ты в порядке? У тебя нездоровый вид, вас там не слишком нагружают?

Лили удивленно подняла глаза, словно голос матери отвлек ее от размышлений, а затем с улыбкой покачала головой.

– Вовсе нет! Мы сегодня почти ничего не делали: так, немножко педагогики, французского и рукоделия. Со мной все в порядке. Я просто задумалась.

Зильта чувствовала, что хорошо бы порасспросить ее подробнее, но вместо этого лишь молча откинулась на спинку сиденья. К этой тряске невозможно привыкнуть, подумала она. С момента последних родов она страдала от болей в области таза, которые, казалось, только усиливались с годами. Кроме того, она тяжело переносила женские недомогания, которые из месяца в месяц также становились все мучительнее. Сидя в карете, она ощущала каждый булыжник, по которому они ехали, как острый кинжал в животе. Конечно, она никогда бы не пожаловалась на эти боли – о них невозможно говорить вслух! – но без маленькой ручки у окна, на которой она слегка подтягивалась вверх, чтобы не давить всем весом на чувствительное место, она бы просто этого не вынесла.

Внезапно Лили заговорила:

– Мама, а ты знала, что в Англии и Швейцарии женщинам разрешено учиться? И даже работать врачами! Тебе не кажется, что как-то несправедливо, что у нас это запрещено?

Зильта испуганно посмотрела на дочь.

– Вот, значит, какие темы вы обсуждаете в школе? – спросила она, раскрывая веер. В карете было душно, но она не хотела открывать окно, чтобы одежда не пропахла лошадьми.

– Мама, это не школа, а курсы! И да! То есть нет. Не во время занятий. Но ты только представь, я могла бы вместе с Генри ходить в университет! – говоря это, Лили мечтательно смотрела в окно, а потому не видела, как мать изменилась в лице.

– Это было бы, конечно, страшно увлекательно… – осторожно ответила Зильта, стараясь подбирать слова как можно тщательнее. – Но подумай, что скажут твои дети, если мать будет ходить в университет вместо того, чтобы быть дома, с ними? – спросила она с не до конца искренней улыбкой.

Дочь лишь бросила на нее хмурый взгляд, который Зильте безотчетно не понравился. Так и не дождавшись ответа, она продолжала:

– Ты права, за границей настало время удивительных перемен. А здесь, у нас, все идет своим чередом – и это тоже хорошо! В конце концов, детям нужны их матери. В изучении медицины есть что-то непристойное для дамы. Врачам приходится иметь дело с болезнями, в том числе заразными, мало ли что там можно подхватить. Нет, мы должны оставить медицину мужчинам, как-никак они что-то понимают в этом деле. Хотя, конечно, если у женщины есть такое желание, то не стоит ей этого запрещать. Но откуда оно у нее возникнет?

Зильта не стала развивать эту тему дальше, и Лили тоже молчала, с отсутствующим видом прислонившись к стенке кареты. Зильта поняла, что с дочерью что-то происходит, и у нее засосало под ложечкой. Откуда у Лили такие мысли? Она сказала, что занятия ни при чем. Должно быть, об этом говорили однокурсницы. Под колесо попал большой камень, и Зильта скривилась от боли. Она надеялась, что в будущем ей не придется пожалеть о том, что она когда-то уговорила мужа дать дочери образование. Она лишь хотела, чтобы у Лили было какое-то занятие, чтобы она была счастлива и могла отвлечься. И вовсе не рассчитывала на то, что дочь заразится опасными социалистическими идеями, которые заставят ее сомневаться в своем предназначении.

* * *

– Факультативные занятия? – Альфред Карстен хмуро посмотрел на дочь, которая стояла перед его столом, неловко переминаясь с ноги на ногу и краснея. Он отложил в сторону отчеты о новых котлах, которые только что изучал, и задумчиво скрестил руки. – А чему именно вас там будут учить?

– Речь пойдет об английской политике, – с энтузиазмом пояснила Лили. – Их организует моя новая однокурсница, она из Лондона. Мы будем встречаться и говорить о Великобритании. Это герр Кляйнляйн нам предложил – создать что-то вроде учебного кружка. Мы начнем с Англии, но потом пойдем дальше самостоятельно. По очереди будем делать доклады. Это своего рода подготовка к урокам, которые нам предстоит вести.

– Ты никогда не будешь преподавать, Лили, тебе все это не пригодится.

Он увидел, как она вздрогнула при этих словах.

– Но мне интересна тема! И я не хочу быть единственной, кто отказался от участия, это было бы очень неприятно. Герр Кляйнляйн может подумать, что я лентяйка, которая отлынивает от занятий! – сказала Лили, глядя в пол.

Альфред вздохнул. Его не покидало ощущение, что домашний арест не привел к желаемому результату. Но с другой стороны, его гнев по поводу выходки Лили в день крещения корабля уже испарился. Она была хорошей дочерью, и он гордился ею. В конце концов откуда ей было знать, к чему приведет ее затея с велосипедом. Вдобавок, когда она умоляюще смотрела на него, вот как сейчас, он почти никогда не мог устоять. В этом она очень походила на свою мать.

– Что ж, надеюсь эта юная леди действительно разбирается в политике Британии, – пробормотал он. – И не станет учить вас всякой социалистической чепухе. Мне будет любопытно узнать, что она вам расскажет о Гладстоне. Сам я пока не знаю, что и думать по поводу Солсбери. Внутренние проблемы Британии – сложная тема. Ирландские националисты недавно потерпели крупное поражение. Палата общин отклонила билль Гладстона о гомруле – теперь среди либералов произошел раскол, а консерваторы…

Он остановился, увидев, какими глазами смотрит на него дочь, которая явно не имела понятия, о чем он говорит, и уж точно не знала, что гомруль – предоставление сравнительной независимости Ирландии в рамках Великобритании. Кашлянув, Альфред продолжал:

– Впрочем, хорошо, что таких занятий пока нет в вашей программе. Конечно, вреда от них не будет, и факультативные занятия все же нельзя причислить к развлечениям, которые исключает для тебя домашний арест, так что я думаю… – Он вдруг замолчал и покачал головой. – И все же я должен сказать, что мне не нравится, что у вас на курсах столько разговоров о политике. Конечно, учитель должны быть разносторонне образован, но вообще-то женщинам не дано разбираться в политике, и это хорошо. Мужья могут просветить их насчет самых важных событий, а в остальном они не должны чересчур обременять себя этими тягостными и зачастую слишком сложными предметами. Вот почему я никогда не был уверен в необходимости твоего образования: все эти дисциплины тебе не нужны, они только запутают тебя в конце концов. Я уверен, что и Генри будет не в восторге, если его жена за обеденным столом вдруг заговорит о вещах, которые не входят в ее компетенцию, и в итоге выставит себя на посмешище. Впрочем, ладно. Общее образование еще никому не повредило, к тому же вас учат там действительно важным вещам – умению вести разговор, пению, французскому… Все это весьма полезно для барышень, поэтому я и не препятствую твоей учебе.

Тут в дверь постучали, и в комнату ворвался Франц.

– Отец, ты уже просмотрел отчеты, которые я… О, не знал, что здесь Лили! – Он замолчал и остановился на середине комнаты, лихорадочно перелистывая документы в папке, которую держал в руках. – Я зайду позже…

– Нет-нет, я как раз хотел с тобой поговорить! – Альфред отпустил дочь, напоследок подмигнув ей. – Иди и выучи что-нибудь об отличительных признаках тори. Продемонстрируешь мне свои познания на следующей неделе за ужином.

* * *

То, как отец подмигнул ей на прощание, рассердило Лили. Он не воспринимает меня всерьез, подумала она, закусив губу. Выходя из кабинета и уже держась за ручку двери, она замешкалась на несколько секунд. Отец говорил с братом серьезным, почти гневным тоном, а Франц упрямо ему возражал:

– Отец, новые маршруты можно проложить только при помощи современных паровых машин! Почему ты меня не слушаешь? Ты точно так же сопротивлялся переходу с деревянных кораблей на стальные, и смотри, что нам это дало! Ты вообще читал отчет? Трехцилиндровый составной двигатель разгонит наши корабли до пятнадцати узлов!

– Я внимательно изучил отчет! – последовал нетерпеливый ответ отца. – И не в первый раз за сегодня думаю над этим вопросом. Я все-таки считаю, что расход топлива будет так высок, что…

Лили тихо прикрыла за собой дверь. Они вечно схлестывались, когда речь заходила о новшествах в кораблестроении. Лили не понимала, в чем разница между тремя и четырьмя котлами и почему ее отец был так скептически настроен по отношению к новшествам, которые брат стремился внедрить любой ценой. Но ей не нравилось, когда они спорили. И еще меньше ей нравился тон, который Франц позволял себе в разговорах с отцом, когда они обсуждали эти вопросы. Он становился нетерпеливым и почти снисходительным. Будто отец недостаточно во всем разбирался, чтобы иметь обоснованное мнение. Будто он стоял у Франца на пути. Иногда ей казалось, что брату не терпится в одиночку стать главой семейного предприятия.

Лили тихонько проскользнула по лестнице в свою комнату. Ее мучила совесть из-за того, что она солгала отцу. Точнее, сказала ему полуправду. Это действительно были факультативные занятия, организованные ее сокурсницей из Лондона… А вот дальше начиналась ложь. Хотя какой у нее был выбор? Она считала себя слишком взрослой для этого нелепого наказания и не собиралась целиком подчиняться воле отца. Но и разочаровывать его она не хотела. Нужно всего лишь почитать немного об английской политике, и тогда он ничего не заметит. Решено, она завтра же купит «Таймс».

* * *

Йо грохнул по столу кружкой пива и рыгнул.

– Слабак! – свысока бросил Чарли, прежде чем опустить свою.

Впечатленный результатом лучшего друга, Йо хлопнул в ладоши, но затем скривился.

– Чарльз, что ты ел?

– Суп Патти, разумеется, – ухмыльнулся слегка осоловевший Чарли. – Эй, Патриция, крошка, в следующий раз не клади кошачье мясо, не по вкусу оно мне! – заревел он, и хозяйка, засмеявшись, ответила ему неприличным жестом. Чарли подмигнул ей, а затем повернулся к женщине, которая весь вечер на нем висла. Он так яростно впился в ее рот, что глаза женщины на мгновение удивленно расширились, но затем она хихикнула и оттолкнула его.

– Йо прав, Чарли, от тебя несет канализацией!

Он рассмеялся, ни капли не смутившись, и попытался укусить ее за шею.

Йо какое-то время с улыбкой за ними наблюдал, радуясь, что его вчерашняя ссора с Чарльзом забыта. Кроме того, его другу, казалось, стало лучше – он больше не выглядел таким вялым и утомленным. Йо рассмеялся, когда Чарли уткнулся лицом в декольте своего сегодняшнего трофея, а затем повернулся к своей собственной спутнице, которая, как ему показалось, выпила уже слишком много.

– Эй, Грета, еще узнаешь меня? – весело спросил он, поболтав в воздухе рукой перед ее лицом.

Женщина посмотрела на него затуманившимся взглядом, но затем улыбнулась и поцеловала его. Видимо, на большее ее не хватало. Йо немного отодвинулся от своей спутницы и оглядел комнату. Как всегда, здесь было темно, многолюдно и шумно. Окна «Вертепа разбойников», как не без оснований называли местную пивную, были заколочены досками и завешены мешками. Сюда не заходили случайные прохожие – разве что их заманивали иногда всякие мутные личности, чтобы, как следует напоив, ограбить в темном углу. Всем было известно, что кабак на углу Нидерштрассе и Депенау был пристанищем для плохих людей. Большинство здешних женщин были полураздеты, большинство мужчин – мертвецки пьяны. Многие из них вряд ли сегодня дойдут до дома и наверняка останутся ночевать на полу в задней комнате, уплатив хозяину десять пфеннингов. Йо и сам пользовался этой услугой бесчисленное количество раз. Кто-то играл на аккордеоне, и несколько пьянчуг завели шумный и нескладный хоровод.

После того, как Хильде и Чарли наконец оторвались друг от друга, они снова начали играть в карты. Йо был единственным из их компании, кто все еще мог следить за ходом игры, но ему все равно было весело. Вист вскоре превратился у них в шумную перебранку со взаимными обвинениями в жульничестве, но от это стал не менее увлекательным. Ему достались особенно хорошие карты, и он как раз прикидывал, какие их них стоит разыграть, когда по оживленному кабаку пронесся ропот. Все головы разом повернулись в сторону двери. Йо тоже поднялглаза – и чуть не подавился пивом.

У входа в подвал стояла женщина. Очень молодая и отчаянно рыжеволосая женщина с голубыми глазами. Он открыл рот и удивленно моргнул. Сколько он выпил? А ведь он так хотел сегодня расслабиться! Йо снова моргнул и поставил стакан. Нет, это определенно была она. В «Вертеп разбойников» пришла Лили Карстен.

Она немного постояла на лестнице, ведущей в пивную, а затем медленно сняла шаль. Появление девушки не осталось незамеченным – почти все взгляды были прикованы к ней. Хотя сегодня она была одета в скромное черное платье, сразу было ясно, что ей здесь не место. Лили неуверенно огляделась.

– О, эту я знаю, – пробормотал Чарли, но тут же снова отвлекся на Хильде. Йо уже собирался пойти навстречу Лили, как к ней вдруг подошел один из рабочих, сидевших за стойкой. Йо знал его, это был Фред Бауманн, лидер Социалистической рабочей партии. Крикун и смутьян, но не особо опасный. В отличие от многих других в этом подвале.

– Эй, крошка, ты заблудилась? Должно быть, собиралась ко мне в гости! – крикнул он, и вокруг одобрительно зашумели.

Оправившись от испуга, Лили сморщила нос и посмотрела поверх головы Фреда, как будто его здесь не было. Но когда она собиралась пройти мимо, он преградил ей путь.

– Эй! Не так быстро, куколка. Что такая высокородная дама делает здесь одна? – Он фыркнул и оглядел Лили с головы до ног. – Мы здесь, знаешь, не любим штучек вроде тебя.

Лили ответила ему прямым взглядом.

– Неужели? – спросила она. – А почему, если не секрет?

Фред рассмеялся.

– Да потому что вы все одинаковые! Капиталистические свиньи, которые эксплуатируют людей, набивая себе карманы.

– Правда? Думаете, что знаете меня? – резко спросила Лили. Поскольку все хотели услышать их разговор, в подвале стало так тихо, что даже Йо мог различить ее слова.

– А я и не должен! Говорю же, вы там все одинаковые, – загоготал Фред, оглядываясь в ожидании аплодисментов.

– Что ж, если вы так думаете… В любом случае – я вас не знаю. И не жажду знакомства. Я здесь по делу. Не могли бы вы меня пропустить?

Фред открыл и тут же закрыл рот, не найдясь что ответить. Йо с восхищением наблюдал за Лили. Он видел, что она напугана, но не подает виду. Это понравилось ему в ней с самого начала. Он быстро убрал руку с плеча Греты, которая наградила его раздраженным взглядом, но остался на месте, решив еще немного подождать, чтобы дать Лили самой разобраться с собеседником. Вмешаться Йо всегда успеет. Но он уже чувствовал, что в этом не возникнет необходимости. Глаза Фреда неуверенно забегали.

Видя, что он не отходит в сторону, Лили строго спросила:

– Вы пропустите меня наконец или у вас наготове еще какие-нибудь лозунги социалистической пропаганды, которые вы хотели бы вбить мне в голову?

Йо хрюкнул в свой стакан. Да что творится с этой девчонкой? Он был уверен, что пару недель назад она даже не знала значения слова «пропаганда». Фред в полном недоумении отступил в сторону.

– Я просто сказал. Нельзя, что ли, поделиться мнением? Не обязательно сразу истерить, женщина! – Он раздраженно покачал головой, пока другие мужчины вокруг него смеялись и хлопали его по плечу. Кто-то протянул ему пиво, и он опустился на стул.

Грета положила руку на бедро Йо и медленно повела ее вверх.

– Пойдем к тебе? – спросила она хриплым голосом, который, вероятно, должен был быть соблазнительным, если бы не количество выпитого. От нее несло кислятиной.

Йо скинул с себя ее руку.

– Нет! – сказал он и встал.

В этот момент их с Лили взгляды встретились, и девушка замерла. Она тотчас же обо всем догадалась, увидев рядом с ним женщину, которая удивленно смотрела на него, – женщину, чью руку он все еще держал, – и, казалось, заколебалась. Йо быстро усадил Грету обратно на стул, потому что она собиралась встать вслед за ним.

– Не могу сегодня, – сказал он, пробираясь мимо нее и обходя стол так быстро, как только мог.

– Что за шлюха? – крикнула ему вслед Грета, но он даже не обернулся.

– Отличный выход! – сказал он, подойдя к Лили.

Она скривила губы.

– Большое спасибо, что защитили!

– Мне не показалось, что вы нуждались в защите! – возразил Йо, и Лили улыбнулась, а затем спросила:

– Мы можем поговорить?

Он кивнул и указал на выход.

– Здесь слишком шумно!

Ему пришлось повысить голос и перейти на крик, потому что в углу двое ирландцев начали настраивать свои инструменты, а в баре завязался бурный спор. Двумя пальцами он легонько подтолкнул Лили в спину. Йо придержал для нее дверь, и когда девушка проскользнула мимо, ее волосы коснулись его руки. Он почувствовал легкое томление в груди, когда вдохнул ее теперь уже знакомый запах. После запахов пота, луковой похлебки и пива, которыми несло от рабочих, ему показалось, будто на него повеяло ветерком из другого мира.

– Как вы меня нашли? – спросил Йо, когда они оказались снаружи, и поставил на ступеньку пиво, которое захватил с собой. Уже при ее появлении он заметил, что она одета скромнее, чем обычно. А теперь, когда они оказались на улице, она тут же обмотала голову темным платком.

– Я спрашивала людей. Август посоветовал мне зайти в «Вертеп». Сказал, что, если вы не на работе, то по вечерам вы всегда здесь.

Йо вытаращил глаза.

– Вы сделали… что? Серьезно? – Он не верил своим ушам. С ума она сошла, что ли?

Девушка гордо кивнула.

– И он к вам не… эмм… приставал?

Лили недоуменно посмотрела на него.

– Но вы же сами сказали, что он безобиден! – воскликнула она.

– Для тех, кто с ним знаком! – подчеркнул Йо, и недоверчиво покачал головой. Напористости ей не занимать. Но вот ума…

– Я сказал вам, чтобы вы никогда не ходили по этим кварталам одна! – проворчал он. – И уж тем более не в этот кабак! Здесь для вас опаснее, чем где-либо еще. Лучше проверьте, на месте ли ваши драгоценности.

Она передернула плечами.

– Я оставила их дома. А того, чего у меня нет, украсть нельзя.

– Верно. Только вот тело оставить дома вы, к несчастью, не смогли.

– Что, простите?

– Ерунда. Но это было очень рискованно с вашей стороны!

– Ох, перестаньте! Я видела там женщин, и они вроде живы-здоровы. У меня не было другого выхода. Я не знала, где вы живете. И я переоделась!

– Да, но эти женщины другие. Вы хоть рассмотрели их как следует? До такого переодевания вам далеко. Хорошо хоть, что здесь темно.

Йо не знал, впечатлен он или рассержен. То, что она вытворяла, было чистой воды безумием. И совсем не чувствовала опасности в своей наивной вере в то, что все люди добры. Ему очень хотелось как следует ее отшлепать, но при всем своем раздражении он мог лишь ухмыльнуться.

– Так что за неотложное дело заставило вас ночью улизнуть из дома и искать меня по самым мрачным гамбругским кабакам? – спросил он, стараясь говорить не слишком сердито и без намека на отеческое осуждение. В конце концов, следить за тем, чтобы она не оказалась в беде по ночам, забота ее отца. А ему и своих забот довольно.

– Я хотела спросить вас… Могу я пойти на похороны Пауля? – спросила она.

Он недоверчиво покачал головой.

– И для этого вы явились сюда ночью? Почему вы не написали мне?

– Ну, я же не знала, где вы живете! А ваш посыльный, который, кстати, устроил мне засаду в кустах и напугал меня до ужаса, исчез прежде, чем я успела ему ответить. К тому же в нашем доме за корреспонденцию отвечает слуга моего брата. Если бы я вдруг отправила письмо по неизвестному домашним адресу, это бы встревожило Франца.

– Ваша правда, – кивнул Йо. – Брат за вами присматривает, это хорошо.

– Он присматривает за семейной репутацией, это другое. Если что-то произойдет со мной лично, ему будет совершенно все равно.

– Вряд ли ему будет все равно, что вы в одиночку слоняетесь по трущобам среди ночи! Вам повезло, что вы меня нашли.

– Я уже сказала вам, что сама могу о себе позаботиться! Где и когда назначено погребение? Я хочу присутствовать!

– Исключено.

– Не вам решать!

Он глубоко вздохнул.

– Вы хотите посмотреть, как горюет его семья? – спросил он.

Она вздрогнула и посмотрела ему в глаза.

– Я думаю, что так будет правильно, – тихо проговорила она. – Мне хотелось бы выказать свое уважение.

– Я уже сказал вам, это плохая идея, – упрямо ответил Йо.

– Нам не обязательно идти туда вместе. Так что вы скажете, наконец, или мне пойти наводить справки там, внизу, чтобы этот дурнопахнущий сброд снова меня оскорблял?

Йо тряхнул головой.

– Понять не могу, откуда в вас это упрямство, – пробурчал он. – Погребение в пятницу. В три часа дня на Ольсдорфском кладбище. Вы уже были там?

– Нет, – сказала она, и Йо мысленно застонал. Ну, разумеется, нет…

– Это далеко от города. Придется взять омнибус на Швайнмаркт. Если только у вас нет кареты, – добавил он с иронией.

– Нет. Я не могу сказать семье, куда собираюсь ехать.

Йо вздохнул. Когда это стало его заботой – сопровождать ее повсюду?

– Хорошо. Тогда встречаемся в час на Швайнмаркте, – пробурчал он.

– Я прекрасно справлюсь сама, вам не обязательно со мной нянчиться! – сердито возразила она.

– Я уже видел, как вы справляетесь сама. Посреди ночи разговаривать с незнакомцами в трущобах – да вы не в своем уме! Вы что, думаете, что выбрались бы отсюда целой и невредимой, если бы меня не встретили? Если вам непременно нужно идти на похороны, я буду вас сопровождать. Иначе кто знает, где вы окажетесь.

– Хорошо, если вы так настаиваете!

Йо сдался.

– Получается, я не могу вас отговорить?

– Нет, не можете, – твердо ответила Лили.

Он недовольно покачал головой. Она хоть когда-нибудь слушает, что ей говорят? Хорошо, что не мне на ней жениться, подумал он, и в тот же миг почувствовал легкий укол сожаления. Да что с ним такое?

Совершенно сбитый с толку, он хотел залпом допить пиво, но остановился, поймав ее взгляд.

– Извиняюсь. Хотите?

Она поколебалась мгновение, затем кивнула, но, отпив глоток, вдруг скривилась и выплюнула пиво обратно в стакан.

– Какой ужасный вкус! – воскликнула она, задрожав от отвращения.

– Просто признайтесь, что ничего не понимаете в пиве! – ответил Йо, удивленно глядя на нее. Пиво «Тойфельсбрюке», которое наливала Патти, хотя и было темным и терпким, но готовилось по особому гамбургскому рецепту. Он еще не видел, чтобы оно вызвало у кого-то такое отторжение.

Она протянула ему стакан.

– Обычно я пью лимонад, – язвительно заметила она.

– Могли бы и на пол сплюнуть, – буркнул он и, грустно заглянув в кружку, поставил ее на лестницу. – Пойдемте, я вас провожу. Вы и так достаточно насмотрелись, для одного-то вечера.

Какое-то время они шли молча, избегая сточных канав и уворачиваясь от пьяниц, которые, пошатываясь, выходили из местных забегаловок.

– Там была ваша невеста?

– Нет, так… знакомая, – уклончиво ответил Йо, и она подняла брови.

– А кем она работает? – спросила Лили, и Йо вздохнул. Ему не хотелось говорить о Грете.

– Красильщицей, – сказал он.

– А, вот что у нее с руками!

Он удивленно посмотрел на нее.

– Да, краска впитывается в кожу так, что ее не смоешь, – пояснил он. – Идемте, так будет быстрее.

Он прыгнул в небольшую баржу, пришвартованную у берега канала, и протянул Лили руку.

– Но… – Она ошеломленно посмотрела на него. – А моста разве нет?

– Баржи и есть мост! – Он нетерпеливо поманил ее, и, видя, что она все еще колеблется, обхватил ее за талию и спустил вниз.

– Эй! – Она попыталась вырваться, но тут лодку качнуло так, что ей пришлось в страхе уцепиться за Йо.

– Послушайте, все в порядке. Теперь перелезайте, и мы сэкономим десять минут.

Он перепрыгнул в соседнюю лодку и прислонился к стене. Она не без труда последовала его примеру: протянула руки и через пару секунд, тяжело дыша, уже стояла рядом с ним.

– Это вообще разрешено? – спросила она, разглаживая платье.

Йо тихо рассмеялся.

– Идем! Не хватало еще, чтобы ваши родители проснулись утром и увидели, что кровать их маленькой принцессы пуста.

Девушка бросила на него такой сердитый взгляд, что он едва удержался от смеха. Когда они вновь ступили на землю, она молча шла позади, скрестив руки на груди. «Обиделась», – весело подумал Йо. В ней было что-то такое… из-за чего Йо нравилось ее дразнить. У нее всегда было наготове острое словцо. Он замедлил шаг, и теперь они снова шли бок о бок. Йо заметил, что она вела себя по-другому. Что-то изменилось в ней с момента их последней встречи. Она больше не ходила по улицам с широко раскрытыми от страха глазами и прижатым к носу платком. Шаг сделался твердым и решительным, во взгляде читалась настороженность. Он посмотрел на нее с интересом.

– Что вы на меня так смотрите? – спросила она, и он поднял руки в примирительном жесте.

– Мне просто нравится ваш наряд. Красивый платок. Но над туфлями стоит поработать.

Она посмотрела вниз и неожиданно рассмеялась.

– Вы правы. У меня нет туфель для такого случая. Даже платье мне пришлось… одолжить.

– Одолжить… ну-ну. – Йо усмехнулся, и она смутилась.

– Думайте что хотите. Но надеюсь, что мне больше никогда не придется ночью сбегать из дома. Было довольно жутко.

– Вы смелая девушка, – сказал Йо, решив на этот раз ее не дразнить.

– Нет. Это все угрызения совести! – возразила она.

– Одно другому не мешает, – заметил Йо, и, когда она улыбнулась ему, он почувствовал легкую дрожь.

– Этот рыжий великан с татуировками… – вдруг начала она.

Йо кивнул.

– Чарли. Мой лучший друг.

– Вы дружите с таким человеком? – В ее голосе послышалось возмущение.

Йо усмехнулся.

– Чем он вам не угодил?

Она поморщилась, а затем воскликнула:

– Она просто схватил меня и утащил в кусты! Я была до смерти напугана – думала, что он меня убьет.

Йо замер на мгновение.

– Мне очень жаль! – сказал он, и ему действительно было жаль. – На Чарли находит иногда… Но вы должны его понять. Его сердце разбито.

– О… – в ее взгляде читалось такое удивление, что он невольно рассмеялся.

– Что такое? – спросил он, и она покраснела.

– Я просто думала… он показался мне таким…

– Страшным и грубым? – спросил Йо, и она кивнула. – Он может быть и таким. Это не отменяет его несчастья. – Казалось, она была не в состоянии понять это противоречие, и Йо почувствовал, что должен объяснить. – Чарльз верен до конца. Он готов убить за меня. А я за него. Он так хорошо поет и играет на скрипке, что может растрогать самого жестокосердного ублюдка. Но он многое пережил.

Мгновение Лили молча шла рядом.

– Но он выглядел таким диким таким… Я и подумать не могла…

– Что? Что у него тоже есть чувства? – спросил Йо, развеселившись. – Я всегда говорил, что не стоит судить человека по внешности.

Она как-то странно на него посмотрела.

– Где-то я уже слышала это недавно… – Она рассмеялась, и у него появилось чувство, что она над ним потешается.

Какое-то время они шли молча, и Йо понял, что ему это нравится. Обычные женщины все время болтали и всячески давали понять, что их нужно развлекать. Лили была другой. С ней тишина не казалась гнетущей, напротив – было даже уютно, как будто они знали друг друга сто лет.

Когда они подошли к вилле, она сказала:

– Дальше я лучше пойду одна. Мне и так несдобровать, если меня поймают, но если нас застанут вдвоем…

Она не стала договаривать, и Йо кивнул:

– Это ни к чему.

– Значит, увидимся в пятницу? – спросила она. – Спасибо, что привели меня домой, герр Болтон!

Она сделала шаг навстречу Йо, и его окутал аромат ее духов. Стояла великолепная, теплая ночь, и, к своему удивлению, Йо подумал, что хотел бы погулять с Лили подольше.

– Йо!

– Что, простите?

– Зовите меня Йо! Похоже, мы встречаемся все чаще и чаще. – Он усмехнулся. – От вас не так-то просто отделаться.

– А вам бы этого хотелось? – кокетливо спросила она, и он покачал головой.

– Напротив!

Она загадочно улыбнулась, а затем вдруг сказала:

– А меня зовут Лили.

– Я знаю, – ответил он, и мгновение они молча смотрели друг на друга. В глазах Лили отражался свет фонаря.

– Что ж… тогда до пятницы!

Йо кивнул, и она повернулась к дому. Но не успела она сделать и двух шагов, как он вдруг догнал ее, притянул к себе и поцеловал.

Поцелуй вышел более страстным, чем он планировал. Хотя, по правде говоря, он ничего не планировал – просто действовал, как и всегда, но сам удивился той силе, с которой его вдруг потянуло к ней. На мгновение она замерла в его объятиях, напряглась, но потом ответила на поцелуй, по-настоящему к нему прильнув. Йо прижал ее к стене, прикрывая собой на случай, если кто-нибудь пройдет мимо. Одно чудесное мгновение он не ощущал ничего, кроме пьянящего аромата глицинии и вкуса ее губ на своих губах. А затем она вдруг вырвалась из объятий и оттолкнула его от себя. Мгновение она смотрела на него, тяжело дыша, с расширившимися от ужаса глазами.

– Мне нужно идти! – пролепетала она и убежала, прежде чем он успел понять, что произошло.

Глава 8

На следующее утро Лили стояла у статуи Лессинга на Генземаркте и ждала Эмму. День выдался отличный – в самый раз для прогулок. Тем более, что на вилле затеяли уборку, и пока вокруг двигали ящики и выбивали ковры, она только путалась под ногами. Даже отец и Франц сбежали в контору с утра пораньше, несмотря на то, что была суббота.

Лили радовалась возможности отвлечься. При одном воспоминании о вчерашних событиях ее бросало то в жар, то в холод и начинала кружиться голова. Лили до сих пор не могла поверить в то, что произошло. Она поцеловала Йо Болтона! И хотя ей было очень стыдно, она знала, что при первой возможности сделает это снова. Поэтому она предпочитала просто не думать об этом – проверенный способ, к которому она часто прибегала, совершив какой-нибудь проступок. Но на этот раз он почему-то не работал: лицо Йо снова и снова вставало перед ее внутренним взором, а затем сменялось растерянным лицом Генри. И все же приходилось признать – она наслаждалась каждой секундой этого поцелуя.

Лили беспокойно шагала взад-вперед. Она нервничала, не зная, чего ожидать от встречи. Но при виде подруги, которая, различив ее в толпе, весело ей помахала, Лили сразу успокоилась. Как всегда, ее восхитил наряд Эммы. Сегодня на ней было розовое прогулочное платье, которое тихо шелестело при каждом движении, и кокетливая шляпка, надетая немного набекрень поверх высокой прически. Глядя на нее, никто и не подумал бы, что перед ним врач.

– Ну что, пойдем? – радостно воскликнула Эмма, поцеловав Лили в щеку. – Нам всем будет любопытно тебя послушать.

Они доехали до станции Шультерблатт, а затем какое-то время шли пешком по многолюдным улицам. До этого Лили всего пару раз была в Шанценфиртеле. Вокруг было полно молодежи, в магазинах и ресторанах кипела жизнь, на открытых верандах трактиров и кафе сидели, беседуя, мужчины.

– В нескольких кварталах отсюда Академическая гимназия, – пояснила Эмма. – Здесь почти всё студенты.

Удивленно озираясь по сторонам, Лили шагала вслед за ней мимо театров и заведений со странными названиями вроде «Скатхолл» и «Волшебная флейта». На углу Аймсбюттельштрассе она вдруг остановилась перед высоким зданием.

– Это же «Бель-Альянс»! Франц рассказывал мне об этом месте. Здесь играют в петанк и сбивают кегли! – взволнованно сказала она, глядя вверх.

– Да, они славятся своими пирушками, – подтвердила Эмма, подталкивая ее дальше. – Но нам все равно не попасть туда без сопровождения.

– Ты уже была здесь? – удивленно спросила Лили. – С кем?

Но Эмма лишь уклончиво ответила, что однажды ходила сюда на бал, и у Лили возникло чувство, что подруга не хочет об этом говорить.

Вскоре они оказались у неприметного трехэтажного здания, и Эмма позвонила в дверь. Им открыла молодая женщина с вьющимися каштановыми волосами и зелеными глазами. Она с улыбкой обняла Эмму.

– Мы уж думали, что ты больше не придешь!

– Разумеется, приду! Лили, это Марта, мы обычно собираемся у нее.

Марта одарила ее сияющей улыбкой.

– Приятно видеть новые лица! Проходите, все остальные уже здесь.

Она проворно взбежала вверх по ступенькам, а Эмма потянула за собой Лили, которой было немного не по себе. Уже в передней до нее донесся смех и разговоры. Спутницы вошли вслед за Мартой в квартиру на первом этаже, и Лили удивленно огляделась. Небольшая комната была полна женщин.

– Лили, познакомься, это Изабель, Ханна, Эльза, Луиза и Траудель. Дамы, хочу представить вам Лили. Мы сидим за одной партой на курсах, и мне удалось заманить ее в наш кружок, – представила ее Эмма.

Лили застенчиво посмотрела на девушек. Все они приветливо ей улыбались, и только Изабель, красивая дама с волосами цвета меда и холодными голубыми глазами, выглядела отстраненно и недружелюбно. Она быстро кивнула Лили, окинув ее с ног до головы подозрительным взглядом. Лили поспешно отвела глаза, принимаясь разглядывать комнату. Она не знала, что есть на свете женщины, которые живут одни, не являясь при этом чьими-то вдовами. Мебель напомнила ей о бабушкиных покоях, но атмосфера здесь была совершенно иной. По всей видимости, Марта была не самой аккуратной девушкой, и, похоже, ее не очень-то заботило, что подумают о ней гости. На столе, вокруг которого сидели дамы, были разбросаны книги и газеты вперемешку с посудой и выпечкой. Пахло кофе.

– Мебель подарили родители. До того, как перестали со мной разговаривать, – пояснила Марта, подмигивая ей, когда заметила, что Лили осматривает комнату с немым вопросом в глазах. Лили удивленно посмотрела на нее, уловив горечь в словах, сказанных вроде бы в шутку. Однако прежде чем она успела промолвить хоть слово, Марта воскликнула:

– Садись же! Можешь занять мое место. – Она, улыбаясь, кивнула на ближайший стул, а сама легла на кушетку и вытянула ноги. – Хочешь чего-нибудь выпить? Вино, кофе?

– Нет, спасибо, – скромно отказалась Лили, хотя у нее пересохло в горле, а затем робко опустилась на стул, рассматривая остальных девушек, которые успели возобновить оживленную беседу. Особенно интересной ей показалась Марта, она так и притягивала взгляд. Она излучала беззаботность, столь несвойственную Лили. Большинство женщин были одеты очень просто – в юбки и блузы. Некоторые даже не носили воротничков, и она заметила, что, кроме Луизы и Эммы ни на ком из них не было корсета. Она надела сегодня не самое нарядное свое платье и все-таки она выделялась, сидя рядом с ними в своей принужденной позе. Марта вдруг закурила. С наслаждением сделала глубокую затяжку и передала сигарету Траудель, которая тоже затянулась, как будто это была сама естественная вещь на свете.

Лили чуть не упала со стула.

До этого она ни разу не видела даму с сигаретой. Даже отец и Франц никогда не курили в присутствии женщин, уходя в кабинет или курительную комнату. У отца к тому же была особая куртка для этой цели, потому что матери не нравился запах табака. Лили даже представить не могла, как он отреагировал бы, увидев, что она курит. Девушка все еще не могла поверить своим глазам при виде молодых женщин, которые с самым невозмутимым видом попыхивали сигаретами. И изо всех сил старалась не слишком уж таращиться.

Внезапно все разговоры смолкли. Изабелла так громко и взволнованно разговаривала со своей соседкой, что остальные, прервав свои беседы, заинтересованно повернулись к ним. Заметив, что у нее появились новые слушатели, девушка стала говорить еще громче:

– Даже в школе они требуют от нас абсолютного послушания. Нам платят настолько меньше, чем коллегам-мужчинам, что это почти смешно, и от нас вдобавок требуют, чтобы мы во всем им подчинялись. Они решают, а мы можем лишь одобрять их решения. Мужчина всегда главный. В школе не лучше, чем дома! – Она гневно фыркнула, сверкнув глазами. Глядя на нее, всякий понял бы, что она в ярости.

Наклонившись к Лили, Эмма шепнула ей на ухо:

– Изабель вечно сердится, когда речь заходит об этом. Она заменяет учителя в Иоганнеуме, коллеги-мужчины издеваются над ней. Эту пылкую речь она произносит почти каждую встречу. Ты скоро привыкнешь! – Она заговорщицки подмигнула Лили. Но девушка впитывала слова Изабель как томимый жаждой путник. Она никогда не слышала подобных речей. Изабель между тем вздохнула.

– Дамы, ровно двадцать лет назад в Германии впервые зашел разговор о том, чтобы позволить женщинам изучать медицину. Двадцать лет! И ничего не изменилось с тех пор, абсолютно ничего!

– Ну что ты, Изабель, это не совсем так… – несмело вставила Марта. Видимо, не одна Лили побаивалась Изабель, когда та входила в раж.

– Ой, брось! – Изабель нетерпеливо отмахнулась. – Да, мы можем подавать заявки на поступление. Но какой от этого прок, если они все равно не пройдут, увязнув в бюрократическом болоте. Вот скажи мне, когда в последний раз женщину приняли в немецкий университет?

Марта покачала головой.

– Ты права, Изабель!

– Ну, разумеется, я права! Да, в 1871 году в Лейпциге и Гейдельберге женщин допустили к занятиям в качестве вольнослушательниц. Но что толку, если их дипломы не признают?! То есть мы должны годами терпеть лишения и нести затраты, чтобы нам потом не разрешили работать – хотя у нас тот же самый диплом, что у наших сокурсников-мужчин! В Швейцарии женщинам разрешено учиться уже более сорока пяти лет! В Англии – пятнадцать. Это позор! Наша страна называет себя современной и прогрессивной. Наша императрица возглавляет Женский патриотический союз, и что она делает для женщин? Лишь следит за тем, чтобы нам разрешали работать сестрами милосердия. Больше ничего!

Лили испуганно вздрогнула. Она никогда прежде не слышала, чтобы об императрице кто-то плохо отзывался. Изабель, казалось, заметила ее реакцию – она внезапно повернулась к Лили и, пронизывая ее взглядом холодных голубых глаз, спросила:

– А как насчет тебя? Какие у них на тебя планы?

Лили тут же почувствовала, как кровь приливает к щекам.

– Лили хочет стать писателем! – Эмма успокаивающе накрыла ее руку своей и гордо оглядела собрание. Лили заметила, как во взглядах девушек зажглось любопытство, некоторые из них одобрительно ей кивнули. – Но, к сожалению, она помолвлена, – добавила Эмма, и по комнате пронесся общий вздох.

– А твоего согласия хотя бы спросили? – резко спросила Изабель, сверля ее взглядом. Лили испугалась.

– Я… да… ну…

Как могла она объяснить, что до недавнего времени помолвка с Генри казалась ей большой удачей? Что она не могла дождаться свадьбы? Что сегодня она впервые услышала о правах женщин?

– Я очень его люблю! – наконец сказала она, чуть ли не пристыженно опустив глаза.

К ее удивлению, Изабель грустно кивнула.

– Разве это не жестоко – что нам приходится выбирать между любимым мужчиной и нашей свободой? – спросила она. – Я сочувствую тебе. Возможно, скоро все поменяется и ты все же сможешь осуществить свою мечту. Я знаю нескольких женщин, которым это удалось, хотя мало кто может зарабатывать себе этим на жизнь. Но в крайнем случае можно писать и дома, верно?

Лили удивленно посмотрела на нее.

– Да, это правда! – ответила она.

Изабель улыбнулась ей, и Лили вдруг поняла, что она совсем не страшная. И не злая. Просто она очень несчастна.

* * *

Посещение салона, как его называла Эмма, потрясло Лили сильнее, чем она готова была признаться даже себе самой. Она никогда не слышала, чтобы женщины разговаривали так, как Марта и Изабель, и еще ни с кем не чувствовала себя так свободно, как с Траудель, Эльзой и Луизой. Ей казалось, что она делает что-то порочное, запретное, рассуждая о предметах, о которых дома нельзя было даже упомянуть. Можно сказать, это было настоящее приключение. Лили пригубила вина и так пропахла сигаретным дымом, что, когда она вернулась домой, ее даже отчитала экономка. Хотя, конечно, сама она не притронулась к сигаретам.

– Мы зашли в кафе, там ужасно дымили за соседним столиком! – заявила она, и все снова сошло ей с рук.

* * *

– Что ты думаешь об эмансипации женщин? – без обиняков спросила она Генри, прогуливаясь с ним по Юнгфернштиг на следующий день.

Солнце стояло высоко, и Лили взяла с собой зонтик от солнца, который теперь галантно держал над ней Генри. Услышав ее вопрос, он удивленно замер, а затем спросил, рассмеявшись:

– Что?

– Как ты смотришь на то, что все больше женщин считают, что они ущемлены в правах? Что мужчине слишком многое позволено решать за них?

Генри на мгновение задумался, его красивое умное лицо омрачилось.

– Я думаю, есть вопросы, который супруги должны решать между собой, и это один из них, – ответил он наконец. – Само собой, решения принимает муж, таков закон. Так и должно быть – мужчина лучше разбирается в большинстве сфер жизни. Но муж, если он умен, советуется с женой по всем вопросам, касающимся дома, не говоря уже о воспитании детей, и выносит окончательное суждение только после того, как выслушает ее. Я думаю, что смогу причислить себя к умным мужьям, ты ведь не сомневаешься в этом?

Он улыбнулся, но, увидев, что Лили не удовлетворена его ответом, остановился и нежно взял ее лицо в свои ладони.

– Лили, выкинь эти мысли из своей хорошенькой головки. Я не стану тебе ничего запрещать, если в этом не будет необходимости. С чего бы я стал это делать? Я люблю тебя, ты станешь матерью моих детей, я хочу, чтобы ты была счастлива. Я буду угадывать все твои желания, ты ни в чем не будешь знать отказа.

Лили решительно высвободилась и зашагала вперед.

– В том-то и дело. Ты будешь все решать, – сердито сказала она. – За меня, а потом и за наших детей.

– Да, но ведь так и должно быть! – Генри удивленно посмотрел на нее. – Это основа брака. Иначе и быть не может, разве нет? Вы ничего не понимаете в денежных делах, а потому не можете сами о себе позаботиться. Почему, как ты думаешь, наши законы выглядят именно так, а не иначе?

Лили охватили настолько противоречивые чувства, что какое-то время она могла лишь молча идти рядом с ним. Выражение ее лица, должно быть, озадачило Генри, потому что внезапно он притянул ее к себе и, опасливо оглядевшись, быстро поцеловал в губы. Она сразу же напряглась, но он, похоже, этого не заметил. Погладив ее щеки большими пальцами, он сказал:

– Ах, моя маленькая Лили, ты привыкла, что за тебя отвечают отец и брат, а теперь я должен занять их место, и ты страшишься изменений. Столько вопросов, должно быть, крутится в твоей голове: нет ли у меня темных секретов? вспыльчив ли я и брюзжу ли по утрам? не буду ли я требовать от тебя слишком многого? Но, Лили, ты ведь знаешь меня, меня настоящего. Когда мы будем жить вместе, ты станешь самой счастливой женщиной в Гамбурге!

Она снова не ответила, и пару минут они молча шли вдоль берега. Вдалеке можно было разглядеть смотрителя за лебедями и его неизменных белых спутников, преданно окруживших лодку. «На самом деле я тебя совсем не знаю», – подумала Лили, но вслух этого не сказала.

– Просто… В последнее время мы много обсуждали женский вопрос, особенно в связи с событиями в Англии. На курсах, – быстро добавила она, увидев, что Генри нахмурился. – И надо сказать, многие доводы женского движения кажутся мне убедительными. – Она быстро схватила его за руку. – Не пойми меня неправильно, я не сомневаюсь, что ты всегда будешь ко мне справедлив, Генри. Просто иногда я думаю… Нехорошо, что мужчине позволено так много, а женщине так мало! – выпалила она и замолчала, опасаясь его гнева.

Мгновение он раздумывал над ее словами.

– Теперь я, кажется, понимаю, о чем ты беспокоишься, – сказал он затем, и она вздохнула с облегчением.

– Правда?

Он улыбнулся ей.

– Конечно, милая. Ты права, мужчине даровано слишком много свобод, а женщине – слишком мало, особенно когда речь идет о делах, в которых мужчина совсем не разбирается. Но как я уже говорил, в хорошем браке это не приведет к неприятностям – ведь есть диалог. Хороший муж дарует своей жене права, в которых ей отказывает закон.

Лили не ответила, только принужденно улыбнулась. Он совсем не понял, что она хотела сказать. Девушка внезапно почувствовала себя усталой. Словно головная боль подкрадывалась к затылку.

– Мне слегка душно, может, вернемся и выпьем лимонада? – спросила она.

Генри кивнул.

– Я отвезу тебя на виллу, а потом мне нужно идти. Сегодня вечером у меня важная лекция об анестезии, не хочу ее пропустить.

Генри подождал, пока Лили зайдет в дом, а затем стукнул кулаком по стенке кареты.

– Трогай! – крикнул он.

И только когда они проехали по подъездной дорожке и свернули на Бельвю, Генри понял, насколько он был зол. Вот ведь идиотка! Что она там надумала себе – что будет решать за него? Что в браке они будут равны? Он не знал, откуда взялись у нее эти идеи, но решил, что стоит серьезно поговорить с ее отцом. И как ей только в голову пришли такие мысли? Наверняка от подружки, о которой она ему недавно рассказывала, от медички. Одна мысль о женщине-враче заставила его насмешливо улыбнуться. Ну, конечно. Она ведь из Англии. Лили больше не от кого было услышать эту суфражистскую чушь. Он покачал головой, гневно стиснув челюсти. Неважно. Он женится на ней, несмотря ни на что. А потом покончит с этими фантазиями. Но до тех пор придется разыгрывать терпение и понимание. Получить бы, наконец, лицензию. Только когда Генри станет врачом, кошелек отца снова будет для него открыт.

Союз двух семей имел огромное значение. В последние годы делу фон Каппельнов пришлось столкнуться с серьезными трудностями. Сначала затонул корабль, который не был должным образом застрахован, затем сгорел склад. Вдобавок сам Генри влез в долги из-за карточных проигрышей. Конечно, семья легко могла бы за него расплатиться, но он не мог снова просить отца о помощи. А за Лили дают приличное приданое. Была еще небольшая квартирка в городе, о которой не знал его отец.

Союз с крупнейшей судоходной компанией Гамбурга сулил бесчисленные выгоды. Генри не мог поддерживать свой привычный уровень жизни на одну только зарплату врача и все еще зависел от поддержки семьи. Кроме того, Лили была хорошенькой, ему нравились ее рыжие волосы и белая кожа. Он был влюблен в нее – по крайней мере, так ему казалось. Грудь у нее была маловата на его вкус, но ладно, нельзя иметь все и сразу. Зато он угадывал округлые бедра под ее многослойными юбками. Хотя здесь не скажешь наверняка – фасоны их платьев только для того и придуманы, чтобы вводить мужчин в заблуждение.

Впрочем, и это не важно – что она там прячет под своими юбками. Если не понравится, никто не заставит его смотреть лишний раз. Главное, что с ней не стыдно было показаться в свете. Генри хотел, чтобы Лили стала его женой – она и только она. Хотя строптивости девчонке не занимать. Ему всегда нравилось, что она обо всем имела собственное суждение и что в ней не было ни тщеславия, ни поверхностности, столь свойственных большинству женщин, которые были все равно что разряженные куколки. Но и впадать в другую крайность не следовало – ни в коем случае. Ему вдруг подумалось, что она осложнит ему жизнь, и, словно отгоняя от себя эту мысль, он тряхнул головой.

Следуя внезапному порыву, он снова постучал по стенке кареты, подавая сигнал кучеру:

– Герберт, мы едем в Санкт-Паули!

Лекция по анестезии была последним, чего он сейчас хотел.

* * *

Спустя полчаса Генри постучал в дверь небольшого жилого дома, и когда ему открыла удивленная Эленор, он все еще был взвинчен. Она только ахнула, когда он практически набросился на нее – прижал к стене и просунул руку под юбку, прошептав ей в волосы:

– Что, моя кошечка, соскучилась?

В ответ она набросилась на него с таким страстным поцелуем, что поранила ему губу. Генри вздрогнул, а затем усмехнулся.

– Ах ты потаскушка! – выдохнул он. А затем схватил ее на руки и понесся вверх по лестнице в спальню.

У женщин есть только одно место, подумал он, кидая ее на кровать. И это место под ним.

* * *

Полная яркая луна стояла над башней ратуши, чей острый шпиль словно рассекал ее пополам. На горизонте еще виднелись последние розовые отсветы заката, но в городских переулках уже сгущался мрак. Карета грохотала по асфальту, и высокие здания отражали эхом звук копыт, отчего казалось, будто перед ними бежит целый табун лошадей. Лили наклонилась вперед и поправила шляпу Михеля.

– Ты ведь знаешь, что ни в коем случае не должен ее снимать? – в который раз за вечер напомнила она, и мальчик серьезно кивнул. А затем снова посмотрел в окно широко распахнутыми, блестящими от любопытства глазами, одной рукой уцепившись за дверцу.

Сердце Лили болезненно сжалось при взгляде на младшего брата. Михелю почти никогда не позволяли выходить из дома. В последний раз он выезжал в город при свете дня, когда был совсем ребенком. Да и тогда на коляску была наброшена вуаль, которая должна была защищать малыша от солнца, но на самом деле скрывала его от случайных взглядов. Когда он был маленьким, болезнь почти не читалась на его лице, но с каждым годом она становилась все заметнее, и следствием стало фактически заключение в стенах дома. Поэтому во время их ночных вылазок Михель с таким благоговением вглядывался в дома и людей, будто видел все это в первый раз.

Однажды Лили нарисовала ратушу на занятиях живописью, и когда вечером Михель увидел рисунок, он взволнованно указал на нее:

– Неправильно, Илли! Черный! Домик черный!

Именно тогда она поняла, что город в сознании ее брата существовал только во тьме. Ей пришлось отвернуться, чтобы скрыть от него слезы. Зильте тоже с трудом далась попытка изобразить улыбку – Лили видела, как судорожно сжались ее кулаки.

Лили была благодарна уже за то, что Михеля оставили при ней. Врачи, предвидя развитие болезни, хотели с первого дня поместить его в сумасшедший дом. Детей вроде Михеля не оставляли в семьях – особенно в семьях респектабельных. Обычно их отдавали сразу после рождения. Людей с его диагнозом можно было увидеть в порту или в нищих кварталах – по крайней мере, так уверял Франц. Никак не в уважаемых домах. Те же, кого можно было встретить на улицах, обычно работали старьевщиками или чистильщиками каналов, с утра до ночи копаясь в нечистотах, потому что никакой другой работы для них не было. Люди их презирали, считая отбросами.

Лили не понимала, почему так происходит. Ее младший брат был самым жизнерадостным человеком из всех, кого она знала. У него, как у всех, были чувства, он боялся темноты, любил французскую булку, фортепианную музыку и страшные сказки. Да, он был не похож на остальных, не так быстро соображал – и что же, только за это теперь упрятать его в лечебницу? Лили знала, что незнакомым людям он казался странным, даже пугающим. Лоб и затылок были у него странно сплюснуты, нос казался непомерно маленьким, глаза – узкими и вытянутыми к вискам, из-за чего он всегда выглядел усталым. Иногда она смотрела на Михеля, пытаясь представить, каким его видели другие. И тогда она вынуждена была признать, что на тех, кто к нему не привык, облик мальчика должен был производить устрашающее впечатление. Его громкое дыхание, струйка слюны, стекающая по подбородку, и хриплый голос были не самым привычным сочетанием. Но все в нем казалось Лили очаровательным, и она охотно проводила с ним время. У него были пушистые рыжие волосы – точно такие же, как у нее, – и самые красивые в мире глаза. Она была счастлива, когда он прижимался к ней во время вечернего чтения вслух и когда они вместе носились по гостиной под фортепианную игру Зильты. Для них с матерью Михель был величайшим сокровищем. Она знала, что и отец его любил. Но он был скуп в проявлении чувств, словно стыдясь этой недопустимой любви к безобразному сыну. Он часто был строг с Михелем и, как казалось Лили, втайне винил себя за это.

Однажды, ища в библиотеке словарь, чтобы проверить нужное слово, она нашла кое-что на полке, заставленной энциклопедиями. Медицинские исследования, посвященные болезни Михеля. Охваченная любопытством, она достала их оттуда и прочла украдкой, по мере чтения увлекаясь все сильнее. Особенно ее заинтересовала статья доктора по имени Джон Лэнгдон-Даун. Он исследовал болезнь, которую обозначил как «монгольский идиотизм», и в 1866 году опубликовал исследование, где эта болезнь описывалась как наследственная.

Лили мало что поняла из статьи. Но с тех пор ее неизменно беспокоило одно обстоятельство. Если заболевание было наследственным, то почему оно не передалось ни Францу, ни ей самой? Почему в облике родителей ничто не выдавало эту болезнь, равно как и у старшего поколения семьи? И почему нельзя было показываться с Михелем на публике, если это такая же болезнь, как и всякая другая? Если это не его вина – что он выглядел и думал не так, как другие дети? Ей было ясно только одно – что за всем этим стоял Франц.

Хотя в городе знали, что у Карстенов есть еще один ребенок, на все расспросы родители уже долгие годы отвечали, что он с ними не живет. Все, кто у них работал, должны были подписать соглашение, которое запрещало им даже упоминать о мальчике. Но большинство слуг жили в доме с самого его рождения и полюбили Михеля всем сердцем. Да и как было его не полюбить? Даже Франц смягчался, когда дело касалось младшего брата, пусть он и тщательно это скрывал. Он боялся того, что может случиться, если кто-нибудь узнает о болезни Михеля. Из-за этого они часто ссорились.

Хотя Генри знал, что у нее был младший брат, в те немногие разы, когда он приходил в гости, родители прятали Михеля. Он думал, что мальчик живет где-то на побережье, у родственников, потому что врачи рекомендовали ему морской воздух.

Всякий раз, когда Лили требовала, чтобы они перестали прятать Михеля, Франц начинал злиться.

– Как ты думаешь, что о тебе будут говорить на курсах? Хочешь, чтобы тебя называли сестрой уродца? – спрашивал он. – Это наследственное заболевание, а значит, оно у нас в крови. Ты уверена, что Генри женится на тебе, если узнает об этом? Думаешь, он готов к тому, что его дети могут родиться безобразными дебилами? Он врач, он знает, что такая возможность не исключена.

Впоследствии Франц обычно сожалел о своей вспышке и почти сразу же пытался с ней объясниться.

– Я люблю Михеля, ты же знаешь! – говорил он тогда. – Но он такой, какой есть, и мы должны его защищать.

А затем он обычно рассказывал о представлении, которое видел в Англии:

– Там была такая же девушка, как он. Их выставляют на потеху публике, Лили! Целая галерея уродцев на любой вкус. Просто ужасно. Их выводили на сцену, как животных, как обезьян… Михель – славный парень, но кто об этом догадается, глядя на него? Что, по-твоему, думают люди? Они боятся, вот что, думают, что могут заразиться! Трудно их за это винить, верно?

Но самым ужасным было то, что состояние Михеля только ухудшалось. Доктор Зельцер, семейный врач и старый друг отца, сказал им, что таково естественное развитие болезни. С мальчиком порой случались ужасные припадки: он падал на пол, дрожа, словно всем телом отталкивал от себя невидимую силу. Каждый такой припадок мог стать для него последним. Их предупредили, что Михель в любом случае не доживет до старости – слишком слабым было его маленькое сердечко. Вот почему Лили поставила перед собой цель – сделать его короткую жизнь как можно более счастливой.

Поскольку церковь Святого Михаила носила то же имя, что и он, брат особенно ее любил. Долгие годы они с Лили выезжали в город по вечерам, чтобы вместе посмотреть на церковь. Всякий раз было нелегко добиться согласия родителей и особенно Франца. Но Михель был так привязан к этим прогулкам, что ни у кого не хватало духу запретить их. Однако существовали строгие правила, которых они должны были придерживаться. Они покидали виллу только после наступления темноты. Кучер высаживал их в одном безлюдном переулке, а забирал уже в другом. При этом оба они переодевались, надежно скрываясь под шляпами с вуалью, чтобы никто их не узнал.

Михель всю неделю предвкушал эту поездку. С недавних пор они проезжали мимо строящегося Шпайхерштадта – складской район восхищал Михеля больше всего на свете. Работы шли день и ночь, и кучер Тони вел лошадей особенно медленно, чтобы Михель мог понаблюдать за ними в окошко. Они не могли здесь выйти, это было опасно даже ночью – вокруг было слишком много людей. Лили мечтала показать Михелю стройку днем. Бесконечная вереница фургонов, тысячи рабочих, корабли… Но этого никогда не произойдет. Она не могла представить себе мир, в котором кто-то вроде ее брата будет спокойно расхаживать по городу средь бела дня, не рискуя столкнуться с косыми взглядами и бранью. Или даже попасть в тюрьму.

Они промчались по Довенфлит, и Михель перебрался на другую сторону кареты, чтобы посмотреть на Эльбу. Когда они свернули направо на Рёдингсмаркт, где несколько недель назад начали засыпать канал, чтобы проложить рельсы для железной дороги, он разочарованно вздохнул. Наконец с улицы Герренграбен Тони свернул в Пекарский переулок и остановил лошадей.

– Мы на месте, выходи скорее! – поторопила Лили брата, предвкушая приятное времяпровождение.

Она первой выпрыгнула из экипажа и огляделась. Было почти безлюдно, и они могли идти, не опасаясь нежелательных встреч. Она взяла Михеля за руку, которая от волнения была совсем влажной. Он нетерпеливо переступал на месте. Лили кивнула Тони, он хлестнул лошадей и скрылся за углом ближайшего дома.

Держась за руки, брат и сестра пересекли площадь Шаармаркт, свернули на Эльбштрассе и направились к Святому Михаилу. Чем ближе они подходили к церкви, тем больше волновался брат. Они едва успели обойти здание и полюбоваться высоким шпилем, когда это случилось. Внезапно Лили почувствовала, как рука Михеля судорожно сжалась в ее руке.

А потом его затрясло.

О, нет, подумала она. Пожалуйста, не здесь, не сейчас!

Мальчик рухнул на землю, хватая ртом воздух, его маленькое тельце билось и выгибалось в судорогах. Лили опустилась на колени рядом с ним, пытаясь его успокоить. Припадок был настолько сильным, что на мгновение ей показалось, что Михель его не переживет. Глаза мальчика закатились, а изо рта лилась слюна. Лили спешно сняла с локтя сумочку и просунула ее ручку между зубами мальчика, чтобы он не подавился собственным языком. Без особой надежды она пыталась говорить что-то, что могло бы его успокоить…

– Ради всего святого, что творится с ребенком?

Мужчина в цилиндре и костюме-двойке внезапно опустился рядом с ней на колени. Увидев лицо Михеля, он вздрогнул, но не потерял самообладания. Вслед за ним подошла женщина в элегантном розовом платье с маленькой собачкой, которую она вела за собой на поводке.

– Боже мой! – воскликнула она, прикрыв рот рукой, а затем, с ужасом глядя на Михеля, спросила: – Что у него с лицом?

– Болезнь, – быстро пояснила Лили. Увиливать не имело смысла, они уже видели его. – Не волнуйтесь, это не заразно.

– Нужно позвать врача! – объявила женщина.

Лили покачала головой.

– Приступ скоро кончится, нам бы только добраться до дома! – сказала она и, не надеясь на успех, оглянулась в поисках пролетки. Они и так уже привлекли нежелательное внимание, и нужно было срочно уезжать.

– Где вы живете? – спросил незнакомец. Лили все еще изо всех сил старалась удерживать Михеля, и мужчина, увидев, какого ей это стоило труда, помог ей.

– В Бельвю, – сказала Лили после недолгих колебаний.

Мужчина удивленно посмотрел на нее и только сейчас, казалось, отдал себе отчет в том, какой на ней дорогой наряд. Затем он обменялся с женщиной быстрым взглядом. Незнакомец был немногим моложе отца Лили, и девушке показалось, что у него доброе лицо. В тот момент она лишь надеялась, что не ошиблась в своей оценке.

– Наш экипаж за углом, мы только хотели зайти на минутку в церковь, чтобы помолиться за мою мать… – Он осекся. – Сара, пойди скажи кучеру, чтобы подогнал карету.

– Ты думаешь, что это хорошая идея? – спросила женщина, но, взглянув на конвульсивно дергающегося Михеля, кивнула. – Хорошо, – сказала она и поспешила к карете.

Вскоре припадок прошел, и Михеля отнесли в карету. Голова мальчика безвольно повисла, он впал в какое-то полузабытье, как всегда после приступов. Они стоили ему неимоверного количества сил, и ближайшие дни ребенку придется провести в постели. Лили почувствовала облегчение, когда за ними закрылись дверцы кареты, но чем ближе они подъезжали к дому, тем страшнее ей становилось. Что скажут родители? Девушка лишь надеялась, что эта пара не знает Карстенов. Может быть, они все-таки не местные и никому не расскажут о случившемся.

Михель лежал на коленях у Лили, мужчина и женщина сидели напротив и смотрели на нее. Лили нежно погладила брата по волосам.

– Давно с ним это? – спросил мужчина. Женщина, с тех пор как они оказались в карете, не произнесла ни слова. Она забилась в угол, прижала руку к груди и смотрела на Михеля с таким видом, как будто перед ней было бешеное животное, которое в любой момент может на нее наброситься.

– С рождения, – тихо сказала Лили.

– И часто бывают эти припадки?

Она кивнула.

– Все чаще и чаще. Хотя последний был довольно давно.

– Как же не повезло ему случиться именно в городе!

– Да, – сказала Лили.

Чудовищно не повезло.

* * *

Когда они оказались на подъездной дорожке, ведущей к вилле, на лице женщины явственно проступило изумление. Во дворе их встретила Агнес. Она вскрикнула, увидев Михеля.

– Ради бога, что случилось?

Она тут же поспешила назад, к дому, и Лили услышала, как в холле звенит ее голос.

Она осталась в карете, пока Франц и отец не пришли и не забрали Михеля.

Франц бережно перекинул младшего брата через плечо и отнес его в дом. Глаза Михеля были закрыты, изо рта текла слюна.

Отец кивком показал, чтобы она тоже шла в дом. Выражение его лица было непроницаемым. Она торопливо поблагодарила своих спутников и поспешила за братьями. В коридоре она остановилась на мгновение и выглянула в маленькое оконце рядом с дверью. Отец разговаривал с теми, кто привез ее с Михелем, причем женщина сочувственно кивала, а мужчина выглядел очень серьезным. В это мгновение Лили поняла, что ее больше никогда не отпустят с Михелем в город.

Глава 9

Когда Лили пришла на Швайнмаркт, Йо уже ждал ее. Он стоял, прислонившись к фонарю, с надвинутой на глаза кепкой, поэтому Лили не сразу удалось отыскать его. Но когда она заметила его и подошла поближе, она поняла, что все это время он внимательно следил за ней из-под козырька. По телу девушки прошла дрожь. Он показался ей таким чужим, когда стоял там с сигаретой в руке и в темном костюме. В ярком свете обычного гамбургского утра она не могла поверить, что целовалась с этим мужчиной.

«Больше никогда!» – зареклась она в сотый раз за последние несколько дней, нервно теребя ленты шляпки. Но все, что она успела передумать за это время, все слова, которые она собиралась ему сказать, все ее намерения – все это испарилось, как пламя задутой свечи, когда она остановилась перед Йо и посмотрела ему в глаза. На самом деле она хотела, чтобы он снова поцеловал ее. Чтобы он схватил ее и притянул к себе, как в ту ночь. И лучше всего прямо здесь, на остановке, у всех на глазах.

Но он казался до странности отстраненным: едва кивнул ей в знак приветствия, озадаченно оглядывая ее наряд.

– Черный бы привлек к себе внимание, – быстро пояснила она, чувствуя, что краснеет, и сердясь на себя за это. – Но у меня с собой платок, я надену его, когда будем на месте.

Обязательно ему все время смотреть на нее так пристально, вынуждая ее оправдываться по поводу и без? Лили выскользнула из дома в самом простом коричневом платье. Она носила его между завтраком и обедом, когда никуда не нужно было выходить. Так легче было остаться незамеченной.

– Никто и не ожидал иного, вы ведь не его родственница, – сказал Йо, с нетерпением глядя на дорогу, словно не мог дождаться появления конки.

Лили вздрогнула, когда он обратился к ней на «вы», и бросила на него испытующий взгляд, но он поспешно отвел глаза. Она досадливо закусила губу. Видимо, он хотел притвориться, что поцелуя не было. Она-то думала, что он ждет не дождется встречи – как это было с ней, хотя девушка и убеждала себя в обратном. Но, по всей видимости, она ошибалась. Он казался угрюмым и недовольным – словно предпочел бы, чтобы она не явилась вовсе. Будто не он сам вызвался ее сопровождать!

Лили стиснула зубы и молча встала рядом с ним. От разочарования она едва могла дышать. Должно быть, он каждую ночь целовал случайных женщин, а она была всего лишь одной из них. Ведь она сама видела – тогда, в трактире, – руку красильщицы на его колене. Какой же нужно быть дурой, чтобы вообразить, что этот поцелуй что-то для него значил! Он, наверное, и думать о нем забыл.

Никто из них не сказал ни слова, пока не приехала конка и толпа не повалила в салон. Внутри было не продохнуть – так близко стояли друг к другу люди. Йо с трудом протиснулся сквозь скопление людей, и Лили, неловко двигаясь, поплелась за ним.

В итоге он занял место у окна, а она, слегка запыхавшись, стояла напротив, так что когда конка тронулась в путь, Лили потеряла равновесие и уткнулась прямо ему в грудь. Он взял ее за руку.

– Все в порядке? – спросил он, и она смущенно кивнула.

– Держитесь за меня! – резко приказал он, схватившись за поручень, до которого Лили было не дотянуться.

– Нет, спасибо, – сказала она. Если он решил вести себя холодно и отстраненно, что мешает ей поступить так же? Она по-прежнему не понимала, что произошло. Они же так хорошо ладили.

– Вы же опять упадете, – уже с раздражением заметил Йо.

– Вот и нет! – возразила она и почти сразу же, испуганно вскрикнув, снова прижалась к нему, когда конка резко остановилась.

Он вздохнул и уступил ей место у окна. Теперь она стояла, прислонившись к стеклу, с пунцовыми от смущения щеками. Больше она не теряла равновесие, но они стояли теперь почти вплотную – стоило вытянуть пальцы, и она коснулась бы его рубашки. Его близость тревожила ее, она не знала, куда девать глаза, но и повернуться к нему спиной она не могла. Поэтому Лили не нашла ничего лучше, как уставиться на воротник его рубашки, крепко держась за поручень.

– Увидели что-нибудь интересное? – вкрадчиво поинтересовался Йо. Подняв глаза, она поняла, что его забавляет ее поведение. Очевидно, он понимал, насколько неприятно ей происходящее.

– Нет, я лишь хотела избавить себя от удовольствия любоваться вашим угрюмым лицом, – парировала она.

Он удивленно вскинул брови.

– Угрюмым, говорите?

– Да! – сказала она. – Вы явно не в настроении сегодня, может быть, я сделала что-то не так?

Последние слова она произнесла шепотом, потому что на них уже оборачивались.

– У меня все в порядке с настроением, – объявил Йо.

– Ну, конечно! – бросила она, не удержавшись.

– Вы теперь заделались экспертом по чтению мыслей?

– Ты! – сказала Лили.

– Что? – Он недоумевающе приподнял брови.

– Ты. Меня зовут Лили, кстати. И мы уже были с тобой на «ты», если вы вдруг забыли!

Несколько мгновений он не отвечал, пристально глядя ей в глаза. Затем его взгляд соскользнул вниз, на мгновение задержавшись на губах.

– Я не забыл, – наконец тихо промолвил он.

Конка тронулась, и Лили, дернувшись, выставила руки вперед, чтобы он не упал на нее ненароком. Но Йо крепко держался за поручень, и она неловко опустила руки.

– Просто я не знал, может, вы предпочли бы об этом забыть, – добавил он, блеснув глазами.

Девушка изумленно посмотрела на него. Как он мог такое подумать?!

– Нет, конечно! – с досадой промолвила она.

В его глазах на секунду мелькнуло удивление. Он открыл было рот, чтобы возразить, но тут конка так резво ускорила ход, что люди испуганно заохали, налетая друг на друга. Йо рухнул прямо на нее, всем своим весом прижимая ее к стеклу, и на секунду она почувствовала на шее его горячее дыхание.

– Ой! – едва не подпрыгнула она, когда он, поднимаясь, вдруг положил ей руки на бедра. Приняв вертикальное положение, он быстро отстранился.

– Ну и поездочка! – сказал он, поправляя кепку. – Ты в порядке?

Лили кивнула. Она все еще чувствовала его прикосновение, и щеки снова горели. Вечно ей приходится перед ним краснеть! Сегодня от него пахло лучше, чем в прошлый раз, мылом и немного костром. Ей нравился этот запах.

– В порядке. Но теперь ваш черед за меня держаться, – сказала она серьезно, и он фыркнул от смеха.

– Твой, – поправил он, и она засмеялась вместе с ним.

Остаток пути они молчали. Лили не знала, что сказать, и ему, казалось, тоже ничего не приходило в голову. Молчание больше не было гнетущим, и, искоса поглядывая на него, она видела, как постепенно расслабляется его лицо. Иногда их взгляды пересекались, а когда резкие толчки конки толкали их навстречу друг другу, она ощущала тепло его тела. Вдобавок их руки случайно соприкасались при движении, и теперь в этом не было для нее ничего отталкивающего.

Кожу приятно покалывало.

Женщина, стоявшая рядом с Лили, то и дело поглядывала на них, осуждающе поджав губы. Она явно заметила, что между ними что-то происходило. Но они не делали ничего неприличного, так что она ограничилась тем, что цокнула языком, продолжая сверлить их взглядом, чем развеселила их еще больше. Но когда они приблизились к кладбищу, Лили вдруг почувствовала горькое отрезвление. Внезапно у нее снова появился ком в горле, который она всегда ощущала при мысли о Пауле Гердере. Она боялась предстоящей церемонии. Вдруг все знали, почему он умер? И если да, станут ли они терпеть ее присутствие?

Как только они вошли в маленькую часовню, люди начали перешептываться. Поворачивались головы, вытягивались шеи, и Лили услышала, как кто-то неодобрительно зашипел. Даже в самом простом своем платье она выделялась среди присутствующих. По девушкам вроде нее всегда легко угадывалось их происхождение – его выдавало все: от прически до манеры держаться. Или они просто знали, кто она такая? Что она и была виновницей смерти Пауля? По ее телу пробежала дрожь.

Когда они с Йо подошли к алтарю, чтобы перекреститься, Лили увидела Альму. Женщина с непроницаемым выражением смотрела на нее. На секунду их взгляды встретились, а затем вдова снова стала равнодушно смотреть перед собой, и Лили вздохнула с облегчением. Значит, та не собиралась ее выгонять.

Лили и Йо выбрали места на скамейке в последних рядах. Сев, он откашлялся и снял кепку. Когда они садились, ткань ее платья соприкоснулась с его ногой. Ей до умопомрачения хотелось схватить его за руку, но она не посмела.

На кафедру взошел пастор, и пока он говорил, Лили жадно ловила каждое его слово. Она надеялась, что все именно так, как он им описывал. Что Пауль сейчас на небесах, что ему там хорошо, что он ждет свою семью. Но она не могла не задаться вопросом, почему Бог позволил ему так страдать лишь для того, чтобы вознаградить его после смерти. Бессмыслица, подумала она, однако тут же устыдилась своих кощунственных мыслей.

Пока пастор говорил, Йо думал о своем. Религия ничего не значила для него с тех пор, как умер отец, и он понял, что Бога нет. А если даже есть, то такой Бог ему не нужен. Не за что его славить, всегда думал Йо. Он украдкой посмотрел на Лили. Девушка сидела рядом с ним, слегка склонив голову к плечу, и не сводила глаз с кафедры. Над ухом вился рыжий локон, и в бледном свете часовни еще ярче выделялись веснушки на ее лице. Видимо, почувствовав его взгляд, она посмотрела на него, вопросительно приподняв брови. Он быстро отвел глаза.

Раньше он не замечал, насколько она хороша. Не красавица – уж точно не из тех женщин, которым оборачиваются вслед. Ее очарование таилось в деталях – в слегка раскосых глазах, в маленьком красном ротике.

Сегодня он особенно остро ощущал ее запах. Почувствовал его еще в конке.

Она поразила его сегодня. Он был уверен, что она не придет, и на какое-то время впал в ступор, различив ее рыжие волосы в толпе. В смелости ей не откажешь. Когда он поцеловал ее и она убежала, он понял, насколько глупо себя вел. Он рисковал всем ради пьяного поцелуя в темном переулке. Если бы их кто-нибудь увидел, если бы Лили нажаловалась на него… Даже представлять не хотелось. Он мог потерять все в один миг.

Это никогда не должно повториться!

Он был уверен, что она пришла к такому же выводу. Ведь она была помолвлена. Вообще-то он и представить себе не мог, что она станет бегать на свидание с рабочим. Впрочем, он первым ее поцеловал.

Но, черт возьми, она ведь ответила на поцелуй!

Пока простой деревянный гроб несли по кладбищу, они шли, немного отстав от небольшой процессии. Людей было немного: пара коллег, родители Пауля, старые и сгорбленные, совершенно раздавленные горем, несколько друзей. Простому рабочему некогда было обзаводиться знакомыми. При тринадцатичасовых сменах в порту на такие вещи просто не было времени. Рабочие в основном дружили между собой, но лишь немногие могли позволить себе отпроситься на похороны, потому что день без работы – это всегда день без оплаты.

* * *

Лили не могла не заметить, каким неказистым был угол кладбища, где похоронили Пауля. Во время процессии они прошли мимо сотен ухоженных надгробий, которые превосходили друг друга своим убранством. Однако вскоре резьба по камню уступила место простеньким деревянным крестам, все меньше становилось цветов, а могилы располагались все теснее друг к другу. Бедность не прекращается и со смертью, подумала Лили.

Было тепло, солнечные лучи пробивались сквозь ветви деревьев, рисуя узоры на черных одеждах скорбящих, пение птиц придавало церемонии обманчиво мирный оттенок. Но когда гроб опустили в братскую могилу, Альма издала отчаянный вопль. Во время мессы ее не раз сотрясали судорожные припадки кашля, а теперь она снова и снова скрючивалась пополам. Она плакала, кашляя так сильно, что едва могла дышать. Лили закрыла рот рукой. Слезы текли по ее щекам, больше она не могла их сдерживать.

Когда вдова упала на колени и безудержно зарыдала, а ее дети – Хайн и Мари – безнадежно прижались друг к другу, Лили почувствовала себя хуже, чем когда-либо в жизни. Она одна была виновата во всех страданиях этой семьи. Внезапно теплая рука Йо успокаивающе легла ей на плечо.

Позже, когда Йо встал в очередь, чтобы выразить Альме свои соболезнования, Лили охватили сомнения.

– Может быть, мне не надо… – начала она.

– Глупости, конечно, надо. Подумай сама, на что это будет похоже – явиться сюда и не сказать ни слова его вдове, – возразил он. Она кивнула, бледнея, и встала рядом с ним.

Альма приняла ее сбивчивые соболезнования молча, холодно глядя ей в глаза. Но когда Лили протянула руку, она ее пожала.

Йо обнял Альму.

– Если я могу чем-нибудь тебе помочь… – начал он, но она лишь покачала головой.

– Мы уже продали все что могли. На похороны ушли последние мои сбережения. Те немногие вещи, которые у нас остались, уже погрузили в тележку.

– И все-таки, – настаивал Йо. – Когда вы уезжаете?

– В воскресенье, – сказала Альма, сжимая его руку. – Ты сделал больше, чем кто-либо другой, – устало добавила она. – Неважно, Йо. Только Господу по силам нам помочь.

Йо кивнул.

– Я бы на это не рассчитывал, – пробормотал он так тихо, что только Лили могла его услышать. Она удивленно посмотрела на него. – Я скоро зайду к вам, – пообещал он Альме.

Лили почти не участвовала в разговоре, лихорадочно размышляя, что можно сделать. Когда они повернулись, чтобы уйти, она схватила Йо за руку.

– У меня есть кое-какие вещи, я хотела бы отдать их семье.

Йо озадаченно посмотрел на нее.

– Правда? И что же за вещи?

Она пожала плечами.

– Так, разное. То, что может им пригодиться.

– Хорошо. Ты можешь отдать эти вещи мне, я передам.

Она покачала головой.

– Я хотела бы при этом присутствовать!

Больше, чем когда-либо, она чувствовала свою ответственность за эту семью. Кроме того, она цеплялась за любую возможность увидеться с Йо. Даже если снова придется следовать за ним в один из самых грязных и опасных районов Гамбурга.

– Я всегда хожу гулять в воскресенье после обеда, родители не заметят моего отсутствия.

Йо какое-то время смотрел на нее с непроницаемым выражением, и Лили снова почувствовала, как его близость заставляет вибрировать каждую клеточку ее тела. «Интересно, есть ли слово для этого чувства?» – подумала она.

Между тем Йо едва заметно покачал головой.

– Добром это не кончится! – заявил он, тяжело вздыхая, с видом человека, который предвидел беду, но не хотел смотреть ей в лицо.

* * *

– Луиза Отто-Петерс требовала для женщин право голоса сорок лет назад. Сорок лет. И что же? У нас даже нет гражданских прав! – Изабель так резко опустила стакан на стол, что сок расплескался по столу. Она досадливо вытерла лужицу рукой.

Девушки вновь собрались у Марты своим тесным кружком. Говорила Изабель.

– Но мы можем их получить! – вставила Лили. Как всегда, когда она осмеливалась взять слово в компании своих новых знакомых, девушка густо покраснела. Она немного разбиралась в этом вопросе, родители не раз его обсуждали за обеденным столом.

– Верно! – согласилась Изабель. – Но сперва мы вынуждены подавать заявку. И что мы получаем в итоге? Возможность купить землю. Открыть мелкое производство. Заняться торговлей. Вот здорово! – цинично заметила она. – Может и пригодится, если кто-то из нас хочет стать торговкой или уборщицей.

Лили кивнула.

– Да, это мало чем поможет нашему движению, – заметила она.

– Вообще ничем! – вскинулась Изабель. – Нам не стоит лезть в политику. Нужно быть начеку, чтобы власти не извратили смысл наших действий.

Вмешалась Траудель:

– То есть ты предлагаешь делать то, что мы и так делали до этого? Писать статьи, распространять петиции – словом, пытаться заполучить политическое влияние другими путями.

– Но этого недостаточно! – вдруг погрустнела Изабель. – Ох эти петиции! – вздохнула она. – Бесконечные прошения, жалобы. Все это ни к чему не ведет. Иногда мне кажется, что их даже не читают.

– Нельзя так, Изабель! – Эмма накрыла ее руку своей. – Женское движение набирает силу. Ты ведь слышала, что случилось в Англии!

Изабель только покачала головой, и Лили робко спросила:

– Что-то серьезное? Я ничего не слышала.

– О, это было ужасно! – Эмма оживилась. – Несколько лет назад они приняли так называемый Contagious Diseases Act, Закон о заразных болезнях. Он позволял полицейским задерживать всех женщин, которых они подозревали в проституции, и подвергать их принудительному осмотру на венерические болезни. Разумеется, стоит признать, что проституция стала настоящей проблемой в Британии. Особенно в Лондоне, где в отдельных районах каждый второй дом превратился в бордель. Женщины жили в нечеловеческих условиях. Я видела это своими глазами. Хуже всего было в Олдершоте, где сосредоточено большинство британских казарм. В какой-то момент там стало так много проституток, что им пришлось жить в норах. Грязные, вшивые и больные – все равно что звери. Но там были солдаты, а где солдаты… Тогда свирепствовал сифилис, и клиенты, конечно, заражались. Началась эпидемия. – Эмма неодобрительно поджала губы. – Закон должен был положить этому конец. Но власти действовали бесчеловечно. Они лишь стремились облегчить жизнь мужчинам. Если женщины отказывались, их отправляли на принудительные работы. Взяли пример с Франции, там это вошло в обычай: проституток хватают все без разбору – полиция, врачи, церковь. А теперь то же самое введено в Англии. И как бы дурно с ними ни обращались, никого не наказывали. При этом все будто забыли, что ни одна женщина не возьмется по своей воле за дело, которое неизбежно приводит к заболеваниям, несет высокие риски и означает быть отвергнутой обществом.

Вмешалась Марта:

– Они идут на это из нужды, от отчаяния. Часто это вдовы или одинокие женщины в возрасте, которые иначе умерли бы с голоду. И мужчины пользуются ими, а потом жалуются на заболевания и падение морального духа города. В конце концов, этот род деятельности невозможен без клиентов-мужчин. Спрос рождает предложение, не так ли?

Лицо Эмма исказилось гневом.

– Верно. Осмотр очень болезненный, они используют так называемое зеркало. Представь пару больших железных щипцов, Лили. Их вставляют в лоно женщины, чтобы раскрыть его. Унизительная процедура, особенно если на нее идут против воли. Ее часто сравнивают с изнасилованием, и как врач я должна сказать, что в этом есть большая доля правды – по крайней мере, если это делается без согласия женщины.

Заметив, как Лили вздрогнула от ее последних слов, Эмма сразу остановилась и взволнованно посмотрела на нее.

– Как бы то ни было, женщины в Англии объединились и выразили протест. Они подавали петиции с сотнями тысяч подписей. В числе их ходатаев была Флоренс Найтингейл, а Жозефин Батлер провела кампанию – может быть, ты уже слышала о них?

Лили покачала головой, но Эмма не обратила на это внимания и продолжала:

– Жозефин Батлер – великая женщина. Никто не хотел становиться лицом этой кампании – слишком уж грязным и непристойным казались всем обсуждаемые вопросы. Но она не побоялась. Ее петиция вызвала настоящий скандал. Впервые состоятельные женщины публично высказались по такому вопросу. Об этом деле узнали все. Все больше и больше женщин присоединялись к протесту. Большие усилия приложили и мужчины. Даже Виктор Гюго выразил свою поддержку. Ты читала что-нибудь у него?

– Дома есть несколько его книг, – уклончиво ответила Лили, не решившись признаться, что не читала их. Ее родители строго следили за тем, что она читала, а отец всегда считал Гюго автором «не для юных барышень». Она не знала даже, что такое сифилис. Но спросить не осмеливалась.

– Мне кажется, что он великий писатель. Он пишет очень увлекательно и поднимает при этом важные общественные вопросы.

Пока она говорила, Траудель раздавала печенье.

– «Собор парижской богоматери» – моя любимая книга. Гюго уже умер, жаль, – Эмма откусила кусочек яблочного печенья и вернулась к теме разговора, которую, по-видимому, принимала близко к сердцу. – Лили, тебе особенно интересно будет узнать, как действовала Батлер. Она пыталась просвещать людей своими статьями. Ее газетные репортажи о жизни проституток, свидетельства очевидцев, колонки привлекли к проблеме внимание широкой общественности. Она также выступала с публичными речами. Я сама присутствовала однажды на ее выступлении, это было невероятно воодушевляюще. Она не сдавалась в течение многих лет, как и ее товарищи по кампании. И в результате два года назад «Закон о заразных болезнях» фактически отменили. Насильственные осмотры были запрещены, а полномочия полиции существенно ограничены. Всего этого добились женщины! Здесь, в Гамбурге, тоже хватает несправедливостей, против которых можно выступить. В кварталах для бедноты люди живут в чудовищных условиях. Это одна большая трущоба. С этим нужно что-то делать. Но к чему я все это, – пояснила Эмма, глядя на Изабель. – Не сдавайся! Да, власти у нас немного, но даже с ней мы можем кое-чего добиться. Мы делаем что можем. А если мы будем зря подвергать себя опасности, лучше от этого никому не станет.

– Тебе ли об этом говорить? – Охваченная возмущением, Изабель встала и прошлась по комнате. – Ты в любой момент можешь оказаться в тюрьме за то, чем занимаешься. И все же ты не бросаешь это дело. Каждый день ты ходишь по нищим кварталам, заботясь о бедняках, и рискуешь при этом своей репутацией и свободой. И почему? Потому что ты знаешь, что так нужно! Так почему же ты просишь меня бездействовать?

Лили испуганно посмотрела на Эмму. Она знала, что подруга работает медсестрой в приюте. Но Лили даже представить себе не могла, какой опасности та себя подвергает.

– Я не прошу тебя бездействовать! Я просто хочу, чтобы мы действовали законными методами и не подвергали себя ненужной опасности, – запротестовала Эмма.

– Сидя на диване, положение не исправишь, Эмма. Ты знаешь это не хуже меня. Приходится рисковать, если хочешь что-нибудь изменить. Мы должны выйти на улицу!

Женщины какое-то время смотрели друг на друга. Затем Эмма кивнула.

– Ты права. Но мне неспокойно, – сказала она тихо.

* * *

После собрания Эмма и Лили сошли с конки за пару остановок до той, которая была им нужна, чтобы немного прогуляться по площади перед ратушей. Лили казалась странно притихшей все эта время, и Эмма иногда украдкой поглядывала на подругу. Лили рассказала ей обо всем, что произошло: о несчастном случае, погребении и чувстве вины, которое неотступно преследовало ее с тех пор. Эмма хорошо понимала, что чувствовала Лили. Как, должно быть, ужасно нести такое бремя! Лили также рассказала ей о мужчине по имени Йоханнес Болтон. И хотя она старалась говорить о нем бесстрастно и только тогда, когда без этого было не обойтись, Эмма заметила, как сверкали ее глаза при упоминании этого имени. Ее голос внезапно становился выше, чем обычно, щеки заливал румянец. Почти не дыша, она рассказала, как он вытащил мужчину из воды. И Лили собиралась снова встретиться с Йо. Ускользнуть из дома в воскресенье, чтобы увидеть его.

Эмма не знала, насколько она права в своих догадках, но у нее было стойкое подозрение, что между этими двумя уже что-то произошло. Лили, которая была почти на десять лет ее младше, всю свою жизнь находилась под надзором родителей. А Эмма знала, что это часто означало взросление в полном невежестве, которое нельзя было назвать иначе, чем позорным. Просвещения как такового не было. Многие дамы даже не знали, откуда берутся дети, вплоть до своей первой беременности. Ей часто приходилось иметь дело с беременными женщинами, которые были совершенно сбиты с толку тем обстоятельством, что ребенок растет у них в утробе, а не принесен аистом, который затем должен клюнуть их в ногу, чтобы на некоторое время у них случилось недомогание. Тогда ей приходилось объяснять, что в такое положение их поставили любовные утехи в супружеской постели.

Она видела, что Лили испытывала неловкость при разговоре о проститутках. Если Лили была хоть наполовину столь же невежественна, как большинство незамужних женщин ее возраста, Эмма должна была о ней позаботиться. Распространение знаний такого рода стало второй главной задачей в жизни Эммы. Если она что-то и усвоила за годы, проведенные в Уайтчепеле, так это то, что ничто не могло предотвратить больше страданий и зла, чем тщательное, подробное и своевременное просвещение.

* * *

Лили и в самом деле была потрясена словами Эммы. Они глубоко ее встревожили и вызвали у нее странное нервное покалывание. У нее возникали все новые вопросы во время краткой речи подруги, но она не осмелилась их задать. До недавнего времени она думала, что дети рождаются через пупок. Так ей когда-то сказала нянька, и с тех пор она в этом не сомневалась. Но после помолвки с Генри мать отвела ее в сторонку для серьезного разговора. С тех пор Лили знала, откуда на самом деле берутся дети. По-видимому, частью брака было то, что муж и жена делали друг с другом странные и непостижимые вещи. Откровения матери одновременно шокировали и увлекли ее. После этого она несколько дней не могла уснуть. И даже сомневалась поначалу, что Зильта сказала ей правду. Подозрение, что мать это выдумала, было едва ли не более абсурдным. Но Лили просто представить себе не могла, чтобы женщины делали что-то подобное и даже просили об этом мужчин. Только после этого разговора она поняла скрытый смысл многих эпизодов из прочитанных книг. Ей как будто открылся целый новый мир, полный намеков.

На курсах она едва дождалась перерыва, чтобы поговорить об этом с Бертой. Подруга была возмущена до глубины души. Она полагала, что детей приносит аист. Ей рассказала об этом мать, а она уж точно знала толк – ведь у нее было семеро детей. Рассердившись на Лили, Берта обвинила ее во лжи, заявив, что ни одна порядочная женщина никогда не сделала бы подобного. И с пунцовыми щеками пересела за другой столик.

А на следующий день вернулась притихшая и призналась, что расспросила обо всем свою старшую сестру и та, не заставив себя долго упрашивать, откровенно рассказала ей о тяготах супружеских обязанностей, а также о том, что есть места, где неженатые мужчины могут удовлетворить свои потребности. Именно для этого и существовали проститутки.

– Но смотри, если ты застанешь своего супруга с одной из них, это будет означать лишь одно, а именно – что как жена ты серьезно оплошала! – предупредила она потрясенную Берту, оставив ее в полной растерянности.

Лили уже успела оправиться от изумления, но вопрос физической любви все же беспокоил ее. Ее представление о том, что происходило на брачном ложе между мужчиной и женщиной, все еще оставалось смутным. Зильта, насколько могла, пыталась ей объяснить, но нельзя сказать, чтобы мать особенно в этом преуспела.

– Вообще-то я не должна была тебе этого говорить, Лили! Это дело супруга, – краснея, сказала она. – Ты должна вступить в брак невинной, оставаясь в полном неведении о том, что тебя ждет, – этого требуют правила. Узнай твоя бабушка, что я говорила с тобой об этом… Но мне в свое время было очень страшно из-за этой неопределенности, поэтому я решила избавить тебя от нее. Ты должна быть готова к тому, что это будет очень больно. В первый раз всегда так. А если и после тебе это не понравится, подумай о том, что нужно терпеть, пока не удастся зачать. Большего от тебя никто не ждет!

Затем она добавила, что в то же время это может быть очень приятно, но сразу же покраснела и принялась запинаться.

– Я уверена, Генри научит тебя всему, что нужно знать. Только лучше не говори ему о нашем разговоре! – закончила она.

Хотя все эти мысли мелькали у нее в голове во время сегодняшнего собрания, Лили слушала вполуха, тогда как подруга продолжала радостно болтать.

Внезапно Эмма остановилась.

– Вот, у меня есть для тебя кое-что. – Она полезла в сумку и вытащила две книги. – Одолжила у Марты, можешь вернуть их ей, когда закончишь. И у нее есть еще кое-что, если тебе будет интересно, – добавила Эмма, заметив вопросительный взгляд подруги.

– «Госпожа Бовари», – прочитала Лили, приподняв брови. – В первый раз слышу!

Эмма кивнула.

– Я не удивлена. Должно быть, дома строго следят за тем, что ты читаешь?

Лили подтвердила ее догадку. Особенно внимательно за кругом ее чтения следила бабушка.

– Да, так делают все родители из хороших семей. Литература порой может слишком на многое раскрыть глаза. – Эмма засмеялась и протянула ей вторую книгу. – Это «Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех». Только спрячь как следует. Они могут тебя озадачить, но ты много оттуда почерпнешь для себя.

– Правда? И что же? – заинтересовалась Лили.

– Ну… – Эмма улыбнулась. – Например, что некоторые считают, что настоящая эротика требует и духовной любви.

Лили почувствовала, как кровь прилила к щекам. Она поверить не могла, что Эмма посреди улицы спокойно рассуждает об эротике, будто это была совершенно обычная тема.

– Вот еще «Кларисса». – Эмма вытащила из сумочки еще одну книгу. – И вот ее тебе тоже будет полезно прочитать.

Совершенно ошеломленная, Лили взяла последнюю книгу, на обложке которой кто-то нацарапал большой черный крест.

– Работа Марты. Она сердится всякий раз, когда затрагивают эти темы! – с улыбкой объяснила Эмма. – В этой книге не стоит верить ни единому слову. Я даю ее тебе лишь затем, чтобы ты поняла, с чем нам приходится бороться. Какие предрассудки распространены в том числе в ученой среде. Сплошное надувательство. Но, к несчастью, на свете полно людей, которые верят в эту возмутительную чушь.

Лили посмотрела на обложку.

– «Функции и расстройства репродуктивных органов», – прочитала она вслух, судорожно глотнув воздуха и краснея до корней волос.

Эмма кивнула.

– Могу лишь сказать, что доктор Эктон наделал много вреда этой книгой, – объявила она. – Его утверждения не только голословны, они даже не подтверждены исследованиями! Он делает вид, что разбирается в потребностях мужчин – в это еще можно поверить, но он вдобавок ведет себя как знаток, когда дело доходит до сексуальных потребностей женщин. При этом женские половые органы даже не входят в обязательную программу медицинских университетов! Он, помимо прочего, рекомендует удалять клитор в рамках лечения истеричных женщин – а если быть точнее, всех женщин, испытывающих плотское влечение. – Она презрительно фыркнула, в ее глазах вспыхнул гнев. – Тебе следует это прочесть – так ты поймешь, что в головах у многих людей. А потом ты откроешь романы и увидишь, как все устроено на самом деле! То, что я даю тебе сегодня – это только начало.

Лили неуверенно кивнула. Она не знала, что такое клитор, но послушно засунула книги в сумку.

* * *

Эмма какое-то время смотрела вслед подруге. Да, она поступила правильно. Лили пора было проснуться от похожего на сон, защищенного, но бессмысленного существования. Эмма прекрасно понимала, что все романы, которые она только что отдала Лили, были о женщинах, которые росли в тех же условиях, что и она, но в какой-то момент стали прелюбодейками. Но если Эмма была права в своих догадках, и Лили действительно оступилась, то она должна знать, что ее случай не уникален. И что иногда нам ничего не остается, кроме как нарушить правила.

Глава 10

Когда они вошли в квартиру Альмы, убожество обстановки даже Йо заставило содрогнуться. Невозможно было поверить, что целая семья будет ютиться в этой крошечной темной каморке. Кровать, скамья у стены, шкаф и печка. Это жилище было гораздо беднее предыдущего. По выражению лица Лили Йо понял, насколько она удручена. Но она отчаянно старалась улыбаться. Внезапно девушка вскрикнула и схватила его за руку, но Йо уже наступил своим тяжелым ботинком на маленькое черное насекомое, которое ползло к ее туфлям, и с громким хрустом раздавил его.

– Таракан, – пояснил он, пожимая плечами и сметая раздавленное насекомое с половицы. Лили шумно выдохнула, нервно убирая за ухо прядь волос. Он был уверен, что в этот момент она пожалела, что пошла с ним.

Альма была занята тем, что выдвигала на середину комнаты единственную кровать.

– Надо очистить комнату от клопов, – объявила она, с трудом переводя дыхание.

Заметив, что он пришел с Лили, она явно была удивлена, но ничего не сказала и просто кивнула им. Йо, не теряя времени, сразу бросился ей на помощь. С Альмы тек пот, ее блузка промокла насквозь. На печке кипел котел, и в комнате было жарко.

– Хорошо, что мебели у нас осталось немного, – сказала она мрачно. – Детей я отправила во двор.

Йо повернулся к Лили. Все было именно так, как он и предсказывал: девушка растерянно стояла посреди комнаты и больше мешала, чем помогала.

– Боюсь, мы здесь нескоро управимся… – сказал он. – Но тебе нельзя возвращаться одной! Дождись меня, хорошо?

– Я помогу! – запротестовала Лили, но Альма и Йо одновременно покачали головами.

– Ни в коем случае! Это работа не для барышни. Да и черпаков у нас всего два! – сказала Альма.

Они выставили Лили в коридор, откуда она наблюдала через открытую дверь за нелегкой работой Йо и Альмы, которые заливали кипятком из котла стены и щели в полу.

– Все-таки без спирта не обойтись, – через некоторое время объявил Йо. Он тоже промок до нитки, хотя успел снять рубашку и картуз – по его лицу и груди струился пот. Альма все еще сильно кашляла, сырой воздух явно не пошел ей на пользу. Йо промчался мимо Лили, которая все еще ждала в коридоре, и исчез на лестнице, бросив коротко:

– Я мигом.

Вернувшись, он принялся заливать спиртом щели в стене. Затем он вынул из печи горящую лучину, поджег спирт и, дав ему немного погореть, быстро затушил пламя крышкой котелка. Его манипуляций испугались не только клопы, но и тараканы, которые тут же высыпали наружу. Вонь стояла невыносимая.

Через два часа работа была завершена.

– Ну, теперь здесь все должно сверкать от чистоты! – восторженно воскликнула Лили, заглядывая внутрь. Йо и Альма удивленно переглянулись.

– Если бы! – фыркнула Альма. – На следующей неделе придется повторить. А потом еще через неделю. Эти твари повсюду. Их разве выгонишь так быстро…

– Не может быть! – в ужасе воскликнула Лили, и Альма расхохоталась. Йо тоже невольно улыбнулся. В ее – порой раздражающей – наивности все же было что-то очаровательное.

– Неделю дети будут спать спокойно, и то хорошо, – пробормотала Альма, и ее лицо вновь омрачилось.

– А где спите вы? – осторожно спросила Лили, указывая на единственную кровать. – Еще не купили мебель?

Альма искоса взглянула на нее.

– Нет, – коротко объявила она. – Мы спим на полу, раскладываем тряпье. А кровать для ночлежника.

– Для кого? – Лили впервые услышала это слово и не понимала, что оно означает.

Йо с беспокойством посмотрел на Альму.

– Не нравится мне это. Ты хоть знаешь его? – спросил он. – Ему можно доверять? Без мужчины в доме, который мог бы защитить детей…

– Нет, мы не знакомы, – нетерпеливо прервала его Альма. – Но что делать, Йо? Он обещает заплатить, так что я не задаю вопросов. Не волнуйся, Йо, я могу за себя постоять, – сказала она мрачно и снова закашлялась.

Йо не успокоили ее слова.

– Если он хоть пальцем тебя тронет, сразу зови меня! – настойчиво проговорил он и, не дождавшись ее ответа, схватил женщину за руку. – Слышишь, Альма? – спросил он.

– Ладно, ладно, – отмахнулась она. – Но теперь уходите, достаточно на сегодня.

В этот момент раздалось громкое бульканье. Альма и Йо удивленно посмотрели на Лили. Девушка, покраснев до корней волос, быстро прижала руки к животу.

– Извините… Давно не ела, – пробормотала она, и ее желудок снова заурчал.

Йо, видя, насколько неловко себя чувствовала Лили, с трудом сохранял серьезность.

– Пойдем, купим что-нибудь. – Он подмигнул ей и потащил за собой в коридор. – Я бы тоже что-нибудь перехватил.

А затем крикнул Альме:

– Мы скоро вернемся!

Они купили сыр, хлеб и немного фруктов у горбатой крестьянки, которая сама была похожа на сморщенное зимнее яблоко. Лили хотела заплатить, но Йо раздраженно отмахнулся.

– У меня есть работа, мне не нужны подачки, – сказал он.

Она быстро засунула деньги обратно в сумочку и вопросительно посмотрела на него. Он знал, что она действовала из добрых побуждений, но все же чувствовал себя задетым.

Пока они шли по улице со своими свертками, Йо объяснил девушке, кто такие ночлежники.

– Обычно это рабочие, который не могут позволить себе собственное жилье. Они арендуют кровати у семей, которые остро нуждаются в деньгах, и так у них появляется хоть какая-то возможность выспаться после тяжелой смены, – сказал он. – Чарли часто живет именно так. Но чтобы ночевать у вдовы… Никогда ведь не знаешь, с кем столкнешься. А так-то в Гамбурге это обычная практика. Когда Чарли только приехал, он пробовал пожить первопостояльцем – снимал комнату в доме свежей постройки. В таких домах очень сыро, поэтому берут дешево. Но с приходом холодов он почти сразу подхватил пневмонию. Чуть не умер, легкие так и не восстановились полностью. Уж лучше быть ночлежником – по крайней мере, тепло. Да и с людьми веселее.

Йо вздохнул.

– Рабочим просто некуда деваться. Особенно после того, как снесли Сент-Аннен. Целые районы стирают с лица земли, и никого не волнует, куда идти людям. Мужчины вынуждены оседать рядом с портом, они не могут каждый день тратить два часа на дорогу, при 90-часовой рабочей неделе у них просто на это времени. Поэтому арендная плата в этих районах становится все дороже, а люди все беднее. Они и до Кервидера уже добрались, все ради Шпайхерштадта… – Помрачнев, Йо посмотрел вверх, будто где-то там можно было найти ответы на его невысказанные вопросы. – Но никто не сопротивляется, да и что здесь сделаешь? Рабочие не организованы, просить за них некому. Так что быть ночлежником – это еще неплохо.

* * *

У Лили в голове не укладывалось, как может семья делить комнату с незнакомым мужчиной. Зато теперь она понимала, почему беспокоился Йо. Для порядочной женщины такое положение дел казалось немыслимым. То, что фрау Гердер была вынуждена впустить в дом незнакомца, заставило ее сочувствовать женщине едва ли не больше, чем после потери мужа. Как это стыдно, должно быть – быть вынужденной мириться с присутствием чужого мужчины, переодеваться в одной с ним комнате и… В голову закралась страшная мысль: вдове ведь придется кормить ребенка грудью на глазах у этого мужчины!

Им пришлось пройти несколько кварталов, чтобы купить еду, и голод уже не так беспокоил Лили. Теперь ее главной проблемой была нестерпимая нужда, она буквально не могла думать ни о чем другом. Еще в квартире она спрашивала, как пройти в туалет, но фрау Гердер лишь весело указала ей на ведро в углу, крикнув:

– Не смотрю!

Лили вздрогнула и, не сказав ни слова, вернулась на лестницу. Это было больше часа назад.

Наконец, с трудом преодолевая неловкость, она сообщила о своей проблеме Йо. Она не смела поднять на него глаз. Уголок его рта дернулся, но, не подав виду, он повел ее по улице к ряду деревянных будок. Лили в ужасе замерла. Вонь была ужасающей. Вокруг жужжали мужи, а из-под дверей мелкими ручейками просачивалась коричнево-желтая субстанция. Но у нее не было выбора.

– Хуже уже не будет! – прошептала она про себя, кончиками пальцев открывая дверь и тут же поднося руку ко рту. – Если сможешь сделать это, то сможешь все!

Ее глаза начинали слезиться, но она смело переступила порог.

Оказавшись внутри, она, насколько могла, подобрала юбки, а затем, задержав дыхание, присела над дырой в деревянной скамье. В месте хуже этого ей еще не доводилось бывать. Вдобавок мочевой пузырь никак не хотел опорожняться, и прошла целая вечность, прежде чем она наконец услышала долгожданный плеск. Когда она, спотыкаясь, дошла до двери, у нее возникло ужасное чувство, что ее вот-вот вырвет. ««Соберись, Лили!» – отчаянно взмолилась она. Если она сейчас извергнет перед Йо содержимое своего желудка, то уж точно никогда больше не сможет смотреть ему в глаза.

Он стоял в некотором отдалении, прислонившись к фонарю.

– Все в порядке? – сочувственно спросил он.

Она только молча кивнула. От голода не осталось и следа.

* * *

Они поделились едой с фрау Гердер и ее детьми. И Йо, и Лили ели очень мало – отщипывали понемногу хлеба и делали вид, что жуют. Оба знали, что семье редко выпадала возможность наесться досыта, и не хотели ее отнимать.

Во время еды никто не разговаривал, лишь фрау Гердер снова и снова одолевали мучительные приступы кашля. Она почти задыхалась, и всякий раз, когда это случалось, дети испуганно смотрели на мать.

– Это все пар! – отмахивалась Альма, когда снова могла говорить, и вытирала с лица набежавшие слезы.

Мари сильно побледнела, а Хайн, стоило матери отвести взгляд, подложил ей в тарелку кусочек сыра. Заметив это, Лили и Йо сочувственно переглянулись. Девушка подумала об ужине, который ожидал ее дома, и почувствовала укол совести. Воскресными вечерами Герта баловала их особенно вкусными блюдами: вот и сегодня днем, незадолго до своего ухода, Лили почувствовала аппетитный запах тушеного лука, доносившийся с кухни. Кроме того, на десерт им обычно подавали картофель и ягодный пудинг. И теперь, глядя, как дети молча жуют свой хлеб, Лили не могла подумать о том, как хорошо было бы взять всю семью на виллу, чтобы Герта их накормила.

По крайней мере, ей удалось собрать по всему дому вещи, которые, как она надеялась, могут пригодиться семье. Кроме того, под предлогом благотворительных сборов в институте она снова выпросила денег у матери и бабушки. Она и сама удивилась тому, как гладко новая ложь сорвалась с ее губ. «Можно исказить правду ради благого дела» – подумала она, хотя в глубине души вовсе не была уверена, что Зильта и Китти, узнай они правду, разделили бы ее точку зрения. Она собрала кое-что – в основном старые игрушки Михеля, несколько нижних юбок и одежду из своего комода, которую больше не носила, свои прошлогодние туфли, два старых платья от матери, книги и полотенца, которые Китти собиралась выбросить. Ей было неловко предлагать семье использованные вещи, но она решила, что, если возникнет нужда, они, по крайней мере, смогут продать или обменять их.

Когда чуть позже Лили и Йо вышли из дома, оба были задумчивы и погружены в себя. Некоторое время они молча шли рядом.

– Как думаешь, что с ней? – спросила Лили, но Йо лишь пожал плечами.

– Это может быть что угодно, – сказал он.

– Ей нужно к врачу!

– А что это даст?

– Он осмотрит ее, выпишет лекарство…

Йо презрительно фыркнул.

– Здесь нет врачей, Лили!

Она непонимающе посмотрела на него.

– В каком смысле?

– В самом что ни на есть прямом. Врачей здесь нет. Хороших, по крайней мере. Здесь никто не в состоянии оплатить их услуги. Зато есть шарлатаны на любой вкус – от цирюльников и знахарей до повитух, травников и предсказателей. Я почти уверен, что, к примеру, наш семейный врач работал по купленной лицензии. Он дерет втридорога за самое пустячное лечение, но на деле мало что умеет. Я знаю сотни людей, чьи симптомы ухудшились после лечения, и почти никого, чье состояние улучшилось бы. Но деваться некуда, ходим и к таким. Но Альма не может позволить себе даже этого. Если работающая женщина зарабатывает от восьми до десяти марок в неделю, то сколько, по-твоему, денег у вдовы с грудным младенцем, которая не может работать на постоянной основе? И сколько, как ты думаешь, стоит визит к врачу? С переломами и прочими тяжелыми травмами приходится идти в больницу, если нет другого выхода, а в остальном… Бесполезно это все, просто выжимание денег.

Лили, не веря своим ушам, посмотрела на него. Для нее всегда было чем-то само собой разумеющимся, что, когда ей нездоровилось, приходил доктор Зельцер. И она даже представить не могла, что не все могут получить своевременную медицинскую помощь.

– Я не знала, – тихо сказала она.

Йо на мгновение нахмурился, и ей показалось, что она сморозила глупость.

Они пересекли Шпиталерштрассе и свернули в переулок, когда Лили вдруг остановилась как вкопанная. В некотором отдалении она заметила женщину с корзинкой, чья твердая поступь была ей знакома. Равно как и каштановые волосы и точеная фигура.

– Эмма? – недоверчиво воскликнула Лили, и женщина обернулась, явно застигнутая врасплох.

– Лили? – Не веря своим глазам, Эмма подошла к ней и заключила ее в объятия. – Что ты здесь делаешь?

– То же самое я собиралась спросить у тебя! Мы помогали… кое-кому с переездом, – уклончиво объяснила она. – А ты?

Подруга выглядела совсем иначе. Вместо элегантных туалетов и серебряных украшений на ней было простенькое платье девушки рабочего класса, а волосы были небрежно стянуты в пучок.

– Я работаю здесь! – улыбнулась Эмма. Со своими сияющими карими глазами и пухлым алым ртом она казалась невероятной красавицей.

Лили заметила, что Йо с интересом смотрит на ее подругу, и почувствовала легкий укол ревности. Он представился, Эмма пожала его руку, и теперь ее взгляд перебегал с Лили на Йо и обратно. И только тогда до Лили дошел смысл ее слов.

– Здесь находится твой приют? – недоверчиво спросила она.

Эмма рассмеялась, взяла ее под руку, и они вместе пошли дальше.

– Да, он прямо за углом, – пояснила Эмма. – Там живут преимущественно вдовы, которые не в состоянии позаботиться о себе сами.

– А вы что там делаете? – с любопытством спросил Йо.

– Я врач, – невозмутимо ответила она, будто это было самое обычное дело насвете. – Не официально, конечно, – добавила она, морщась. – По бумагам я вроде как медсестра. Власти не позволяют мне работать. Но я забочусь обо всех приютских, а между делом и о многих жителях окрестных домов. – Она вздохнула. – Времени ни на что не хватает, а люди все приходят, нельзя же их просто отсылать… По кварталу уже разошлись слухи, что мы лечим бесплатно. Здесь многие доверяют мне – в основном женщины. Мужчины приходят лишь тогда, когда у них нет другого выхода. Впрочем, это случается нередко – здесь ни у кого нет денег, но всякий чем-то болен. Я нарушаю закон… Если меня кто-нибудь сдаст полиции, беды не избежать. Но пока этого не произошло.

– И вы не берете за это плату? – Йо с недоверием смотрел на нее.

Эмма слегка покраснела.

– У меня все хорошо, обо мне есть кому позаботиться и, к счастью, я не завишу от заработка, – поспешно объяснила она.

Лили знала, что ей было неприятно вспоминать о том, что она из состоятельной семьи.

– И ты ходишь сюда одна каждый день? – робко спросила девушка, косясь на простой, едва ли не потрепанный наряд Эммы.

– О, к этому привыкаешь в конце концов. В Лондоне было так же. И я умею за себя постоять. – Эмма остановилась и вытащила из складок юбки тонкий ножичек, блеснувший на солнце. – Это скальпель. Секунда – и обидчик лишится пальца! – сказала она и рассмеялась, когда Йо присвистнул с одобрением. – И все-таки я соблюдаю осторожность. Часто меня сопровождает один из парней, что у нас работают. По ночам я прихожу лишь в случае крайней необходимости, и я… ну да… слегка преображаюсь, как видите.

Внезапно Лили осенило, и она замерла так резко, что идущий позади Йо налетел на нее.

– Эмма, милая, ты сможешь уделить нам немного времени? – спросила она.

* * *

Фрау Гердер удивленно округлила глаза, вновь обнаружив их у себя на пороге, да еще в сопровождении Эммы.

– Женщина-врач? – ошарашенно переспросила она. – Разве ж так бывает?

Эмма тепло ей улыбнулась.

– Вы можете не соглашаться на осмотр, если не хотите. Но я уверяю вас, что мои знания стоят не меньше, чем знания любого врача-мужчины. Я посещала те же лекции, сдавала те же экзамены и получила точно такой же диплом.

Фрау Гердер недоверчиво сморщила нос.

– А что муженек ваш думает на этот счет? – спросила она. – Неужто он не против?

– Я не замужем, – ответила Эмма. – Мужчины не женятся на врачах, – добавила она уже тише, и Лили с удивлением посмотрела нее. В словах Эммы звучала горечь, и девушка подумала, нет ли у нее какой-то особой причины.

Фрау Гердер тоже ее заметила и торжествующе приподняла брови.

– Правильно делают! Это все ж таки против природы, – язвительно сказала она.

Лицо Эммы на мгновение исказилось, но она ничего не сказала, лишь терпеливо посмотрела на свою собеседницу.

– Она возьмется лечить тебя бесплатно! – уговаривал Йо. Он сделал шаг вперед и скрестил руки на груди. – Соглашайся, Альма, хотя бы ради детей!

Фрау Гердер неуверенно посмотрела на него.

– Ладно! – проворчала она наконец. – Но если она сделает что-нибудь не то, я закричу.

– В этом не возникнет необходимости, – уверила ее Эмма. Лили заметила, что уголки ее рта смешливо дернулись вверх. – Я буду объяснять каждый свой шаг, и если вам что-то не понравится, я сразу остановлюсь. А вы подождите снаружи! – объявила она Лили, Йо и детям. А затем достала из своей корзинки докторский саквояж и раскрыла его на кровати, вынимая оттуда всевозможные серебряные инструменты. Лили зачарованно наблюдала за ее приготовлениями, пока Йо не вывел ее на лестницу.

Там Лили развлекала Мари и Хайна, рассказывая им разные истории. Она знала наизусть сказки из сборника Бехштейна, так как часто читала их Михелю по вечерам. Сначала она рассказала им о приключениях Гензель и Гретель, затем – про семь заколдованных братьев-лебедей и, наконец, они оказались тридевятом царстве, тридесятом государстве. Дети слушали раскрыв рот: Мари удобно устроилась на коленях у Йо, а Хайн сидел прямо на полу, и оба ни за что не хотели уходить, когда их позвали обратно как раз в тот момент, когда Лили рассказывала про молочные реки и кисельные берега.

– Расскажу в следующий раз! – пообещала она.

– Ты точно придешь? – спросил Хайн, и прозвучавший в его голосе страх тронул Лили не на шутку.

– Конечно! – ответила она, и он, казалось, немного успокоился.

Она встретилась глазами с Йо, и он тепло ей улыбнулся. Девушка была польщена – он нечасто ей улыбался, разве что когда подшучивал над ней. Эта открытая, добрая улыбка произвела в ней какой-то внутренний сдвиг. Она поймала себя на том, что мысленно пытается описать его. Но она не находила нужных слов.

Когда они вернулись в квартиру, Эмма встретила их с непроницаемым лицом.

– Осмотр завершен. Но я не могу поделиться с вами результатом, если фрау Гердер против.

Женщина казалась растерянной, она побледнела, но в то же время ее шея от волнения пошла красными пятнами.

– Все это вздор! – фыркнула она. – Нечего детей зря пугать такими разговорами! Это просто простуда.

Затем, повернувшись к Йо, она добавила:

– Так и знала, что из этого ничего не выйдет! Женщина-врач, курам на смех!

У Эммы между бровями появилась небольшая морщинка, но она продолжала говорить так же спокойно, как и прежде. Лили догадалась, что ей часто приходится слышать в свой адрес такие слова.

– Фрау Гердер, я настоятельно советую вам следовать моим рекомендациям! А если не верите мне, обратитесь к другому доктору. Он скажет вам то же самое, что и я, но если к нему вы прислушаетесь, то оно того стоит, – настаивала она.

– Не нужен мне никакой доктор! – последовал резкий ответ фрау Гердер. Однако она, казалось, какое-то время раздумывала над словами Эммы, после чего тяжело вздохнула. – Вы очень добры, и спасибо вам, доктор. Но теперь уходите.

Йо предпринял последнюю попытку ее убедить, но женщина оставалась непреклонной.

– Мне пора кормить малыша. Иди, Йо, – раздраженно отмахнулась она.

– Я выпишу вам лекарство! Оно, по крайней мере, придаст вам сил.

Эмма что-то нацарапала на маленьком клочке бумаги и протянула его фрау Гердер.

– Уходите, – только и сказала женщина, а затем отвернулась и взяла на руки младенца.

Эмма кивнула и поднялась.

– Подумайте о том, что я говорила вам о детях! – сказала она, но фрау Гердер не ответила.

Когда они оказались на улице, Эмма вздохнула.

– Мы мало что можем сделать, – сказала она, вытирая лоб. – Обычно я не разглашаю диагнозы, но… – Она пожала плечами. – Я должна вам сказать, потому что ваше здоровье тоже подвергается опасности. У нее чахотка.

Лили вздрогнула, а Йо только кивнул. Он давно это подозревал.

– Мы не знаем точно, как происходит заражение, но это в любом случае опасно. Если бы мы находились сейчас в Англии, пришлось бы сообщить об этом случае – к счастью, здесь это не обязательно. Будьте осторожны, находясь рядом с ней. Не подходите к ней близко. Для детей она особенно опасна, но что делать, не отнимать же их у нее. У нее все еще начальная стадия, но болезнь прогрессирует, и скоро ей станет хуже. Лечения нет; то, что я ей прописала – всего лишь укрепляющее средство. – Эмма снова вздохнула. – Чтобы вылечиться, ей нужно хотя бы поехать в деревню. Покой и хорошее питание – единственное, что могло бы помочь. – Она невесело усмехнулась. – Но покой и хорошее питание для вдовы из трущоб так же недосягаемы, как императорский дворец.

В тот вечер Йо не пошел домой, он решил навестить родных. Провожая Лили до дома, он вдруг остро почувствовал, что соскучился по ним. Ему захотелось оказаться за столом со всей семьей, есть мамин суп из фасоли и смотреть, как братья готовят уроки. Захотелось убедиться, что с ними все в порядке. В последнее время он так много работал, что почти не видел их. При этом делая все для их благополучия.

Он купил мальчикам окорок и немного карамели и отправился в путь. До чего здесь все по-другому, подумал он, сворачивая за угол и оказываясь на нужной улице. Хотя его семья тоже жила в кварталах для бедноты, их дом не был похож на дом Альмы. Всегда есть куда скатиться, думал он, поднимаясь по узкой лестнице в квартиру.

Как только он вошел, братья с радостными воплями окружили его со всех сторон. Он провел рукой по волосам мальчишек, затем поднял Карла и подбросил его в воздух.

– Ты набрал по меньшей мере десять фунтов! – крикнул он, оценивающе его раскачивая. Карл радостно усмехнулся. Ему только что исполнилось шесть лет, и он был таким же веснушчатым и пухлым, каким был Йо в его возрасте. – Так что я лучше отберу твою порцию карамели и съем ее сам!

– Нет, нет! – воспротивился Карл, смеясь, пока остальные, прослышав про лакомство, кинулись опустошать карманы Йо. Наконец он вручил им сверток, взяв с них обещание честно все разделить.

– Разбалуешь ты их! – строго прикрикнула мать, которая, как всегда, стояла у печки и, как всегда, выглядела усталой. Ее каштановые волосы, стянутые в небрежный узел, в последние годы стали совсем седыми. Но, увидев старшего сына, она улыбнулась совсем как прежде и поцеловала его в щеку.

– Это всего лишь сладости! – сказал он, доставая ветчину. Она ничего не сказала, но он видел, что она довольна.

Она поставила перед ним тарелку рагу и приготовила пару бутербродов с яйцами и луком. Он жадно проглотил этот нехитрый ужин.

Пока он ел, четверо братьев, окружив его со всех сторон, засыпали его вопросами. Для них Йо был героем, единственным кормильцем семьи. Своим сводным братьям – шестилетнему Карлу и восьмилетнему Вильгельму – он и вовсе заменил отца. Но сам он любил всех одинаково – той безусловной любовью, для которой он не мог подобрать слов и которая порой душила его своей силой. Он сделал бы ради них все что угодно. Они вечно умоляли его отвезти их на верфь или в доки, постоянно допытывались о его занятиях. Карл часто говорил, что, когда подрастет, бросит школу и пойдет работать, как Йо.

Каждый раз, когда он это слышал, по коже ползли мурашки. Хорошо еще, что они не знали, чем он на самом деле занимался, чтобы заработать те самые деньги, на которые они жили.

В тот вечер он задержался чуть дольше обычного. При свете керосиновой лампы он помогал Карлу с математикой, а потом учил Вильгельма читать. Когда дети вытаскивали свои буквари, он обычно притворялся невеждой, чтобы, устрашенные его примером, они лучше учились. И хотя на самом деле котелок у него варил, в школу он ходил всего несколько лет и остро ощущал недостаточность своего образования. Читал он с запинками и писал не бог весть как грамотно, и порой ему было стыдно за это перед братьями.

Перед сном он рассказал им сказку, услышанную сегодня от Лили. Он приукрасил ее и кое-что додумал, так что даже старшие из братьев, Юлий и Кристиан, зачарованно ловили каждое его слово. Тут же сидела и мать, штопая рубашки, а когда он закончил, принялась пересказывать ему все сплетни, ходившие в округе. Слушая ее, Йо то и дело оглядывал их уютную комнату и думал о том, как же им повезло. Чистый пол, старенькие, но опрятные шторы, фотографии бабушки и дедушки над диваном. Только дырка в ухе Юлиуса напоминала о трудных, темных временах, как и незанятое свободное место за столом, опустевшее после смерти Лени. Сейчас они жили в сытости и довольстве, носили приличную одежду. Мальчики умели читать и считать, ходили в школу. Йо часто думал, что его работа на Олькерта похожа на сделку с дьяволом. Но он прекрасно знал, что ни за что от нее не откажется.

* * *

В ту ночь Лили никак не могла уснуть. Она ворочалась с боку на бок, вспоминая встревоженные глазки Хайна, свистящий кашель фрау Гердер и плач младенца. Что произойдет с детьми, если Альма умрет? В какой-то момент она встала, тихонько прокралась в комнату Михеля и, скользнув к нему под одеяло, прижалась к его маленькому, теплому телу. Он сонно открыл глаза и моргнул.

– Илли? – удивленно спросил он своим скрипучим голосом.

– Тише, маленький, спи.

– Будешь тут? – спросил он, и она поцеловала его в носик.

– Да, останусь с тобой! – прошептала она, и его лицо расплылось в улыбке.

– Лю тебя! – сказал он. Скоро его дыхание выровнялось, и она почувствовала, как расслабляется маленькое тельце.

– Я тебя тоже, – прошептала она в темноту.

Ох, как же она его любила. Важнее всего на свете было для нее, чтобы Михель был в порядке. Она чувствовала его маленькую ручку на своем животе, запах пудры в его волосах. Как тяжело, должно быть, когда ребенка нечем кормить. Ни тепла, ни безопасности.

В голове не укладывалось, что кому-то приходится так жить.

Присутствие Михеля немного утешило ее, но даже рядом с ним она не смогла заснуть. Так и пролежала до утра, прислушиваясь к его сиплому дыханию и вновь и вновь переживая события минувшего дня.

Глава 11

Йо осторожно шел за Францем. Он заметил его по чистой случайности, когда тот ехал мимо складов на своем блестящем новеньком велосипеде. Йо сразу догадался, что брат Лили, должно быть, направляется на верфь Олькерта. Он сразу бросился вслед за ним и, пару раз удачно срезав путь, нагнал Франца как раз тогда, когда тот слезал с велосипеда. Ему давно хотелось узнать, какие такие секреты связывают младшего Карстена с Олькертом. С тех пор, как Йо познакомился с Лили, в этом деле у него появился и личный интерес. Он решил действовать на свой страх и риск и раздобыть новую информацию не только о Карстенах, но и о своем боссе.

Франц с бесстрастным лицом прошел мимо рабочих, неся под мышкой свернутые в трубку бумаги. Многие приветствовали его, хотя некоторые смотрели с неприязнью – визит человека в костюме редко означал для них что-то хорошее, но он, не обращая ни на кого внимания, направился к конторе Олькерта.

Йо остановился, закурил и перекинулся с рабочими парой слов. Сразу пойти за Францем он не мог – вокруг было слишком много внимательных глаз – поэтому он привалился к столбу и принялся ждать.

Его всегда поражало, сколько представителей разных профессий можно встретить на верфи – рабочего люда здесь было даже больше, чем в доках. Инженеры работали рука об руку с плотниками, малярами, литейщиками, кузнецами и бесчисленным множеством других судовых дел мастеров. Гигантские стапельные леса, на которых строились корабли, изумляли его каждый раз, когда он их видел – без них он уже не мог представить себе Гамбурга. Он всегда чувствовал странное воодушевление, когда готовый корабль спускался на воду. Эта величественная картина даже в детстве приводила его в восторг.

Выждав некоторое время, он кивнул рабочим на прощание и неспешно двинулся к конторе. Здесь его знали как подручного Олькерта, так что никто не удивился его приходу.

Голоса «партнеров» Йо услышал еще в коридоре. Тихо подкравшись ближе, он остановился перед дверью в кабинет Олькерта. Она была притворена, но, приложив ухо к щели, можно было услышать, о чем говорят внутри.

– Разве повышенное давление пара не потребует дополнительной вентиляции? – Голос Олькерта, как всегда, звучал спокойно и рассудительно.

Франц, напротив, спорил и горячился:

– У нас есть иллюминаторы и трапы, этого достаточно. Искусственная вентиляция для рабочих потребует слишком больших затрат. Вот, здесь все расчеты. По той же причине отец отказывается от новых овальных котлов.

– Он полагает, что риск слишком высок?

– Для экипажа – да. Котлы часто взрываются, и даже вентиляция не может этого предотвратить. Если, конечно, не подключить ее напрямую к котлам, что попросту невозможно. Зато если мы откажемся от вентиляции, у нас будет больше свободного пространства.

– Я слышал, что в старых котлах температура выше семидесяти градусов, – перебил его Олькерт. – Это опасно не только для экипажа, но и для самого корабля. Не пойми меня превратно, я полностью за установку новых котлов. В конце концов, если мы хотим строить передовые корабли, без технических новшеств не обойтись. Но я лишь хочу убедиться, что это осуществимо.

– Рабочие привыкли к высоким температурам! На то они и кочегары, разве не так? – Франц холодно усмехнулся. – И без потерь в любом случае не обойтись. Пока в долгосрочной перспективе перевешивают выгоды, потери оправданы.

Йо нахмурился. Что он такое несет? Они хотят установить новые, более эффективные котлы и при этом сэкономить на вентиляции? Условия для рабочих в производственных помещениях и так были невыносимыми. Олькерт не соврал – при открытии печей термометры лопались от жара. Экипаж и сейчас страдал от судорог и тепловых ударов. Высокие температуры наносили колоссальный вред здоровью. Вдобавок постоянно увеличивающееся давление пара часто приводило к разрывам труб и выкипанию котлов, а дополнительную угрозу представлял уголь, хранившийся в трюме корабля, – он мог загореться в любой момент. Особенно опасно было там, где угольные бункеры были заполнены не до конца – в них образовывался ядовитый угарный газ, которым дышали рабочие. Не говоря уже о рисках, которым подвергались те члены экипажа, которым приходилось неделями работать в бункерах под палубой, где были такие низкие потолки, что они часто даже не могли выпрямиться во весь рост. А когда им приходилось чистить или чинить котлы, они забирались в раскаленные полости, закутавшись лишь во влажные тряпки. Пример Фите наглядно демонстрировал, во что превращала человека эта работа. И что же Йо слышал теперь – что их условия станут еще хуже? И вообще – с каких пор Олькерт и Карстены работают вместе? Неужели они все-таки уговорили старика Альфреда сотрудничать?

– Компания «Хапаг» уже установила новые котлы. Я разузнал. – Голос Франца сделался еще настойчивее. – Мы должны идти в ногу со временем. Я поговорил с машинистом – разумеется, пока лишь о теории. – Послышалось шуршание. Видимо, Франц разворачивал планы, которые принес с собой. – Кроме овальных котлов нам нужно также дополнительное пространство для хранения товаров. Я подумал и об этом. Правда, действовать придется осторожно. Но в общем и целом я представляю это так: сделаем койки поуже. С длиной мы навряд ли что-нибудь выгадаем – мужчины обычно высокие, но выжать что-то из ширины все-таки можно. Пятьдесят сантиметров на человека – вполне достаточно. Кроме того, мы можем уменьшить шкафчики. Заменить умывальник парой корыт. В конце концов, вместо этого они получат электрическое освещение, так что им не на что жаловаться.

Йо не верил своим ушам. Холодный расчет в голосе Франца заставил его вскипеть от гнева. На мгновение в кабинете повисла тишина.

– Выглядит неплохо. И мы получаем больше места для складских помещений, – задумчиво заметил Олькерт.

Йо насторожился и приник ухом к двери. Какие еще складские помещения?

– Именно. Таким образом, наши посредники смогут следить за товаром, пока он по-прежнему находится внутри, в безопасности. Для хранения опиума нужны определенные условия. Мы не можем разместить его рядом с машинным отделением, но и на пассажирской палубе его оставлять нельзя. И разумеется, об этом не должны знать члены экипажа. Так что лучшим решением, в этом я с тобой согласен, будет использовать для этой цели корабли индийского направления.

Йо едва не присвистнул. Так вот откуда дует ветер. Теперь он понял наконец, почему в течение нескольких месяцев ему приходилось внимательно прислушиваться к тому, что говорят о Карстенах. Франц был в деле.

Йо не ожидал этого. Значит, Индия. Что ж, это было очевидно. Товар, вероятно, будет переправляться в Индию по суше, через Китай. А старый Карстер, должно быть, понятия не имел о том, что здесь обсуждалось – Йо дал бы правую руку на отсечение. И, очевидно, Олькерт не особенно доверял Францу, своему новому деловому партнеру.

Йо не знал, что делать с этой информацией. Рассказать обо всем Лили он не мог. Она бы немедленно побежала к отцу, и тогда выяснилось бы, что он подслушивал и что они общаются уже какое-то время. А этого нельзя было допускать ни при каких обстоятельствах. Приходилось смириться – помешать им строить корабли, эффективность которых достигалась в ущерб экипажу, он не мог. Так было всегда. К тому же он и сам становился богаче, когда росла торговля. Его братьям нужно было что-то есть, матери и так вечно не хватало денег. Но ему не понравилось то, что он только что услышал. Вдобавок он беспокоился, что брат Лили, преследуя собственную корысть, в конце концов может навредить девушке.

Вести дела с Олькертом всегда было опасно.

Но Йо не мог ничего изменить. Все, что ему оставалось – смотреть в оба. И никому не доверять.

* * *

Генри вытянул руку.

– Вон там, взгляни. Уже видны башенки!

Лили высунулась из кареты, случайно задев его руку грудью, и он, вероятно, расценил это как приглашение к близости, потому что в следующий миг он вдруг схватил ее за талию и притянул к себе. И хотя раньше она ждала, когда он, наконец, нарушит условности и хоть немного проявит темперамент, сегодня ей было не по себе от его прикосновений.

– Как красиво! – сказала она.

– А ты еще красивее! – выдохнул Генри ей на ушко, и, несмотря на противоречивые чувства, она не смогла сдержать улыбку.

В последнее время Лили чувствовала себя неловко в присутствии Генри. Она не знала, хочет ли его прикосновений, не знала даже, нравится ли он ей по-прежнему. Иногда перед ней был прежний Генри, которого она, как ей казалось, любила. Но затем его вдруг сменял этот почти незнакомый мужчина, к которому она не испытывала никаких чувств. А была ли вообще влюбленность? Или она выдумала ее, ослепленная красотой и обаянием юноши? Или, может быть, он нравился ей лишь потому, что все ждали от нее этого? Эти вопросы всякий раз приводили ее в волнение.

– Не терпится его увидеть! – сказала она, возвращаясь к разговору об их жилище. Дом, показавшийся на небольшой возвышенности, действительно был великолепен.

– Отсюда даже виден Вентцельбург! – гордо объявил Генри, и Лили посмотрела на сверкающий в солнечных лучах красный замок на другом берегу.

– По-моему, они перегнули палку, – сказала она, смеясь. – Да, семья у них большая, но строить замок?

– Могут себе позволить, – ответил Генри, пожимая плечами. – В любом случае, общество здесь подобралось блестящее.

– Верно, – кивнула Лили.

– Маклер, должно быть, уже ждет нас. Он уверял меня, что тебе понравится дом. Само собой, он еще нуждается в отделке, но только взгляни, место просто очаровательное!

– Дом, наверное, страшно дорогой? – с сомнением спросила Лили, снова окидывая взглядом виллу с ее бесчисленными зубцами и башенками, когда они оказались на подъездной дорожке.

– Моя милая Лили, для тебя мне ничего не жалко! – сказал Генри, наклоняясь, чтобы поцеловать ее.

Когда их губы соприкоснулись, Лили остро почувствовала неправильность происходящего. Она отстранилась от него и улыбнулась, надеясь, что он прочел в ее улыбке любовь и признательность, которых следовало ожидать от нее в такой ситуации. «Нужно взять себя в руки!» – испуганно подумала она.

Генри откинулся на спинку сиденья и посмотрел на Лили. С пылающими щеками, в сладковатом облаке духов, которые он ей подарил накануне, она была чудо как хороша. Ему хотелось наброситься на нее прямо здесь, в карете. Но, разумеется, он не станет – нельзя. В последнее время она стала какой-то застенчивой. Что-то в ней изменилось, по крайней мере так ему казалось. Чем ближе к дате свадьбы, тем больше она отдалялась от него. Но это, наверное, нормально – он часто слышал, что женщины меняются накануне столь важных событий. Вероятно, она боялась того, что ждет ее на брачном ложе. «Что ж, если так, то ей не о чем беспокоиться», – подумал он и усмехнулся. Он позаботится о том, чтобы в этом она не была обделена. Главное, чтобы Лили забеременела. И желательно – до того, как выяснится, кто на самом деле будет платить за дом. Сам он никогда не смог бы позволить себе такую роскошь. Но когда они поженятся, у родителей не останется иного выхода, кроме как выручить его. В конце концов, у него должен быть респектабельный дом – это необходимо, чтобы сохранить лицо. А после подписания контракта отец ни за что не позволит ему его разорвать. Породнившись же с Карстенами, Генри сможет рассчитывать и на поддержку Альфреда. Нужно только дать ему понять, что на скромный достаток врача он не сможет должным образом обеспечить Лили, и тогда старик не поскупится. А может, Карстен будет столь щедр, что преподнесет им особняк в качестве свадебного подарка? Надо будет намекнуть об этом Лили, и кто знает, быть может, она уговорит отца.

* * *

После осмотра дома Генри остался поговорить с маклером.

– Побудь пока в саду, дорогая. Этот разговор тебе быстро наскучит! – сказал он, улыбаясь.

И хотя Лили была не прочь послушать, о чем пойдет речь, увидев, что мужчины отвернулись, она вздохнула и вышла на улицу. Оглядевшись, она через луг отправилась к пирсу и устроилась на свободной скамейке, не сводя с виллы напряженного взгляда. Приходилось признать – дом был верхом ее мечтаний. Она уже видела, как их будущие дети резвятся в саду, слышала их смех, наполняющий комнаты.

Раньше такие мысли делали ее счастливой, но теперь она была вовсе не уверена в своих чувствах. Ее мучило затаенное беспокойство, нежелание брать на себя обязательства. Ей нелегко было признаться себе в этом, но теперь она боялась замужества. Променять одну зависимость на другую… Она не знала, чего ожидать в будущем.

Какое-то время она просто сидела на скамейке, слушая плеск воды и размышляя обо всем и ни о чем. Ей ужасно хотелось опустить ноги в воду, но она не решалась снять туфли и чулки. «Дама никогда не выставляет ноги на всеобщее обозрение, ни при каких обстоятельствах!» – звучали в голове настояния бабушки и Зильты. Как-то раз ее мать между делом удивилась тому, что женщинам разрешено демонстрировать грудь, а пальцы ног при этом считаются чем-то предосудительным. Но Лили не была уверена, что расслышала ее правильно, а когда бабушка переспросила, что там Зильта бормочет, та только отмахнулась. «А ведь и в самом деле странно», – подумала Лили, удивляясь тому, что никогда прежде не подвергала это правило сомнению.

Как и многое другое в своей жизни.

Она не осмеливалась противиться всем этим установлениям, хотя не видела в них ни малейшего смысла. И теперь, глядя на воду, где зеленые водоросли и опавшие с деревьев листья кружились, уносимые завораживающе медлительным потоком, девушка думала о том, как мало ей было позволено.

Она знала, что выросла в относительно свободомыслящей и открытой семье. Когда Лили было пятнадцать, ее старая гувернантка уволилась, так как ей пришлось заботиться о своей больной матери, и родители не стали нанимать новую, хотя большинству девушек ее возраста не разрешалось покидать дом без сопровождения.

– Все равно тебе скоро выходить замуж. Незачем привыкать к новой гувернантке, все равно скоро нам придется отказаться от ее услуг, – рассудила ее мать.

Китти, конечно, яростно спорила и, сколько могла, противилась этому решению. Но в конце концов ей пришлось смириться: из-за Михеля родители с большой неохотой нанимали новых людей, и никто не стал бы рисковать ради пары месяцев. Никогда ведь не знаешь, кто придет к тебе в дом. Нельзя было допускать, чтобы в городе пошли слухи. Гувернантке же были известны все секреты семьи: ей приходилось доверять, иначе ее присутствие превратило бы жизнь в кошмар. Лили была только рада этому решению: она очень любила Эльзу и сомневалась, что кто-то сможет ее заменить.

Первое время девушке было одиноко без верной гувернантки, но вскоре она ощутила огромное облегчение от того, что никто не следит за каждым ее шагом. Теперь она ездила в музыкальную школу и на уроки танцев совершенно одна. И хотя поначалу Зильта строго следила за тем, во сколько она уходит и приходит, Лили была столь послушна и пунктуальна, что вскоре мать перестала этим интересоваться.

Лили поняла, что все ее приключения последних недель были бы попросту невозможны, находись при ней Эльза. Девушка никогда бы не увидела Йо, никогда не побывала бы в трущобах. Эльза наверняка бы заметила, если бы Лили улизнула из дома ночью, как заметила бы испачканные туфли и пропажу еды с кухни. «Что с тобой случилось, Лили Карстен?» – подумала она и вдруг улыбнулась. Ей нравилась эта новая Лили. А затем, подняв голову, она увидела Генри, который шел к ней через луг. Золотистые волосы трепал легкий летний ветерок. Он казался таким довольным. Внезапно пришедшая в голову мысль заставила Лили закусить губу.

Генри любил прежнюю Лили.

А существует ли она до сих пор?

Глава 12

Карл сидел на кровати, придерживая раненую руку. Мать, стоя на коленях рядом с ним, сердито промокала рану тряпкой. Испуганный этой картиной, Йо опустил на пол мешок, где лежали хлеб и картофель – он только что вернулся с рынка.

– Что случилось? – Йо подошел к брату и вытер слезы с его лица.

Затем внимательно осмотрел рану на руке Карла. Она была здоровенной и сильно кровоточила. Два полукруга ясно указывали на место, где в кожу впились острые зубы. Мать полоскала тряпку, недовольно бурча себе под нос:

– Только погляди на него, опять играл с собаками! И доигрался – эта тварь его цапнула. Я сто раз тебе говорила держаться от них подальше! Но ты никогда не слушаешься! А теперь посмотри, что случилось.

Карл, устыдившись, опустил глаза. По чумазым щекам текли слезы. Йо опустился на колени и обеспокоенно осмотрел рану.

– Глубокая, черт возьми! – сказал он.

– Мне ль не знать. – В его присутствии мать стала спокойнее. – Но ничего, мигом заштопаю. – Карл испуганно вскрикнул, и она снова на него напустилась: – Вот что бывает, когда не слушаешься!

Йо встал.

– Обязательно растирать его этой грязной тряпкой? – спросил он мать. – Вода у нас из каналов, это опасно.

– Тряпка-то чем навредит? Надо ж как-то смыть кровь! – возразила она.

– Я знаю кое-кого, кто сможет помочь. Она работает поблизости, могу сходить за ней, – предложил Йо. – Рана серьезная, сами мы не справимся.

Как и все в округе, мать Йо за долгие годы наловчилась латать детские царапины и мелкие раны швейной иглой. Но укус Карла выглядел опасно, вдобавок у раны были рваные края.

– Я просто хотел погладить, а она как вцепится – и не отпускала, – пожаловался младший брат, все еще рыдая.

– Решено, я пойду за своей знакомой. А ты пока обвяжи рану чем-нибудь, надо остановить кровотечение! – сказал Йо матери.

– За знакомой? – удивленно переспросила мать, особо выделяя последний слог.

– Да, это женщина. Но она изучала медицину.

– Но это же никуда не годится! Может, лучше позвать доктора Раушерта? – недоуменно спросила мать.

– Этот эскулап оттяпает ему руку, да еще возьмет за это втридорога, – возразил Йо. – Где собака? – обратился он к брату. – Если она кусает детей, нельзя позволять ей разгуливать по дворам. Или ты ее дразнил?

Карл всхлипнул.

– Не дразнил я. Говорю, погладить хотел. Она казалась такой дружелюбной. Мы нашли ее у Хансенов, на заднем дворе.

Йо кивнул. Хансены жили напротив. Надо будет проверить, там ли еще эта тварь, и если повезет и она ему попадется, хорошенько ее пнуть.

– Хорошо. Сейчас я приведу доктора, – сказал он, не обращая внимания на протесты матери, а затем, хватая кепку, добавил: – Доверься мне!

* * *

Вскоре он уже стучал в дверь жилого дома. Когда его впустили, он увидел большую очередь – в основном старики, которые явно были не из приютских, а пришли на прием. Он не мог не подумать о том, что произойдет, если все жители трущоб прознают о бесплатных медицинских консультациях. Коридор и так был полон людей. Эмма играла с огнем.

– Немедленно веди меня туда! – сказала она, когда он объяснил, в чем дело, а затем громко объявила: – Извините, у меня срочное дело. Продолжим завтра! – После чего, игнорируя поднявшийся ропот, обратилась к медсестре: – Тереза, пусть останутся те, кому требуется срочная помощь. Остальных можешь выпроводить.

Отдав последние распоряжения, она взяла свою сумку и корзинку и вышла на улицу вслед за Йо.

– Когда это произошло? – спросила она, пока они спешили к дому.

– Совсем недавно. Я только что вернулся домой, а он уже сидел там, весь в крови. Мать хотела сама зашить рану, но я подумал, что лучше не рисковать.

– Правильно. Это не игрушки. А где собака?

– У соседей. Я разберусь с этой тварью позже.

– Нет, вы не так меня поняли. Я должна ее увидеть.

– Зачем? – озадаченно спросил он.

– Может быть, она больна, – уклончиво объяснила Эмма.

Йо кивнул.

– Тогда сперва зайдем туда.

Когда они свернули за угол, их кто-то окликнул.

– Лили! – удивленно сказал Йо и, невзирая на обстоятельства, улыбнулся.

Эмма испуганно оглянулась и увидела подругу, которая спешила ей навстречу.

– Прости, я совсем забыла о нашей встрече! – воскликнула она.

– Привет! Вот это совпадение. Я хотела навестить Эмму в приюте, посмотреть, чем она занимается на работе, – заливаясь румянцем, объяснила Лили, когда подошла ближе. – Что вы здесь делаете?

Взгляд девушки, полный недоверия, перебегал с Эммы на Йо и обратно, и женщину-врача неожиданно осенило – Лили ревновала! «Ох, Лили», – подумала она. Ее подруга явно питала к Иоганну Болтону какие-то чувства. И насколько могла судить Эмма, он к ней тоже. Это очень и очень плохо. Лили нужно предостеречь. И чем раньше, тем лучше.

Йо кратко рассказал о произошедшем. Лили побледнела.

– Бедный Карл! – воскликнула она.

– Нам нужно найти собаку, – объяснил Йо. – Эмма хочет ее осмотреть.

Но искать им не пришлось – собака лежала на заднем дворе соседнего дома, и по ней даже издалека было видно, что что-то не так. Из пасти у нее шла белая пена, язык вывалился наружу, ее рвало, а когда при их приближении она попыталась встать, непослушные задние лапы разъехались в стороны. Сперва собака лишь скулила, но затем принялась злобно лаять.

Увидев ее, Эмма замерла. «О нет», – подумала она. По телу прошел озноб. Только не это! Она осторожно подошла к животному и некоторое время внимательно за ним наблюдала. Сомнений не оставалось, весь его облик подтверждал ее худшие опасения. Посмотрев на Лили и Йо, Эмма тихо сказала только одно слово:

– Бешенство.

Лили увидела, как Йо отшатнулся, словно от пощечины.

– Что? – хватая ртом воздух, в ужасе переспросил он.

Эмма выпрямилась. Она казалась очень серьезной.

– Рану нужно срочно прижечь. Но, боюсь, уже слишком поздно. Иногда можно предупредить распространение инфекции, если сразу…

– Так чего же вы ждете? – взревел Йо так громогласно, что девушки вздрогнули.

– Будет очень больно! – предупредила Эмма, кратко вводя их в курс дела, пока все трое бежали к дому и поднимались по лестнице. – Можно было бы промыть рану щелочью, но, к несчастью, у меня ее нет. Безопаснее будет удалить пораженные ткани. Могут пройти месяцы, прежде чем болезнь проявит себя, но поскольку место укуса находится в непосредственной близости от центральной нервной системы, надеяться не приходится. Скорее всего, это вопрос нескольких дней. – Голос Эммы, как всегда, звучал спокойно и деловито, но было видно, что она сомневалась в благополучном исходе.

От ее слов у Лили засосало под ложечкой. Она знала, что должно произойти что-то ужасное. Больше всего на свете ей хотелось просто развернуться и убежать.

– Шанс у него есть! – приободрила их Эмма. – Может быть, ему повезло. – Она открыла дверь. – Не будем медлить. Мне нужен кипяток и огонь.

* * *

Мать Йо яростно воспротивилась, когда поняла, что Эмма собирается откромсать у ее мальчика кусок плоти.

– Вы с ума посходили? Хотите, чтобы эта неумеха искалечила моего Карла? – кричала она, загораживая собой ребенка. Поначалу Йо пытался ее урезонить, но в конце концов его терпение лопнуло. Схватив мать за талию, он быстро выволок ее за дверь, где уже толпились братья, молчаливо наблюдавшие за происходящим.

– Вы остаетесь здесь, и чтобы не звука, ясно? – крикнул он так громко и сердито, что даже мать, перестав сопротивляться, рухнула на лестницу. Она была белой как полотно, от волнения ее всю колотило.

Смягчившись, Йо опустился перед ней на колени.

– Я уверен, что поступаю правильно! – настойчиво сказал он. – Эмма врач и знает, что делает. Если не дать ей ему помочь, Карл может умереть!

Мгновение мать молча смотрела на него, а затем, закрыв лицо руками, разрыдалась. Пересиливая себя, Йо вернулся в квартиру и закрыл дверь на засов. Между тем Эмма успела достать сумку и разложить на столе инструменты. Карл сидел в постели, его лицо было белым как мел. В этот момент он показался Лили ужасно маленьким и хрупким. Присев на кровать рядом с мальчиком, Йо обнял его за плечи и тихо объяснил ему, что они собираются делать. Карл начал плакать и брыкаться, но Йо крепко держал его, уговаривая потерпеть.

Увидев, что уговоры на мальчика не действуют, Йо отвел Эмму в сторону.

– Неужели нет способа уменьшить боль? – спросил он, но девушка покачала головой.

– У меня нет с собой хлороформа, а ходить за ним некогда. Но я дам ему лауданум. В любом случае – он быстро потеряет сознание, – тихо сказала она.

Все оказалось даже хуже, чем ожидала Лили. Когда Эмма закончила с приготовлениями, Йо взял Карла на руки и уложил его на кровать. Эмма дала мальчику глотнуть опиумной настойки, пытаясь отвлечь его разговорами, но он лишь в ужасе смотрел на нее огромными глазами.

После первого же надреза мальчик пронзительно закричал, и снаружи на его крик откликнулась мать. Из-за того, что Йо запер дверь на засов, ей ничего не оставалось, кроме как стучать и отчаянно звать их. Карл извивался в руках брата, как угорь, умоляя их отпустить его. Маленькие ножки отчаянно колотили по кровати. Йо сохранял ледяное спокойствие, на его лице не дрогнул ни один мускул. Он толкнул брата на простыню, удерживая его голову, которая начала биться о спинку. Лили заметила, что Йо так сильно стиснул зубы, что на скулах выступили желваки.

К счастью, предсказание Эммы сбылось, и через несколько мгновений Карл потерял сознание. Вскоре простыни под ним полностью пропитались кровью. Глядя на его бледное личико, сморщенное и покрытое испариной, Лили чувствовала себя ужасно беспомощной. Эмма действовала быстро и сосредоточенно, но девушке все равно показалось, что прошла целая вечность, прежде чем процедура была завершена. Наконец Эмма вытащила из кармана маленькую черную палочку с круглой пластиной на конце и направилась с ней к печке. Открыв дверцу, она поднесла инструмент к огню.

– Я прижгу рану, пока он спит. Это самый безопасный путь, – сказала она.

Йо молча кивнул. Через несколько мгновений она опустила маленькую пластинку на конце пылающего стержня на рану Карла, и послышался шипящий звук. Йо вздрогнул, бледнея до синевы. Лили тоже было не по себе, и она быстро отвела взгляд. В комнате запахло горелой плотью. К горлу неожиданно подкатила тошнота, и Лили, закрыв рот руками, побежала к плите. Ее вывернуло в первую попавшуюся кастрюлю.

– С тобой все в порядке? – спросил Йо, когда она снова подошла к кровати. Она смогла только кивнуть. Руки дрожали, и она едва держалась на ногах.

– Простите! – сокрушенно выдавила она, но Эмма лишь отмахнулась.

– Такое бывает даже с опытными медсестрами. Не бери в голову! Сядь и выпей воды. – Она усадила Лили в кресло и протянула ей кружку, после чего большими пальцами быстро приподняла ей веки и пощупала лоб, а затем спешно подошла обратно к плите, чтобы снова нагреть палочку.

Лили смотрела на нее с восхищением. Эмма была совершенно спокойна, на лице читалась сосредоточенность, карие глаза смотрели строго и внимательно. «Она прирожденный врач», – подумала Лили. Она попыталась встать, но ноги немедленно подкосились, и она быстро опустилась на стул.

Когда Эмма вновь поднесла к ране инструмент и раскаленный металл вонзился в плоть мальчика, он подскочил на месте. Йо не успел среагировать, и Карл поцарапал Эмме лицо, выбив инструмент у нее из рук. Но почти сразу же она перехватила его запястье, не позволяя мальчику вырваться, а Йо взял его за плечи и толкнул обратно на матрас. Крик Карла был настолько ужасным, что Лили вжалась в стену и закрыла уши руками. Но затем, увидев, что Йо и Эмма едва справляются с мечущимся мальчиком, который был не в себе и от боли дрался как зверь, она бросилась к кровати.

– Держите его, я сейчас! – распорядилась Эмма, всем весом налегая на Карла, чтобы не дать ему вырваться.

Как только Лили и Йо схватили его, она встала и в последний раз подошла к плите. Лили показалось, что прошла целая вечность, пока Эмма стояла там, держа инструмент над огнем, а Карл захлебывался слезами и отчаянно выл от ужаса и боли. Йо без устали разговаривал с ним, обещал ему подарок, когда все закончится, бормотал успокаивающие слова, которых малыш, казалось, не слышал. На мгновение оторвав взгляд от лица младшего брата, Йо посмотрел на Лили, и в его глазах она увидела страх. Ей так хотелось его утешить, но она не нашла слов – настолько чудовищным было происходящее.

Наконец дело было сделано. Эмма приготовила пасту из смолы и намазала ею обожженную плоть, а затем перевязала руку, после чего промокнула полотенцем покрытое испариной лицо Карла. Мальчик распростерся на простынях в полубессознательном состоянии, веки трепетали, как у больного лихорадкой. Грудь тяжело вздымалась от неровного дыхания.

– Организм борется с болью и раной от прижигания. Ни в коем случае нельзя допускать воспаления, следите за этим. Я буду навещать его каждый день, – сказала она тихо и ласково убрала влажную прядь волос со лба Карла.

– Можно ли как-нибудь облегчить его состояние? – спросил Йо.

Мгновение Эмма колебалась.

– Конечно. Если дать ему чистый морфий, например. Лауданум гораздо слабее. Но у меня нет морфия, и с ним нужно быть очень осторожным – особенно когда речь идет о маленьком ребенке. Или опиум. Но здесь требуется нужно быть еще осмотрительнее, потому что практически невозможно правильно рассчитать дозу. Несколько капель могут убить младенца. А Карл пока еще маленький и очень слабый.

Йо кивнул.

– Я схожу прямо сейчас.

Эмма подошла к кровати и посмотрела на спящего ребенка.

– Не давайте ему сильных лекарств без крайней необходимости. И только в небольших дозах, – снова предупредила она Йо, и он кивнул. Затем девушка собрала свои инструменты, и Йо впустил обратно мать и братьев, которые тут же обступили Карла. Лили проводила подругу до двери, и Эмма вздохнула, обнимая ее на прощание.

– Думаю, все станет ясно за следующие несколько дней.

Лили только кивнула.

– Спасибо за помощь!

– Мы не знаем пока, помогла ли я ему. Если он уже заражен, то я только зря его мучила, – возразила Эмма со странным выражением.

– Что будет, если он все-таки заражен? – спросил Йо, подходя к ним. Все трое стояли у двери, и он понизил голос, чтобы внутри никто не услышал их разговор.

Эмма колебалась. Было видно, что она предпочла бы не говорить ему ничего. Йо схватил ее за плечо.

– Скажите же, я должен знать! – потребовал он.

Она кивнула.

– У него начнется жар, головная боль и тошнота. Пропадет аппетит. Нарушится глотание, так что и пить он не сможет. Это очень опасно: один вид воды способен привести больного в исступление. Зараженные бешенством так боятся боли при глотании, что не выносят даже собственную слюну. – Она смотрела прямо в глаза Йо, когда это говорила, и Лили видела, каких усилий ему стоило выдержать ее взгляд. – Из-за чудовищной боли он станет очень агрессивным. Любой раздражитель – даже случайное прикосновение или солнечный свет – будет сводить его с ума, – мягко продолжила Эмма. – Он перестанет быть самим собой, начнется бред и безумие. В какой-то момент судороги и буйство отступят. А им на смену обычно являются признаки паралича. – Ее голос стих до шепота. Йо был настолько потрясен, что, казалось, еще чуть-чуть и он не выдержит.

– Чем это кончится? – хрипло спросил он.

Эмма откашлялась.

– В большинстве случаев пациенты впадают в некое подобие комы и перестают дышать. Это относительно милосердная смерть, больной засыпает и больше не просыпается, – тихо сказала она.

– Сколько времени это займет? – спросила Лили, видя, что Йо не в силах что-либо сказать. Он потер лицо руками и застонал от отчаяния.

– От двух до десяти дней после появления первых симптомов, – сказала Эмма. – К несчастью, точно предсказать невозможно.

Измученная процедурой и тяжелым разговором, она повернулась и пошла вниз по лестнице. Лили смотрела, как ее стройная фигура исчезает в темном коридоре, и какое-то время прислушивалась к утихающим в отдалении шагам. Затем она заметила краем глаза какое-то движение и поняла, что Йо тоже собирается уйти.

– Я возьму что-нибудь от боли, – хрипло сказал он, отстраняясь от Лили, которая испуганно схватила его за руку.

– Подожди, я с тобой!

Он покачал головой.

– Ни за что, мне нужно в Санкт-Паули, тебе там делать нечего!

Лили досадливо прикусила изнутри щеку. Когда он, наконец, перестанет защищать ее от всего на свете, словно она фарфоровая куколка!

– Пожалуйста, я не хочу оставаться там одна! – прошептала она, указывая взглядом на кровать. Она чувствовала себя лишней. Семья Йо, которая с тихим плачем собралась вокруг Карла, нуждалась в покое – им было не до посторонних. Мгновение Йо сердился, затем со вздохом уступил.

– Хорошо, пойдем. Только чтобы я не слышал никаких жалоб!

– Разве я когда-нибудь жаловалась? – обиженно возразила она, но он уже шагал вниз по лестнице. Лили осторожно прикрыла за собой дверь, бросив последний взгляд на бледное личико Карла. Сердце ее болезненно сжалось.

* * *

На улице Йо остановился на мгновение и вытер лоб, ожидая Лили, которая отстала от него из-за того, что в своем громоздком платье не могла идти так быстро, как он. Ему нужно было успокоиться, но внутри все так и кипело. Беспокойство за Карла превратилось в бушующий гнев. Почему мальчишка вечно не слушался его, зачем было лезть к бродячим собакам? Чья злая воля придумала ужасные болезни, от которых маленькие мальчики умирали в адских муках? Почему в нужный момент Йо не оказалось рядом? Мысль о том, что он может потерять еще и брата, была для него невыносима. Сердце на мгновение пронзила такая боль, что казалось, оно вот-вот разорвется. Последние десять лет он делал все, чтобы этого не произошло. Трудился, чтобы обеспечить им сытую и безопасную жизнь, продал душу этой скотине Олькерту… А теперь все это пойдет прахом из-за паршивой дворняжки? Перед глазами встало лицо Лени, он почти наяву слышал ее нежный голосок, видел маленькое бледное тельце, на которое была надвинута крышка гроба. Он едва сдерживал слезы – жмурился изо всех сил, чтобы их подавить. Он не плакал с двенадцати лет и не собирался начинать сейчас. Но, черт возьми, как ему хотелось что-нибудь разбить, найти хоть какой-то способ выплеснуть раздиравшие его чувства. И где только носит Лили, он ждет ее уже целую вечность! Он нетерпеливо огляделся, и когда она наконец вышла из дома, обрушил весь свой гнев на нее:

– Черт побери, если тебе непременно нужно было за мной увязаться, можно хотя бы не отставать? Карл может проснуться в любой момент, и к тому времени я должен быть у его кровати!

Она вздрогнула, но ничего не ответила, только кивнула, бледнея, и ускорила шаг. Пройдя пару шагов, он успокоился. Свежий воздух и солнце всегда оказывали на него благотворное воздействие. Вот и сейчас он медленно приходил в себя. Оглянувшись, он заметил, что от быстрой ходьбы Лили раскраснелась. Она шла чуть позади, тяжело дыша и явно изо всех сил стараясь не отставать от него. Он сразу же остановился.

– Прости меня, я был… – Он не знал, что сказать, но по глазам понял, что она на него не злится.

– Ничего страшного. Я понимаю. Если бы это был Ми… Если бы такое случилось с моим братом… – Она запнулась и, тяжело дыша, положила руки на бедра.

Йо мысленно застонал. Он вел себя как последний кретин. Она же на грани обморока! Нужно ее успокоить, как-то отвлечь.

– Мы можем идти помедленнее. Он выпил лауданума, новая порция лекарства понадобится не скоро, – сказал он, с тревогой глядя на девушку. – Все в порядке?

– Да, – простонала она, вытирая лоб. – Ненавижу корсеты, в них невозможно дышать.

– Зато они красивые! – сказал Йо, сам удивившись, что снова может шутить, и она невольно улыбнулась.

– Для того их и носят.

Она прерывисто дышала – было видно, что набрать достаточно воздуха в легкие ей было трудно.

– Не торопись! – приказал он, замедляя шаг, чтобы они поравнялись.

– Мы могли бы… взять пролетку! – предложила она, но он тут же покачал головой.

– Нет, туда, куда мы собираемся, в карете нельзя. Ты и так привлекаешь внимание.

– Да? А куда мы идем? – полюбопытствовала она.

– В Китайский квартал.

– Китайский квартал? – Девушка удивленно округлила глаза. – А где это?

– О, название обманчиво, это даже не совсем квартал – так, пара домишек на Шмукштрассе, где среди датчан и пруссаков поселились желтые. – Он беззвучно рассмеялся. – Но их небольшая колония продолжает расти. Уверен, что в ближайшие годы их станет еще больше – особенно после того, как судоходные компании проложат новые маршруты в Китай. Разве твой отец никогда не говорил об этом? – Он внимательно посмотрел на нее, пользуясь редкой возможностью разузнать, известно ли старому Карстену о планах сына. – Я уверен, что он размышлял над этим вопросом. Кстати, в Америке и Англии тоже становится все больше китайцев. Там уже настоящие китайские трущобы.

– Не знала, что в Гамбурге живут китайцы! – ответила Лили, к досаде Йо не обратив внимания на вопрос про отца.

Он кивнул, указав на узкий проход, куда им предстояло свернуть.

– Да. Обычно они работают угольщиками на пароходах. Топят котлы, – пояснил он. – Ужасная работа – жара, запахи. Опасная вдобавок. Некоторые из них идут работать чистильщиками каналов, этим полегче. По крайней мере, пока ковыряешься в грязи, нет риска обгореть. Никто из местных не хочет этим заниматься, поэтому начали нанимать бедных китайцев, которым к тому же можно платить намного меньше. Их используют в качестве расходного материала и неплохо на этом зарабатывают. Многие из них остаются здесь совсем одни – без женщин, без денег, не владея языком, тоскуя по привычной пище. Но не хотят или не могут купить обратный билет. Так и оседают – открывают бары и магазины для своих соотечественников или… эм… прачечные. – Когда он запнулся, она вопросительно посмотрела на него, и он быстро продолжил, решив не волновать ее лишний раз: – В Санкт-Паули уже есть два небольших трактира, где предлагают азиатскую кухню. Видимо, на родине у них таких забегаловок – на каждом углу. Но еда просто ужас, ты не поверишь, что они подают на стол: куриные лапки, каких-то лягушек, которые… – Он остановился, когда Лили в испуге зажала рот ладонью.

– Нет-нет, продолжай. Я просто… – поспешно сказала она, на мгновение схватившись за горло.

– В ужасе? – закончил за нее Йо. – А я, между прочим, уже пробовал там кое-что.

– Не может быть! – воскликнула она в таком изумлении, что он рассмеялся, несмотря на плохое настроение.

– Да, на спор с другом. Я еще легко отделался, куриные лапки были ничего так, хрустящие. А вот Чарли пришлось съесть живую рыбу, она плавала прямо в супе! Потом нас обоих вырвало на заднем дворе. Чарльз божился, что чувствовал, как она плавает у него в животе, это было… – Он снова остановился, заметив озадаченный взгляд спутницы. Кто его за язык дернул? С ней он вечно забывал, что имеет дело с барышней. Но разговор пошел ему на пользу – позволил хоть на пару минут забыть о брате.

– Что-то я разошелся… – сказал он, смущенно почесывая свои щеки, заросшие щетиной. Страшно представить, что она теперь думает о нем.

Лили криво улыбнулась.

– Йо, после здешних уборных меня не так легко вывести из равновесия! – сказала она, вновь заставив его рассмеялся. До чего же она все-таки не похожа на других женщин! – Но я все еще не понимаю, зачем мы туда идем, – сказала она, и Йо тихо вздохнул. Не так-то просто сбить ее с мысли. – У китайцев есть какое-то особое лекарство, способное помочь Карлу?

Он кивнул.

– Можно и так сказать, – сказал он, стараясь говорить как можно более небрежно.

Он надеялся, что она не будет допытываться, откуда он все это знает, и был рад, что она действительно этого не сделала. О чем он только думал, когда решил взять ее с собой? Должно быть, он находил определенное удовольствие в том, чтобы показывать наивной барышне из хорошей семьи, как на самом деле устроен мир. Все, что она видела с тех пор, как они встретились: гноящиеся раны, комнаты, кишащие клопами, проститутки… И при этом она не испугалась и не сбежала в первый же день. Впрочем, он с самого начала угадал в ней бунтарский дух – с того самого дня, когда она в кружевном платье примчалась в гавань на велосипеде своего брата, скандализировав респектабельных гамбуржцев. Он обнаружил репортаж об этом празднестве в какой-то желтой газетенке и, чтобы прочесть статью о Лили, впервые в жизни купил газету. Нет, она определенно была не из неженок, чего можно было бы ожидать от дамы, и, как ни странно, ему это нравилось. И все же он надеялся, что там, куда они направлялись, в это время дня было тихо. Конечно, он мог бы защитить ее в случае чего, так что она в безопасности, но мало ли чего она успеет там насмотреться…

Пару недель назад он увидел в переулке двух азиаток, которым было не больше одиннадцати-двенадцати лет. Полуобнаженных и в совершенном беспамятстве. Кто знает, что с ними делали до этого? Первым импульсом было немедленно броситься к ним и попытаться помочь, но тогда он нарушил бы негласный запрет и могли начаться беспорядки. Позже он пожалел о том, что прошел мимо, долго не мог уснуть, а когда все-таки засыпал, ему снились тяжелые сны. В конце концов он вернулся. Но девочек уже не было, и ему не удалось узнать, что с ними случилось. Если Лили увидит что-то подобное…

Он понял, что что-то внутри него желало, чтобы девушка узнала о нем всю правду. Он хотел вести честную игру, но не мог. Потому что если она узнает правду, она сразу прекратит с ним общаться. Впрочем, может, этого он и хотел – и как можно раньше, пока он окончательно не потерял от нее голову.

Он посмотрел на нее украдкой, старательно обходя вниманием ее белую грудь, вздымавшуюся под корсажем от тяжелого дыхания. Ему все чаще хотелось ее коснуться – и все сложнее было бороться с этим соблазном. Он устыдился, что даже в такой момент ему лезут в голову подобные мысли, но рядом с Лили он просто терял голову… Ему хотелось взять ее прямо здесь, прижав к соседней стене. Ее запах, казалось, становился все более острым и волнующим. Нежная белая кожа, рыжие завитки на затылке… Он не мог на нее налюбоваться.

Прежде он никогда не встречался с женщиной лишь для того, чтобы проводить вместе время. Все, чего он хотел – затащить ее в постель, и в большинстве случаев ему это без труда удавалось. Он знал, что красив и, когда хотел, умел быть обаятельным, а женщины вроде Греты не заставляли себя долго упрашивать. Встречаться с женщиной лишь для того, чтобы с ней разговаривать и даже находить в этом удовольствие, как и в том, чтобы видеть мир ее глазами и наоборот… Все это было для него в новинку, и ему было неспокойно. Их связи нельзя было допускать. Она помолвлена, и главное – она дочь богатого судовладельца, а он – Йо Болтен со Штайнштрассе. Правая рука главного конкурента ее отца.

Внезапно он обернулся. Двое полицейских патрулировали улицу, хмурясь из-под своих островерхих касок. Йо помрачнел. В последнее время они все чаще устраивали облавы на Санкт-Паули, но пока так ничего и не нашли – по крайней мере, ничего, что могло бы навредить ему лично. Когда один из полицейских скользнул по ним взглядом, на секунду задержавшись на Лили, Йо понял, что действовать нужно немедленно. Он схватил ее за руки и мягко, но твердо прижал ее к стене, загораживая собой – так, чтобы в глаза не бросались ее изысканный корсаж и дорогая шляпка.

– Что ты делаешь? – спросила она, обжигая его шею дыханием, от которого по коже побежали мурашки.

– Прячу тебя! – ответил он.

Если офицеры заметят здесь, в Санкт-Паули, человека вроде него с прекрасной молодой дамой, они непременно поинтересуются, все ли с ней в порядке и по своей ли воле она здесь. Девушка из высшего общества, разгуливающая по улицам без гувернантки, была настолько редким зрелищем, что на нее где угодно бросали бы косые взгляды. Но здесь, с ним, она мгновенно привлечет внимание полицейских, и Йо надеялся лишь на то, что, увидев обнимающуюся парочку, они примут Лили за дорогую проститутку и не станут цепляться. И действительно, через пару мгновений топот копыт отдалился, и Йо вздохнул с облегчением, но не спешил разрывать объятия, наслаждаясь редкой возможностью прикоснуться к ней.

– Думаю, они ушли, – сказала Лили, и он услышал в ее голосе улыбку. Она даже не пыталась убрать его руки со своей талии.

– Точно? – спросил Йо и, не в силах побороть искушение, на секунду прижался губами к ее шее. Она вздрогнула, и он сразу же сделал шаг назад и откашлялся.

– Вот и славно. Не хватало еще, чтобы домой тебя доставили полицейские! – сказал он, и она кивнула, заливаясь краской. – Идем, нечего здесь стоять.

Внезапно он вспомнил о Карле, и на него с новой силой накатило беспокойство, сопровождаемое теперь угрызениями совести. Как он мог флиртовать с Лили, пока брат мучается? Он решительно схватил ее за руку и потянул за собой. Через Шпильбуденплац они поспешили в сторону Репербана, миновали Паноптикум, перед которым стоял мальчик-зазывала, расписывающий зевакам достоинства восковых фигур карликов, великанов и императоров, на которых можно полюбоваться за скромную плату, а затем зоопарк Хагенбека, где держали экзотических животных. Чуть позже они свернули на Гроссе Фрайхайт и направились мимо борделей и оживленных пабов в сторону Шмукштрассе.

Лили, казалось, впитывала яркую уличную жизнь, забрасывая его вопросами обо всем, что попадалось им на пути. Очевидно, они никогда не была в этом уголке Гамбурга. Хотя даже люди из высшего общества не гнушались ходить в театр и на концерты в Санкт-Паули после наступления темноты, ее родители явно были не из тех гамбуржцев, которые повели бы юную дочь в «Новый мир».

Вскоре они свернули в темный многолюдный переулок, где было слегка туманно из-за прачечных, откуда вечно валил пар, и Йо огляделся.

– Мы пришли, – тихо сказал он. – Я пойду к черному ходу. Побудь пока здесь.

Он кивнул парнишке, прислонившемуся к стене напротив. Они пару раз пересекались для передачи товара, и Йо знал, что может на него рассчитывать.

– Вот. – Он протянул парню монету, которую тот без лишних расспросов сунул в карман. – Присмотри за ней. Ни шагу на главную улицу и следи, чтобы никто не трогал ее. Ни с кем не заговаривайте. Я скоро вернусь.

– Этого еще не хватало! – возмутилась Лили. – Я пойду с тобой.

– Нет, не пойдешь, – отрезал Йо. Выглянув из-за угла, он внимательно оглядел улицу. Затем нагнулся, открыл покосившуюся деревянную дверцу и скрылся в подвале.

– Йо! Эй, Йо Болтен! – Лили хотела пойти за ним, но назначенный Йо надсмотрщик тут же шагнул к ней и крепко ее схватил.

Услышав их пререкания, Йо невольно ухмыльнулся. Ох, и достанется от нее бедному парнишке! Он уже собирался запереть за собой дверцу, но вдруг увидел кучку мужчин, которые, как назло, именно сейчас вышли из магазина через дорогу и, бурно жестикулируя, шли навстречу.

Рой!

Черт возьми, он-то здесь что забыл? Йо лихорадочно соображал. Пока там слоняется Рой, нельзя оставлять Лили практически без защиты. От этого типа чего угодно можно ожидать. Йо поспешил обратно, схватил Лили за руку и потащил за собой.

– Можешь идти, деньги оставь себе. Если что, ты меня не видел, – пробормотал он сквозь зубы типу, разжалованному из охранников Лили.

Деревянная дверца захлопнулась за ними, Йо толкнул железный засов, и они оказались вдвоем на полутемной лестнице. Из глубины дома до них доносились приглушенные звуки. Йо пошел вниз по ступенькам, и Лили нерешительно последовала за ним. Она уже не была так уверена, что хочет туда идти.

Миновав небольшой темный коридор, Йо мысленно порадовался, что находившиеся по бокам двери были занавешены грязными покрывалами. Запах, конечно, проникал повсюду, как и облака дыма, но Йо сомневался, что Лили догадывалась об их происхождении. Тем не менее, когда они вошли в большую комнату, он больше не мог скрывать, куда они пришли.

– Что они там делают? – в ужасе прошептала Лили, машинально прижимаясь к нему в поисках защиты. Одной рукой она вцепилась в его ладонь, другой – прижала к носу платок, огромными глазами оглядывая комнату, скудно освещенную несколькими свечами и масляными лампами.

На деревянных нарах лежали мужчины и несколько полуголых женщин. Все они, казалось, крепко спали, хотя глаза их были полуоткрыты и с восторгом смотрели в пустоту. Некоторые еще держали в руках коричневую опиумную трубку, но большинство не могли и этого. Маленькая китаянка прохаживалась между ними, проверяя трубки. Как всегда, Йо содрогнулся от странного ощущения – будто он находится в комнате, полной людей, которые на самом деле находились не здесь, а где-то еще. Лишь однажды он пробовал наркотик, которым торговал. В тот раз он был совершенно одурманен и думал, что никогда еще не чувствовал себя так хорошо, никогда не переносился столь плавно в мир чистого счастья и благополучия. Полное расслабление – словно его разом избавили от всех забот. Должно быть, так чувствуют себя праведники в раю – если, конечно, существует рай, в чем он уже начал сомневаться. Отрезвление, однако, было тяжелым. Ему было плохо как никогда. Но он знал, что к наркотикам привыкают – каждый день видел своими глазами, что опиум делал с теми, кто не мог сопротивляться. С тех пор он не прикасался к трубке. Его семья жила здесь и сейчас, и он не мог позволить себе уйти в другой мир. Он знал, что не всем так повезло, как ему, большинство не выдерживали. Особенно китайские рабочие, которые еще на родине привыкли к этому наркотику и не могли обходиться без него теперь, одиноко прозябая в чужом, по большей части враждебном мире. Йо жалел их, но не мог отрицать, что это только на пользу его делу – постоянно растущее число жителей в ганзейском городе увеличивало его выручку.

Тут он заметил маленького человечка за угловым столиком. Увидев новых посетителей, тот подошел к ним с бесстрастным лицом.

– Чанг, – приветствовал его Йо.

Не говоря ни слова, китаец открыл дверь в задней части комнаты и скрылся в подсобке. Он, казалось, был удивлен, что Йо явился не по расписанию, но, как всегда, отреагировал со стоическим равнодушием. В комнатке, куда гость пошел вслед за ним, не было ничего, кроме стула и большого сундука. Небольшая дверца в стене вела в прачечную, которую Чанг использовал для прикрытия. Йо жестом попросил Лили остаться у двери. Затем обменялся несколькими словами с Чангом и вскоре получил то, за чем пришел. Заплатить ему было нечем, но сделка, которую он пообещал устроить китайцу, целиком компенсировала тому убыток. Он еще не знал, как объяснит это Олькерту, но решил, что позже обязательно что-нибудь придумает.

Ему пришлось отдельно растолковывать Чангу, что он привел Лили не для того, чтобы ее продать. Китаец управлял не только одним из самых популярных опиумных притонов в Санкт-Паули, но и процветающим борделем неподалеку отсюда, и ему очень хотелось заполучить Лили.

– Рыжий – хорошо! – кивнул он на девушку, непристойно ухмыляясь, и Йо до безумия захотелось как следует врезать ему ногой по лицу. – Твой жена? – спросил Чанг затем, и Йо, стиснув зубы, кивнул. – Когда больше не будет жена, приведи Чангу!

Йо сжал было кулаки, но сдержался. Китаец был главным клиентом Олькерта во всей округе, терять его было нельзя.

Когда они вышли из комнаты, Чанг закрыл за ними дверь и тщательно ее запер, показывая им нож и пистолет, которые держал за поясом. Йо увидел, как Лили испуганно вздрогнула.

– Пойдем отсюда! – рявкнул он, хватая ее за руку. Когда они нырнули обратно в коридор, по бокам которого располагались занавешенные комнаты, одно из одеял вдруг взметнулось и наружу выскочила женщина.

– Задыхается! Помогите, он задыхается! – взволнованно кричала она. На ней была только грязная ночная рубашка, под которой ясно обозначалась вздымающаяся грудь. Зрачки сжались до маленьких точек, волосы сальными прядями прилипли к голове. Не замечая их, она пробежала мимо – видимо, к Чангу.

– Он принял слишком много, он умирает! – голосила она.

Чанг только пожал плечами. Было ясно, что помогать он не собирается. Вероятно, такие сцены он наблюдал здесь каждый день. Но и у Йо не было времени с этим разбираться. Он быстро подтолкнул Лили к двери и хотел было уйти, но невольно взглянул в приоткрывшийся дверной проем. И от того, что он там увидел, Йо остановился как вкопанный.

Сердце пропустило удар. Ему потребовалась не одна секунда, чтобы осознать открывшееся глазам зрелище. Но когда до него дошло, Йо пулей влетел в комнату, где на грязном матрасе, в луже собственной рвоты лежал Чарли. Изо рта у ирландца шла пена, он задыхался, корчась от судорог.

– Черт. Черт, черт, черт!

Йо действовал молниеносно. Обхватив обмякшее тело, он перевернул друга на бок. Затем засунул ему два пальца в рот, прижав язык, чтобы Чарли им не подавился.

Он знал, что это случится. Предчувствовал. В последнее время Чарли был сам не свой. У него было туго с деньгами, он побледнел и исхудал, заводился с пол-оборота. И Йо не раз казалось, что от него исходил странный, знакомый запах. Но он не хотел этого замечать, решил не допытываться, а теперь…

– Черт, Чарльз, не смей умирать! – с трудом переводя дыхание, взмолился он.

Лили, которая сперва в молчаливом ужасе замерла в дверях, опустилась рядом с ними на коленях.

– Что нам делать? – спросила она срывающимся голосом.

– У него передозировка, – спешно объяснил Йо, пытаясь своим весом прижать Чарли к полу. – Все, что мы можем – держать его и следить за тем, чтобы он не захлебнулся в собственной рвоте. Дело плохо, наркотик в первую очередь бьет по дыханию, а у Чарли проблемы с легкими. Сейчас туда едва поступает воздух.

Внезапно ирландец громко ахнул, выкатывая покрасневшие глаза, и издал ужасающий крик. Он рванулся вверх, отчаянно борясь за глоток воздуха, и вытянул вперед руки, словно надеясь нащупать невидимую опору, а затем упал обратно на койку – неподвижный, с широко открытыми глазами.

Йо с ужасом смотрел на него.

Чарльз больше не дышал.

– Вот дерьмо! Чарльз!

Йо сразу же начал делать ему искусственное дыхание. Он наклонился над другом и, зажав ему нос, выдохнул в рот воздух. Он понятия не имел, правильно ли он поступал, лишь смутно помнил, что однажды в порту видел, как то же самое делал доктор. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку.

В комнату вновь вошла женщина в ночной рубашке.

– О боже, он умер? Он мертв? – заламывая руки, причитала она.

– Вон отсюда! – крикнул Йо, и она в ужасе отшатнулась, прижавшись к стене в коридоре и бессильно сползая на пол. Лили тоже метнулась в сторону, испуганная его гневом.

Между отдельными попытками сделать искусственное дыхание, Йо в отчаянии был Чарли кулаком в грудь.

– Давай же, не смей умирать у меня на руках! – кричал он.

Страх заставлял его действовать автоматически. Он продолжал делать свое дело – вдох-выдох, снова и снова – и умолял Чарли к нему вернуться.

Лили, не говоря ни слова, на коленях подползла к койке и взяла Чарли за руку. Время как будто остановилось и вместе с тем утекало сквозь пальцы. Йо не знал, как долго он колотил Чарли, но вскоре он весь вспотел.

– Йо, наверное, уже слишком поздно, – наконец прошептала Лили. Но он упрямо продолжал, не желая верить, что это может быть правдой. – Йо. Йо, хватит. Его уже нет с нами, – закричала девушка.

Она встала и попыталась схватить его за руку, но он грубо оттолкнул ее, и она упала на пол. Не обратив на это никакого внимания, Йо молча продолжал свои безуспешные попытки, и Лили больше не пыталась его остановить. Поднявшись на ноги, она вернулась на место и снова взяла Чарли за руку. Краем сознания он отметил, что по щекам девушки текут слезы. Он и сам едва держался. Только не Чарли, только не его лучший друг, он не мог этого допустить. Но ничего не помогало – Чарли не двигался, его остекленевший взгляд упирался в потолок, рот, перепачканный рвотными массами, был приоткрыт.

– Черт! – вскрикнул Йо и в последний раз изо всех сил ударил Чарли в безжизненную грудь.

Ирландец с чудовищным хрипом рванулся вверх, отчего Йо и Лили одновременно подскочили. Задыхаясь и откашливаясь, Чарли огляделся, словно впервые увидел мир.

– Что случилось? – спросил он, судорожно хватая ртом воздух. Его массивное тело, все в татуировках, блестело от пота, на смертельно бледном лице выделялись красные глаза. Он вытер слюну, непонимающе озираясь.

– Черт, Йо… Меня вырвало?

Йо, не веря своим глазам, покачал головой.

– У тебя была передозировка. Ты перестал дышать! – наконец выпалил он.

– Ой, не говори ерунды! – Чарли попытался сесть, но у него ничего не вышло, и он измученно рухнул на нары. Его дыхание гремело, как железные цепи, и он на мгновение смежил веки.

– Как я здесь оказался? – спросил он, вновь открывая глаза.

Йо в отчаянии потер лицо. Мгновение он не знал, что делать. Ему нужно было вернуться к Карлу. Но он не мог бросить здесь Чарли.

– Лежи, Чарльз, ладно? – тихо сказал он, выходя в коридор.

Женщина в ночной рубашке стояла на коленях у стены и смотрела на него широко раскрытыми глазами. Йо поднял ее и встряхнул.

– Ты остаешься с ним. Дай ему воды и проследи, чтобы больше не курил, а главное – чтобы лежал на боку, – грубо приказал он ей, а затем вложил в дрожащую руку монету. – Через пару часов купишь ему что-нибудь поесть. – Не дождавшись ответа, он приподнял ее подбородок, заставляя женщину смотреть ему в глаза. – Поняла меня, потаскуха? Если он умрет, ты следующая!

Женщина испуганно кивнула и взяла деньги. Пахло от нее тошнотворно, и, на мгновение коснувшись ее руки, он почувствовал, что испачкался. Что Чарли забыл здесь в компании этой грязной шлюхи? Йо не верил, что его лучший друг мог настолько опуститься.

– Я скоро вернусь. И чтобы вы оба были здесь, или я позабочусь о том, чтобы ни один мужчина тебя не захотел, даже в этой дыре, – прошипел он, понизив голос, чтобы его не услышала Лили. Приходилось быть жестким: взгляд женщины все еще казался отрешенным, и ее как-то нужно было вразумить. Если бы он не нагнал на нее страху, она, вероятно, и не вспомнила бы, зачем пришла.

– Ты меня поняла? – снова спросил он, с такой силой сдавливая ее подбородок, что она тихонько всхлипнула от боли.

– Поняла! – выдавила она наконец, и Йо кивнул.

– Вот и хорошо. Смотри, не забудь!

Затем он присел рядом с кроватью Чарли и похлопал его по щеке.

– Эй, посмотри на меня. Я скоро вернусь, старик. Но сейчас мне нужно идти – мой брат болен.

Чарли кивнул, но Йо показалось, что друг его не услышал. Он подобрал трубку, лежавшую на полу, и отнес ее Чангу.

– Не обслуживайте его больше. Никогда, – сказал он. – Если ему снова что-нибудь здесь продадут, нашему сотрудничеству конец. Ясно?

Чанг какое-то время молча смотрел на него. Потом медленно кивнул.

Йо бросил трубку на стол и схватил Лили за руку.

– Мы уходим! Открывай! – резко приказал он.

* * *

Они выбрались через прачечную, где изможденные китаянки с отсутствующим видом кипятили простыни в дымящихся чанах.

Лили прислонилась к стене, тяжело дыша.

– Я уже ничего не понимаю! – сказала она, широко распахнув глаза. Она была бледна, от повышенной влажности вокруг лица мелкими колечками вились локоны. Йо понимающе кивнул. Когда-нибудь придется ей все объяснить.

– Давай сперва выберемся отсюда, – сказал он, оглядываясь по сторонам. Роя не было видно, но это не значило, что он и его дружки не слоняются где-то поблизости. Йо пошел вперед, и через пару секунд Лили последовала за ним.

– Что за вещество они там продают? – спросила она.

– Опиум, – коротко ответил Йо и, чтобы скрыться от ее испытующего взгляда, продолжил говорить: – Если купить его на улице, могут подсунуть что угодно. Я не могу рисковать жизнью брата. Здесь я хотя бы знаю, что получу. – «Потому что сам им его продал», – добавил он мысленно, но не рискнул проговорить это вслух. – Китайцы не из болтливых. Лучших клиентов для теневых предприятий и представить нельзя. Мало того, что они скрытны от природы, большинство из них вообще не владеют нашим языком. В китайском так много диалектов, что они и друг друга не всегда понимают, что уж говорить о немецком – на нем говорят единицы. Даже если бы они захотели, большинство из них не могли бы разболтать, что я был здесь. Это большая удача. И они… скажем… любят в своих грезах уноситься на родину, – сказал он.

О чем Йо умолчал, так это о том, что его босс покупал сотни, если не тысячи китайцев в качестве дешевой рабочей силы для своего предприятия по добыче гуано. Никто не хотел браться за эту работу, уходили даже ирландцы и индейцы, которые, побывав однажды на островах, ни в какую не хотели возвращаться. Но китайские чернорабочие, кули, оказались легкой добычей. У большинства их них не было выбора, они не могли найти работу на родине, поэтому предпринимателям вроде Олькерта было несложно сманить их и, как рабов, вывезти в Южную Америку. Путешествие было долгим и опасным, проходило для них в мучительном заточении и ужасных санитарных условиях. Йо слышал, что многих уводили на корабли силой, но точно никто не знал. До него доходили слухи и о самоубийствах. Будто бы во время каждого такого плавания десятки мужчин в отчаянии бросались за борт. Те же, кто добирался до островов Чинча, были брошены на добычу гуано, от которого едко пахло аммиаком, и вскоре начинали страдать от кровотечений из носа и глазниц, от кашля и респираторных заболеваний. Мужчинам приходилось часто сменять друг друга, потому что долго никто не выдерживал испарений – люди попросту теряли сознание. Кроме того, на необитаемых островах не было ни гаваней, ни пристани, и над метровыми скалистыми берегами приходилось каждый раз ценой огромных потерь строить шаткие деревянные каркасы, чтобы можно было сгружать удобрение на корабли. Зная все это, Йо не удивлялся, что китайцы, которых можно было встретить в Гамбурге, так охотно прибегали к опиуму в попытке ускользнуть от этой чудовищной действительности.

– А откуда ты все это знаешь? – с подозрением прищурилась Лили.

– На работе мне часто приходится иметь с ними дело, – уклончиво ответил Йо. – Продажа опиума не запрещена. Но нужна лицензия, – добавил он, помедлив.

– И у Чанга она есть? – спросила Лили.

Йо фыркнул.

– Да нет, конечно! По-твоему, это похоже на законное предприятие?

– Ну извини, откуда мне знать, как выглядят опиумные притоны, – обиженно возразила девушка, и он невольно улыбнулся.

– Разница небольшая, на самом деле. Разве что не так воняет и шлюхи посимпатичней, – сказал он.

Лили сердито повернула к нему голову.

– Не говори так! Думаешь, бедные женщины оказались здесь по своей воле? – так и взвилась она.

Йо посмотрел на нее с искренним удивлением.

– Я не видел, чтобы их кто-то держал силком, – сказал он, пожимая плечами.

– Не всякие путы можно увидеть, – степенно возразила Лили, и Йо раздраженно сплюнул.

– Я так тебе скажу: никто здесь не выбирал свою судьбу. Но у всякого есть какая-никакая свобода воли, верно?

– Я смотрю на это иначе, – твердо возразила она. – Есть ситуации, в которых у человека попросту нет выбора. По-твоему, мать, у которой дома плачет от голода дитя, обладает свободой воли? Разве тебе самому не приходилось делать то, чего ты не хочешь, повинуясь долгу?

Йо рассмеялся.

– Каждый день, – сказал он тихо, и она посмотрела на него, словно видя его впервые. – И все-таки у меня есть рамки…

«М-да, те самые, которые ты не раз уже преступал, Йо Болтен», – подумал он. Конечно, она в чем-то права, но ей легко говорить. То, что она выучила на досуге парочку социалистических лозунгов, не дает ей право разглагольствовать перед ним о добре и зле.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Лили, но он покачал головой.

– Бывают безвыходные ситуации, здесь я с тобой не спорю. И определенно многие женщины идут на это, потому что не могут иначе. Но таких совсем не большинство, уверяю тебя. Я вырос в доме по соседству с борделем. – Заметив, что она вот-вот вспыхнет, он поднял руки. – Я обязательно отвечу на все твои вопросы, но не сегодня, хорошо? Тебе пора домой, да и мне нужно к Карлу. Он, должно быть, давно проснулся, а я знаю, как действует лауданум – толку от него немного. Боль от ожогов будет невыносимой.

Лили кивнула.

– А как же Чарли? – спросила она.

– К нему я зайду позже. Ему все равно нужно отдохнуть, в ближайшее время он никуда с этой койки не денется, поверь мне.

– Может, мне стоило с ним остаться? – робко спросила Лили, и Йо хмуро покосился на нее.

– Ни в коем случае!

Мысль о том, чтобы оставить ее одну в том подвале, была совершенным безумием. Но он оценил, что она сама это предложила, даже несмотря на то, что Чарли ей не нравился.

– Нет, мы идем назад.

– Тогда проводи меня до рыночной площади, а там я возьму пролетку. – Он собирался возразить, но она сразу же его прервала: – Не настаивай, Йо. Ты потеряешь кучу времени, провожая меня в Бельвю.

Он неохотно кивнул. И, словно видя ее в первый раз за день, заметил, присвистнув:

– Только вот вид у тебя…

Лили проследила за его взглядом.

– О нет, мое платье! – простонала она.

Кроме крови Карла и грязи из подвала на темной ткани можно было разглядеть белые следы от рвоты Чарли.

– Что я скажу родителям? – спросила она в отчаянии.

Йо беспомощно покачал головой.

– Даже не знаю… Может, скажешь, что произошел несчастный случай и ты помогала раненым?

– Не думаю, что это удачная мысль – они и так думают, что в городе для меня слишком опасно.

– И они правы, – сказал Йо. – Я все время твержу тебе о том же.

Она оставила эту реплику без ответа.

– Если Зеда понесет его в стирку, она обязательно заметит пятна!

– Что ж, тебе придется позаботиться о ее молчании, – твердо сказал Йо. – Это не сложно: достаточно одной монетке поменять владельца…

– Заставить ее рисковать местом! – запротестовала Лили. – Кроме того, она никогда и ни за что не возьмет взятку.

Йо кивнул с понимающим видом, мысленно посмеиваясь над ее наивностью. Сам он был уверен, что в Гамбурге уж точно не найти горничной, которую нельзя было бы подкупить.

– Тогда нам остается только надеяться, что родители ничего не заметят, – вздохнул он.

Лили промолчала, но по ее лицу было видно, что она не питает иллюзий на этот счет.

Глава 13

В последующие недели от Йо почти не было вестей. Разве что Эмма как-то перед занятиями сообщила Лили, что Карл чувствует себя хорошо и что хотя мальчик все еще очень слаб, признаков болезни у него нет. Лили очень хотелось навестить Карла, но родители насторожились после того, как она вернулась домой в грязном платье. Она, конечно, сочинила целую историю в свое оправдание, но так и не сумела развеять их подозрений – даже зашел разговор о новой гувернантке. Поэтому Лили не хотела рисковать, и их общение с Йо свелось к кратким устным посланиям, которые она передавала ему через Эмму, навещавшую Болтенов каждый вечер, чтобы обработать рану Карла. От подруги она узнала, что Йо временно вернулся в квартиру матери и спал на полу у кровати брата – на случай, если мальчику что-то понадобится.

– Скажи ему, что я бы с радостью приехала, но родители не пускают, – пожаловалась Лили подруге однажды утром. – Я хотела улизнуть из дома ночью, но потом подумала, что Карлу от этого навряд ли станет легче.

Эмма улыбнулась.

– Да, явившись к ним среди ночи, ты только напугаешь мальчишку. Не бери в голову, Лили, Йо все понимает!

Конечно, он понимал, но это не избавляло Лили от гнетущего чувства собственной ненужности. Она страшно завидовала Эмме, которая могла делать что хочет, ходить куда хочет и никому не давать отчета.

– Почему мне не дают самой решать, когда и чем заниматься? – сетовала она. – Я уже не маленькая!

– Боюсь, до тех пор, пока ты живешь с ними, придется играть по их правилам, – сказала Эмма, вздыхая.

– Да. А потом по правилам мужа… – добавила Лили. Мысль о том, что всю оставшуюся жизнь она будет зависеть от воли Генри, внезапно наполнила Лили ощущением беспомощности почти удушающей.

Эмма, поймав затравленный взгляд подруги, попыталась ее урезонить:

– Пойми, девушка из такой уважаемой семьи, как твоя, не может слоняться по трущобам. Вспомни, на что было похоже твое красивое платье! Ты выглядела словно кухарка, которая только что разделала петуха!

– А ты будто нет?

– Я – совсем другое дело, Лили!

– Но почему?

– Хотя моя семья и богата, мы давно устранились от общественной жизни. Для общества мы все равно что невидимки, кто станет интересоваться одинокой вдовой и ее чудачкой-дочерью? Кроме того, я врач. И я старше тебя!

– Да-да, – закатила глаза Лили. Она не желала в очередной раз все это выслушивать.

Вскоре Лили нашла неожиданную союзницу в лице старой Герды Линдман. Когда Герда приехала к ним с визитом и девушка рассказала ей за чаем о профессии Эммы и о том, что подруга пользовалась свободами, в которых самой Лили было отказано, Герда вдруг ободрила ее:

– Дай им время, деточка. Людям непросто свыкнуться с переменами. Но однажды им придется смириться, что женщины сегодня думают и ведут себя иначе.

Лили, не ожидавшая такого ответа, в изумлении посмотрела на Герду. Бабушка, сидевшая с ними за столом, строго нахмурилась.

– Что ты опять болтаешь?

Лили знала, что Китти пришла бы в ярость, если бы что-то подобное сказала ее внучка, но от старой подруги она лишь отмахнулась, как от надоедливой мухи.

– Конечно, есть безнадежные случаи, – усмехнулась Герда, кладя себе на тарелку еще один кусок пирога. Она ничуть не боялась Китти, и Лили восхищалась ею за это. – Я с интересом слежу за тем, что происходит в Англии. Там эта дискуссия началась гораздо раньше, чем здесь, но вот увидишь, Китти, скоро она придет и к нам.

– Бога ради, – проворчала бабушка.

– Они не требуют невозможного. Они всего лишь хотят иметь право голоса, возможность самостоятельно выбирать свой путь. Разве это не любопытно?

Лили удивилась, что Герда говорит «они», а не «мы», но прежде чем она смогла спросить ее об этом, встряла бабушка:

– Это все происки коммунистов, вот что я скажу! – строго объявила она.

– Но Китти, разве не чистое безумие, что мужья определяют каждый аспект нашей жизни? – с иронией спросила Герда. – Хорошо, что я с самого начала дала Уилфреду понять, куда он может отправиться, если позволит себе такие замашки.

– Ты всегда была странной, Герда, – ответила бабушка.

– А ты всегда была дурой! – нежно возразила ей Герда, и бабушка невольно улыбнулась.

Возможно, именно поэтому Лили набралась смелости сказать:

– Я думаю, неправильно, что закон дает мужу столько власти.

От бабушкиной улыбки не осталось и следа. Резко хлопнув рукой по столу, она строго отчеканила:

– Лили Карстен, чтобы я больше этого не слышала! Где твои манеры?

– Я лишь хочу сказать…

– Нечего, можешь даже не начинать. Разве вас не учат на курсах, как должна вести себя дама?

– Не надо так волноваться, дорогая. Лили просто сказала вслух то, о чем думают многие из нас! – заступилась за нее Герда.

Китти, казалось, не верила своим ушам.

– Вот что ты болтаешь? – бушевала она. – Никто так не думает! Куда бы это нас завело? Может, вы обе еще пойдете работать? Или наденете штаны?

Лили тяжело вздохнула.

– Не волнуйся, бабушка!

Переубеждать Китти не было смысла, равно как и искать у нее понимания. Лили подумала, что так она скорее доведет бабушку до инфаркта.

Герда молча пила свой чай, но, встретившись с ней взглядом, Лили вдруг увидела, как старая подруга бабушки заговорщицки подмигнула ей из-за чашки.

* * *

– Видишь вон то огромное здание в районе Дальманкая? – спросил Йо. Лили проследила взглядом за его пальцем, указывавшим на другой берег реки. – Это Кайшпайхер А, его также называют Кайзершпайхер, «императорское хранилище», потому что это самый большой склад в городе. Девятнадцать тысяч квадратных метров – шутка ли! Это единственное хранилище во всем Гамбурге, построенное у самой воды. Тридцать метров в высоту, представляешь? В основном, там хранятся кофе и какао. У них самые современные краны – частью гидравлические, частью паровые. С их помощью можно перемещать до полутора тонн прямо с кораблей на склады.

Йо говорил, не глядя на нее, и Лили подумала, что ей еще не доводилось слышать от него столько предложений за раз. Она задалась вопросом, не пытается ли он скрыть смущение.

Поддержка Герды Линдман и страстное желание вновь увидеть Йо побудили Лили отказаться от всякой предосторожности. Это было уже не первое их свидание за эту неделю. Девушка сбегала из дома всякий раз, как у нее возникала такая возможность. Чудо, что родители так ничего и не заподозрили. Помогало только то, что после истории с велосипедом она была тише воды, ниже травы, и никто и мысли не допускал, что она способна на что-то дурное.

Поскольку она не могла разгуливать по центру города с незнакомым мужчиной, сегодня они с Йо направились в сторону гавани. Чтобы не вызывать лишних подозрений, Йо таскал с собой огромную сумку через плечо, и со стороны могло показаться, что Лили наняла его в качестве посыльного, который нес ее покупки – жалкий маскарад, но все же лучше, чем ничего. Они оба знали, что встречаться опасно. Но Лили ничего не могла с собой поделать. После того происшествия с Карлом и визита в опиумный притон, где на ее глазах едва не умер Чарли, она ощутила еще большую связь с Йо. Он совершенно перевернул ее жизнь и заполнил все ее мысли. Вот и сегодня в ожидании встречи сердце весь день трепетало в груди, как птица в клетке.

Они разговаривали часами. Йо рассказывал о Карле – мальчику стало лучше, но большую часть времени он все еще проводил в постели. Лили делилась историями, приключившимися с ней на курсах, и говорила о книгах, которые читала. Она не без стыда осознала, что больше ей не о чем рассказать… Ее жизнь была на редкость бедна событиями, если не считать того, что произошло за время знакомства с Йо. Даже когда Болтен стал расспрашивать ее о семье и о судоходной компании, она лишь пожимала плечами. Уютный мирок ее матери он презирал, о Михеле рассказывать было нельзя, а в делах фирмы она мало что понимала. Тем не менее им удалось найти темы, одинаково интересующие обоих, и Лили с удивлением обнаружила, что ей никогда не надоедает говорить с Йо. Каким бы суровым и молчаливым он ни казался поначалу, в ее присутствии он словно оттаивал. Ей казалось, что она вот-вот увидит Йо с какой-то новой стороны – таким, каким он мало кому открывался. Все, чего хотелось Лили – быть рядом с ним, узнавать его мнения о самых разнообразных вопросах, спорить с ним и соглашаться. И она знала, что Йо чувствует то же самое.

Она невольно залюбовалась огромным кирпичным зданием, о котором только что говорил Йо. Окруженное темными, пенящимися водами гавани, оно было похоже на собор с высокой башней посередине.

– Что это за шар там, наверху? – спросила она.

Йо, прищурившись, посмотрел в указанном направлении.

– Это шар времени!

– Шар времени? – Она вопросительно посмотрела на него, и он усмехнулся.

– Дочь судовладельца и не знаешь, что такое шар времени?

Лили внезапно ощутила, как в ней поднимается раздражение.

– Я вообще ничего не знаю и, по распространенному мнению, знать не должна! – резко сказала она. – Мне ничего не объясняют. От меня лишь отмахиваются, как от мухи. Я женщина, если ты еще не заметил. – Покачав головой, она посмотрела на темные воды реки.

Йо откашлялся.

– Как раз это я заметил очень хорошо, – сказал он так ехидно, что она невольно улыбнулась. На мгновение их взгляды встретились, и уголки его губ смешливо дрогнули.

– Я лишь хочу сказать, что ничего в этом не понимаю, – объяснила она, остывая.

– Раз в день, в определенное с точностью до секунды время шар падает вниз, – пояснил Йо. – Моряки сверяют по нему хронометры. Такие механические часы, – поспешил добавить он, видя, что Лили снова нахмурилась. – Чем точнее время на корабле, тем точнее можно определить градус долготы, а значит и положение в пространстве.

Лили тихонько вздохнула.

– Иногда я чувствую себя круглой дурой. Может, все они правы – отец, Франц, бабушка, герр Кляйнляйн? Может быть, женщины от природы глупее мужчин?

Йо тихо рассмеялся, поставив ногу на сломанный столб.

– Лили, я двенадцать лет работаю в порту. Вполне естественно, что я знаю кое-что, о чем ты и не слышала. Зато ты знаешь многое другое!

– Ах, да? И что же?

Мгновение он колебался.

– Ну, ты знаешь, как следует себя вести во время визита императора. Умеешь танцевать кадриль, умеешь…

Она слегка толкнула его в бок, и он, пошатнувшись, схватился за балку.

– Я просто дразню тебя, Лили! – улыбнулся он. – Ты умная девушка и уж точно намного умнее меня! Ты знаешь английский, французский и латынь. Ты умеешь писать и читать, вон какие здоровенные книжки глотаешь одну за другой. А мне трудно даже…

Йо замолчал. Он всегда стыдился того, что так и не научился бегло читать. Он знал людей, которые, видя слово, сразу понимали, что оно значит, тогда как ему приходилось сперва мысленно произнести его по буквам – особенно, если он не вполне понимал его значение. Так было, конечно, не со всеми словами. Он сразу узнавал слово «пиво». «Ресторан», «корабль», «хлеб», «аптека» тоже не представляли для него сложности, все эти слова прочно входили в его повседневность.

Технически читать он умел. Но вот целиком осилить, к примеру, газетную статью ему было нелегко – то и дело всплывали незнакомые термины, совершенно сбивая его с толку. Он успокаивал себя, что нужно просто потренироваться, но на одну статью уходило так много времени, что он бросал ее на середине, если она не успевала его увлечь. Без новостей он в любом случае не оставался – едва ли не первым обо всем узнавал вечером в портовом трактире.

– Что именно у тебя не выходит? – заинтересовалась она.

– Да ничего, это я так, – быстро отмахнулся он.

– Скажи!

– Ерунда.

До чего же настырная!

Какое-то время она внимательно смотрела на него, но, к его облегчению, настаивать не стала.

– Эмма такая умная! – после непродолжительного молчания вздохнула она. – Вот бы и мне всему этому научиться.

– Да запросто! – отозвался Йо. – Она не умнее тебя, ее просто хорошо обучили. Ты можешь так же!

– Но мне нельзя…

Он кивнул.

– Да, но тебе не кажется, что так даже лучше? Мужчины делают грязную работу, женщины – рожают детей и занимаются домом. По-моему, все справедливо. В конце концов, так и задумано природой. Почему ты во что бы то ни стало хочешь пойти работать? Это не так уж приятно, можешь поверить мне на слово. – Он улыбнулся, но девушка лишь поморщилась, и он понял, что сказал что-то не то. – Я не говорю, что все непременно нужно запрещать… – быстро добавил он, но она не дала ему закончить.

– И все-таки это запрещено! – воскликнула она. – Мне ничем нельзя заниматься, Йо, неужели ты не понимаешь? Вообще ничем!

– Но ведь у тебя уже все есть. Все, что пожелаешь! – Он покачал головой, искренне не понимая, к чему она клонит, – Твои родители – одни из самых богатых людей Гамбурга. Ты живешь в Бельвю. Бог мой, чего тебе не хватает в жизни?

Она остановилась и, не веря своим ушам, посмотрела на него.

– Ты шутишь?

Но он уже разошелся.

– Нет, я говорю совершенно серьезно. Лили, ты видела, где живут другие женщины, в каких условиях? А как они выглядят? Ты действительно не понимаешь, насколько тебе повезло? – резко спросил он. Неужели она настолько неблагодарна, что способна плакаться на свою тяжелую судьбу, увидев воочию, как живут люди на самом дне? – Разве им можно позавидовать? Я готов биться об заклад, что любая женщина в этом городе отдала бы руку, чтобы поменяться с тобой местами. Конечно, есть страны, где женщинам разрешено учиться в университете. Но посмотри на Эмму. Что она получила в благодарность за свой тяжкий труд? Грязь, синяки под глазами, полное отсутствие свободного времени. Она работает до упаду, каждый день рискует заразиться от пациентов или попасть в тюрьму. И даже не получает за это плату! Неужели ты хочешь себе того же?

Он дал волю накопившемуся гневу, и теперь они молча стояли друг против друга. За спиной Лили волны мягко разбивались о пирс, и на фоне темной воды глаза девушки сияли еще ярче, чем обычно. Мгновение она не отвечала, просто смотрела на него, и у Йо возникло ощущение, что ее взгляд прожигает его насквозь.

– Да, но ей есть ради чего вставать по утрам, – тихо сказала Лили. – Смысл жизни, понимаешь? Это все, что я хочу сказать. Я знаю, что мне повезло. Но…

Лили замолчала.

Как она могла обвинять его в непонимании, когда все, чего она хотела пару недель назад – это выйти замуж за Генри и родить от него детей! Прежде она не знала этой чудовищной неудовлетворенности жизнью. А теперь ощущение полной бесполезности ее существования накрыло ее с головой. Ее не покидали мысли о том, что она всего лишь красивое приложение к мужу, пустая оболочка, глупая и бессильная, лишенная права голоса и возможности разобраться, кто она такая и чего хочет от жизни.

Никчемная. Это слово подходило ей как нельзя лучше.

Иногда она даже жалела, что встретила Марту и остальных девушек – не стоило ей слушать эти разговоры! Тогда ей не пришлось бы страдать от этого мучительного осознания, что она в ловушке. Ведь все было предрешено.

Буквально все.

В ее жизни не должно было быть никаких интересов, стремлений, ожиданий. Не должно было быть ничего, кроме детей. А она даже не была уверена, что хочет их.

– Ох, ты не понимаешь! – наконец недовольно сказала она и сердито двинулась прочь, шагая вдоль причала. Она была расстроена и возмущена.

– Вот именно, не понимаю! – крикнул Йо, теряя терпение, и поспешил за ней.

– Ты и не должен! – бросила она через плечо.

– Так, может, объяснишь? – Он догнал ее и схватил за руку.

– Я пыталась. – Она раздраженно освободилась и покачала головой. – Неважно. Закон есть закон, да и мир одной волей не изменишь. Пусть все остается как есть. Давай не будем спорить, поговорим о чем-нибудь другом.

Какое-то время они молча шли по причалу.

– Если ты хочешь что-то изменить, почему бы тебе не начать писать? – спросил он.

Она удивленно замерла.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты говоришь, что мир не изменишь. Но ведь это не так. Все меняется, постоянно, каждую минуту. Посмотри на себя – всего пару недель назад ты была совершенно другим человеком. Почему бы тебе не написать что-нибудь и не попробовать начать публиковаться? Если ты хочешь что-то изменить, нужно сперва понять, каким образом ты можешь это сделать. Писать, насколько я знаю, не запрещено.

– Но о чем? – удивленно спросила она.

Он задумался, а затем, словно во власти озарения, сделал широкий жест рукой.

– Обо всем, что ты видишь вокруг! – сказал он. – О Гамбурге. О женщинах. О том, что только что ты пыталась мне втолковать! – Он улыбнулся. – Может быть, до меня быстрее дойдет, если ты об этом напишешь.

Лили не знала, как ему это удавалось, но она никогда не могла долго на него сердиться. Даже когда он раздражал ее до чертиков. Вот и сейчас она с улыбкой покачала головой.

– Боюсь, это напрасная трата времени, – поддразнила она собеседника.

Он не ответил, только смотрел на нее – серьезно и внимательно.

– Я хочу тебя поцеловать, – вдруг тихо сказал он.

На мгновение время словно остановилось, и Лили почувствовала, как по телу побежали мурашки.

– Я хочу того же, – ответила она срывающимся голосом.

Он улыбнулся. Лили любила, когда он улыбался. Его улыбка наполняла ее счастьем и заставляла улыбаться в ответ. Она хотела, чтобы он улыбался чаще.

«Это самый красивый мужчина, какого я знаю», – с удивлением подумала Лили. Она всегда находила его привлекательным, хотя и на свой, грубый манер, но прежде самым красивым мужчиной ей казался Генри – высокий, белокурый, всегда безукоризненно одетый. Но теперь ей нравились темные глаза Йо с морщинками, которые появлялись в уголках, когда он смеялся. Ей нравились его веснушки, его угловатое лицо. Нравилась его запачканная сажей рубашка с расстегнутым воротом, его поношенные брюки, тяжелые рабочие ботинки, загорелые руки.

Поймав ее взгляд, Йо нахмурился.

– Что-то не так? – спросил он.

– Ничего! – ответила она с улыбкой. – Ничего, Йо Болтен.

Он озадаченно покачал головой.

– Странная ты барышня, Лили Карстен! – крикнул он ей вдогонку, когда она зашагала вперед.

– Правда? Что ж, тогда мы отличная пара! – крикнула она через плечо, и он рассмеялся.

В ту ночь Лили долго не могла уснуть. Она лежала в своей кровати, прислушиваясь к шуму и шорохам дома – по коридору сновали слуги, заканчивая последние ночные приготовления: раздували на ночь огонь в каминах, тушили лампы и задергивали шторы. Бабушка Лили, чьи покои находились прямо над ее комнатой, видимо, тоже не могла уснуть, ворочаясь с боку на бок и заставляя скрипеть кровать и ветхие половицы.

Лили лежала с открытыми глазами, заложив руки за голову и глядя в пространство. «Почему ты не пишешь?» – прозвенел голос Йо в ее голове. Девушка вздохнула и перевернулась на живот. Внезапно она вспомнила, как Эмма, взяв ее за руку в гостях у Марты, торжественно провозгласила: «Лили хочет стать писателем!» Картина была столь яркой, будто подруга была прямо здесь, в спальне Лили. «К сожалению, она помолвлена».

– К сожалению, она помолвлена, – прошептала Лили в темноту, чувствуя, как эти слова сдавливают грудь. – Помолвлена…

Она встала и зажгла свечу на прикроватной тумбочке, затем надела тапочки и тихо подошла к окну. Из нижнего ящика стола она вынула статьи, которыми ее снабдили подруги по кружку, и книги Эммы – до сих пор она так и не просмотрела ничего из этого. Стопка оказалась внушительной.

– «Неотъемлемое право женщин», – прочитала она заголовок первой книги. Луиза-Отто Петерс. Лили удивилась, увидев, что сочинение было написано больше двадцати лет назад. Другая работа, тоже за авторством Отто-Петерс, называлась «Жизнь женщины в Германской империи». Лили открыла книгу и взглядом скользнула по строкам, наугад выхватывая отдельные куски. Ее заинтересовал отрывок о брачной жизни женщины из среднего класса. Словно в трансе, она начала читать:

Проснувшись утром, она идет в гостиную, где их с супругом уже ждет накрытый стол. Она завтракает вместе с ним, потом муж идет на работу, а жена, проводив его до дверей, ходит по дому, наблюдая за работой горничной. Затем она идет к кухарке, чтобы обсудить меню и отдать еще несколько столь же незначительных распоряжений, после чего принимается за свой туалет, уделяя отдельное внимание прическе, составленной из чужих волос и хитрых заколок, которые вызывают у мужа лишь отвращение и досаду, хотя она-то думает, что делает все это из любви к нему…

Лили была озадачена. Украшение прически шиньонами не успело выйти из моды, и она никогда не слышала, чтобы кто-то осуждал эту практику или ставил ее под сомнение.

Затем она выходит из дому, отправляясь в город по своим маловажным делам – например, в гости. Незадолго до обеда она приходит домой, чтобы проверить, все ли в порядке на кухне, а затем идет в гостиную – ждать мужа за накрытым столом. Затем следует часовой полуденный отдых с журналом в руках, после чего она отправляется варить кофе в заблаговременно принесенной горничной венской кофеварке, и муж обязан заверить ее, что кофе, который она приготовила, вкуснее всего, что ему доводилось пить. После кофе муж возвращается к работе, и теперь пара может не увидеться до ночи, потому что мужчина, завершив дела в конторе, идет в клуб, в собрание или, если нам будет дозволено воспользоваться студенческим жаргоном, в кабак. А что она? Она шьет, или вяжет, или отправляется на прогулку и деловито расхаживает по городу, заставляя себя и других верить, что чем-то занята…

Лили уронила книгу на одеяло. Она только что прочитала подробное описание жизни матери. А возможно, что и своей собственной, если она все-таки станет женой Генри.

Внезапно во рту появился кислый привкус. Ей стало почти стыдно – так однообразна, так предсказуема, так невероятно бесполезна была описанная в книге жизнь. И такова – вплоть до последней детали – была повседневность всякой женщины ее круга. Повседневность, состоявшая из череды бессмысленных занятий: постоянных переодеваний (по платью на каждый прием пищи), разного рода уроков, которые никогда не пригодятся в жизни, никому не нужного рукоделия. Конечно, мать Лили, помимо всего прочего, присматривала за Михелем, но и здесь фройляйн Зёдерлунд делала за нее большую часть работы. Кроме того, Зильта активно занималась благотворительностью, но опять же – ее вклад ограничивался участием в работе комитета. Лили подозревала, что Луиза Отто-Петерс нашла бы что сказать и на этот счет.

Она продолжала читать еще какое-то время, пока не наткнулась на отрывок, посвященный супружеским изменам:

Это проявление неудовлетворенного тщеславия, стремление к утолению сердечных порывов, возникшее и питаемое нехваткой иной духовной пищи – работы и связанных с ней профессиональных обязанностей. Для того, чтобы совершить прелюбодеяние, женщина должна упасть на самое дно, потерять остатки чести, поддавшись бесстыдной страсти…

Лили почувствовала, как по телу прошел озноб. Она была ничем не лучше женщин, описанных здесь. Хотя она еще не совершила прелюбодеяния, то, что она делала в последнее время, было именно таким – возбуждающим и запретным. Чем-то, что освобождало ее из плена скучных будней. Впервые в жизни она чувствовала себя по-настоящему живой. И поэтому она просто не могла не встречаться с Йо.

Мысли мчались бешеным потоком. Во всем, что она читала, Лили в каком-то смысле находила себя. Она взяла из ящика журнал. На титульной странице крупным шрифтом было написано «Нойе Банен». Лили вспомнила, что Изабель упоминала при ней это название. Девушка не могла поверить, что существует журнал, посвященный только женщинам – их правам, их месту в обществе, их образованию. В голове предостерегающе звучал голос Изабель: «Не попадайся за чтением этих сочинений! Никто не захочет слышать, что говорят эти женщины. Твои родители точно этого не поймут!»

Перебирая книги, она снова наткнулась на работу доктора Эктона, которую уже успела пролистать. Когда она открыла книгу, взгляд упал на один из абзацев:

Лучшие матери, жены и хозяйки несведущи в сексуальных утехах. Любовь к домашнему очагу, детям и долгу хозяйки – единственные их страсти.

Несколько мгновений Лили задумчиво смотрела на книгу, а потом забросила ее под кровать.

Остальные сочинения она разложила на одеяле. В некоторых из них утверждалось, что хорошее образование, просвещение и самостоятельность наилучшим образом подготовят девушку к браку и что именно поэтому женщинам нужно предоставить больше прав. Но были и авторы с более радикальными взглядами – Хедвиг Дом, Матильда Франциска Аннеке. Их критика была направлена не только против общества, но и против религии.

В этих сочинениях Лили узнавала мысли, уже звучавшие на собраниях кружка, но видеть их напечатанными – черным по белому – было совсем другое дело. Приходило понимание, что в квартире Марты эхом отдаются обсуждения, которые волнуют целые страны. Женщины требовали права свободного выбора профессии, права на аборт, полового воспитания; они выступали против проституции, против закона о браке. Они хотели, чтобы женщины могли голосовать, разводиться, пользоваться противозачаточными средствами, получать образование, которое позволило бы им жить независимо. И женщины обвиняли не только мужчин, вовсе нет, их призыв был направлен к самой женщине. Они убеждали ее научиться давать отпор, выражать свое мнение, искать свой голос.

Лили встала, достала из чемоданчика карандаш и жирной, двойной чертой подчеркнула понравившуюся строчку: «Участие в решении государственных вопросов – это не только право, но и обязанность женщины».

Несколько листов, на которых был напечатан этот текст, были, по-видимому, вырваны из журнала. Заголовок – «Природа брака». Автор – Луиза Диттмар, статья опубликована в Лейпциге в 1848 году. Лили не отрывала глаз от бумаги.

«Почему так много вокруг несчастливых браков и так мало – все равно что нет вовсе – браков счастливых? Думаю, коротко можно ответить на этот вопрос так: причина в экономической и политической зависимости женщин».

Писательница сравнивала положение мужчины в браке с положением монарха, а женщину – с его подданным. Ни один другой текст не заставил Лили так крепко задуматься, как этот.

Лили читала до рассвета. В какой-то момент она так продрогла, что пришлось встать и накинуть поверх ночной рубашки халат. Одевшись, она прокралась на кухню, вынула из коробки пару кусочков пирога, налила себе стакан молока и отрезала на деревянной доске толстый кусок колбасы. А затем забралась в постель со своей добычей, зажгла еще одну свечу и читала до тех пор, пока не заболели глаза. Тогда она наконец уснула и книга упала ей на грудь.

Глава 14

– Он встал! – радостно объявила Эмма, бросаясь к Лили и заключая ее в объятия. Они встретились на лестнице у здания института.

– Что, прости?

– Карлхен, он встал с кровати, ему лучше! У меня просто гора с плеч! Рана не воспалилась, при такой серьезной процедуре это редкость. Это не значит, что он вне опасности, но знак очень хороший.

Девушки взялись за руки и, празднуя эту новость, закружились, шелестя длинными юбками.

– Йо спрашивает, пойдешь ли ты сегодня гулять, – многозначительно сказала Эмма. – Он будет ждать тебя в четыре на берегу Альстера, у лодочного павильона. Пробудет там не меньше получаса.

Сердце Лили взволнованно застучало в груди.

– Эмма, ты не могла бы зайти к нам сегодня в гости и притвориться, что мы идем на прогулку? – воскликнула она, взволнованно сжимая руки девушки. Подруга на мгновение задумалась, и Лили поспешно добавила: – Я понимаю, что только ради этого нанимать пролетку – большое неудобство. Я обязательно все тебе возмещу!

– Ну, хорошо, – вздохнула Эмма. – Думаю, я смогу сегодня выйти на работу позже.

* * *

После обеда Лили сидела в гостиной и ждала Эмму. Мать по этому случаю велела Герте забрать из кондитерской птифуры и испечь датские слойки, которые красиво лежали теперь на тарелке, рядом с дымящимся кофе. Зильта во что бы то ни стало хотела познакомиться с Эммой и, даже несмотря на недомогание, вместо полуденного отдыха спустилась ради этого в гостиную. На каминной полке тикали часы. Гостью ждали все вместе – даже отец задержался, чтобы посмотреть на новую подругу дочери.

Но Эмма все не шла.

Лили, волнуясь все сильнее, прислушивалась к каждому звуку в ожидании дверного звонка или ржания лошадей на подъездной дорожке. В конце концов они принялись за кофе без гостьи. Родители разговаривали о предстоящем тем вечером бале, Лили, поглощенная своими мыслями, слушала вполуха.

– Как жаль, что Генри не сможет туда пойти! – в который раз посетовала Зильта.

– Да, нужно же было ему именно сегодня уехать в Берлин! – машинально ответила Лили. Она тоже огорчилась, узнав, что он не сможет ее сопровождать, но гораздо меньше, чем могла бы. Кроме того, в тот момент она не могла думать ни о чем, кроме Эммы и того, что могло ее задержать.

– Что ж, кажется, что-то помешало твоей подруге приехать, – вздохнула Зильта спустя какое-то время. – Я распоряжусь, чтобы слуги приступили к уборке. Если она все-таки придет, попроси Герту приготовить чашку чая.

Лили только кивнула. Она так нервничала, что едва могла усидеть на месте.

– Мне тоже уже пора. Буду в своем кабинете. Вечером нужно будет зайти в контору, но к ужину точно вернусь, – объявил отец, глядя на карманные часы, и сделал последний глоток кофе. А затем встал из-за стола.

– Еще бы – не пропускать же рассольник! – поддразнила Зильта.

Он улыбнулся.

– Ни за что на свете!

Альфред поцеловал жену в щеку и погладил Лили по голове, а затем родители удалились. Лили осталась за столом в одиночестве. Она не могла поверить, как могла Эмма так ее подвести. Она не могла забыть об их договоренности. Должно быть, что-то случилось в приюте. Лили вздохнула. В таком случае на нее нельзя сердиться – Эмму там просто некому заменить.

Она встала, чтобы подняться наверх, но в гостиную вдруг заглянул отец.

– Газету забыл, – пояснил он. – Так и не пришла?

Лили покачала головой.

– Что ж, должен сказать, что меня это не удивляет. Не знаю, что и думать о твоей новой знакомой…

Лили нахмурилась.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Эта девушка не из тех, кого я желал бы видеть среди твоих друзей. Слышала бы ты, что о ней говорят!

– Я знаю, что о ней говорят. Она рассказала мне в первый же день. Эти люди ее не знают, а я – знаю. Разве не ты меня учил, что нужно иметь собственное суждение, а не слепо повторять за другими?

Отец кивнул.

– Конечно, но по тому, как она ведет себя сейчас, уже многое можно сказать. Разве это вежливо – столько времени заставлять себя ждать? Твоя мать распорядилась накрыть на стол как ради особого случая, мы нашли время, чтобы с ней познакомиться, и что же? Она даже не сочла нужным предупредить, что не сможет приехать. Мне этого более чем достаточно, чтобы прийти к определенным выводам.

– Наверняка что-то случилось! – сердито возразила Лили. – Она работает в приюте – может быть, произошел несчастный случай и к ним привезли раненых. Я уверена, скоро придет посыльный от нее и все объяснит.

– Что еще за несчастный случай? В конце концов, она не врач! – заметил отец едва ли не презрительно.

Именно, что врач, хотела сказать Лили, но в последний момент прикусила язык.

– Просто так она никогда бы не заставила меня ждать!

Альфред вздохнул. Он давно ожидал этого разговора, но не рассчитывал, что он состоится именно сегодня.

– Лиз, позже! – сказал он горничной, которая, держа в руках поднос, как раз собиралась войти. – Я давно хотел поговорить с тобой об этом, Лили. Зильта рассказа мне, чем вы занимаетесь на курсах в последнее время, и поправь меня, если я ошибаюсь, но эти новые идеи об учебе и правах женщин не имеет ничего общего с чепухой герра Кляйнляйна. – Она посмотрела на него расширившимися от страха глазами, невольно подтверждая его опасения. – Лили, я против того, чтобы эта женщина внушала тебе все эти мысли. Вот почему я хотел узнать ее лично – думал дать ей шанс, хотя и представлял заранее, что именно я увижу. Тебе, должно быть, кажется, что она умная, смелая, современная, раскрепощенная. Но все это ерунда.

– К чему ты все это говоришь?

Он испытующе посмотрел на дочь.

– Лили, пойми меня. Ты девушка. Женщина! – поправил он себя. – Все эти вещи – они не для женщин. Ваши мозги… как бы это сказать… не созданы для того, чтобы с ними справляться. Не говоря уже о том, что это просто неприлично. Такова воля Божья, и не нам с ней спорить. Женщины во многом уступают мужчинам. Вот почему существуют правила – они защищают вас от необходимости разбираться в том, что лежит за пределами вашего понимания. Потому женщинам и не разрешают голосовать и получать образование – потому что они просто не способны на это. Так было всегда, а значит, у этого должна быть причина, не так ли?

Увидев, что дочь собирается возразить, он быстро поднял руку, и она замолчала.

– Конечно, бывают исключения. Среди женщин тоже встречаются блестящие умы, по своим способностям приближающиеся к мужчинам. Но таких чрезвычайно мало. И это во многом потому, что для женщин совершенно неестественно заниматься такими вещами. Неужто женщины должны бросить дом и детей и бежать в операционные, размахивая окровавленными скальпелями? Женщины хрупки, легко теряют сознание от одного вида крови, от всего этого их нужно оберегать. Разве ты не понимаешь, что так и должно быть? Женщины… – Он слегка покраснел, но откашлялся и продолжил уже более решительно: – Женщины должны рожать детей. Если все они вдруг перестанут заниматься своим делом и пойдут вместо этого в университет, что, по-твоему, произойдет? Ты хочешь, чтобы больше не было детей? Или чтобы дети росли без заботы матери? Или, может, мужчины должны присматривать за детьми? – Он возмущенно фыркнул.

Лицо Лили оставалось непроницаемым все время, пока отец говорил. Дождавшись, когда он закончит, она глубоко вздохнула.

– Теперь мне разрешено высказаться? – холодно спросила девушка, и по одной ее интонации Альфред понял, что так и не сумел до нее достучаться. Он утомленно махнул рукой, давая ей понять, что она может говорить, если ей есть что сказать.

– Прежде всего я не думаю, что женщины от природы глупее мужчин. Кто это сказал? А доказал кто? Но, конечно, женщины кажутся глупее и невежественней. Потому что они не образованы, потому что мужчины отказывают им в знании. Среди моих знакомых есть много умных женщин. У меня блестящие однокурсницы. А может, ты скажешь, что мама недостаточно умна? Или что Франц умнее меня?

Он хотел было возразить, но, по всей видимости, это был риторический вопрос, потому что она продолжала:

– Мы знаем меньше, это верно. Но лишь потому, что нам не разрешено учиться. В других странах уже поняли, что это неправильно. Скоро поймут и здесь, я уверена. – Она снова набрала воздуха в легкие. – Я думаю, – сказала она с нажимом, – я думаю, что мужчины попросту боятся женщин. Они специально нас принижают, потому что не хотят видеть, что мы настолько же умны и сообразительны, как и они.

На мгновение он словно окаменел, не в силах понять, где его дочь усвоила такой тон. А затем вдруг с ужасом почувствовал, как в нем поднимается волна неконтролируемого гнева.

– Марш в свою комнату! – рявкнул он.

– Но… – запротестовала было Лили, но он стукнул кулаком по столу.

– Разве я так тебя воспитывал? Нет, ну какая наглость! Ты хоть сама себя слышишь? И вот этому вас учат в институте? Неблагодарности? Я знал, что надо запретить тебе всякое общение с этой женщиной! Мы с твоим братом работаем день и ночь, чтобы обеспечить тебе безбедное, полное привилегий существование, и вот это – твоя благодарность? Ты, дуреха, стоишь и утверждаешь, что могла бы нас превзойти? Да как ты смеешь разговаривать с отцом в таком тоне?

– Я не утверждала, что… – начала Лили, но было уже поздно.

– Вон, пока я в состоянии себя контролировать! – закричал на нее отец. – Я бы отменил сегодняшний бал, но знаю, что это огорчит твою мать, а ей и так сегодня нездоровится. Не хватало еще расстраивать ее твоим поведением. А теперь исчезни!

Лили поднималась по лестнице, дрожа от гнева. Слова отца все еще звучали в ее ушах. С ней еще не обходились настолько несправедливо. От досады она вся покраснела. До безумия хотелось что-то разбить. Большие часы в холле показывали десять минут пятого. Она остановилась. Мысль о том, что Йо ждал ее напрасно, была мучительна. Лодочный павильон на Внешнем Альстере находился всего в нескольких сотнях метров от виллы. Лили надеялась, что он поймет, почему она не пришла. Она уже дошла до нужного этажа, но вдруг медленно развернулась и снова поспешила вниз, словно ее вела неведомая сила. Она не знала, откуда взялся этот порыв. Был ли это бунт против отца или желание увидеть Йо, но с каждым шагом она шла все быстрее. Это было почти бессознательное решение, но как только она поняла, что собирается делать, ее уже было не остановить. Если побежать, то, возможно, она еще успеет его застать.

* * *

Когда Лили добралась до Ломбардсбрюке и свернула за угол, ей едва хватало дыхания. Уперев руки в бока и жадно хватая ртом воздух, она огляделась. Йо нигде не было.

Но ведь полчаса еще не прошло! Мысль о том, что она так рисковала, а он даже не смог ее подождать, как было условлено, вызвала в ней приступ гнева. Болван, сердито подумала она, опускаясь на скамейку, чтобы отдышаться. Будто бы не знает, насколько трудно мне ускользнуть средь бела дня!

Прохожие бросали на нее недоуменные взгляды, потому что она все еще тяжело дышала, а по вискам струился пот.

Приходилось признать – Йо не пришел. Через мгновение она медленно побрела обратно к вилле. От разочарования в горле образовался ком. В тот момент ей было все равно, заметят ли родители ее отсутствие. Она понимала, что тогда они запрут ее в комнате до конца жизни, но какая теперь разница?

Озаренная внезапной догадкой, она остановилась как вкопанная. По телу прошел ледяной озноб. Мысль, которая пришла ей в голову, была ужасной. Могла быть только одна причина, по которой оба они не пришли.

– Карл! – прошептала она в ужасе.

И пустилась бежать.

Пока она мчалась вверх по лестнице дома, в котором жила семья Йо, легкие вдруг так сдавило, что ей пришлось на мгновение остановиться и прижать к бокам руки. Проклиная свой корсет, она подумала, что вот-вот потеряет сознание. Но вскоре приступ прошел и она преодолела оставшиеся несколько ступеней. Оказавшись у нужной квартиры, Лили постучала в дверь, но никто не открыл. В квартире царила мертвая тишина.

– В больнице они. Мальчонку ихнего увезли, а они следом отправились, – раздался слабый голос позади нее.

Лили обернулась. Из-за соседней двери выглядывала изможденная старуха, чьи редеющие волосы были спрятаны под шалью.

– Что случилось? – в ужасе спросила Лили.

Старуха грустно покачала головой.

– Не знаю, но малыш так кричал. Ох, ужасные, ужасные крики. Будто умирающий зверь. Уж так его, бедного, трясло и корчило.

Не в силах осознать услышанное, Лили молча смотрела на старуху.

– В какую больницу его увезли? – наконец, прошептала она.

– Поди, в Святого Георгия, – сказала женщина. – Куда ж еще? – Она смерила Лили пристальным взглядом и, заметив ее дорогое платье, спросила: – Они ваши хорошие знакомые? Случайно не найдется у вас копеечка? – Она протянула руку, но Лили уже спешила вниз по лестнице.

Оказавшись на первом этаже, она остановилась. Мысли мчались, обгоняя одна другую. Если она сейчас отправится в больницу, она ни за что не успеет домой к ужину, и тогда все пропало. Отец, узнав, что она ушла из дома вместо того, чтобы послушно отправиться к себе, до конца года посадит ее под домашний арест.

Она выглянула на улицу. Больше всего на свете ей хотелось пойти к Йо и быть рядом с ним в такую минуту. Он, должно быть, с ума сходит. О Карле она и вовсе не могла думать. Она знала его совсем недолго, но этот мальчик так напоминал ей Михеля, что мысль о том, что ему плохо, была просто невыносима. Все в ней рвалось туда, к ним. Но если она хочет вновь увидеть Йо, нужно как можно скорее вернуться в Бельвю.

Превозмочь внутренний порыв стоило ей безумных усилий, но она повернулась и пошла обратно, в сторону Альстера, к родителям.

* * *

Альфред Карстен в своем длинном шлафроке тихонько выскользнул в темный холл. Уже переодевшись для отхода ко сну, он вернулся было в свой кабинет, но и там только попусту перекладывал бумаги. Потом, заняв свое любимое место у окна, смотрел на темную реку. Зильта снова не поднималась с постели, страдая от боли. В последнее время это случалось часто. Слишком часто. Мысль о болезни жены сильно беспокоила его. Без нее в доме было непривычно тихо и пусто. Лили и Франц давно ушли на бал, но он не хотел идти без Зильты. Михель давно спал, и Альфреду тоже пора было отойти ко сну, но что-то мешало ему, какое-то глубокое беспокойство. И причиной этого беспокойства были дети.

В таких случаях помогало только виски, но в графине, стоявшем в кабинете, осталось всего ничего. Он успел озябнуть. Днем все еще было тепло и солнечно, но когда смеркалось, в воздухе чувствовалось приближение осени, и тогда Альфреда спасала только меховая подкладка домашнего халата.

Путь в зал, где стоял наготове еще один графин с виски, лежал мимо кухни. Альфред с удивлением заметил, что из-под кухонной двери в коридор пробивается полоска света. Уже пройдя мимо, он вдруг остановился, а затем подошел к двери и осторожно заглянул в комнату. Как он и думал, там была только Герта. Она вставала по утрам вслед за горничными, которые приступали к работе примерно в пять часов утра: зимой зажигали лампы и разводили огонь в камине, летом развешивали белье, чтобы оставалось больше времени на вечер, когда Зеда и Лиз уходили спать.

Кухарка с сосредоточенным видом склонилась над большим деревянным столом, высыпая маринованные вишни в формочки для кексов, где уже лежало тесто. Увидев хозяина в столь поздний час, она была удивлена.

– Герр Карстен, так поздно, а вы не спите? Вам что-нибудь нужно? – с вежливой улыбкой спросила она, и Альфред поднял пустой графин.

– Ах ты боже мой! Горничная, должно быть, проглядела, прошу прощения! – Она стряхнула с ладоней муку и взяла у него графин.

– Горничная не виновата, – сказал он. – В последнее время мы все как-то увлеклись…

Герда кивнула с понимающим видом.

– Я сейчас же его наполню.

– Хмм… Раз уж вы здесь, не могли бы вы принести мне теплого пива? – спросил он, и Герта удивленно кивнула.

Он опустился на кухонную скамью. На подоконниках горели свечи, а через открытые окна из сада доносился запах мокрых роз. Раньше он часто так делал по вечерам – приходил на кухню, чтобы посидеть с Гертой или со своим братом Робертом. Пропустить стаканчик виски, съесть политый сиропом ломтик черного хлеба – это было отличное завершение дня… Ему нравилась атмосфера, которая царила в кухне по вечерам. Особенно зимой, когда в печи потрескивал огонь и уютно пахло хлебом и теплым пуншем.

В прежнем доме, в согласии с обычаем того времени, у них было две кухни: парадная кухня, которой они пользовались только в исключительных случаях и где была выставлена дорогая посуда из фарфора и латуни, и обычная кухня в задних комнатах. Здесь, на вилле, кухня была одна – большая комната с выходом в сад и во двор. Альфред считал, что так даже лучше. Комната была не такой уютной, зато больше и современнее. Кроме того, здесь у них было больше слуг, и Альфред уже не считал для себя удобным проводить здесь вечера. Он приходил все реже и реже и теперь уже не помнил, когда был здесь в последний раз. Но если его что-то беспокоило, он всегда сбегал к Герте, вот и сегодня ноги будто сами привели его сюда.

Когда она достала тарелки и густой черный сироп, Альфред подумал о том, что и здесь все очень изменилось. Когда он был ребенком, они сами управлялись со всеми делами по дому: сами отливали свечи, сами варили мыло, изготавливали чернила. Их семья могла гордиться мастерством слуг и домашней кухней. Вяленое и копченое мясо они покупали у мясника только в случае крайней необходимости, тесто для ржаного хлеба заквашивали прямо на кухне, а затем пекли в больших печах местных пекарей и с гордостью несли домой. Так же, как и толстые лепешки, которые сам Альфред, будучи маленьким мальчиком, вместе с горничными носил пекарю Урбаху в больших корзинах. Он и сейчас помнил вкус свежего хлеба, смазанного теплым маслом и посыпанного миндальной крошкой. В конце лета варили варенье, кисели и соки, готовили лекарственные настойки, заполняли погреб бочками с селедкой, капустой, репой и огурцами, а в доме сушили травы. Он почти чувствовал запах, исходивший от больших связок, которые Катрина, их прежняя экономка, развесила на чердаке.

Пышная Катрина с ее лукавой улыбкой давно умерла, а в этом доме Альфред лишь однажды зашел на чердак, чтобы осмотреться. В погребе тоже было пусто – все необходимое хранилось на вилле в кладовке. Он вздохнул, подумав о том, что раньше в погребе стояли бочки, каменные кувшины, ящики с картошкой, целые полки с запасом сухофруктов. Здесь, на вилле, в кладовой тоже было неплохо – приятно пахло специями и овощами, но это было совсем не то. Была какая-то магия в том, чтобы осенью наполнять подвалы и чуланы продуктами, делать заготовки на зиму. Но сегодня в этом больше не было необходимости. Они даже не держали скотину – разве что несколько кур, чтобы в доме были свежие яйца. Сегодня принято было покупать все в городе – считалось, что так лучше и современнее. Однажды, когда они ждали гостей, Зильта даже пирожные хотела заказать у кондитера.

– Так нынче принято, – сказала она удивленно, когда он воспротивился. – Не могу же я подать им домашнюю выпечку, будто мы какие-то крестьяне!

Альфред всегда старался идти в ногу со временем и мириться с новыми выдумками света, но во всем, что касалось еды и домашнего хозяйства, он предпочитал хранить верность прошлому. Поэтому он настаивал на том, чтобы горничные под руководством Герты по-прежнему готовили сами все, что можно было, как это было раньше. Впрочем, не так уж и много у них дел, подумал он, они и так разленились – настолько все эти новые изобретения облегчили им жизнь. Сегодня им даже не нужно было самостоятельно разводить огонь, достаточно было чиркнуть спичкой. Когда он был маленьким, в доме шили одежду на всю семью. Его мать даже научилась самостоятельно шить себе туфли: во времена ее молодости было модно приводить в дом сапожника, чтобы тот обучал барышень своему искусству. А теперь Зильта заказывала у швеи весь свой гардероб, а сама разве что время от времени занималась вышиванием.

Альфред подумал о Лили и вздохнул. Он даже не был уверен, что она умеет шить. Она читала весь день или сидела за своим письменным столом, строча стихи – или что она там делала. А теперь вдобавок увлеклась политикой. Взять хоть то, как она с ним говорила сегодня. Нет, такое поведение решительно нужно пресекать. Иногда Альфред задавался вопросом, правильно ли он их воспитывал. Все эти новшества… Часто он уже не знал, что еще уместно, а что – нет.

К счастью, у него была Зильта. Она вела его, как маяк, в изменчивом течении светской жизни. Стоило ему подумать о жене, как губы тронула улыбка. Мало кому из его знакомых повезло счастливо жениться. Вообще-то никто и не думал о счастье. Браки совершались по расчету, и те, кому удавалось что-то оттуда выгадать, были довольны уже этим. Но между ним и Зильтой все было иначе. Он очень любил свою жену.

Перемены подкрадывались и к его судоходной компании. Франц по-прежнему докучал ему насчет новых котлов, и Альфреду все сложнее было противиться его напору. Новшества всегда несли в себе риски. Конечно, сейчас все жаждали масштабов, скорости, вечных улучшений. Но как же быть с традициями и вечными ценностями? Или, напротив, следует дать Францу больше свободы?

Когда Герта протянула ему дымящееся пиво, он даже не встал.

– Выпьешь со мной стаканчик? – спросил он.

После секундного размышления она кивнула и зачерпнула из кастрюли полный половник.

Некоторое время они молча прихлебывали свои напитки из запотевших стаканов. Альфред не знал, что сказать. Внезапно она вскочила.

– Извините, мне пора ставить в печь пироги, пока она не остыла! – объяснила она.

Он только кивнул. Должно быть, ей тоже было неловко – очень уж долго его здесь не было. По непонятной причине, ему и самому было легче говорить с ней, когда она была занята готовкой, а не сидела напротив, глядя ему в глаза. Как только она вновь склонилась над пирожками, он тихо спросил, глядя в свой стакан:

– По-твоему, Лили идут на пользу эти курсы?

Герта замешкалась. Нечасто увидишь хозяина, который обращается к кухарке за советом по воспитанию детей. Но они были знакомы больше тридцати лет, и Альфред знал, что у Герты с Лили доверительные отношения. И все же ей пришлось хорошенько подумать, прежде чем ответить на такой тонкий вопрос.

– Она очень умная и рассудительная девушка, – осторожно заметила Герта.

Альфред кивнул.

– Не спорю. Но она молодая женщина, будущая жена. И она никогда не будет работать учительницей. Генри этого не допустит, я тоже. Да и зачем ей это, в работе нет для нее никакой необходимости, она только выставит себя на посмешище.

– Вы же знаете ее, вечно сидит, уткнувшись в книгу. Вечно уговаривает меня рассказывать истории. У нее живое воображение, оно нуждается в занятиях, – сказала Герта.

Хозяин кивнул.

– Зильта тоже так говорит. Я лишь обеспокоен тем, что оно уводит дочь в сторону от ее предназначения. Их там чему только не обучают. Даже политике, можешь себе представить?

Герта покачала головой.

– Я ничего в этом не смыслю. Но не думаю, что о таком стоит говорить с юной девушкой.

– Полностью согласен. И что скажет на это ее жених?

– Может быть, ему понравится, что рядом с ним умная женщина?

Альфред задумчиво покачал головой.

– Умная – это одно, – сказал он. – Быть умным – хорошо и правильно. Но когда женщина слишком умна, это только вредит ей. У нее зарождаются опасные идеи.

* * *

Лили беспокойно переминалась с ноги на ногу, едва не искрясь от напряжения. Где же носит эту Берту, боже мой! Оркестр уже начал играть, пары уже выстроились в ряд для танца, а подруги все еще не было видно. По спине Лили поползли мурашки, ладони взмокли от волнения. Чертово платье было настолько тесным, что она едва могла дышать. Платье было золотого цвета, с блестящей вышивкой, и Лили полюбила его, как только увидела. Но в данную минуту ей хотелось высвободиться из него прямо здесь и сейчас. А потом распустить волосы, уложенные в тугую прическу, от которой начинала болеть голова. К этому вечеру Зеда готовила ее целую вечность. И все спрашивала, что происходит с Лили и ждет ли она вечера. Лили поймала свое отражение в одном из зеркал, заметив, что щеки у нее раскраснелись, но лицо было белым как мел. Последние полчаса она под руку с Францем делала по залу круги, стараясь со всеми поговорить и всюду показаться.

Чтобы ни у кого не возникло вопросов, была ли на балу Лили Карстен.

В какой-то момент Франц, к ее величайшему облегчению, сказал:

– Все, липучка. Я иду в библиотеку, а ты найди своих подружек и оставайся с ними.

Она была счастлива от него избавиться, и это чувство было взаимным. Она знала, что теперь он и не вспомнит о ней до конца вечера. Так что к этому времени ей нужно будет вернуться, чтобы поехать с ним домой. Осенний бал был самым важным событием года, и высший класс Гамбурга, предсказуемо, был здесь. Она знала почти всех в этом зале, успела поговорить со всеми, с кем было нужно, но к ней то и дело подходил кто-то еще. К счастью, никто хотя бы не ангажировал ее на танец. Хотя Генри не было рядом, большинство из здешних кавалеров знали, что она помолвлена, и пока не рисковали к ней подойти. Что ж, она не оставит им такого шанса.

Эта мысль закралась ей в голову, как только Агнес сообщила ей, что родители не будут их сопровождать. Под ненадежным присмотром Франца ей ничего не стоило улизнуть на несколько часов – если действовать умно.

Наконец она увидела из окна, как Берта выходит из кареты вслед за родителями, под руку с щеголеватым юношей с вьющимися каштановыми волосами. Когда они поднялись по лестнице, Берта, раскрасневшись, бросилась ей навстречу.

– Лили! Разрешите вас друг другу представить? Это Фридрих!

Лили улыбнулась юноше. Только этого не хватало, теперь придется поддерживать светскую беседу.

– Значит, это вы тот таинственный незнакомец, которого Берта так долго скрывала от меня? – сказала она. Подруга часто говорила о новом знакомом, который ухаживал за ней последние несколько недель и с которым, если ее семье удастся все устроить, она скоро обручится. Но сегодня Лили впервые довелось его увидеть. – Я уже думала, что у вас рога или желтые глаза!

Он засмеялся.

– Я вас разочаровал?

– Напротив! – Лили подумала, что он вполне симпатичен, располагает к себе, и силилась понять, почему Берта окружила его такой таинственностью.

Вскоре все выяснилось само собой.

– У вас тоже наверняка есть имя? – спросил он, и она заметила, как вдруг замялась Берта.

– Фридрих, это… Лили. Лили Карстен! – пролепетала она, и Лили увидела, что в глазах молодого человека промелькнуло удивление.

– Лили Карстен… – пробормотал он, с интересом глядя на нее, и пожал ей руку.

Лили переводила удивленный взгляд с подруги на юношу и обратно.

– Почему вы так удивлены? Мы разве знакомы? – с улыбкой спросила она.

– Ну, вы навряд ли меня знаете. Но я вас – да. Я работаю в газете. Недавно там вышла моя статья о вас.

Лили не верила своим ушам. Она изумленно посмотрела на Берту, которая не знала, куда деваться от смущения.

– Прости, Лили. Фридрих не хотел причинить тебе зла, он лишь делал свою работу. И он тогда не знал, что мы подруги, – поспешно объяснила она.

– Но почему ты мне этого не сказала… – начала Лили, но тут ее прервал Фридрих:

– Если вы разрешите мне оправдаться… Я хотел бы вас уверить, что мне самому не нравится тон статьи. Но у меня не было выбора, так решила редакция. Хотя признаюсь, я писал о вашем появлении не без удовольствия. Я считаю, что это было очень… забавно. – К ее удивлению, он вдруг подмигнул ей.

– Правда? А по вашей статье этого не скажешь, – искренне удивилась Лили.

– Ну, как я уже сказал, таково было решение редакции. Я ведь не редактор, а всего лишь рядовой сотрудник.

– Кстати, Лили ведь тоже пишет! – внезапно воскликнула Берта.

Она явно пыталась их примирить.

– Берта! – Лили возмущенно посмотрела на подругу.

– А что? Разве это какой-то секрет?

– О, вы пишете. – Во взгляде Фридриха зажегся интерес. – Могу я спросить, что именно?

– Ну… – Лили поймала себя на том, что краснеет. – На самом деле я нигде не печатаюсь. Пишу для себя. Стихи и рассказы. – Она откашлялась. Что же она такое несет, он ведь сочтет ее маленькой девочкой. – Но с недавних пор я пробую себя в написании статей по общественно значимым вопросам, – сказала она громче.

Берта и Фридрих удивленно переглянулись.

– В самом деле? Ты мне не рассказывала! – сказала Берта.

– А по каким именно вопросам? – спросил Фридрих, который все это время не отводил от нее глаз.

– В данный момент я занимаюсь, прежде всего, положением женщин в Германии. Особенно женщин из рабочего класса. В том числе – в сравнении с жизнью женщин среднего класса. Все это очень меня интересует.

Он улыбнулся.

– И к чему же вы пришли?

– К тому, что в вопросах эмансипации и прав женщин мы возмутительно отстаем от других стран, и с этим срочно нужно что-то делать, – сказала она бесстрастно. – Можно сказать, что за последние сто лет в этой области вообще ничего не изменилось.

Фридрих слабо улыбнулся, и Лили приготовилась к высокомерному и назидательному ответу, как это всегда бывало, когда она разговаривала с мужчинами на эту тему.

– Интересно, – медленно проговорил он, и Лили почувствовала, что под его испытующим взглядом по телу поползли мурашки. – И тоже в высшей степени забавно! Но все-таки я бы не сказал, что ничего не изменилось: в Федделе, например, следующим летом установят женские купальни!

Увидев, что Лили возмущенно собирается возразить, он поспешно добавил:

– Я шучу. Вы правы, фрау Карстен. – Он вытащил визитную карточку из нагрудного кармана. – Мы как раз ищем новых сотрудников. Напишите мне. Я хотел бы взглянуть на ваши сочинения!

Лили недоверчиво посмотрела на карту, а затем взяла ее, на секунду коснувшись холодными пальцами его руки.

Берта в изумлении смотрела то на подругу, то на своего жениха. Непонимание, отчетливо читавшееся на ее лице во все время беседы, сменилось изумлением, когда карточка Фридриха исчезла в недрах сумочки Лили.

Девушка закусила губу. Нельзя было настраивать против себя Берту, сегодня ей как никогда нужна была союзница. Поэтому, прежде чем ситуация не стала непоправимо неловкой для них троих, она сказала:

– Вы очень любезны, Фридрих, но, боюсь, сейчас у меня нет ничего, что могло бы вас заинтересовать. А для того, чтобы написать что-то еще, нужно время, которого у меня в данный момент нет. – С деланой улыбкой она повернулась к Берте. – Дорогая, могу я украсть тебя на минутку? Отойдем в дамскую комнату? Мне как раз нужно привести себя в порядок.

Фридрих сразу понял намек.

– Я принесу нам напитки, Берта. Встретимся в буфете.

Лили потянула подругу за собой.

– Тебе нельзя с ним видеться! О, Лили, пожалуйста, обещай мне! – Берта была так расстроена, что Лили взяла ее руки в свои. По всей видимости, она боялась, что повторится история с Генри и Фридрих тоже предпочтет ей подругу.

– Берта, он ничего не имел в виду, это просто любезность, которой он хотел загладить нанесенный статьей урон. И ты ведь слышала, сейчас я занята другим. Пойдем, мне нужно с тобой поговорить.

Чтобы не дать Берте возможности зациклиться на своих нелепых страхах, Лили еще по пути в дамскую комнату начала объяснять, что ей нужно ускользнуть и что Берта – ее единственная надежда. Об истинной причине своего ухода она, конечно, умолчала. Хотя она очень любила Берту, подруга была настолько непостоянной и переменчивой, что Лили не могла полностью ей довериться.

– У меня очень важная встреча… Это связано с нашим кружком!

Берта знала о том, что Лили посещает некие женские собрания, но наотрез отказывалась ее туда сопровождать. Она считала Эмму милой, но «весьма своеобразной» особой и всегда держалась от нее на расстоянии.

– Но Лили, ты не можешь просто уйти в разгар вечера! – воскликнула она.

– Я непременно должна там быть, Берта! Пожалуйста, поверь мне, я потом тебе все объясню. Если Франц спросит обо мне, отвлеки его как-нибудь. Я вернусь через два часа, обещаю! – взмолилась она.

И отчего только Берта пришла так поздно! Наверняка у нее случилась очередная истерика из-за того, что талия недостаточно тонкая или локоны лежат не так, как ей того хотелось.

– Лили!.. – крикнула Берта, но Лили уже спешила прочь.

– Я обещаю! – бросила она через плечо, а затем сбежала вниз по лестнице и вскоре выскользнула через черный ход на улицу.

* * *

Лили мчалась по темным улицам, мысленно проклиная платье. Хорошо хоть, что до больницы Святого Георга было рукой подать. Она боялась того, что ожидало ее внутри, но все же бежала так быстро, как только могла. В вестибюле ее роскошное платье вызвало немало удивленных взглядов, но на ее вопрос о местонахождении Карла ей тут же ответили.

«По крайней мере, он еще жив!» – подумала она, когда медсестра прочла вслух его имя и номер палаты, и тут же испугалась этой мысли.

Оказавшись в длинном больничном коридоре и оглядываясь в поисках нужной двери, она увидела на скамейке в небольшом отдалении четыре знакомые фигуры. Йо сидел, закрыв лицо руками, целиком погруженный в себя. На лицах Вильгельма, Юлия и Кристиана застыло выражение недоверчивого ужаса.

– Йо! – Лили опустилась перед ним на коленях, и когда он поднял глаза, ей показалось, что он вышел из глубокого транса.

– Лили, – хрипло проговорил он.

Девушка взяла его руки в свои. Они были ледяными.

– Он заразился, – прошептал Йо.

Она уже знала об этом, но все равно от его слов сердце замерло у нее в груди. Глаза Йо опухли, лицо посерело от горя. Все, что он говорил, звучало так, словно он не может в это поверить.

– Мать сейчас с ним. Пытается его успокоить. Ему дали лекарство, но оно не особенно помогло. Больше они ничего не могут для него сделать. Остается только ждать, когда он умрет, – глухо сказал он.

Она никогда, ни у кого не видела в глазах столько боли и чувствовала себя чудовищно бесполезной.

– Если я могу для тебя что-то сделать… – прошептала она, но Йо лишь покачал головой.

– Скоро я снова пойду туда. Он очень страдает. Тебе незачем на это смотреть.

– Нет, я пойду с тобой. Я хочу его увидеть, – сказала она тихо, но твердо, опускаясь рядом с ним на скамейку.

Так они и сидели вместе, в темном больничном коридоре, мучительно ожидая неизбежного. И у Лили возникло чувство, что весь мир затаил дыхание вместе с ними.

* * *

Берте становилось все неспокойнее. Где же Лили? Праздник все еще продолжался, но всеобщее оживление медленно, но верно шло на спад. После бурных танцев воздух в зале был спертым, из-за чего большинство дам предпочитали оставаться на диванчиках, обмахиваясь веерами. Берте уже трижды пришлось соврать, когда кто-то спрашивал о Лили – она каждый раз отговаривалась, что только что видела подругу на террасе. Лили испортила ей весь бал своей выходкой. Берта очень хотела узнать, что на самом деле стоит за ее уходом. И надо же ей было именно сегодня, в самую важную ночь в году, так странно себя вести! Неужели дело в другом мужчине?.. Нет, об этом не могло быть и речи – в конце концов, у Лили был Генри. Они ведь хотели танцевать вместе на этом балу, неделями разучивали на уроках тирольский вальс! Берта так и не простила подруге этого разговора с Фридрихом. Хотя и вынуждена была себе признаться, что Лили в самом деле не выглядела заинтересованной. «Да нет, не станет она с ним встречаться, – уговаривала себя Берта. – Она не может так со мной поступить».

Оказавшийся рядом с ней Фридрих протянул ей стакан.

– Потанцуем? – спросил он, улыбаясь.

Берта покачала головой, от беспокойства девушка не находила себе места.

– Куда пропала твоя подруга? Я не видел ее весь вечер! – сказал он, оглядывая толпу.

Берта почувствовала, как в ней поднимается гнев. Вечно все крутится вокруг Лили!

– А зачем она тебе понадобилась? – многозначительно спросила она.

– Она очень меня заинтересовала, – сказал Фридрих, очевидно, не понимая, какие чувства обуревают Берту. – Необычная девушка. Я охотно продолжил бы нашу беседу. Ты давно с ней знакома?

– Целую вечность, – сказала Берта, борясь с желанием вылить свой напиток ему на голову.

– Она тоже ходит на курсы для учительниц? Интересно, зачем ей это. Ее родители настолько богаты, что…

Берта сердито перебила его:

– Когда она вернется, можешь сам расспросить ее обо всем. Вот тогда и поговорите о ее такой невероятно интересной жизни, – процедила она. Глаза Фридриха удивленно расширились.

– Да я же только… – начал он, но тут кто-то схватил Берту за руку.

Она обернулась и увидела перед собой Франца Карстена, который смотрел на нее сверху вниз. От его взгляда по телу побежали мурашки. Брат Лили с его черными, как смоль, волосами и вечно скучающим выражением лица был слишком хорош собой. Когда-то Берта надеялась, что он заметит ее – в свои двадцать пять он все еще был холостяком. Но он никогда не проявлял к ней ни малейшего интереса. И теперь, когда он наклонился к ней, она тут же ощутила в коленях дрожь.

– Берта, – выдохнул он, слегка коснувшись губами щеки девушки.

– Франц, приятно тебя здесь встретить! Как дела? – спросила она, но он нетерпеливо отмахнулся.

– Я ищу Лили, ты случайно не видела ее?

Берта стиснула зубы. Конечно, Лили. Все вечно только о ней и пекутся, чему она удивляется?

– Нет, – прохладно ответила она. И, сама того не желая, неожиданно для себя самой внезапно добавила: – Я не видела ее уже пару часов. Даже представить не могу, где ее носит. Должно быть, проводит время с женихом.

Франц удивленно поднял брови. От досады она едва не откусила себе язык. Зачем она это сказала?

– Генри здесь нет, – сказал Франц, внимательно оглядывая зал. – Где она может быть? Вы же обычно не расстаетесь ни на минуту!

– А вот и нет, – возразила Берта, задетая его тоном. – В конце концов, я здесь не одна!

Только сейчас Франц наконец заметил Фридриха, который все это время вежливо не вмешивался в разговор.

– Понятно. Франц Карстен, очень рад! – сказал он, пожимая руку спутнику Берты.

– Ах, вы брат знаменитой… – начал было Фридрих, но Берта наступила ему на ногу.

– Нам пора, Фридрих! – сказала она, уводя своего спутника, пока он не наговорил лишнего.

Она была уверена, что брат Лили не обрадуется, узнав, чем занимается Фридрих. Юноша удивился, но послушно пошел за ней. Франц подозрительно посмотрел им вслед.

Обернувшись, Франц поймал на себе пронизывающий взгляд знакомых глаз.

– Мой мальчик! – улыбнулся Олькерт. – Как хорошо, что на сей раз мы встречаемся по куда более приятному поводу, чем это обычно бывает.

Францу едва подавил громкий стон. Только этого ему не хватало! Как-то ведь удавалось избегать встречи с Людвигом весь вечер.

– А наш дорогой герр папа2 тоже здесь? – спросил Олькерт, озираясь. – Не хотелось бы упускать возможность хоть раз собраться всем вместе…

– Отца нет, матери нездоровится, – быстро объяснил Франц. – И ты знаешь, что мне нужно время.

Олькерт лишь улыбнулся.

– О, я ведь не о кораблях. В этом деле спешка только во вред. Нет, я хочу поговорить о делах личного свойства. – Блеск в его глазах заставил Франца прикусить губу от досады.

– Я уже говорил тебе, что…

– Та-та-та! – Олькерт пресек все его возражения одним взмахом руки. – Я ведь не заставляю тебя жениться на ней этим же вечером. Но я пообещал Розвите, что ты с ней потанцуешь. Она оставила за тобой два танца. О, а вот и она. Дорогая, смотри, кого я нашел!

Розвита, застенчиво улыбаясь, подошла к ним, и Франц подумал, уж не наблюдала ли она за ним все это время. Но стоило признать, сегодня она выглядела не так уж плохо, пусть даже во многом за счет приглушенного света. И все же – он предпочел бы сбежать.

– Розвита! – Он неохотно поцеловал ее руку. – Какой сюрприз! Вы сегодня просто очаровательны! Могу я пригласить вас на танец?

Она кокетливо засмеялась и, быстро взглянув на него из-под ресниц, взяла протянутую ей руку. Выводя ее в центр зала, Франц все время чувствовал, как Олькерт сверлит взглядом его затылок.

* * *

– Где ты была? – прошипел он на ухо сестре через полчаса, когда наконец нашел ее. Она стояла у буфета и выглядела слегка запыхавшейся. Он смерил ее озадаченным взглядом. Волосы девушки были растрепаны, а на новенькие туфли налипла грязь.

– В саду, – уклончиво ответила она.

Франц нахмурился. То, что он видел, ему совсем не нравилось – что-то в ней было иначе, не так, как нужно.

– Ты что, плакала? – спросил он, хватая ее за подбородок, чтобы получше рассмотреть лицо.

– Отпусти меня! – Она отпрянула. – Со мной все в порядке.

– С кем ты была в саду? – спросил он, недоверчиво озираясь.

– С подругами, с кем же еще? – ядовито ответила она, но он лишь покачал головой.

– Тебя никто не видел вот уже несколько часов, я спрашивал!

– Ясное дело, я была в саду с Бертой! – сказала она.

Он изумленно замер, глядя на нее во все глаза.

– Значит, с Бертой? – резко спросил он.

– Да, с Бертой, моей лучшей подругой. Ты забыл, кто это? – фыркнула она, и он холодно рассмеялся.

– Как же, помню. Тощая индюшка со светлыми волосами и тоненьким голоском, у которой ты увела жениха.

– Они не были помолвлены, Генри она даже не нравилась! – возмутилась Лили. – Тебе обязательно быть таким злым? Она очень милая…

– Я только что говорил с ней! – грубо прервал ее Франц. – И она утверждает, что не видела тебя несколько часов.

– Что? – Лили изумленно округлила глаза. Мгновение она, казалось, не знала, что сказать. А потом вдруг громко расхохоталась. – Да она просто шутит! Конечно, мы были вместе все это время, иначе где же мне еще быть? Только взгляни на мои туфли, это мы в темноте случайно угодили в клумбу. Я поняла! Она, наверное, обиделась на меня – ее кавалер проявил ко мне интерес. Если бы ты только знал, кто он такой!

– И кто же? – недоверчиво спросил Франц. Он никак не мог избавиться от ощущения, что Лили бессовестно лжет ему прямо в глаза и вдобавок пытается сменить тему.

– Тот самый репортер, который недавно написал обо мне статью!

Франц не верил своим ушам.

– Что, прости? – спросил он, и Лили несколько раз кивнула в подтверждение своих слов.

– Да-да, мы долго с ним разговаривали! Берта как раз поэтому на меня дуется. Он передо мной извинился, представляешь? Сказал, что мое появление показалось ему забавным!

– Забавным, значит? – Франц принялся гневно выискивать репортера в толпе. – Что ж, я покажу этому идиоту, что такое настоящая забава…

Лили схватила его за руку.

– Ах, не надо, Франц, не сердись! Нам пора домой, уже поздно. Он сказал, что тон статьи определяла редакция. На самом деле он был со мной очень любезен, даже предложил показать ему мои работы.

Франц фыркнул, но позволил себя увести.

– Неужели? Эти твои стишки про любовь и кровь? – насмешливо поинтересовался он, с удовольствием наблюдая, как от обиды ее губы сжались в тонкую ниточку.

* * *

– Брось, я это не всерьез! – не выдержал Франц по пути домой после нескольких минут созерцания непривычно грустного лица сестры.

– Что? – спросила она, рассеянно моргнув. Казалось, мыслями она была далеко.

– Насчет твоих стихов, я не имел в виду ничего дурного… – проворчал Франц.

«Ну вот, теперь она дуется, а завтра наверняка нажалуется на меня родителям», – с досадой подумал он. Иногда он и сам не понимал, почему не мог быть к Лили добрее. Своей непокорностью она просто выводила его из себя.

– О, Франц, это пустяки, – ответила она тихо, и он не поверил своим ушам. Между тем она откинулась на спинку скамьи и посмотрела в окно.

В карете было темно, но ему показалось, что глаза у нее блестят. Она определенно плакала. «Что же с ней такое? – с беспокойством спросил он сам себя. – Неужели все дело в том, что Генри не нашел для нее времени? Но она всегда относилась к этому с пониманием, у него ведь выпускные экзамены на носу. Женщины. Вечно все такие чувствительные, а стоит спросить о причинах, так сразу молчок». Он был не в силах их понять. Впрочем, если он будет действовать с умом, это ему и не понадобится. Он подумал о Кае, и его тело сразу же отреагировало. Должно быть, он еще не спит. А если все-таки спит – что ж, Франц его разбудит.

Глава 15

В покоях бабушки всегда пахло травяной мазью для суставов и луговым чаем, который Герта заваривала для нее каждое утро. Лили постучала в дверь и осторожно заглянула внутрь.

Старая дама не шевелилась. На мгновение Лили подумала, что она даже не слышала стука. Китти Карстен, словно пожилая королева, сидела в своей гостиной, глядя на сад. Ее седые волосы, собранные в строгую прическу, были спрятаны под большой старомодный чепец, на ногах были кружевные чулки и расшитые бисером суконные туфли, а вокруг стула ниспадало тяжелыми складками черное платье. Несмотря на свой возраст и бесчисленные недуги, она по-прежнему каждый день надевала корсет, который, стискивая ее со всех сторон, заставлял старую даму держать спину прямо. И никто, даже сама императрица, не смог бы уговорить Китти Карстен снять его.

Доктор Зельцер утверждал, что корсет был основной причиной ее болей. Под его разрушительным воздействием легкие постепенно срастались с ребрами и диафрагмой. Кроме того, корсет на протяжении шестидесяти лет давил ей на печень и селезенку, вызывая бурление в животе, спазмы и расстройство желудка. Лили знала об этом лишь потому, что однажды ворвалась в комнату, где доктор Зельцер беседовал с отцом. Доктор как раз демонстрировал Альфреду рисунок, где было наглядно показано, почему его матери стоило бы отказаться от этой «клетки» (так Зельцер называл корсет).

Увидев девочку на пороге, доктор помахал ей рукой, призывая подойти ближе.

– А, Лили! Вам тоже стоит взглянуть. Чем раньше вы поймете риски ношения корсета, тем лучше. Молодой организм еще в состоянии это выдержать, но ничто не обходится без последствий.

На рисунке можно было увидеть, что кишки, которые в нормальном состоянии находились в середине живота, опускались и деформировались под воздействием корсета.

После этого разговора отец и Зильта долго пытались вразумить Китти, но каждая их попытка заканчивалась такой бурей, что они вынуждены были сначала отложить эту тему, а потом и вовсе пообещать старой даме больше никогда ее не поднимать. Чуть позже, когда Лили обзавелась своим первым корсетом, она поняла, почему доктор был против. Боль была просто адской.

Китти, впрочем, не жаловалась. Каждый день за завтраком и ужином она принимала лошадиную дозу болеутоляющих. Лили знала, что у нее искривлен позвоночник. Но пока никому не довелось услышать ее жалобы или увидеть, чтобы она опиралась на спинку стула.

Войдя в комнату, Лили увидела, что на маленьком столике рядом с кроватью бабушки по-прежнему лежала вышивка. Она всегда была там, даже несмотря на то, что в букете, над которым работала Китти, уже долгое время не прибавлялось ни цветочка. Скрюченные пальцы больше не позволяли бабушке держать иглу. Но безделье было столь же недопустимо для дамы ее поколения, как неподобающий наряд. Соблюдение приличий стало теперь едва ли не главной ее задачей. Все в доме знали, что Китти серьезно больна, но говорить об этом было строго воспрещалось – всем без исключения, даже ее слугам, которые стирали окровавленные полотенца, опорожняли ночные горшки, которые пахли гнилью, и день за днем носили старую даму вниз по лестнице.

– Бабушка! – Лили поцеловала Китти в щеку, и старая дама вздрогнула. Если бы Лили не знала бабушку так хорошо, она бы подумала, что еще пару секунд назад та дремала с открытыми глазами.

– Моя милая, как замечательно, что ты меня навестила! – Она вцепилась в спинку стула жилистыми руками и села еще прямее, чем прежде. Китти всегда называла Лили «своей милой». И хотя девушка никого так не боялась, как бабушку, она не могла не признать, что Китти была способна на удивительную привязанность. «Она очень тебя любит, поэтому и строга с тобой, – говорил иногда отец. – Точно такой же она была и со мной!».

Лили тоже любила бабушку робкой, почтительной любовью, однако пропасть между их поколениями становилась все глубже, и иногда девушке казалось, что они пришли из двух разных миров, которым попросту не суждено соприкоснуться. Но зато она всегда находила в Китти верного союзника, когда дело касалось Михеля. Бабушка, столь крепко державшаяся общественных приличий, без малейших колебаний отступала от них, когда дело касалось ее младшего внука. Лили знала, что если бы старая дама выступила за то, чтобы мальчик рос в приюте, как того требовали правила, никто не посмел бы ей возразить. Поэтому за то, что Михель все еще жил с ними, во многом нужно было благодарить именно ее. Пусть даже Китти и настаивала, чтобы его пребывание в доме хранилось в строжайшей тайне.

– Где наш пострел? – спросила Китти, словно читая ее мысли, и поправила чепец.

– Михель в своей комнате, у него сейчас урок.

– Ты что-то бледненькая. Весело было на балу? Расскажи-ка мне обо всем! – потребовала Китти и позвонила в маленький колокольчик, который всегда и всюду носила с собой.

В тот же миг в комнату впорхнула Лиза и налила Лили чаю. Девушка могла бы сделать это сама, но бабушка настаивала, чтобы она оставила это слугам. Старая дама зорко следила за каждым движением Лизы, но горничная работала у них уже больше десяти лет, и ее не так-то просто было сбить с толку.

– Спасибо, Лиза, мне, если можно, буквально один глоточек! – улыбаясь, сказала Лили.

Она не хотела оставаться в покоях бабушки дольше, чем это было необходимо. Всякий раз, как она приходила, старая дама так и пронизывала ее взглядом водянистых зеленых глаз, и Лили, даже ни в чем не провинившись, чувствовала себя так, будто ее допрашивают. Она боялась, что невольно выдаст себя, подчинившись власти этого взгляда, а это было бы очень некстати, учитывая, сколько секретов она ей приходилось хранить в последнее время. А сегодня она вдобавок была расстроена. По одному покрасневшему кончику носа можно было со всей определенностью сказать, что она ни на секунду не сомкнула глаз – всю ночь девушка плакала и молилась за Карла.

Но теперь ей нужно было срочно взять себя в руки.

Когда Лиза вышла из комнаты, Китти наклонилась вперед.

– Итак! Какие блюда вам подавали? Кто на этот раз перепутал во время танцев последовательность шагов? Рассказывай, мне все интересно!

– Там было… – начала было Лили, но бабушка оборвала ее.

– Ты что же, забыла свой дневник?

Лили вспыхнула. Китти, как обычно, начинала с самого неприятного вопроса. После каждого бала она требовала почитать ей памятные записи, сделанные по такому случаю – их вели все девушки из знатных семейств. Таким образом бабушка следила за ее общественной жизнью и могла опосредованно участвовать в происходящем.

– Я забыла его внизу… – пролепетала Лили. – Я потом тебе принесу, там все равно ничего интересного!

Губы старой дамы сжались в тонкую линию.

– Ничего интересного? Самый важный бал сезона – и ничего интересного? Ты что же, не танцевала? – спросила Китти, и ногти Лили до боли впились в ладони.

– Вовсе нет. Вечер был замечательный. Но я ведь и сама могу тебе рассказать, с кем танцевала.

– Вздор. Пойди и принеси дневник! Тебе-то поди не составит труда спуститься по лестнице!

Лили послушно поднялась и поспешила к двери, украдкой прижимая ладони к горящим щекам. Она лихорадочно думала о том, как выбраться из этой передряги. Внезапно ее взгляд упал на бабушкин лорнет, лежавший на кушетке поверх раскрытой книги. Проходя мимо, она прихватила его с собой. А затем бросилась в свою комнату и достала из комода дневник, к которому не прикасалась уже несколько недель.

* * *

– Что же ты стоишь, принеси мне очки! – Китти, беспомощно щурясь, листала принесенный дневник.

Лили встала и огляделась.

– А где они, бабушка?

– Там, на кушетке… – Китти запнулась, обернувшись и увидев, что на указанном ею месте нет ничего, кроме книги. – Ну и ну, – удивилась она.

– Не вижу их здесь. – Лили удавалось так убедительно играть неведение, что она дивилась самой себе.

– Проверь еще раз, больше им быть негде! Я вот только что сидела там и читала.

Лили знала, что бабушка давно уже забросила чтение. Ее зрение настолько испортилось, что даже в лорнет она могла разобрать только отдельные слова.

– Должно быть, ты их потеряла. Здесь ничего нет!

– Что ж, скоро найдутся. Наверное, забыла их где-нибудь, – угрюмо сказала Китти. – Тогда почитай мне.

Лили кивнула, приготовившись импровизировать.

– Хорошо! – Она открыла книгу и нерешительно прочла то, что написала про бал, состоявшийся пару недель назад. – Первым шел франсез.

Китти удовлетворенно кивнула.

– Кто объявлял?

– Герр Киллиан, ты навряд ли его знаешь, он из танцевальной школы Лены, в Харвестехуде.

Все, что находилось на окраинах города, даже если это был богатый торговый район, было ниже достоинства Китти, и она слегка сморщила нос при словах Лили. Когда-то она сама жила в кварталах для бедноты, как и большинство представителей купеческих семей до промышленной революции. Но Китти предпочитала не вспоминать об этом периоде своей жизни.

– С кем ты танцевала?

– С Эрнстом Фабером. – Это было первое имя, которое пришло ей на ум. Китти снова кивнула. По выражению ее лица нельзя было сказать, довольна она или сердится.

– Потом был галоп…

– Да, галоп всегда идет в начале. Если с ним затянуть, все успеют утомиться, а мужчины и вовсе могут к тому времени напиться, и начнется свалка. Точь-в-точь как у Винтерсов на осеннем балу. Цилиндры так и летали.

Лили тихо вздохнула. Эту историю она слышала в сотый раз.

– Ты не забыла потанцевать с мужчинами постарше? Ведь ты помолвлена. Если скакать по залу только с юношами, люди могут подумать что-нибудь не то. Особенно когда Генри нет рядом.

Лили кивнула.

– Конечно, бабушка. Но были не только парные танцы. У меня записано: «несколько кадрилей, два па-де-катр». Моей напарницей была Берта, а кавалером – Эрни Фишер. А в конце играли тирольен.

– А это еще что? – Китти удивленно округлила глаза.

– Хороводный танец. Мы совсем недавно его разучили. Альпийский, кажется.

– Альпийский? – возмущенно переспросила старая дама. – И зачем, позволь узнать, вы разучиваете крестьянские пляски?

– Он сейчас в моде. Говорят, им не гнушается сама принцесса Сисси!

Китти поморщилась.

– Я думала, этой больше не до танцев. Она ведь на Мадейре, развлекается там, поди, со своим графом Андраши.

– Бабушка, что за вздор! – возмутилась было Лили, но Китти жестом заставила ее замолчать.

– Говорят, она подослала своему Францу девку, навязала буквально, только чтобы ей не мешали развлекаться с… – Китти поспешно оборвала себя. – Хватит! – сказала она сурово, будто бы не она, а Лили сплетничала о придворных интригах. – Кто-нибудь ангажировал тебя повторно?

– Нет, по-моему, не слишком прилично было бы дважды танцевать с одним кавалером! – бодро выпалила Лили, зная, что именно такого ответа от нее ждут.

Китти удовлетворенно поджала губы.

– Совершенно верно. А о чем беседовали? Было ли что-то интересное?

– Вообще говоря, нет. Музыка была слишком громкой. В основном все разговоры крутились вокруг смерти короля Людвига II. Еще мы говорили о моторизованной повозке Даймлера.

– И о чем только думают юноши в наши дни! Неужто совсем разучились беседовать с барышнями? Бедняжка, ты, наверное, ни слова не поняла.

Лили мысленно застонала.

– Вообще-то, я знала об этом даже больше, чем они! – с легким вызовом сказала она и тут же об этом пожалела.

Лили показалось, что бабушку вот-вот хватит удар.

– Что-что? – крикнула она, и девушка вздрогнула.

– Просто мы накануне как раз обсуждали эту тему на курсах! – торопливо объяснила она, невинно хлопая ресницами.

В ответ Китти пробурчала себе под нос:

– А я всегда говорила, что эти занятия только портят тебе характер! – Лили воздержалась от ответа. – У меня для тебя кое-что есть. – Китти вдруг улыбнулась с таким удовлетворением, что Лили сразу заподозрила неладное.

Бабушка протянула ей книгу. Лили сразу догадалась, что это такое, и едва подавила тяжелый вздох. Последнее издание «Альбома для дочерей» Теклы фон Гумперт.

– Периодический журнал. Как всегда, заказала для тебя заранее, – гордо сказала Китти.

Лили вежливо поблагодарила старую даму. Книги этой писательницы навевали на нее смертельную скуку: они предназначались для воспитания и – в очень ограниченной степени – развлечения девушек из знатных семейств. Бабушка высоко ценила Теклу фон Гумперт и держала в доме иллюстрированное собрание ее сочинений, сколько Лили себя помнила.

– Почитай мне пока… – начала было бабушка, но в комнату вдруг вошла Зильта.

– Вот ты где, Лили!

– Мама! – Лили радостно вскочила с места и бросилась навстречу матери.

– Тебе лучше?

– К счастью, да! – ответила Зильта, опускаясь на диван, и тут же прижала руку к животу. Лили поняла, что ей все еще больно. – Как жаль, что мне пришлось пропустить бал. Событие года! Ты непременно должна обо всем мне рассказать!

– Она как раз читала мне о нем из своей книжечки, – сказала Китти. – Судя по всему, веселый выдался вечер!

– О, прекрасно, дай-ка я посмотрю! – воскликнула Зильта и протянула руку к дневнику.

Лили не смела пошевелиться. Зильта открыла книжечку и начала читать. Сначала на губах матери играла счастливая улыбка, но стоило ей углубиться в чтение, как лицо словно застыло. Нахмурившись, Зильта перевернула несколько страниц, а затем посмотрела на Лили.

– Зильта, а ты знала, какие танцы они нынче разучивают? – спросила Китти.

Подозрительный взгляд Зильты еще на мгновение задержался на лице дочери, а затем она повернулась к свекрови.

– Нет, какие? – спросила оан.

Лили вздохнула с облегчением. Очевидно, мать решила обсудить с ней этот вопрос позже, с глазу на глаз.

* * *

– Я просто еще не успела ничего записать! – торопливо пояснила Лили, когда они с матерью оказались вдвоем на лестнице.

Зильта нахмурилась.

– Франц сказал мне, что весь вечер не мог тебя найти, – сказала она.

Лили закусила губу. Конечно, Франц ей все рассказал, чего еще от него ожидать.

– Он беспокоится. Говорит, ты выглядела расстроенной.

– Ой, ерунда! – Лили беззаботно рассмеялась, но так просто Зильту было не убедить.

– Он не знает, с кем ты провела вечер, никто из знакомых тебя не видел! – резко сказала она.

– Ох, мама, Франц вечно делает из мухи слона. Мне просто было… немного грустно, что Генри не было рядом, – пролепетала Лили.

Она так до конца и не успокоилась после событий того вечера и чуть что – сразу бросалась в слезы. Стоило только подумать о Карле, о том, каким маленьким и бледным он казался на своей больничной койке, и о полных отчаяния глазах Йо, как слезы выступали сами собой. Мальчик умирал, а они стояли здесь и обсуждали, с кем она танцевала.

Зильта испуганно посмотрела на дочь.

– О, Лили! – воскликнула она. – Но это всего лишь учебная поездка!

– Я знаю. Но он вечно занят. И иногда я думаю, что же будет, когда мы поженимся, если уже сейчас он не может выкроить для меня пару часов! – театрально всхлипнула Лили, и Зильта сочувственно ее обняла.

– Но, дорогая, для тебя у него время найдется! – успокаивающе сказала мать, поглаживая ее по волосам. – Он пока учится. Как только он получит диплом, все будет по-другому.

Лили кивнула.

– А когда у тебя появятся дети, у тебя будет столько дел, что ты только рада будешь возможности отдохнуть! – сказала Зильта, и Лили сдавленно ахнула.

– Да, – тихо ответила она.

Внезапно девушка почувствовала себя еще несчастней, чем прежде.

* * *

Прошло несколько дней, прежде чем Лили удалось выбраться из дому. Мать считала, что она волнуется по поводу предстоящей свадьбы, и не спускала с нее глаз, как и Франц, но уже по другим причинам. Даже во время воскресной прогулки девушку теперь сопровождала Зильта. Лили не находила себе места, ужасно скучала по Йо, думала о нем каждую секунду и все время обдумывала побег, хотя и знала, что это слишком рискованно. Она молилась, чтобы Карлу стало лучше, и несмотря ни на что продолжала надеяться, что произошла ошибка и на самом деле мальчик не заражен, что врачам удалось его спасти.

В понедельник, выйдя из кареты у здания института, Лили едва дождалась, пока Тони скроется за углом, чтобы направиться прямо в больницу Святого Георга. Она взяла с собой пару оловянных солдатиков Михеля, которых собиралась подарить Карлу. Но когда она вошла в палату и бросилась к его кровати, она обнаружила на месте мальчика какую-то старуху.

– Но… а где мальчик? – ошеломленно спросила Лили. – Где Карл? Его перевели в другую палату?

Рядом с ней остановилась медицинская сестра.

– Вы родственница? – сочувственно спросила она, и Лили невольно ахнула. – Малыш умер прошлой ночью. – Женщина взяла ее за руку. – Мы больше ничего не могли для него сделать.

У Лили пересохло во рту.

– Так быстро? – пробормотала она, не в силах совладать с потрясением.

Сестра кивнула.

– Смерть стала для него избавлением. Мальчик так страдал.

Следующих ее слов Лили не расслышала.

– Спасибо, – тихо пробормотала она. А затем выбежала из палаты.

* * *

Когда Йо открыл ей дверь, Лили испуганно вздрогнула. Глаза у него были красными и словно запавшими, на щеках отросла щетина, спутанные волосы торчали во все стороны. От него так сильно пахло алкоголем, что она невольно отпрянула.

– Я только что узнала. – Она обняла его.

– Лили, – только и сказал Йо, не отвечая на ее объятия.

Девушка отстранилась и бросила на него испуганный взгляд.

– Где ты была? – тихо спросил он, и Лили почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

– Я не могла уйти раньше! – воскликнула она, хватая его за руку, которую он тут же отдернул. – Йо, мне так жаль!

Он только кивнул. Они по-прежнему стояли на лестничной клетке, и он, казалось, даже не думал о том, чтобы пригласить ее внутрь.

– Ты все равно ничего не могла сделать, – сказал он, и Лили увидела в его глазах боль. Голос звучал отстраненно.

– Мне жаль, что меня не было рядом, – тихо сказала она.

Он снова не отреагировал.

– Зато сейчас ты здесь, – сказал он через пару мгновений, и это прозвучало странно.

– Я должна была прийти раньше. – Лили покачала головой. – Но боялась, что они что-то заподозрят.

Йо кивнул, на секунду его лицо горестно исказилось.

– И так будет всегда, верно? Тебе вечно придется ускользать, красться…

– Да, но…

Он покачал головой.

– Я не могу так, Лили.

Девушка подняла на него испуганный взгляд.

– О чем ты? – спросила она дрожащим голосом.

Йо глубоко вздохнул.

– Я думаю, тебе стоит вернуться домой. Спасибо, что ты была со мной все это время, это много для меня значит. Но тебе пора вернуться в свою жизнь. К семье. К жениху.

– Но… – выдавила Лили, слишком ошеломленная, чтобы продолжать.

Йо потер руками глаза.

– Мне просто… нужно время, – сказал он. – Я не готов продолжать наши… что бы это ни было.

Он казался таким усталым и печальным, что Лили как никогда захотелось его обнять. Но когда она сделала шаг навстречу, его лицо словно окаменело.

– Я серьезно, Лили. У этих отношений никогда не было будущего, и мы оба это знаем. К счастью, пока не случилось ничего, о чем мы могли бы пожалеть. Иди домой, пока никто ничего не заметил. И мы сможем забыть, что когда-то были знакомы. Ты навсегда останешься Лили Карстен из Бельвю, а я – Йо Болтоном, живущим на Штайнштрассе.

– Что ты такое говоришь? – горестно прошептала Лили, но он лишь покачал головой.

– Уходи и больше не возвращайся! – сказал он и так стиснул зубы, что на скулах выступили желваки.

– Но…

– Я не шучу, Лили. Иди домой! – твердо сказал он, отступая назад, в квартиру, и, к ее величайшему изумлению, закрыл дверь у нее перед носом.

А она осталась стоять на лестничной клетке, силясь понять, что произошло.

* * *

Йо наблюдал за Лили из окна. Девушка в нерешительности стояла на улице – сделав пару шагов, она остановилась, обернулась, и снова пошла вперед, и снова обернулась, сделала несколько шагов назад и замерла, сжав кулаки во внутренней борьбе.

Он чувствовал себя совершенно опустошенным. Его последние силы ушли на то, чтобы отослать ее прочь. Последние несколько дней были худшими в его жизни. Единственным, что хоть как-то держало его на плаву, была мысль о Лили. Каждую минуту он надеялся ее увидеть, то и дело поглядывал на дверь, вскакивая, когда кто-то входил – лишь затем, чтобы разочарованно осесть, увидев, что это не она.

Ему не в чем было ее винить. Она примчалась, как только узнала о болезни Карла, даже не сменив бальное платье. И он знал, что она пришла бы раньше, не будь у нее веских причин. Но он кое-что понял за последние несколько дней. Кое-что очень важное. Он больше не мог потерять того, кого любил. И если бы он продолжил видеться с Лили, все ближе подпуская ее к себе, то он бы непременно в нее влюбился. Даже сейчас у него уже были чувства к этой девушке, которые он не мог себе объяснить – всего лишь после одного поцелуя.

В один прекрасный день он непременно ее потеряет. Таким мужчинам, как он, не доставались женщины вроде нее. Здесь нечего было надеяться на счастливый конец – его не будет. Однажды она одумается – поймет, какую совершает глупость, ставя под угрозу свою жизнь, репутацию, богатство, своих друзей – все. И тогда она оставит его. Уж лучше прекратить все сейчас, расстаться раз и навсегда, прежде чем у них обоих возникнут проблемы.

Смерть Карла разбила ему сердце. У него словно выбили почву из-под ног. Ему приходилось сосредоточивать все силы на том, чтобы просто жить дальше, каким-то образом перенося боль от утраты. Он просто не мог бороться за любовь, которая, как он знал теперь, обречена.

Он смотрел вслед Лили, пока она не исчезла за углом. Затем на мгновение закрыл глаза, сделал глубокий вдох, затем выдох. Когда он снова открыл их, во взгляде появилась твердость.

Он справится.

Он, Йо Болтон со Штайнштрассе, не нуждается ни в чем и ни в ком.

Часть 2

Глава 1

С каждым разом Лили все лучше удавалось растворяться в толпе. С опущенными глазами и накинутым на голову платком, она шла по кварталам для бедноты, почти не привлекая внимания случайных прохожих. Она знала, как опасно ступать в эту часть города без Йо, но все равно продолжала навещать Альму, которая только грустно качала головой каждый раз, когда Лили переступала порог ее дома. Она приходила сюда неделю за неделей, одаривая Альму и ее детей всем, что только можно было незаметно унести с виллы. Это давало ей ощущение, что она хоть немного связана с миром Йо. Чтобы заглушить боль расставания, которая день и ночь терзала ее изнутри, словно бушующее пламя, Лили все больше и больше сосредоточивалась на своих новых подругах и делах кружка. Она сопровождала Траудель и Марту на собрания социалистов, помогала Изабель изготавливать листовки и вскоре начала писать небольшие статьи и эссе по волнующим ее вопросам. Было непросто все время лгать родителям, но новые подруги успели стать для нее незаменимыми за время их знакомства.

Лили почти физически ощущала, насколько она изменилась. С каждой прочитанной книгой, с каждой бурной дискуссией, с каждой убедительной речью Изабель, Эммы или Марты она немного лучше понимала, кем она была на самом деле.

Или кем хотела быть.

Однажды субботним днем, во время прогулки по Юнгфернштиг после очередного собрания с Эммой и другими девушками, Лили внезапно остановилась.

– Там Зеда! – испуганно воскликнула она.

Зеда, которая тоже ее заметила, двинулась ей навстречу. На ней было легкое ситцевое платье и чепчик, стандартная одежда гамбургской горничной. Увидев Лили в компании незнакомых девушек, она недоверчиво прищурилась. И только в этот момент Лили поняла, насколько неоднозначное впечатление может произвести со стороны их небольшой кружок – Траудель и Марта в своих прогрессивных платьях и без корсетов, Эльза с короткой стрижкой. За исключением Эммы и Лили, никто из девушек не выглядел так, как можно было ожидать от дам их возраста и статуса. На лице Зеды читалось недоумение по поводу внешнего вида ее подруг.

Со смесью ужаса и любопытства она смотрела на волосы Эльзы.

– Я иду в аптеку, – застенчиво объяснила Зеда. – За лекарством для мадам.

– Какая встреча! Давай я провожу тебя, а потом мы вместе пойдем домой? – радостно предложила Лили.

– Тогда и я с вами, мне как раз нужно запастись травами. – Эмма улыбнулась Зеде.

Попрощавшись с остальными девушками, они пошли вдоль пирса и вскоре оказались на месте. Зайдя вслед за своими спутницами в лавку на Генземаркте, Лили глубоко вздохнула. Аптека всегда напоминала ей о детстве. Когда она была маленькой, она часто сопровождала гувернантку, когда та ходила за покупками. И пока гувернантка забирала лекарства, Лили с большим энтузиазмом совала свой нос во все баночки с помадами, духами и пудрами, до которых могла дотянуться. А на прощание продавец всегда дарил ей конфету или лакричную палочку.

Сегодня в аптеке царило оживление, и им пришлось ждать своей очереди. Лавку заполнили горничные и элегантные дамы. Лили подозревала, что многие женщины стеснялись посылать в аптеку слуг по особенно щекотливым вопросам и поэтому предпочитали приходить сюда сами. Другого объяснения тому обстоятельству, что здесь было столько разряженных дам, Лили не находила. Эмма тем временем поднялась вслед за продавщицей по узкой лесенке в ту часть магазина, где готовили разного рода настойки. Она хотела пополнить свою аптечку, которую собирала за собственный счет. Поскольку она работала не врачом, а медицинской сестрой и к тому же на общественных началах, ей не выделяли на это средств.

Пока Зеда покупала для Зильты лекарство, Лили отправилась в отдел косметики. Там ее взгляд зацепился за новинку из Франции – краску для ресниц. Это была маленькая черная коробочка со смесью вазелина и угольной пыли. Туда добавляли немного влаги, а затем с помощью небольшой щеточки наносили получившуюся смесь на ресницы. Внезапно Лили почувствовала искушение. Черные ресницы наверняка бы составили ее светлой коже соблазнительный контраст. Вместе с тем ей не хотелось выглядеть словно разукрашенная кукла. И ей было стыдно тратить на краску для ресниц сумму, составлявшую половину недельного заработка простой работницы.

Йо наверняка бы понравилось, подумала она, с удивлением поймав себя на том, что беспокоится не о том, как посмотрит на покупку жених, а о реакции Болтона. И тогда ее вновь охватила печаль. Она даже не побывала на похоронах Карла – не решилась, хотя и очень хотела. Снова и снова она ловила себя на том, что повторяет про себя слова Йо. Почему он так внезапно оттолкнул ее от себя? Впрочем, он был прав в том, что длить их отношения не имело смысла. И все же она ничего не могла с собой поделать и каждый день ждала от него вестей. Но их не было вот уже несколько недель.

Когда Эмма спустилась по лестнице и девушки направились к выходу из аптеки, мимо них вдруг протиснулся посыльный, неосторожно толкнув Зеду в бок. Сверток выпал у горничной из рук, и по звону стекла стало ясно, что бутылочка с лекарством разбита.

– О, нет! – Зеда и Эмма одновременно склонились, чтобы поднять сверток. А мальчишки и след простыл.

– Ну и ну! – Лили оглянулась по сторонам в поисках помощи, но к ним уже спешил младший продавец с тряпкой в руках.

Эмма аккуратно достала из свертка разбитую бутылочку.

– Осторожно, не порежьтесь, мадам! – Мужчина попытался отобрать у девушки бутылочку, но Эмма предостерегающе нахмурилась.

– Секунду! – Она повернула осколок к свету, а затем снова полезла в мешочек, вытащила еще один осколок и прочитала этикетку. Затем вдруг понюхала бутылочку.

– Для чего твоей матери это снадобье? – спросила она.

Лили только пожала плечами.

– Понятия не имею. Она уже целую вечность его использует, в качестве укрепляющего средства. Из-за проблем с желудком.

– Твоя мать была у врача, это он ей прописал? – Эмма смотрела на нее почти обеспокоенно, и Лили тоже начала волноваться.

– Насколько я знаю, нет. Доктор Зельцер не был у нас уже целую вечность. Мы зовем его лишь тогда, когда… – Она вдруг замолчала. – Если у кого-то жар или что-то в этом роде. А почему ты спрашиваешь?

– Лили, в этом лекарстве большая доза опиума. И ртути не меньше. Если принимать его в небольших количествах, это не страшно, но если твоя мать принимает его в течение длительного времени…

– Она принимала его годами! – испуганно воскликнула Лили. – Я думаю, с тех самых пор, как у нас появился Ми… – Она снова запнулась. О Михеле не знала даже Эмма. – Ты уверена, что оно опасно?

Эмма кивнула.

– Да, это большая проблема. Ты не представляешь, как часто я с этим сталкиваюсь по работе. Она непременно должна поговорить об этом с семейным доктором. Крайне важно прекратить прием этих лекарств как можно скорее.

Лили вздохнула.

– Если бы ты только могла ее осмотреть!

– Я готова в любое время, – сказала Эмма. – Но большинство пациентов обращаются ко мне лишь тогда, когда у них нет возможности получить помощь врача-мужчины. С твоей матерью это вряд ли когда-нибудь произойдет.

Лили покачала головой.

– Да, вряд ли, – грустно подтвердила она. Она знала, что у нее нет ни единого шанса убедить родителей в том, что Эмма сможет помочь Зильте.

* * *

– Лили, взгляни, правда, они прелестные? – Берта, принимая причудливые позы, кружилась перед доской.

Лили нетерпеливо вздохнула. Новые туфли Берты совершенно ее не интересовали. Но она не хотела подвергать новому испытанию шаткий мир, который только-только установился между ними.

То, что произошло на балу, потребовало долгих объяснений. Берта клялась и божилась, что ничего не говорила Францу. И хотя Лили так и не поверила ей до конца, она все же простила подругу. В конце концов, Франц вполне мог все это выдумать.

– Да, в самом деле чудесные, Берта! – откликнулась Лили, подавляя зевоту.

Берта, нахмурившись, села за парту, но немного погодя вновь начала болтать о магазине, где купила туфли, и только ценой неимоверных усилий Лили удалось сменить тему. Скорее от скуки, чем из искреннего интереса к мнению подруги, она затронула вопрос, который они в последнее время обсуждали в кружке. Но когда она высказалась за то, чтобы дать женщинам возможность изучать не только профессию горничной или учительницы, Берта посмотрела на нее с недоумением.

– Но учителя и горничные – это совсем не одно и то же. Взгляни хотя бы на нас, а потом на свою служанку. К тому же – горничные созданы для такой работы. Моя мама всегда говорила, что слуги сильно отличаются от хозяев. Люди другого сорта. Даже желудки у них не такие, как у нас, поэтому и пищу они едят другую.

Лили, не веря своим ушам, уставилась на подругу. Она уже собиралась ответить на это вздорное замечание, как в комнату ворвалась раскрасневшаяся Эмма и бросилась к ней. Лили сразу поняла, что что-то не так.

– Что случилось?

– Изабель и Марта. Их арестовали! – сообщила Эмма, тяжело дыша.

– Что? – Лили вскочила. – Как же так?

Эмма схватила ее за руку и отвела в сторону. Бледная и взволнованная, она тем не менее говорила в своей обычной спокойной манере, которую Лили подметила еще в ее разговорах с больными.

– Мне сказал посыльный. Видимо, они сумели оставить ему сообщение, прежде чем их увезли. Они протестовали перед зданием ратуши. Я так и знала, что это рано или поздно случится! О чем они только думали, Гамбург в осадном положении, еще бы их не схватили! И ведь специально не стали нам ничего говорить – знали, что я их остановлю.

– О чем ты, какое осадное положение? Мы ведь не на войне! – взволнованно воскликнула Лили.

– А такое! Слышала что-нибудь об исключительном законе против социалистов? – Лили замотала головой. – Господи, Лили, ты что, совсем ничего не знаешь о своей стране? – нетерпеливо спросила Эмма лишь для того, чтобы вслед за этим извиниться: – Прости, я не хотела тебя обидеть, от волнения я сама не знаю, что говорю…

Лили лишь отмахнулась. Эмма была права. Такое невежество кого угодно вывело бы из себя.

– Бисмарк счел, что отдельные области Германии особенно уязвимы перед социалистической угрозой, – продолжила Эмма. – Гамбург и Альтона принадлежат к числу таких областей. А это, помимо прочего, означает, что собрания здесь могут проводиться только с разрешения полиции и что среди населения нельзя распространять листовки. Кроме того, здесь запрещено владение оружием и его распространение… Но, надеюсь, до этого у них не дошло!

Берта между тем с любопытством подошла к девушкам и прислушалась к их разговору.

– Получается, они сами виноваты – нарушили закон? – спросила она, глядя на них во все глаза.

Эмма собиралась возразить, но вошел герр Кляйнляйн, и она промолчала. Но Лили наградила Берту красноречивым взглядом.

– А что не так? Я ведь права! – прошептала та, пока они шли к своим партам. – И тебе лучше быть осторожнее, Лили. Если твои родители узнают, что ты водишь дружбу с такими девушками…

– С какими же? – спросила Лили, резко остановившись.

– Ну… я только хотела сказать… – замялась Берта, краснея. – С этими, с подругами Эммы. Ты же сама слышала, что они творят!

– Это и мои подруги, – сказала Лили. – И знай ты их лично, ты думала бы иначе!

– Сомневаюсь, – возразила Берта, но тут герр Кляйнлян грозно взглянул на них из-под очков, и они поспешили к своим местам.

* * *

– Боже правый!

Услышав изумленный крик Зеды, Лили так и подскочила на кровати, растерянно глядя по сторонам. А затем поднялась и торопливо собрала разбросанные на одеяле книги и газетные вырезки. Она снова заснула за чтением! Зеда подошла к кровати, молча взяла пару листков и пробежала по ним глазами.

– Лили…

– Это ерунда! Так, пара статей, которые нам задали на дом.

– Вам задают читать журнал Германского союза женщин? – спросила Зеда, приподняв брови. Впервые в жизни Лили пожалела о том, что ее горничная умела читать и писать. Девушка глубоко вздохнула.

– Пожалуйста, никому не говори!

– Но Лили!

– Зеда, я просто читаю, это еще никому не навредило!

По выражению лица горничной Лили стало ясно, что Зеда не разделяет ее мнения. Девушка на мгновение задумалась, а затем, подтянув колени к груди, похлопала по кровати рядом с собой.

– Присядь на минутку!

Зеда молча смотрела на нее.

– Я не могу! – сказала она.

– Почему нет? Я же разрешила!

Зеда испуганно покачала головой, и Лили вздохнула. Горничным действительно не дозволялось рассиживаться в хозяйской комнате, тем более на кровати. Но они с Зедой были больше чем просто горничная и хозяйка, они были друзьями. В жизни Лили не было почти ничего, что оставалось бы тайной для Зеды, за долгие годы у них сложились очень доверительные отношения. И все равно между ними существовал неодолимый барьер, который Лили никогда не ощущала так ясно, как в этот момент.

– Тогда возьми стул, если тебе так будет удобнее, – сказала она.

Зеда неохотно подчинилась. Она опустилась на стул, прямая как стрела, глядя на хозяйку огромными глазами.

– Не смотри на меня так! Я лишь хотела поговорить. Я много думала в последнее время… Тебе вообще нравится на нас работать?

Зеда испуганно моргнула.

– Что ты этим хочешь сказать? Ты недовольна моей работой? – спросила она. При посторонних она всегда обращалась к молодой хозяйке на «вы», неизменно добавляя почтительное «фройляйн Лили», но, оставаясь наедине, они отбрасывали эти церемонии.

Лили рассмеялась.

– Конечно же нет, глупышка! Я лишь хотела узнать, все ли у тебя в порядке.

Зеда нерешительно кивнула.

– Разумеется, мне очень нравится здесь работать!

– То есть тебе нравится работа горничной? Или ты предпочла бы быть кем-то другим?

Глаза Зеды округлились еще больше. Она сухо рассмеялась.

– Я никогда не задавалась этим вопросом. Кем же мне еще быть? Я ведь больше ничего не умею. Я и так благодарю Господа Бога за то, что послал меня сюда!

– Что ты имеешь в виду?

– Я лишь хочу сказать… – нерешительно начала Зеда, силясь найти нужные слова, – …что многие девушки находятся в гораздо худшем положении. Я очень благодарна, что с нами здесь хорошо обращаются.

– В худшем положении? – нахмурилась Лили.

Зеда колебалась.

– Мне во многом повезло. У меня хорошие рекомендации, да и у родителей были связи. Мне с самого начала везло с работодателями – даже до того, как я пришла к вам в качестве младшей горничной. Но так много юных девушек приезжают в город из деревни и оказываются здесь совсем одни. Они не знают, к кому обратиться, не знают, где искать работу. Они читают объявления в «Гамбургских известиях» или обращаются в агентства. Но ни одна порядочная хозяйка не возьмет девушку из агентства, о чем большинство из них просто не знают. Эти конторы беззастенчиво их используют.

Лили подтянула к себе лист бумаги и начала делать заметки. Обо всем этом она слышала впервые.

– Их либо отправляют в пабы – работать официантками, и тогда их репутация испорчена навеки, либо берут с них слишком высокую плату за посредничество. У хозяев столько прав, тогда как у нас… – Зеда запнулась. – При желании хозяин может даже избивать слуг, и ничего ему не будет за это.

– Мои родители никогда бы так не поступили! – возмущенно воскликнула Лили.

– Твои родители – нет. Но они во многом отличаются на других. Это видно даже по тебе, у тебя ведь даже нет гувернантки.

– Но она была, – не согласилась Лили.

– Да, но недолго! И они не отправили в приют Михеля. Если бы ты знала, какие вольности многие позволяют себе с горничными. Моя подруга Минн… ну да ладно. – Зеда замялась. – Нам нельзя защищаться, мы можем лишь попытаться убежать, но и это запрещено. Если полиция вернет служанку хозяину, она будет наказана. Ее даже могут посадить за это в тюрьму. А если мы захотим уволиться, есть риск получить плохие рекомендации, и тогда мы больше не найдем хорошего места. Вдобавок для того, чтобы увольнение было законным, горничная должна проработать еще три месяца, и этого время с лихвой хватает, чтобы превратить нашу жизнь в ад, поверь мне, я наслышана об этом. При этом хозяин может в любой момент отказать нам от места. И тогда девушка в один день оказывается на улице. И часто у нее нет выбора, кроме как… – Зеда смущенно опустила глаза. – В Гамбурге даже не действует прусский закон о найме прислуги. Герта всегда твердит, что это позор. Поскольку закон практически не защищает нас, господа могут делать с нами все что хотят. – Она тихо добавила: – Суд всегда будет на их стороне.

Лили медленно кивнула. Она часто слышала от бабушки, что Гамбург живет по собственным правилам и сам устанавливает свои законы, не позволяя Пруссии диктовать свою волю – особенно в том, что касается прислуги. Из уст Китти это всегда звучало гордо.

Зеда глубоко вздохнула. Она боялась, что Лили рассердится из-за ее слов, но этого не случилось, и она заговорила увереннее.

– Мы работаем за еду и ночлег. Платят нам копейки, да и те мы с Лизой отсылаем родителям. Нас отпускают гулять только на пару часов по воскресеньям. Ваши родители разрешают прогулки каждую неделю, но во многих семьях слуг отпускают лишь пару раз в месяц, хотя и этого вас могут лишить, если вы совершили оплошность, что может означать что угодно. Здесь у нас есть канализация, это значительно облегчает работу. У тебя даже есть ванная комната! Ты знаешь, сколь немногие могут похвастаться тем же? Для нас это тоже роскошь!

Лили вдруг стало стыдно. Она столько жаловалась на лишенную всякой цели и смысла жизнь женщин среднего класса, в то время как у других было гораздо больше причин для жалоб. Теперь она лучше поняла, какую мысль пытался донести до нее Йо во время того спора в порту. Кроме того, Лили удивило, насколько ее мать с бабушкой и Зеда по-разному описывали положение горничных. Китти и Зильта вечно сетовали, что девушки, зная, как трудно в наши дни найти слугам хорошую замену, могли извлекать из этого выгоды, доселе немыслимые.

«Одной правды не существует, – подумала Лили. – У каждого она своя. И, возможно, работа писателя как раз в том и состоит, чтобы быть посредником между такими разными «правдами» и открывать людям глаза на точку зрения других».

* * *

Альфред сидел в одном из больших красных кресел мужского клуба, вполуха прислушиваясь к разговору своих собеседников. В камине ярко пылал огонь, из-за чего в комнате было жарковато для позднего летнего вечера, а он вдобавок выпил два стакана шотладского, из-за чего его совсем разморило. События в Северной Каролине, которые обсуждались в его кругу, интересовали его как никогда мало. Звон бокалов, споры мужчин и тихая музыка убаюкивали его, глаза то и дело закрывались. Пора домой, лениво подумал он, но остался в кресле.

Франц, по всей видимости, хорошо проводил время – как только они пришли, он сразу отправился в бильярдную, откуда теперь то и дело раздавался громкий смех. Он наверняка захочет остаться. Что ж, тогда Альфред оставит ему карету и возьмет пролетку.

Внезапно он увидел, что к нему направляется Олькерт. Альфред даже не заметил, что он тоже был в клубе. Как всегда, старик был одет, как принц. Его львиная грива, как и золотая рукоять его трости, выполненная в виде головы утки, переливалась в свете пламени.

– Вот и наш рыцарь гуано! – пробормотал Альфред в свой стакан.

– Карстен! Какая удача! – Олькерт опустился на свободный стул, и заметившие его мужчины ненадолго прервали свой оживленный спор, чтобы его поприветствовать, а затем продолжили говорить, но уже тише.

– Как дела?

– О, не жалуюсь! Не жалуюсь… – с улыбкой ответил Альфред. Он так и не составил окончательного мнения об Олькерте. Предприниматель он был отличный, что доказал не один раз. Но как человек… Беседовать с ним было интересно. Он был начитан, сыпал анекдотами из дворцовой жизни, умело играл в скат, устраивал вечера, о которых ходили легенды. Долгое время в гостиных и клубах Гамбурга о нем ходили ужасные слухи, но Альфред не верил и половине из них.

В товарном словаре он прочел отчет о добыче удобрения, гуано, на котором разбогател Олькерт. Судя по всему, люди, которых наняли для этой задачи, работали в нечеловеческих условиях. А Олькерт всегда был и по-прежнему остается неисправимым хвастуном. При каждом удобном случае упоминает свой дворец, свои отношения с Бисмарком. Нужно отдать ему должное – он достиг невероятного успеха. Но, честное слово, он буквально превратил дерьмо в золото, как любили при случае говорить жители Гамбурга. До Альфреда доходили слухи, что уставный капитал Олькерта в прошлом году превысил 17 миллионов долларов. Ему пожаловали дворянство, он владеет верфью, доками, заводами в Лондоне и Антверпене. Боже правый, да ведь он самый богатый человек в Гамбурге! Разве это не повод простить ему некоторое высокомерие? И как только Франц мог отказаться от руки его дочери?

– Карстен, вы ведь будете на осеннем балу?

Альфред мысленно застонал. Он совершенно забыл об этом. Приглашение пришло несколько месяцев назад, и Франц сразу же объявил, что не пойдет. Но придется идти, другого выхода не было.

– Конечно! – Он кивнул. – Дети уже ждут не дождутся.

Олькерт удовлетворенно кивнул.

– Розвита будет рада встретить там Франца. Вечер обещает быть восхитительным. Я с нетерпением жду возможности приветствовать вас в качестве моих почетных гостей. Бисмарк обещал быть! – небрежно бросил он после короткой многозначительной паузы. – Моя жена на прошлой неделе отправила ему орхидеи.

Альфред знал, что Олькерт, будучи сыном садовника, иезуитски гордился своим происхождением, тем самым лишний раз подчеркивая в глазах окружающих свой статус парвеню: человека, который в одиночку взобрался на вершину. Такие замечания частенько у него проскальзывали.

Карстен с трудом сдержал улыбку. Сам он хвастаться не любил, а потому к хвастунам не испытывал ничего, кроме презрения. Тем не менее он снова кивнул.

– Мы обязательно там будем!

– Вот и чудно. Но нам нужно будет увидеться еще раз, чтобы переговорить наедине. Ева все время спрашивает, как дела у Зильты, а я никогда не знаю, что ответить. – Олькерт улыбнулся. – Приходите ко мне на dîner, все вы, семьей! – предложил он вдруг. Французское слово «ужин» в его речи резануло Альфреду слух, и он поморщился. – Это была бы отличная возможность обсудить то, о чем мы переписывались на днях…

Альфреда прошиб пот. Франц придет в ярость, если отец согласится, но он не мог отказаться от сформулированного в такой форме приглашения, не рискуя оскорбить собеседника. Назови Олькерт конкретную дату, он с легкостью придумал бы отговорку, но теперь он оказался в ловушке, о чем Олькерт прекрасно знал.

– Отличная идея, – сказал Альфред, тихо вздыхая и допивая свой виски. Dîner, просто смехотворно. С каких это пор ужин стал называться «dîner»? Решив, что хватит с него на сегодня высокомерной болтовни Олькерта, он встал.

– Мне сейчас нужно… – начал он, указывая на бургомистра, которого он только что заметил у барной стойки.

– Ева напишет Зильте, назначим дату!

Альфред заставил себя улыбнуться.

– Конечно. Франц будет счастлив! А теперь прошу меня извинить, – вежливо проговорил он и, кивнув Олькерту на прощание, удалился.

* * *

Олькерт, глядя вслед Альфреду Карстену, вертел в пальцах стакан с виски, на дне которого поблескивала в пламени камина золотистая жидкость. На мгновение его лицо застыло, а взгляд обратился внутрь – он мысленно перенесся в прошлое.

В те времена клуб выглядел не так помпезно. Бар был меньше, да и находился в другом конце комнаты. Но все произошло здесь, в клубе «Единство», более двадцати лет назад.

Олькерт точно помнил, где он сидел и как в тот вечер выглядел Карстен. Здесь был и Альбус, тогдашний партнер Олькерта, которому и принадлежала идея торговли гуано.

В своих новых костюмах, едва не лопаясь от гордости, что их сюда впустили, они сидели среди самых богатых людей города. Час был поздний, и собравшиеся успели порядочно надраться. Здесь были все – бургомистр, сенаторы. Их с Альбусом прожект в то время широко обсуждался, и всем было любопытно взглянуть на новичков и поподробнее узнать об их предприятии. Фридрих и Альбус изложили свой план, в деталях объяснили, что такое гуано – смесь помета морских птиц с остатками птичьих перьев и костей. В процессе они так увлеклись, что совершенно неправильно истолковали для себя взгляды собравшихся, думая, что их сосредоточенно слушают.

– На островах Чинча, к югу от Лимы, обнаружены огромные залежи гуано. Некоторые из них составляют до сорока метров в глубину! Перуанское течение гонит мимо островов гигантские косяки рыб. Стаи птиц, которые слетаются туда, настолько велики, что могут загораживать солнце. Бакланы, олуши, пеликаны сотнями тысяч гнездятся в этих местах и одним своим присутствием производят сырье, добычей которого мы занимается. Получившееся удобрение ни в чем не уступает тому, что производят из голубиного помета, оно даже эффективнее. Уверяю вас, это сделка тысячелетия!

Он плохо помнил, кому принадлежала эта речь – ему или Альбусу? Но тишина, которая последовала за нею, до сих пор звенела в ушах. Она была почти осязаемой. Но лишь на несколько секунд, потому что почти сразу последовал взрыв хохота.

Как они смеялись! Надрывали животы от хохота. И в самый разгар веселья со своего места, слегка шатаясь, поднялся молодой купец и крикнул:

– Придумал, придумал!

А затем продекламировал:

– Жили-были два брата,

Торговали пометом,

Раз – и оба богаты,

Два-с – и оба бароны.

Комната взорвалась оглушительным хохотом. Мужчины, хлопая себя по ляжкам, вытирали слезы в уголках глаз. Сам Карстен так смеялся над своей шуткой, что едва мог дышать.

Сегодня никто уже не помнил, что эту дразнилку придумал Альфред Карстен, даже он сам – в этом Олькерт был уверен. Но она прижилась. И хотя с годами вокруг него образовался ореол благоговейного страха, в ганзейском городе все еще помнили эти строчки. Его собственные дети однажды принесли их из школы. Торговцы гуано были богаты, знамениты, имели все, что только можно было пожелать. Их называли «рыцарями гуано». Но в глубине Олькерт так и остался тем молодым человеком, который с таким трудом преуспел и над которым так подло насмеялись.

Все это наложило на него глубокий отпечаток: их смех, шутки, нескрываемое пренебрежение. Сами того не зная, в тот вечер они заложили фундамент его успеха. Именно тогда в нем зародилось это всепоглощающее желание – показать всем этим ганзейским толстосумам, которые сидели перед ним, надрывая животы от хохота, чего он на самом деле стоит. И ему это удалось: птичий помет в буквальном смысле превратился в золото в его руках, да и бароном он практически стал – дворянство ему уже пожаловали. Но ему было мало преуспеть.

Олькерт не мог этого забыть.

И он не забывал.

Карстен поплатится за свое высокомерие. Олькерт знал, как это устроить.

Глава 2

Герхард Вебер насадил на вилку картофелину и отправил ее в рот.

– «Глюкауф» выйдет в свой первый рейс уже на следующей неделе? – спросил он, жуя, и одним махом опустошил свой стакан.

Перехватив взгляд Зильты, Лили не сдержала улыбки. Мать всегда тщательно следила, чтобы за столом не забывали о хороших манерах. Но, разумеется, главному инвестору мужа она не стала делать замечаний.

– Верно. Мы с Францем непременно там будем, – ответил Альфред. – Спуск на воду уже состоялся, но все равно – такое зрелище не каждый день увидишь!

Франц тоже кивнул.

– Первый нефтяной танкер. Не терпится посмотреть его в деле!

– Разве шведы нас не опередили?

– Да, технически «Зороастр» был первым нефтяным танкером, но он не ходил за границу – курсировал по Каспийскому морю.

Гостиную Карстенов заливал мягкий вечерний свет. В честь прихода важного гостя над большим столом зажгли люстру. На столе, прогибавшемся под тяжестью пышных букетов, стола парадная посуда, которую Агнес с большой помпой достала накануне; украшения дам соперничали в роскоши, а Герта превзошла саму себя в приготовлении праздничных блюд. Все знали, насколько Вебер важен для судоходной компании Карстенов.

Между тем гость задумчиво жевал.

– Верно. А почему его строили не у нас? – спросил он. – В конце концов, для «Андромеды» он ведь не погнушался верфью в Гестемюнде. Надо же – просто взять и переделать парусник в нефтяной танкер! А он соображает!

Альфред кивнул.

– Олькерт рассказывал, что с этим предложением он чуть ли не все местные верфи обошел. Но в Германии не нашлось желающих строить нефтяной танкер с паровым двигателем. Вероятно, его план показался всем не слишком надежным.

– Но кто-то же в конце концов согласился!

– Да, Армстронг и Митчелл из Ньюкасла. Вероятно, у владельцев английских верфей было меньше сомнений. Хотя, боюсь, в этот раз Гамбург принял неверное решение. Странно, обычно Олькерта не обманывает его чутье. Принцип работы механизма неплохо продуман, и если «Глюкауф» добьется успеха, у Ридемана скоро появятся последователи. Пока что танкер движется со скоростью не больше десяти узлов, но если им удастся остановить утечку нефти, то…

– Смотрю, теперь ты иначе заговорил, отец! – заметил Франц, который до этого не участвовал в разговоре, полностью сосредоточившись на еде. – Обычно ты противишься новшествам. – Он снисходительно улыбнулся, но по тому, как он сжал салфетку, Лили поняла, что он злится.

Альфред лишь отмахнулся, открывая бутылочку с соусом.

– Ну, почему же, сын мой, я лишь осторожничаю, ты ведь меня знаешь. Но цифры говорят сами за себя. «Глюкауф» способен вместить три тысячи литров нефти при максимальной осадке в пять метров восемьдесят…

– Интересно получается: то есть здесь для тебя выгоды перевешивают риск, а в случае с нашими кораблями – нет? – прервал его Франц, и Альфред удивленно поднял голову. На мгновение за столом воцарилась напряженная тишина, пока отец и сын молча сверлили друг друга взглядами.

– А что такое нефтяной танкер? – спросила Лили лишь для того, чтобы разрядить обстановку. Она не знала, что вызвало досаду Франца. Возможно, дело в тех котлах, о которых он говорил с отцом на днях. Но в то же время ей действительно хотелось знать, о чем идет речь. Разговоры о кораблях и так не отличались для нее увлекательностью, но когда она даже представить не могла, вокруг чего они крутятся, все это и вовсе превращалось в пытку. Мужчины – только дай им волю! – могли часами говорить только о судоходной компании.

Бабушка бросила на нее грозный взгляд, напоминая, что неприлично встревать в мужскую беседу. Но Лили решила не обращать внимания. В конце концов, задавать вопросы – это не преступление!

Вебер вытер рот и улыбнулся.

– Дитя мое, это очень просто, – объяснил он. – Ридеманн – экспедитор, он перевозит нефть. – Он произнес «нефть» чуть ли не по буквам, будто это было сложное иностранное слово. – Ее перевозят на кораблях, в больших деревянных бочках. Но бочки не удается полностью закупорить, и за время пути они теряют до тридцати процентов своего содержимого. Поэтому Ридеманн придумал другой путь. В прошлом году он создал первый нефтяной резервуар и не так давно сумел установить его на своем корабле.

Лили не понравилось, как он с ней разговаривал – сознательно упрощая и для наглядности подчеркивая каждое предложение жестами. Будто она немедленно потеряет мысль, если он прекратит выбирать самые простые выражения! У него даже тон голоса изменился – он разговаривал с ней, как с несмышленым щеночком. Зильта приподняла бровь. Видимо, она тоже это заметила.

– О, это разумно, – медленно кивнула Лили. – Так на корабли можно погрузить гораздо больше нефти и при этом сократить усилия и расходы на перевозку, особенно при разгрузке, ведь она, наверняка, производится с помощью насосов? Но с такими большими резервуарами, вероятно, в разы повышается риск взрыва. К тому же многие останутся без работы, если больше не нужно будет загружать и разгружать бочки, не говоря уже об их изготовлении и наполнении, – сказала она, с помощью вилки и ножа отрезая себе кусочек рыбы. – Рабочие вряд ли будут довольны!

Вебер удивленно моргнул. Зильта и Альфред обменялись испуганными взглядами. Китти сидела с таким лицом, будто рядом с ней кто-то испортил воздух.

– Что ж, с этим не поспоришь, – сказал Вебер и откашлялся. – А у вас сообразительная дочурка! Герр папа2, должно быть, не раз беседовал с ней о семейном предприятии. – Он натянуто улыбнулся. – Но барышня права. В Нью-Йорке не все благополучно. В день отправления корабля ожидаются забастовки. Люди боятся за свои места. Вдобавок корабль в шутку прозвали «Флигауфом» (то есть взлетающим на воздух) из-за опасности взрыва. А такая опасность действительно существует, но как быть с потерями нефти? Если бы их удалось избежать…

Лили хотела что-то сказать, но бабушка громко кашлянула, кинув на Зильту красноречивый взгляд, и та мгновенно вмешалась.

– Каролина, ты ведь будешь на осеннем балу Олькерта? Мы с Лили уже заказали по этому случаю новые наряды! – обратилась она к фрау Вебер, которая радостно ухватилась за эту тему.

Женщины завели свой, отдельный разговор, и Лили тихо вздохнула, вовлекаясь в обсуждение нового бального платья, что оказалось не намного интересней, чем разговор о кораблях. Она рассеянно вычерчивала вилкой узоры в своем соусе и смотрела в окно, пока дамы щебетали о последних модных новинках из Франции.

– …были арестованы. Уверен, на этот раз их так просто не отпустят! – Голос Вебера достиг ее ушей, и, словно ее потянули за невидимую ниточку, Лили повернулась, вновь прислушиваясь к беседе мужчин.

– О, это ерунда. Только в 81 году из страны выслали 112 человек!

– Да, но теперь, когда социалисты набирают силу в парламенте, их уже не высылают, а сажают!

– И правильно, я думаю. – Франц отодвинул тарелку и знаком попросил горничную налить ему бренди.

– В конце концов, нельзя просто стоять и смотреть, как распространяется эта социалистическая зараза. Пять лет назад они уже были второй крупнейшей партией в Гамбурге после прогрессистов, что же будет дальше?

– Вы говорите о законе против социалистов? – спросила Лили прежде, чем успела подумать, и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Бисмарку должно быть стыдно – изгонять людей за пределы родной страны лишь потому, что они борются за справедливость! – При одной только мысли об этом Лили захлестнула волна гнева. Изабель и Марту, конечно, отпустили, но лишь сперва продержав за решеткой несколько дней, во время которых Лили, Эмма и остальные девушки места себе не находили от волнения.

Все взгляды обратились к ней. Лили увидела, как фрау Вебер вытерла рот салфеткой, демонстративно глядя в другую сторону и притворяясь, что ничего не слышала. Зильта ерзала в кресле, бабушка уставилась на нее так, словно увидела привидение, а мужчины удивленно подняли брови.

– Сестрица, боюсь, ты не совсем понимаешь, что говоришь. Я рад, что на курсах затрагивают политические вопросы, но если не разбираешься, то лучше…

– Я отлично разбираюсь! – вспыхнув, прошипела Лили. Ей до смерти надоело, что с ней все время обращаются как с маленькой девочкой. – У нас в Гамбурге живут тысячи рабочих, которым приходится работать по девяносто часов в неделю. Девяносто часов. Это тринадцать часов в день, если не брать выходных. Дети работают на фабриках и попрошайничают, чтобы прокормить свои семьи, потому что их отцы не справляются с этим в одиночку. Женщины получают нищенскую зарплату. И их даже не допускают до участия в разговоре, потому что право голоса определяет доход. Разве это справедливо? Все, чего хочет социалистическая партия – улучшить условия жизни тех, кому мы обязаны нашими роскошными домами, нашим богатством, красивой одеждой, которую мы носим. Рабочим даже защищаться не дают, не то что жаловаться! У них почти нет прав. Если они заболевают и не могут выйти на работу, голодают целые семьи. По-твоему, это правильно, Франц?

После ее слов повисла угрожающая тишина. У Франца даже рот открылся от изумления. Он покачал головой, собираясь что-то ей возразить, но герр Вебер его опередил:

– Так у нас за столом маленькая социалистка! – заметил он, сверкнув глазами, и Лили поняла, что ему совсем не понравились ее слова. – Таких речей я, конечно, не предполагал…

– Прошу извинить мою сестру, – поспешно прервал его Франц. – Несколько недель назад в порту произошел небольшой инцидент с ее участием. – Он пренебрежительно махнул рукой. – С тех пор она чувствует себя виноватой, и…

– Но я действительно виновата! И это не было «небольшим инцидентом». Пауль Гердер умер! – резко оборвала его Лили. – В муках. А его семья осталась без жилья, и… – Спохватившись, она замолчала.

Отец нахмурился, удивленно глядя на нее.

– Я лишь говорю, что рабочие не должны…

– Лили! – Китти в негодовании бросила на стол салфетку. – Ты забываешься! – прошипела она.

– Я не забываюсь, бабушка, я лишь говорю то, что думаю! – тихо, но твердо возразила Лили.

Господин Вебер возмущенно фыркнул.

– Признаться, не ожидал услышать в этом доме марксистких речей, – сказал он, откидываясь на спинку стула. – Я удивлен, Карстен.

Отец откашлялся и отложил в сторону салфетку.

– Я тоже, – сказал он тихо.

Лили растерянно посмотрела на него.

– Но папа… – воскликнула она, но Альфред не дал ей договорить.

– Иди в свою комнату! – Его голос по-прежнему звучал спокойно, но по безапелляционному тону она поняла, насколько отец был зол.

Она встала, под общее молчание отодвинула стул и направилась к выходу. Когда она проходила мимо Лизы, стоявшей у двери, горничная опустила глаза. Тишину, повисшую в комнате, можно было резать ножом.

Когда Лили открыла дверь, из холла внезапно донесся громкий крик:

– Мама, мама!

Вздрогнув, Лили повернулась к матери. Зильта замерла, сжимая в руке стакан. Ее глаза испуганно расширились.

Михель.

Видимо, он проснулся под действием одного из его кошмаров, и каким-то образом ускользнул из-под надзора фрау Зёдерлунд. Лили, сохраняя невозмутимое выражение лица, обратилась к горничной:

– Лиза, ты не могла бы посмотреть, что случилось? – тихо сказала она. Лиза, присев в реверансе, выбежала из комнаты. Лили последовала за ней.

– Не знал, что у вас есть еще дети… – услышала она озадаченный голос Вебера, прежде чем закрыть дверь. С бешено колотящимся сердцем Лили прислонилась к стене.

* * *

– Вебер – наш самый важный инвестор! – крикнул Франц ей в лицо, и Лили испуганно отпрянула. Когда гость ушел, отец, несмотря на поздний час, приказал ей явиться в его кабинет.

– Но я ничего не сделала! – защищалась она.

– Ты выставила нас на посмешище! – сказал Альфред, покачав головой. – Ты совершенно забыла о манерах. Мне было стыдно за тебя сегодня! – Его спокойные слова задевали гораздо больнее, чем крики Франца. – Я очень обеспокоен, Лили. Вебер для нас незаменим: он не только вкладывает миллионы в Роттердамскую линию, мы также хотели в будущем… Ох, да что я тебе объясняю, тебе ведь совершенно все равно. Ты никогда не интересовалась делами компании.

– Это неправда! – слабо запротестовала она, но тут же запнулась. Он был прав. – Вы с Францем вечно твердите, что я ничего не понимаю в этих вещах. Но как же мне тогда ими интересоваться, если это не мое дело? Если вы никогда ничего мне не объясняете? – сказала она, но отец лишь покачал головой.

– Я глубоко разочарован, – сказал он. – Уже в который раз.

Проводив Лили взглядом, Альфред тяжело откинулся на спинку стула, вздохнул и потер ноющие виски. Дочь просто не понимала, насколько в деловом мире важны хорошие связи и какого труда стоит их поддерживать. Он посмотрел на написанный маслом портрет отца, который висел над камином. Ему только-только удалось основать Роттердамскую линию, где он выступил арматором, составив прямую конкуренцию Х. Й. Перлбаху, который прежде пользовался этим маршрутом. Цель Альфреда состояла в том, чтобы, обойдя Перлбаха, занять его место. Это было вполне осуществимо, хотя и требовало какого-то времени. За счет обладания множеством новых кораблей они находились в выигрышной позиции по отношению к Перлбаху, суда которого были устаревшими и гораздо менее эффективными, и которому не доставало средств на то, чтобы обновить свой флот. В конце концов, вся линия непременно окажется в их распоряжении, нужно только набраться терпения.

Франц был не прав, он вовсе не застрял в прошлом – напротив, у него были большие планы, и он очень хотел проложить линию Гамбург-Калькутта. Прямой маршрут до Ост-Индии был бы как нельзя кстати для ганзейской торговли. И он уже предпринял несколько шагов в этом направлении, приступив к созданию акционерного общества. Он подсчитал, что потребуется около шестидесяти инвесторов, чтобы собрать нужную сумму в 4,5 миллиона. Его крупнейший вкладчик, Йенс Боргер, точно будет участвовать. Возможно, он сумеет убедить присоединиться и Макса Шинкеля – директор «Норддойче Банк» был старинным другом его семьи и всегда поддерживал смелые планы Альфреда.

Согласием Вебера он тоже, считай, заручился – как и в случае с предыдущим проектом, он внесет почти половину необходимого капитала. Роберт, разумеется, станет членом правления. Если бы удалось заполучить Олькерта в качестве партнера… Он не хотел строить у Людвига свои корабли, это уже слишком, но он охотно купил бы любые его акции. Конечно, Индия – это еще не скоро, все начнется самое раннее через два года. Тем не менее, нужно еще раз поговорить об этом с Францем – дать ему понять, насколько полезным может оказаться союз с семьей Олькерта. Перед ним даже маячила возможность основания линии Гамбург-Австралия. В конце концов, Сломан уже сорок лет плавал в Сидней и пару лет назад даже проложил свою линию через Суэцкий канал. Так что возможности были, великие возможности! Для них в буквальном смысле был открыт весь мир.

Нужно только действовать разумно.

И не допускать оплошностей вроде той, что случилась сегодня.

* * *

Несколько дней спустя Франц вошел к нему в кабинет и протянул стопку бумаг.

– Ты сперва взгляни, отец, это отличный приют.

Франц снова затронул тему, которой Альфред боялся, как огня. Он даже не посмотрел на бумаги.

– Я же не прошу отправить его куда-нибудь в темницу, – убеждал Франц, – Там ему будет лучше, чем здесь. При нем всегда будут врачи, люди, знакомые с его потребностями. Он будет под круглосуточной опекой. И если с ним случится припадок, рядом всегда найдется кто-то, кто о нем позаботится. Ты ведь и сам знаешь, как опасно для него это состояние. Мы ведь всегда знали, что он не может оставаться в доме вечно, доктор Зельцер не скрывал, что здоровье Михеля ухудшается год от года. Там он получит необходимую поддержку и, – самое главное! – сможет поиграть с другими детьми. Он ведь никогда прежде не встречал ровесников – только представь, насколько это будет захватывающе для него! Знаешь, порой я задаюсь вопросом, законно ли вообще то, что мы делаем с ним, ведь мы отказываем ему в каких-либо контактах вне семьи.

Альфред не отрывал взгляда от своих рук. Франц был прав. Но он не хотел его слышать.

– Я не могу пойти на это, Франц, – тихо сказал он.

Франц тяжело вздохнул.

– Ты думаешь, мне легко? – спросил он. Подняв голову, Альфред с удивлением понял, что его сын борется со слезами. – Это не так. Я люблю Михеля не меньше, чем все вы. Но я думаю, что мы оказываем ему медвежью услугу, привязывая его к дому, который нам в какой-то момент все равно придется у него отнять. Мать и Лили слишком долго заглушали в нас голос разума. Как все женщины, они пребывают во власти чувств, и я не ожидаю от них иного. Но мы, отец, можем и должны мыслить рационально. Если Вебер соскочит…

– Но с чего ты взял? – воскликнул Альфред, опешив.

– Я лишь хочу сказать, что…

– Ах, вздор. Не сделает он этого! – свысока уронил он. Его удивило, что Франц вообще допустил такую мысль.

– Но ты ведь не знаешь наверняка. Если он перестанет нам доверять, кто помешает ему разорвать соглашение?

– Да никогда до этого не дойдет!

Франц раздраженно покачал головой.

– Недавняя история с припадком Михеля прямо на городской площади и так поставила нас под угрозу. Слава Богу, что эти люди, к их чести, не стали распространять слухов. Но наша репутация должна оставаться безупречной! А вчерашнее поведение Лили…

– Вечер не задался, в этом я с тобой согласен. Но какой вкладчик откажется от многомилионного предприятия лишь потому, что ему не понравилось поведение дочери его делового партнера? – Альфред фыркнул, но затем вдруг почувствовал, что замечание сына выбило его из колеи. Что, если Франц был прав в своих опасениях?

– Ты сам видел их реакцию. После этого вечер был испорчен, и они едва дождались его окончания, чтобы уйти. Когда такие вещи происходят одна за другой и сразу двое из трех детей ведут себя не так, как это принято… Я лишь хочу сказать, что это опасно.

Альфред скрестил руки на груди.

– Я не желаю об этом говорить! – отчеканил он, ощущая бешеный стук сердца. Он вел себя по-детски, но спор уже заставил его лоб покрыться испариной, и он чувствовал, что теряет контроль.

Мгновение Франц молча смотрел на него. А затем, сдаваясь, вздохнул.

– Хорошо. Тогда поговорим об этом?

Он встал и разложил перед ним планы. Альфред сразу понял, что это за чертежи, и застонал.

– Франц, ты же знаешь…

– После твоего вчерашнего замечания я подумал, что может быть, ты, наконец, прозреешь! – сказал сын. – Ты ведь знаешь, что прогресс не остановить. Да и зачем!

– Эти котлы не имеют никакого отношения к прогрессу. Они представляют опасность как для экипажа, так и для наших кораблей. – Альфред устало покачал головой. Только этого не хватало!

– Правда? Тогда почему другие судовладельцы вовсю обзаводятся ими? – Скрестив руки на груди, Франц опустился рядом с ним на край стола. – Это ведь совсем не то же самое, что быть первыми и единственными. Я бы этого не потребовал от тебя. Но мы должны идти в ногу со временем, отец! Ты хочешь обойти Перлбаха? Что ж, его флот устарел. Но вскоре то же самое произойдет и с нашим, если мы будем пренебрегать новшествами!

Альфред глубоко вздохнул. Франц хотел во что бы то ни стало идти вперед. Не было ничего, на что бы он не пошел ради этой цели. Такая позиция всегда несла в себе опасность.

– Это против морали – ставить под угрозу жизни людей!

Франц фыркнул.

– Ты говоришь так, будто я хочу сварить их заживо в этих котлах!

– Да, – ответил Альфред, удивляясь собственному спокойствию. – Именно к этому все придет, если в погоне за техническими новациями пренебрегать безопасностью!

Франц, разочарованно вздохнув, провел рукой по волосам.

– Отец, я говорил с Олькертом. Давай хотя бы попробуем построить пару кораблей на его верфи. Для начала. Он не против прогресса и готов пойти на риск…

– Какой риск? – Альфред встал, ощущая предательскую дрожь в голосе. – Разве его корабль сгорит, если мои опасения подтвердятся? – резко спросил он. – Или, может, Олькерт рискует жизнью, если взорвутся или перегреются котлы?

Франц покачал головой, будто не в силах его понять. Он тоже встал.

– Отец, я только хочу…

Альфред поднял руку.

– Разговор окончен.

Франц замолчал. Он посмотрел на отца, и в его глазах промелькнуло что-то такое, чего Альфред не мог для себя истолковать. Смесь гнева, разочарования и непонимания.

– Как я возьму на себя управление предприятием, если ты не позволяешь мне самостоятельно принимать решения? – наконец, сдавленно произнес он, и Альфред видел, что ему тоже пришлось взять себя в руки, чтобы не перейти на крик.

– Однажды ты будешь готов принимать решения. И я уверен, что они будут хорошими. Но ты еще не дорос, и в очередной раз только что мне это доказал. Время еще есть. И его должно хватить на то, чтобы понять, что мы несем моральную ответственность за людей, которые работают на наших судах!

Франц остановился на мгновение, и Альфреду показалось, что он хочет сказать что-то еще. Он открыл было рот, но, видимо, передумал и едва заметно покачал головой. А затем, так и не проронив ни слова, вышел из комнаты.

* * *

Йо сидел на железных ступеньках, ведущих к складам, и просматривал список товаров, которые должны были прийти сегодня. Он был в самом мрачном своем настроении, что часто случалось с ним в последнее время. У него болела голова и он не мог думать ни о чем, кроме бутылки виски, которая стояла в шкафу в кабинете Олькерта. Пара больших глотков наверняка избавила бы его от боли в висках, хотя алкоголь, вероятно, и был ее виной.

Он слишком много пил в последнее время. Больше некуда. С тех пор, как не стало Карла, ему трудно было справляться с повседневностью. Теперь к сестренке, преследующей его во снах, прибавился братик. Но и пробуждение было пыткой, а дни, казалось, тянулись бесконечно. Он не мог себе в этом признаться, но о Лили он думал едва ли не больше, чем о Карле. Он проклинал себя за то, что разорвал с ней отношения, хотя и знал, что это был единственно правильный выход. Но теперь он страдал от двойной потери. Внезапно кто-то выкрикнул его имя, и он обернулся.

– Черт, – тихо вздохнул он. – Принесла же нелегкая…

К нему спешил Крёгер, один из трех портовых инспекторов. Он давно точил на него зуб. То есть, конечно, не на него лично, а на Олькерта. Но под ударом, как всегда, оказывался Йо. Не далее, как на прошлой неделе, он уже останавливал ради проверки всю работу в порту. Крайне непопулярная мера, учитывая, что в таком деле каждая минута бездействия – все равно что выброшенная в Эльбу золотая монета.

Верфь Олькерта процветала, равно как и его склады. Но, как и все в порту, это процветание держалось на спинах рабочих. Помимо сомнительных санитарных условий, которые были, впрочем, вполне сносными, Олькерт еще и экономил на каждой мелочи. Все время происходили несчастные случаи. Незакрепленные карлингсы, опасные переходы в плохо освещенные трюмы, отсутствие защиты на лебедках и кранах, течи во фланцах и сальниках, шаткие леса, плохо закрепленные сходни… Нареканиям не было конца. Впрочем, другие верфи не сильно-то и отличались от этой: Олькерт был не хуже и не лучше большинства других владельцев, ему просто было наплевать на благополучие рабочих.

В порту всегда были незавидные условия, но в последнее время Йо замечал, что теперь все стало еще хуже. Смены становились все длиннее и тяжелее, вечно не хватало снабжения, и недовольство рабочих возрастало. Время стоянки кораблей обходилось недешево и его всеми силами старались сокращать. Это означало, что рабочие постоянно находились в напряжении, потому что все нужно было делать быстро, зачастую в ущерб технике безопасности: разгрузка корабля начиналась почти сразу же после его прибытия, времени не было даже на проверку снастей.

Йо делал все, что мог, но в постоянных проверках состояния оборудования мало кто был заинтересован. Ассоциация по надзору над складскими помещениями почти не выделяла на это денег: им выделяли всего 10 000 марок на 200 000 человек. Поэтому портовой инспекции не составляло труда находить все новые изъяны и усложнять ему жизнь.

Вот и сейчас, увидев приближающегося к нему коротышку Крёгера в синей куртке, Йо мысленно приготовился к очередной выволочке. Сердито нахмурив густые брови, инспектор сурово качал головой, размахивая листом бумаги. Йо тяжело вздохнул и закурил сигарету.

– Болтен! – Коротышка, наконец, остановился перед ним и с выражением, не сулящим ничего хорошего, озвучил свои упреки: – Я насчитал три прохудившихся сальника, два кабестана, которые не распределяют пар должным образом, о чем я уже говорил три недели назад, и страховочные тросы, которые никуда не годятся.

Йо глубоко вздохнул и посмотрел на Крёгера.

– Я позабочусь об этом! – пообещал он.

– Позабочусь? И это все, что ты можешь сказать мне на этот счет? – прошипел инспектор прямо ему в лицо.

Йо демонстративно отступил на шаг и провел рукой по щеке, куда попала капля его слюны.

– Вполне достаточно, – сказал он, сделав очередную затяжку. Крёгер начинал действовать ему на нервы. Чего он добивался – чтобы из-за пары изношенных веревок закрыли склады?

Йо коснулся своей кепки.

– Мне пора. Есть еще что-нибудь, что ты хотел бы мне сообщить?

– Еще что-нибудь? Есть ли еще что-нибудь, что я хочу сказать? – Сделавшись ярко-красным, коротышка сделал шаг вперед и встал на цыпочки – теперь он был примерно по плечи Йо. – Еще как есть, Йо Болтен! Вот тебе целый список! – потрясая своей бумажкой, выпалил он.

Йо поднял руку, но вместо того, чтобы взять записку, сделал очередную глубокую затяжку. Крёгер, неверно истолковав его намерения, выпустил из рук записку и она медленно опустилась прямиком в маслянистую лужу.

– Какая жалость, – спокойно отметил Йо, не делая ни малейшего движения, чтобы ее поднять. Перед типами вроде Крёгера нельзя было давать слабину – иначе от них потом не отвяжешься. Он еще помнил, как на прошлой неделе ему пришлось объясняться с Олькертом из-за простоя, затянувшегося по вине Крёгера почти на полдня. Приходить к Олькерту с плохими новостями было себе дороже.

Крёгер сжал губы, ожидая, не удосужится ли Йо поднять бумажку. Но этого не произошло, и ему самому пришлось нагибаться и выуживать из лужи промокший список.

– На днях я уже останавливал все ваши работы и, если понадобится, сделаю это снова, – пригрозил он. – Если хочешь знать, о неисправностях мне сообщили ваши же рабочие!

«Что ж, очень возможно», – подумал Йо. На складах, как и везде в порту, было на что пожаловаться. На ремонт попросту не хватало денег. Рабочие подвергались опасности, но что он мог сделать? У него были связаны руки. Кроме того, в гавани всегда было опасно. В прошлом году здесь произошло более 3300 несчастных случаев, большинство из которых инспекция сочла неизбежными.

Он потушил сигарету.

– Работу можно прервать лишь в том случае, если есть прямая опасность для жизни рабочих, – спокойно сказал он. – Ты знаешь это не хуже меня. Но даже тогда это не самая лучшая мысль… – Он сидел, одной ногой упираясь в деревянный брусок, и бесстрастно ждал, пока Крёгер безуспешно пытался вытереть список неисправностей о рукав куртки, но лишь измазался в масле.

Крёгер мрачно посмотрел на него.

– Предупреждаю тебя, Болтен. Лучше переговори-ка ты с боссом. Со всем этим нужно что-то делать. Он строит себе чертов дворец, но не может купить новые веревки? Не смеши меня! – В гневе он швырнул бумагу на пол. – Завтра я выдам вам новый список. Даю тебе три недели. Если к моему приходу ничего не будет исправлено, я прикрою эту лавочку. Тогда не только твой босс потеряет деньги, но и рабочие потеряют зарплату, и это их не слишком обрадует, правда? Я позабочусь, чтобы они знали, кто в этом виноват, – озвучив свою последнюю угрозу, он повернулся и ушел.

Некоторое время Йо смотрел ему вслед, а затем сердито сплюнул на пол.

Глава 3

– Погода сегодня отличная! – Отец на мгновение снял шляпу, глядя на ярко-синее небо. – В самый раз для нашего маленького путешествия.

Они стояли у входа в Германскую морскую обсерваторию. Похожее на замок здание стоило посетить не только ради того, чтобы полюбоваться его архитектурой, но и ради знакомства с историей немецкого мореплавания, представленной здесь с впечатляющей полнотой.

Отец давно планировал сводить их сюда, – с тех самых пор, как сам кайзер в 81 году открыл смотровую площадку, – но поездка все время откладывалась, пока в один прекрасный день он не решил, что время, наконец, пришло. Лили показалось, что в его улыбке и лихорадочном энтузиазме есть что-то натянутое, и это слегка ее удивило. Но она была рада, что отец, по всей видимости, ее простил, и не стала задавать вопросов.

В больших стеклянных витринах были выставлены модели кораблей ручной работы, на стенах висели морские карты и измерительные приборы, а на больших глобусах, собранных по всему миру, можно было полюбоваться древними морскими путями.

Как всегда во время семейных выездов, Лили расстроилась, что Михеля оставили дома. Ему бы здесь понравилось, он бы уже прижался носом к первой же витрине. Франц тоже все чаще отсутствовал, ссылаясь на работу или плохое самочувствие, и поэтому в последнее время они коротали время своей маленькой троицей – мать, отец и дочь.

Лили остановилась перед огромной моделью корабля, поражаясь ее верностью оригиналу. До чего же точно здесь все было передано! На палубе даже можно было разглядеть маленьких деревянных матросов – кто-то любовно разукрасил им лица и вложил в руки крошечные инструменты. Какое-то время она внимательно изучала каждую деталь. А затем вздохнула, вынужденная в очередной раз признать: корабли не вызывали у нее ни малейшего интереса.

Отличная дочь судовладельца, нечего сказать.

К счастью, эти мысли не отражались у нее на лице. Внезапно к ней подошел отец и взял ее под руку.

– Прелестно, не правда ли? Почти чувствуешь запах соленого воздуха и дух приключений! А как тебе старые морские карты с русалками и морскими чудовищами? Страшно? Как ты думаешь, стоит повесить такую в комнату Михеля?

Она улыбнулась.

– Что ты, ему и так снятся кошмары!

Отец кивнул.

– Пожалуй, ты права. Лучше принесем ему маленького деревянного матроса. Еще не видела наш корабль? – Он гордо подвел ее к витрине поменьше, перед которой уже стояла мать, наклонив голову и читая табличку. Лили подумалось, что она тоже не выглядит особенно заинтересованной, взгляд казался отсутствующим.

– Это «Юниор», наш первый фрегат, – с гордостью объявил отец. – Построен в Ист-Хаддаме в 1836 году. Впоследствии мы его перестроили здесь, в Гамбурге, в барк, это было… в 63 году, точно. Иоганн тогда заплатил за него 20 000 марок.

– Как интересно! – отозвалась Лили, слегка переборщив с восторженностью. Зильта промолчала.

– Этот корабль все еще принадлежит нашей фирме? – спросила Лили, поймав выжидательный взгляд отца и не придумав вопроса получше. Если бы она хоть иногда слушала его рассуждения о кораблях! Увы, когда он заговаривал об этом, ее мысли мгновенно уносились прочь.

– Нет, она пробыла у нас всего год, потом Йон продал ее норвежцам, и мы купили «Надежду»… – начал объяснять отец, но вскоре прервался, потому что Зильта вдруг рухнула на пол.

* * *

На одно мучительное мгновение Лили и ее отец застыли, а затем одновременно бросились на колени рядом с Зильтой. Она лежала, не шевелясь, белая, как мел, и только веки слегка подрагивали.

Вокруг них сразу же собралась небольшая толпа. Раздавались испуганные возгласы, дамы ахали.

– Мама! – Лили быстро подложила подол своего платья под голову матери, которая при падении должна была стукнуться о половицы. Затем похлопала ее по щекам, и, когда та не отреагировала, вытащила из сумочки нюхательную соль и поднесла ее к носу Зильты. Застонав, мать очнулась, и они осторожно привели ее в сидячее положение.

– Зильта, что такое? – Альфред смотрел на жену, нахмурившись. – Опять головокружения?

– Я… все в порядке! – прошептала Зильта, окидывая испуганным взглядом столпившихся зевак.

Лили сердито выпрямилась.

– Здесь не на что смотреть! – воскликнула она. – Возвращайтесь к своим кораблям.

– Что с ней? – спросила любопытная старушка в черном платье с кринолином.

– А я откуда знаю! Ей просто стало плохо, разве с вами такого не бывает? – грубо ответила Лили, и наградила каждого из собравшихся таким взглядом, что все мигом рассеялись.

– Я вызову карету и отправлю посыльного к доктору Зельцеру! – сказала она отцу, наклоняясь, чтобы помочь Зильте подняться.

– В этом нет никакой необходимости, я просто… – Застонав, мать схватилась за живот. – Мои обычные недомогания. Мне просто нужно полежать, и все будет хорошо.

Альфред покачал головой.

– Ей стало хуже. Все совсем не хорошо, хотя она и не говорит об этом.

Они вернулись домой. Зильта отдыхала в постели, а отца Лили нашла в кабинете, на его привычном месте у окна. Он рассеянно смотрел на реку.

Лили и сама заметила, что в последнее время ее мать все больше уходила в себя, на ее лице все чаще читалось страдание, да и в целом она уже не была такой счастливой и беззаботной, как обычно.

Девушка глубоко вздохнула.

– Я бы хотела пригласить мою подругу, чтобы она осмотрела мать, – набравшись смелости, выпалила она. Отец поднял на нее удивленный взгляд.

– Что-что?

– Мама уже давно болеет, а доктор Зельцер даже не может как следует ее осмотреть! Он лишь ощупывает ее, да и то – поверх платья.

– Лили! – резко сказал отец, но она не испугалась.

– Эмма могла бы осмотреть ее, как следует, и маме не пришлось бы стыдиться!

– Твоя мать уже была у двух специалистов!

– Но разве они осматривали ее?

– Они делали то, что подобает! – отрезал отец. – И больше ни слова об этом.

* * *

Задыхаясь от ярости, Лили выбежала из кабинета отца. Она решила, что единственная возможность что-то изменить – самой поговорить с матерью. Но и Зильта сочла мысль об осмотре женщиной столь неразумной, что поначалу и слышать об этом не хотела. Но когда она не смогла встать с кровати на следующий день, а потом еще через день, она поменяла свое мнение и слабо кивнула в ответ на уговоры дочери.

– Альфред, пусть она приведет эту женщину, хуже она точно не сделает, – прошептала она.

При виде ее бледного лица он сжал губы.

– Хорошо, приведи ее, – сердито сказал он Лили. – Но если она навредит твоей матери…

– Этого не произойдет! – спокойно ответила Лили. Она знала, что, как только отец встретит Эмму, он поменяет свое мнение о ней.

Так и произошло.

Когда на следующий день Эмма пришла на виллу в своем синем платье, спокойная и вежливая, с сияющим взглядом, Альфред Карстен моргнул от удивления. Проводив ее к Зильте, он остался вместе с Лили в коридоре. Осмотр длился так долго, что они уже испугались, не случилось ли чего. Они мерили коридор беспокойными шагами, от волнения Лили стискивала пальцы, а отец, скрестив руки на груди, смотрел в пол.

Наконец, Эмма вышла.

– Я полагаю, что все дело в образованиях в брюшной полости, так называемых аденомиомах, – сказала она. – Мне разрешено вам об этом сообщить. Медицине пока мало что известно об этом заболевании. Я не думаю, что это рак, но пока не могу сказать точно. Я подробно расспросила ее о симптомах, и, поскольку они присутствовали на протяжении долгих лет и при этом ей всегда было трудно вынашивать детей и к тому же есть сопутствующие заболевания – проблемы с кишечником и мочеиспусканием, – я полагаю, что речь идет об эндометриозе, патологии слизистой оболочки матки. При этом заболевании клетки, подобные эндометрию, разрастаются в соседних органах, где им не место.

Альфред смотрел на Эмму во все глаза. Видимо, он до последнего момента не верил, что она действительно что-то понимает в медицине. Лили тоже казалась сбитой с толку. Проблемы с деторождением? Но потом она задумалась: а ведь правда, у ее матери было всего трое детей, что на самом деле совсем немного, причем очень разного возраста. Раньше ей и в голову не приходило, что, возможно, родители так не задумывали.

– Когда у нее начинаются ежемесячные кровотечения, она страдает от ужасных схваткообразных болей. Одновременно начинаются проблемы с желудком и со спиной. Кроме всего прочего, она кашляет кровью, и я думаю, что у нее цирроз печени и кровь в легких, но это я отношу к последствиям ношения корсета. Крайне важно, чтобы она отказалась от него с сегодняшнего дня!

– Я не знал, что дела настолько плохи, – подавленно сказал Альфред.

Эмма кивнула.

– Боли то обостряются, то отступают. Если я права в своих подозрениях, то заболевание доброкачественное, но лекарства от него пока нет. Существуют лишь медикаменты, которые могут временно улучшить ее состояние. Я уже говорила Лили, что считаю лекарство, которое она сейчас принимает, опасным, потому что оно вызывает сильное привыкание. Для того, чтобы отказаться от него, понадобится время, но я предложу ей альтернативу. Кроме того, в периоды обострений ей необходим абсолютный покой: никаких нервных потрясений и теплых ванн. Но вот массажи могут помочь. Насколько нам известно, облегчить симптомы также может беременность, но в ее возрасте я не стала бы этого рекомендовать. Кроме того, маловероятно, что она вообще сможет забеременеть. Она сказала мне, что большую часть времени вы не предохраняетесь и при этом зачатия не происходило уже шесть лет, это так?.

Отец Лили покраснел до ушей и судорожно откашлялся, но так и не ответил.

Эмма снисходительно кивнула.

– Могут быть и другие причины, в том числе, с вашей стороны. И все же мне кажется, что дело в описанных выше причинах.

Отец Лили по-прежнему не отвечал, по всей видимости, потеряв дар речи от откровенности, с которой эта незнакомая женщина говорила о таких деликатных вопросах.

– А как ей можно помочь прямо сейчас? – спросила Лили вместо него.

– Я выписала несколько лекарств и буду регулярно наблюдать ее на предмет тканевых изменений. Возможно, встанет вопрос об операции, но посмотрим, как пойдет лечение. Вы должны внести свой вклад и, насколько возможно, облегчить ей жизнь. Мне попадалась научная статья, посвященная этой проблеме – посмотрю, можно ли узнать что-нибудь еще. К сожалению, гинекология у нас до сих пор в младенческом состоянии.

Альфред кивнул. По нему все еще было видно, насколько для него неудобна эта тема. Но он не возражал против предложений Эммы.

* * *

Йо, не веря своим глазам, уставился на бумаги, лежащие у него на столе. Потом вскочил и пинком открыл дверь.

– Где этот ублюдок? – крикнул он, заставив стоящих поблизости рабочих подпрыгнуть от неожиданности.

Его небольшой кабинет находился на некотором возвышении над уровнем пола. Окинув гневным взглядом толпу, он в три прыжка соскочил вниз по лестнице. Крёгер сошел с ума. Чокнулся, совсем с катушек слетел. Йо знал, что этот мерзавец слишком много о себе возомнил, но закрывать предприятие дважды за три недели – это просто издевательство! Йо мчался по залу, предвкушая, как возьмет его за шкирку и швырнет вперед лысой макушкой о кабестан. Этот сукин сын с самого начала точил на него зуб. Навозная муха, которая с радостью портит людям жизнь.

Йо нашел его снаружи, у воды, в окружении рабочих, рядом с подъемным краном, который, как и другие механизмы, по его милости стоял без движения.

– Крёгер! – Йо бросился к нему с таким грозным видом, что коротышка побледнел и сделал шаг назад. Но на его губах по-прежнему играла злорадная улыбка.

– А, Болтен, мы как раз о тебе и говорили! Как вижу, ты получил мой отчет?

– Какого черта? – закричал Йо.

Он был настолько взбешен, что Крёгер встревожился, но, стараясь не подавать виду, глубоко вздохнул и выпрямился во весь свой не очень-то внушительный рост.

– Краны находятся в плачевном состоянии, на что я указывал в последнем отчете. Но, несмотря на мое предупреждение, неисправности не были устранены.

– Чушь. Кроме того, склады находятся в ведении Промышленной инспекции! – запротестовал Йо. Но он уже знал, что собирается сказать Крёгер, который ожидаемо покачал головой.

– Краны используются для разгрузки товаров на воде, а за это отвечаю я! И кстати, у меня есть замечания к двум кораблям, которые заходили сегодня.

Йо хотелось стереть с его лица высокомерную ухмылку.

– Это английские корабли, у них еще не действуют законы по защите труда, мне-то что с этим делать? Ты и сам знаешь, сколько стоит поддерживать краны в отличном состоянии. Мне пришлось бы дополнительно нанимать специалистов, без этого никак. Краны работают как надо.

Крёгер покачал головой.

– Вопрос в том, насколько их хватит. – Он театрально вздохнул. – А известно ли тебе, Йо, сколько несчастных случаев при подъеме грузов произошло только за последний год? Нет? Так я тебе скажу: пятьсот шестьдесят пять. А при падении грузов? Тоже нет? Триста тридцать. Триста тридцать, Болтен. Считай, по одному в день.

– Это если брать всю чертову гавань в целом, а не только нашу верфь! – проскрежетал Йо. – У нас их было всего двенадцать…

– …Из которых два – со смертельным исходом, – подхватил коротышка. – По-моему, это слишком. Неужели вы так мало цените жизнь своих рабочих? – Он сделал широкий жест рукой, и пара рабочих из окружавшей их толпы возмущенно фыркнула.

Йо глубоко вздохнул. Крёгер бередил старые раны. Работа в порту никогда не была безопасной, и плохое состояние техники действительно в разы увеличивало угрозу. Рабочие часто жаловались на недостаточную защиту. Йо не больше других хотел, чтобы кто-то пострадал, но что ему, черт возьми, делать, если все так устроено. В конце концов, не он был хозяином склада и мало на что мог повлиять.

Крёгер тем временем невозмутимо продолжил:

– Больше несчастных случаев, чем от грузов, было только из-за падений с высоты. И если бы вы лучше следили за тем, сколько выпивают ваши рабочие, их тоже можно было бы избежать. Но судя по тому, что я видел в твоем кабинете, ты и сам не прочь откупорить бутылочку на рабочем месте. – Он злорадно усмехнулся, а затем, повернувшись к толпе, объявил: – Работы будут прекращены до тех пор, пока вы не устраните перечисленные в моем списке недостатки, – И, обращаясь уже к Йо, добавил: – Я знаю тебя, Болтен, и знаю, как вольно ты обращаешься с правилами. А потому я пришел с подкреплением, которое обеспечит выполнение моих распоряжений.

Только сейчас Йо заметил небольшую группу мужчин, одетых в темную одежду. Они стояли в некотором отдалении и выжидающе смотрели на Крёгера. Все они были крепкими и, казалось, предпочитали разговорам крепкий кулак. Он не мог поверить в то, что это действительно происходит. Прежде он никогда не оказывался в такой ситуации.

– Это запрещено! – прошипел он.

– Правда, что ли? Ну, то, что такое не каждый день увидишь, вовсе не значит, что это запрещено.

Йо так сильно сжал челюсти, что заскрежетали зубы. Сделать он ничего не мог, а поэтому лишь сердито посмотрел на инспектора.

– Тебе это с рук не сойдет, крысеныш, – пробормотал он.

– Что, прости? – спросил Крёгер, улыбаясь. – Ты что-то сказал?

– Я сказал, что, прежде чем со мной связываться, нужно дважды подумать.

Крёгер слегка наклонил голову набок.

– Это угроза? – спросил он елейным голосом, но глаза его опасно сверкнули.

– Думай, что хочешь. Я лишь говорю, что мой босс не обрадуется, если потеряет из-за тебя кучу бабок.

Крёгер фыркнул.

– Тогда передай своему боссу, что, если он хочет избежать простоев, не мешало бы ему, купив на одну люстру меньше для своего проклятого замка, нанять кого-нибудь, кто держал бы технику в надлежащем состоянии.

С этими словами он ушел, и Йо проводил его недоверчивым взглядом. Рабочие одобрительно кивали. Он знал, что они на стороне Крёгера, и даже мог это понять. Черт, он и сам не хотел, чтобы из-за неисправности крана кто-то умер, но как они себе это представляли – он ведь не волшебник.

Йо сердито повернулся и зашагал к кабинету. Оказавшись внутри, он сердито захлопнул за собой дверь.

– Дерьмо! – Йо швырнул кепку на землю, борясь с желанием ее растоптать. А ведь сегодня воскресенье, черт подери! По будням Олькерта еще можно было застать в конторе, в выходные же он обычно сидел в своем паршивом дворце в Харвестехуде.

Йо покачал головой. Пора было что-то делать. Крёгер мешал им, где только мог. Это просто смешно! Желая навредить фирме, коротышка отчего-то находил удовольствие в том, чтобы портить жизнь именно Йо. Он больше этого не потерпит. Как и все должностные лица портовой инспекции, Крёгер был бывшим капитаном. Он знал свое дело. Но это вовсе не означало, что он мог запросто делать все, что хотел. Если фирма не хочет больше мириться с убытками, его придется убрать.

Он поговорит с Олькертом, тот изыщет способы. Если выложить ему начистоту, во что им обойдется сегодняшний простой, тот лопнет от злости, но, может быть, увидит, наконец, что лучше уж обеспечить безопасные условия труда. В любом случае Йо должен убедить его, воспользовавшись своими связями, сместить Крёгера – например, досрочно отправить его на пенсию с небольшим выходным пособием, это не должно стать проблемой. Йо было неприятно думать о том, что эта свинья обогатится благодаря его вмешательству, но, по крайней мере, так его удалось бы убрать с дороги.

* * *

Две недели спустя Йо проснулся на рассвете. Как всегда, когда ему нужно было встать рано утром, он выпил накануне вечером две бутылки пива перед сном, чтобы его разбудил мочевой пузырь. Ему нравилось приходить на склады с утра, чтобы после работы успеть навестить мать. Сегодня он был особенно рад пробуждению, потому что все еще чувствовал хватку двух пар детских ручонок, которые цеплялись за него во сне. Сонно моргнув, он посмотрел в окно. Над крышами еще можно было различить полумесяц, бледный и прозрачный. Должно быть, сейчас между четырьмя и пятью утра. Йо зевнул и взъерошил волосы. Зашуршало одеяло, и рядом с ним показалась сонная голова Греты.

– Уже? – пробормотала она.

– Ага.

Йо встал и, как есть, голый направился к ночному горшку. Основательно облегчившись, он снова зевнул. Снаружи пропел петух, за ним другой, где-то залаяла собака. На улицах уже кипела жизнь, оттуда доносились голоса и стук копыт. Рядом с гаванью никто не спал подолгу.

– Мочевой пузырь у тебя, как у лошади, сколько ты вчера вылакал? – спросила Грета, не открывая глаз. По утрам она всегда была в дурном настроении.

Йо не удостоил ее ответом. После сна глаза у него были опухшими, а во рту стоял затхлый вкус, который он собирался перебить парой глотков пива. Он присел перед маленькой печкой, чтобы разжечь огонь.

– Тебе тоже уже пора! – громко сказал он, догадавшись по дыханию Греты, что она снова заснула.

Она недовольно что-то пробурчала.

Поднимаясь с кровати, он откинул одеяло, и теперь вид ее голого тела поманил его обратно.

– Но, конечно, ты можешь остаться, если хочешь, – сказал он, бросаясь на нее сверху.

Взвизгнув от неожиданности, она попыталась оттолкнуть его, но он схватил ее за руки и всем своим весом прижал к матрасу.

– Пара минут у нас найдется, – сказал он и поцеловал ее.

Сначала она сопротивлялась, но вскоре сдалась, приоткрыла рот, и их языки сплелись. Он почувствовал, как она шевельнулась под ним, подтягивая колени, чтобы ему было легче в нее войти.

В этот момент в дверь постучали.

– Болтен. Эй, Болтен!

Йо резко обернулся. На мгновение Грета обхватила его так сильно, что по спине пробежали мурашки.

– Кто это? – прошептала она.

– Без понятия, – пробурчал он и, бранясь, встал с кровати. – Сейчас выйду!

Подождав несколько секунд, прежде чем окончательно встать, он стал натягивать штаны.

– Вот же черт! – выругался он и пошел к двери. – Ну, что еще?

От его сердитого крика мужчина за дверью вздрогнул. Это был Юрт, его бригадир. Он выглядел бледным.

– Йо, ты срочно нужен в гавани, кое-что случилось, – сказал он.

– Правда, и что же? – спросил Йо, опешив.

Юрт поскреб голову под шапкой. Он явно нервничал.

– Я даже не знаю, как сказать. Там… нашли Крёгера. В одном из хранилищ. Он мертв.

Йо не верил своим ушам. Слова эхом отдавались у него в голове, но он был не в силах хоть что-то понять.

– Что? – прохрипел он.

Юрт мрачно кивнул.

– Полицейские уже здесь, повсюду их остроконечные каски. Они тоже хотят тебя видеть. Двое рабочих проболтались, что ты ему угрожал… Помнишь, на днях, когда вы сцепились. Я прошмыгнул мимо, решил, что будет лучше, если ты узнаешь обо всем от меня.

Йо открыл рот, но прежде, чем он успел что-либо сказать, Юрт продолжил.

– И это еще не самое худшее, – сказал он, и в его взгляде мелькнуло беспокойство. Он сделал шаг назад.

– Только не психуй, ладно? Чарли… Похоже, эти двое поссорились. Чарли нашли на месте, он без сознания. Они, видно, дрались, а потом Чарли… ну…

Йо в ужасе хватал ртом воздух. На мгновение у него закружилась голова, и он положил руки на бедра, чтобы прийти в себя.

– Старик, с тобой все нормально? – нервно спросил Юрт, и Йо смог только кивнуть.

– Быть такого не может… – недоверчиво пробормотал он. В голове помутилось, и он изо всех сил зажмурил глаза. – Я сейчас буду! – сказал он.

Вбежав в квартиру, он схватил рубашку и куртку и через мгновение оказался на лестничной клетке.

– Захлопни дверь, когда будешь уходить! – крикнул он Грете напоследок и, не обращая внимания на ее возмущенные протесты, поспешил в гавань.

* * *

– Чарли! – Йо протянул руки, тормоша друга через решетку камеры. Но Чарли, похоже, не мог встать. Разбросав ноги и руки, он лежал на соломенном тюфяке. Дыхание его было хриплым, между каждым вздохом из легких вырывался мучительный свист. На него больно было смотреть – лицо казалось синим и опухшим, в бороде запеклась кровь. Он слабо улыбнулся другу со своей койки, и Йо заметил, что у него не хватает нескольких зубов.

– Здорово, Йо. Прости, встать не могу. Сегодня я не особенно хорошо себя… – Он хрипло закашлялся, и Йо показалось, что он буквально различает бульканье в его легких.

– Что ты творишь? – тихо спросил он. – Поговори со мной, Чарли, объясни, наконец, что случилось?

– Я ничего не помню, – сказал Чарльз и на мгновение закрыл глаза. – Помню только, как я проснулся и меня увезли.

Йо сердито покачал головой. Оглядевшись по сторонам, он прошептал:

– Я только что был в доках, а потом зашел к боссу. Ты не поверишь: Олькерт нанял Роя, чтобы тот устранил Крёгера! Выбрал человека, который отдал бы все, чтобы тебя подставить. Бывают же гребаные совпадения…

– Ха, очень возможно, – сказал Чарли, у которого не было сил даже на злость. – Честно говоря, меня это совсем не удивляет. Рой тем и славится, что готов на любую подлость. Но я все еще жив, правда?

Йо кивнул. Чарли все еще был жив, это правда. Но вид его не внушал оптимизма.

– Здесь холодно, как в гробу, а ты болен! Ты еще не показался врачу?

Чарльз досадливо отмахнулся.

– Всего лишь простуда. Мне изрядно досталось в драке, видимо, попали по ребрам. Поэтому дыхание немного… – Его снова стал мучить кашель. Тяжело дыша, он перевернулся на бок и сплюнул на пол. Йо с ужасом смотрел на маленькое пятнышко на полу камеры. В нем была кровь.

– Не смотри так, это все зуб, – сказал Чарли, но Йо ему не поверил.

– Я вытащу тебя отсюда, как только смогу! – тихо пообещал он.

Чарльз устало закрыл глаза.

– Не представляю, как ты это провернешь. Они говорят, на этот раз я вляпался по самые уши. – На мгновение повисла тяжелая тишина. – Йо, если она повесят это на меня, они ведь… – прошептал Чарльз.

– Ничего у них не выйдет. Я все улажу, Чарльз, обещаю!

Йо был так зол, что едва держал себя в руках. Больше всего ему хотелось впечатать кулак в ближайшую стену.

– Ваше время истекло! – К ним подошел толстый охранник, крутя на пальце связку ключей.

– Я здесь всего две минуты!

– Твоих денег на большее и не хватит, – сказал мужчина, ухмыляясь. Он впустил Йо лишь после того, как тот подкупил его астрономической суммой.

– Я вам отдал почти всю свою недельную зарплаты, Вы, мелкий…

– Осторожно! – резко сказал полицейский, и Йо предусмотрительно закрыл рот. – Я и так подставляюсь. Его подозревают в убийстве. Фактически, кроме него никого и не было на месте происшествия. – Охранник лукаво ухмыльнулся. – Вообще-то я никого не должен к нему пускать.

– Ты сказал, что у меня есть пятнадцать минут!

– Да, если бы ты пришел к соотечественнику! – сказал он с притворным удивлением. – Чужаки получают только половину, разве я не упоминал об этом?

Йо молча смотрел на него, представляя, с каким удовольствием съездил бы ему кулаком по морде. Собеседник, казалось, угадал его мысли, потому что улыбка его стала еще шире.

– Даю вам еще две минуты, – сказал он. – И это лишь потому, что у меня сегодня хорошее настроение!

Затем он повернулся и неторопливо пошел прочь.

– Сволочь, – проворчал Йо, которого уже трясло от злости.

– Ничего, дружище, скажи спасибо, что он вообще тебя впустил, – донесся слабый голос из затемненной камеры.

– И с каких пор ты такой миролюбивый? – прошептал Йо. – Не будь ты за решеткой, поди, давно бы надрал ему задницу!

– Но я за решеткой, – Чарли улыбнулся, из-за чего подбитый левый глаз целиком закрылся. – А у тебя и так уже достаточно неприятностей.

– И то верно, – пробормотал Йо. – Я сейчас назад в Харвестехуде. Поговорю с Олькертом. Не переживай, я не сдамся, пока он что-нибудь для тебя не сделает.

– Ты, главное, не подставляйся, Йо! Только не ради меня, – слабо сказал Чарли.

– Ты к чему это, а? – От злости Йо вцепился в прутья решетки. Чарли говорил так, будто уже сдался. – Хочешь сказать, что не стоишь того? Что все хлопоты впустую? Что ты все равно долго не протянешь? Послушай меня, Чарльз Куинн. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вытащить тебя отсюда. И ты, черт возьми, научишься ценить жизнь! Мы друг друга поняли? – Он сорвался на крик.

Они уже возвращались пару раз к тому случаю с опиумом, но стоило об этом заговорить, как Чарльз уходил в себя и отделывался обещаниями, что это больше не повторится и он исправится. Йо ему не верил, но какое-то время Чарли действительно держался молодцом. Однако рассуждения, которые он услышал от него только что, заставили его усомниться в том, что его друг в самом деле решил избавиться от дурных привычек.

Какое-то время Чарли молчал. Его лицо было настолько опухшим, что Йо даже не мог судить по его выражению, понял ли его Чарльз.

– Так точно, босс! – выдавил тот, наконец, и Йо удовлетворенно кивнул.

– Хорошо. Тогда я ухожу. А ты смотри, выздоравливай. Если принесут что-нибудь поесть – ешь, если придет врач, дай ему себя осмотреть. Если он даст лекарство, примешь лекарство. Все понял?

Чарли молча отдал честь, приложив пальцы к воображаемой фуражке. Затем с измученным видом откинулся на койку.

Йо повернулся и, сжав кулаки, пошел прочь.

Глава 4

Лили сделала глоток лимонада с бузиной, скучающе разглядывая свои туфли. Снаружи, за окнами Олькертова дворца лениво жужжали пчелы. От того, что она долго сидела прямо, у нее болела спина, а от тяжелой пищи клонило в сон. Ей хотелось выбежать в цветущий сад, что раскинулся на пригорке за домом. Даже отсюда она видела раскачиваемые ветром розовые кусты, тяжелый аромат которых сладостью разливался в воздухе. Обещали грозу, и ужин, который должен был состояться на террасе, перенесли в дом. «Как может быть так холодно в такой теплый день?» – недоумевала она. По дороге в Харвестехуде все так вспотели, что в карете пришлось открывать окна, а здесь, в огромной гостиной с мраморными колоннами, они вдруг замерзли.

Лили чувствовала себя лишней. Рядом с ней мать и Ева Олькерт вели оживленную беседу о предстоящем Осеннем балу, Людвиг Олькерт с отцом обсуждали землетрясение, разрушившее город в Южной Каролине, Розвита не сводила глаз с Франца. Дочь Олькерта не без умысла посадили рядом с братом. Теперь, сидя чуть поодаль от остальных, они о чем-то шептались друг с другом. Розвита смеялась каждой шутке Франца и то и дело касалась его руки. А Франц явно изо всех сил старался отвечать на ее восторженность сдержанно, но не грубо.

Лили знала, что брату не нравилась дочь Олькерта, и не могла этого понять. Розвита не могла похвастаться исключительной красотой, но была обаятельна и очень хорошо воспитана. И к тому же неприлично богата. Разве это не именно то, что хотел бы от женщины такой мужчина, как Франц? Так почему же он так себя вел? Будто бы не он говорил сестре, что брак – это контракт, и чувства вовсе не обязательны! Вряд ли проблема в другой женщине. А впрочем откуда ей знать – у него вполне может быть тайная связь. С братом они никогда не были близки, и порой он казался ей таким странным. Вот и сегодня – всю дорогу он дулся и не участвовал в их разговорах лишь потому, что отец заставил его присутствовать на этом ужине.

Лили вздохнула, затем тихонько встала из-за стола и оглядела внушительную гостиную. Чтобы немного размять ноги, она принялась рассматривать картины на стенах. Вдруг кто-то дернул ее за рукав, и, обернувшись, она увидела мальчика в матроске, который смотрел на нее с робкой улыбкой. На вид ему было около шести лет. На щеке красовался свежий пластырь.

– Привет! – Лили с улыбкой наклонилась к нему. – Ты, должно быть, Ганс? – спросила она, и он радостно кивнул.

– Хочешь посмотреть со мной на кроликов? – смущенно предложил он.

– С удовольствием! – воскликнула Лили, радуясь хоть какой-то перемене.

– О, Хеншен, вот ты где! Хорошо отдохнул? – Фрау Олькерт встала и поманила к себе младшего сына. – Бедного Ганса вчера укусил за щеку его терьер. К несчастью, останется шрам. Вот почему мы сегодня оставили его в комнате, доктор предписал ему покой. – Фрау Олькерт любовно взъерошила кудри сына.

– Ах ты, Господи! Ты просто маленький герой! – сказала Зильта, и мальчик надулся от гордости.

Между тем в комнату вошел слуга и, подойдя к Олькерту, наклонился и что-то прошептал ему на ухо. Олькерт нахмурился и встал из-за стола.

– Прошу меня извинить! – возвестил он, и это было последнее, что услышала Лили, потому что Ганс, нетерпеливо схватил ее за руку и потащил за собой в коридор.

– Он хочет показать мне кроликов! – объяснила она, смеясь.

– Не дольше пары минут, Ганс, тебе нельзя перевозбуждаться! – крикнула им вслед мать мальчика.

Впечатленная окружающим ее великолепием, Лили шла за ни на секунду не замолкавшим Гансом. У Олькертов был чудесный сад, здесь было все, о чем можно только мечтать – два фонтана, грот, спортивная площадка, бесчисленное множество уединенных беседок, – где, с тоской подумала Лили, можно было бы насладиться чтением вдали от остальных, – и даже лабиринт! Когда они кормили кроликов, Ганс вдруг вскочил и бросился в сторону лабиринта.

– Эй, вернись! – крикнула Лили, но в ответ услышала лишь затихающий в кустах смех.

Не придумав ничего лучше, чем подождать мальчика снаружи, Лили опустилась на скамейку, как вдруг где-то рядом захрустели по гравию шаги. Застигнутая врасплох, Лили вскочила и врезалась в мужчину, который как раз вышел из-за угла.

Они оказались лицом к лицу, и оба были ошеломлены неожиданной встречей.

– Лили? Что ты здесь делаешь? – спросил Йо, широко раскрыв глаза.

– Я… кормлю кроликов, – ответила Лили, не зная, что и думать. Йо смущенно улыбнулся.

– А ты? – добавила она после паузы.

Какое-то время он испытующе смотрел на нее, слегка покачивая головой, словно не мог поверить, что она действительно стоит перед ним.

– Я был у своего босса.

– У босса?

Он кивнул.

– Это его дом. Если такой дворец вообще можно назвать «домом».

– Твой работодатель – Олькерт? – спросила Лили. – Но ты же работаешь в порту…

– Я и работаю. На него. Слежу за складами. Нанимаю рабочих для верфи.

Лили была так поражена этим открытием, что на мгновение потеряла дар речи. Она ожидала чего угодно, только не этого.

Йо посмотрел на дворец, а затем на нее, и в глазах его читался вопрос. Лили так надеялась, что он скажет, что очень хотел ее увидеть. Что часто думал о ней. Вместо этого он пробормотал:

– Не ожидал тебя встретить здесь.

А затем снял кепку и задумчиво опустил глаза, словно подыскивая нужные слова.

– Так ведь лучше, правда? – наконец сказал он. – С самого начала все было не так. Да и не могло быть иначе. Ты помолвлена, а я… Я – это я. Хорошо, что мы вовремя положили этому конец.

Лили словно окаменела. Последние несколько недель она только и ждала этой встречи, думала только о нем, скучала по нему, каждый день ждала от него вестей. А теперь это… Она ничего не сказала, не смогла даже кивнуть. Все, чего ей хотелось – расплакаться прямо здесь и сейчас.

Он взял ее за руку.

– Лили… – начал он, и на мгновение ей показалось, что он, наконец, даст волю истинным чувствам. Но он, будто опомнившись, покачал головой. – Я должен идти. Чарльз… он ждет меня. Прощай, Лили Карстен!

В его лице читалось напряжение. Задержав ее руку еще на мгновение, он повернулся и ушел.

Лили хотела закричать, но из горла не вырвалось ни звука. Бессильно опустив руки, она стояла посреди великолепного сада и просто смотрела, как он уходит. В этот миг ей показалось, что кто-то выключил солнце.

Тело словно сделалось ватным. Он хотел вернуться, хотел рассказать, как сильно по ней скучал. Но он не мог – она и так подвергалась слишком большой опасности по его вине. К чему бы все это привело? Она бы переехала в кварталы для бедноты и штопала его белье? Никогда этого не будет. Она выйдет замуж за своего жениха и родит детей, а он останется Йо Болтеном со Штайнштрассе, который до самой смерти будет проворачивать за Олькерта его темные делишки.

Из него словно высосали всю жизнь, всю надежду, которую он по-прежнему хранил, сам того не зная. Никогда еще солнечный день не казался ему таким серым.

Вдруг до него донесся крик.

Лили, подумал он, и резко обернулся. Внутри все напряглось. Но это всего лишь один из слуг Олькерта выбежал ему навстречу. Чувствуя непередаваемое разочарование, Йо сжал руки в кулаки.

– Болтен! Вернитесь в дом, герр Олькерт забыл сообщить вам важную новость.

* * *

Нахмурившись, Йо постучал в дверь кабинета. Когда он вошел, Олькерт стоял у окна, сцепив руки за спиной и, казалось, пребывал в глубоком раздумье. Йо вдруг понял, что шеф, должно быть, видел их с Лили. Как они разговаривали снаружи.

И как он взял ее за руку.

Йо похолодел.

Олькерт медленно к нему повернулся.

– Ах, Болтен! Спасибо, что вернулся. – Он указал на стул.

Йо сел, от страха у него пересохло в горле.

Олькерт долго смотрел на него, соединив кончики пальцев и не говоря ни слова. Он словно изучал его взглядом, и с каждой секундой Йо все сильнее становилось не по себе.

– Я как раз собирался заняться делом твоего друга. Положить конец этой ужасной ошибке, – медленно проговорил Олькерт. – Уже взялся за перо. – Он улыбнулся, и Йо ощутил покалывание в затылке.

Когда Олькерт улыбался, это всегда было не к добру.

– Ты и девчонка Карстен… Вы, смотрю, знаете друг друга. Я бы даже сказал, довольно неплохо, – Олькерт двусмысленно ухмыльнулся, и Йо пришлось это проглотить. – Интересная история. Было бы любопытно узнать, с чего у вас все началось. О них разное поговаривают. Лили, верно? Огненная штучка. Вебер на днях рассказал мне в клубе, как она произносила за ужином социалистические речи и пререкалась с отцом. И эта история с велосипедом… – Олькерт покачал головой. – Я удивлен, что она тебе нравится. Впрочем, дурнушкой ее не назовешь. Тебе, конечно, известно, что она помолвлена с одним из фон Каппельнов? Влиятельная семья… – протянул он и задумчиво провел по столу руками. – Ох и нехорошо будет, если кто-то узнает о вашем знакомстве. Кстати, как вы с ней познакомились?

– Мы не знакомы, – холодно сказал Йо.

Олькерт покачал головой и неодобрительно цокнул языком.

– Мой мальчик, не вздумай мне врать. Мы всегда доверяли друг другу, ты и я. Сейчас не время это менять. Ты моя правая рука, Йо. Если я не смогу доверять тебе, то кому?

Его голос по-прежнему звучал спокойно и учтиво, но в каждом слове Йо слышал угрозу. Он знал, на что способен этот человек. Они были знакомы достаточно долго, чтобы он понимал, что ложь ни к чему не приведет.

Он беззвучно вздохнул и сжал кулаки.

– Несколько недель назад в порту произошел несчастный случай. В день крещения, когда она приехала на велосипеде, – неохотно начал он. – Ты уже ушел к тому времени. – Он кратко пересказал последующие события. – После этого я ходил к Карстенам, хотел, чтобы они взяли на себя ответственность. Но меня заставили подписать бумагу о том, что несчастный случай произошел по вине потерпевшего. – Вспомнив об этом, он помрачнел. – Там я случайно встретил ее, и она вызвалась помочь семье пострадавшего. У вдовы грудной ребенок, она пока не может работать, а другие дети еще слишком малы, чтобы прокормить семью. Время от времени она приносит им вещи.

Олькерт молча слушал.

– И это все? – спросил он.

Йо молчал, и, смерив его задумчивым взглядом, Олькерт кивнул.

– Ее родители об этом не знают, я правильно понимаю? Конечно, нет, они бы вряд ли пустили свою дочь в трущобы в компании портового рабочего, – ответил он на собственный вопрос. – И что же вас все-таки связывает?

Йо по-прежнему ничего не говорил, до боли стиснув челюсти.

– Ничего такого. Клянусь, – наконец сказал он.

Олькерт выждал мгновение.

– Что ж, ты хочешь защитить честь своей крошки, я понимаю. Очень благородно, Йо. Да мне и не нужно знать, что между вами происходит. Все, что я хочу знать – часто ли вы видитесь? И доверяет ли она тебе?

У Йо перехватило дыхание.

– Но Чарльз невиновен! – воскликнул он.

Олькерт кивнул.

– Я знаю, – бесстрастно сказал он, поднимаясь с места. – Так что постарайся как можно скорее его оттуда вытащить. Они не очень-то жалуют ирландцев. Как бы с ним чего-нибудь не случилось в тюрьме.

Йо молча смотрел на собеседника. На долю секунды он подумал о складном ноже, который всегда был при нем, в ботинке, но здравый смысл вскоре взял вверх. Если он попадет в тюрьму, его мать останется без поддержки.

– Мне нужны любые сведения о семье. Что угодно. Я хочу знать, что они едят на завтрак, чем припудривают задницу, для меня все одинаково важно. Выслушивай ее, выспрашивай, держись за нее, притворяйся, что любишь – мне все равно, как ты это устроишь. – Олькерт нетерпеливо потер руки. – Лучше и придумать нельзя! Это будет легче легкого, женщины любят болтать. Я жажду их секретов, темных глав семейной истории – грязные интрижки, сумасшедшие тетушки, скелеты в шкафу, что угодно. Что-то да найдешь.

Должно быть, увидев выражение паники на лице Йо, он добавил:

– И нечего делать такое лицо. Чтоб ты успокоился, я обещаю, что с крошкой ничего не случится. Никто не пострадает.

– Не пострадает, как Крёгер? – не удержался Йо, но Олькерт лишь отмахнулся.

– Эта назойливая мошка заслужила свою участь. Пришлось бы вечно терпеть его придирки, а так все было быстро и чисто. Здесь совсем другое дело. Мне просто нужна информация.

– Но почему? – спросил Йо. – Почему вы хотите им навредить?

Олькерт рассмеялся.

– Нет-нет! Ты неправильно меня понял, Йо. Все совсем не так. Я не хочу навредить семье Карстен. – Он широко улыбнулся, отчего у Йо побежали мурашки по коже. – Наоборот, я хочу, чтобы у них все было хорошо. Чтобы они процветали. Я желаю им счастья и всяческих успехов! – провозгласил он.

Йо недоверчиво посмотрел на собеседника. Он чувствовал, что в последнем предложении кроется важное умолчание. Но он не посмел спросить, какое.

* * *

Франц сидел в карете и молча смотрел в окно. Он все еще чувствовал запах духов Розвиты. Почему от женщин всегда пахнет так, будто они купаются в одеколоне? Кислое дыхание им все равно не перебить. Он не женится на этой девушке, это просто невозможно. Речь ведь даже не о состоянии: черт возьми, его семье и так принадлежит вторая по величине судоходная компания в Гамбурге.

Он и сам не знал, почему его так отталкивала Розвита. Возможно, все дело в том, что она воплощала в себе всех женщин, которых он не хотел.

Не то, чтобы женские тела в целом казались ему отталкивающими – красивые бедра и изящный корсет, безусловно, оказывали на него свое действие. Он всегда предпочитал мужчин, но это вовсе не означало, что физически он не мог быть с женщиной. Просто они до безумия ему надоели. С ними попросту нечем было заняться, с этими глупыми, слабыми, визгливыми индюшками. Всегда приходилось следить, чтобы они не ослабли и не перенапряглись, вечно нужно было их обхаживать, чтобы они не впали в истерику или не свалились без сил от анемии. Он никогда не сможет полюбить женщину. Быть с ней изо дня в день, делить с ней постель, обсуждать с ней ее бесчисленные недомогания, разговаривать обо всем, выпрашивать согласия, заводить с ней детей… От одной мысли об этом его передернуло.

Отторжение подкралось к нему незаметно. Прежде прямо из клуба он в компании Эрнста и Германа отправлялся в бордель. В их кругах это было почти обязательно, в том числе в браке. Дома мужчину дожидалась элегантная жена из высшего общества, но для потребностей, которые она не понимала и не хотела удовлетворять, были и другие. Все это знали и принимали, в том числе женщины. Главное – не говорить об этом вслух. Во время этих визитов он неплохо проводил время. Ему нравилось, когда женщины прикасались к нему, но в этом всегда было что-то неправильное.

Конечно, в глубине души он знал, что именно было не так. Первые признаки он почувствовал в нежном восьмилетнем возрасте. Но он никогда не признавался себе в этом, даже подумать не мог – только иногда, по мере взросления, замечал, что тело порой реагирует не так, как должно. Но его страх был так велик, что он подавил все мысли о самой этой возможности. Однако в конце концов настал день, когда он больше не мог лгать самому себе.

В то время, как другие напивались в баре, раззадоривая себя тем, как женщины изо всех сил стараются понравиться и чуть ли не дерутся за кавалеров, ему всегда хотелось поскорее добраться до спальни. К чему были все эти разговоры? Он едва выносил женщин даже в трезвом виде. Напившись, они становились еще глупее, еще слезливее, и он чувствовал к ним лишь отвращение. Все, чего он хотел – чтобы они заткнулись и сняли одежду. И когда в один прекрасный день он закрыл глаза и подумал о мужчине в миг, когда одна из самых дорогих шлюх Гамбурга забралась на него, он понял, в чем его проблема.

В тот раз он не довел дело до конца, и то же самое произошло во время следующего визита. Это становилось рискованным – проститутки болтливы, как и все женщины, и нельзя было полагаться на то, что они сохранят все в тайне. Конечно, никто, кроме него, не знал, в чем дело, но слухи о таком пороке в любом случае не пошли бы на пользу его репутации. В конце концов, он просто сдался и позволил своим мыслям следовать к интересующему его предмету. После этого стало легче.

Чего не скажешь обо всем остальном.

С тех пор в своих мыслях он ходил по все новым запретным тропам. Вместе с этим постепенно росла и его ненависть к женщинам. Он, как в зеркале, видел в них свою инаковость. Они показывали ему, кем он должен был быть и кем он не был.

И он не мог им этого простить.

Глава 5

Лили положила сверток на стол.

– Кто-нибудь заказывал свежий французский хлеб? – крикнула она, и к столу тут же подбежали Хайн и Мари, такие счастливые, будто получили подарки на Рождество. С горящими глазами они достали из свертка угощение.

– Лили, сколько можно тебе говорить, ну куда так много! – Альма Гердер вытерла руки кухонным полотенцем и не без любопытства подошла ближе, пока дети опустошали сверток. – А если заметит кто? Не хватало тебе пострадать из-за нас!

Лили видела, что Альму раздирали противоречивые чувства: радость, с одной стороны, и уязвленная гордость – с другой. Она знала, что вдове нелегко было принимать ее помощь, и она шла на это лишь от безысходности. Для детей сверток с продуктами, который Лили приносила почти каждое воскресенье, притворяясь, что идет на прогулку, чтобы почитать у реки, был важным дополнением к скудным обедам, которые тяжким трудом добывала для них мать. За время своих визитов Лили к тому же перетаскала сюда много старых вещей Михеля. В углу стоял его кукольный домик, а по полу носился игрушечный поезд, который обожал Хайн.

Внезапный приступ кашля согнул Альму пополам. Лили быстро сделала шаг назад. Она всегда старалась держаться от Альмы на расстоянии и внимательно следила за тем, нет ли признаков заражения у детей. Чудесным образом они до сих пор выглядели совершенно здоровыми. Но самой Альме с каждой неделей становилось все хуже. Вот и сейчас после мучительного приступа она тяжело опустилась на стул.

Лили бросилась к бочке, что стояла в углу, зачерпнула воды и протянула Альме стакан, с беспокойством вглядываясь в ее изможденное лицо. Женщина выглядела осунувшейся, волосы спутались, кожа посерела. Она начала терять вес, и Лили подозревала, что она отдает всю еду детям. Она вытащила из свертка жаркое и черный хлеб и отрезала кусочек для Альмы.

– Ты должна что-нибудь съесть! – Альма попыталась отмахнуться от нее, но Лили стояла на своем. – Твоим детям лучше не станет, если ты упадешь в обморок от слабости! – строго сказала она, и это подействовало – Альма неохотно потянулась за хлебом.

Пока она ела, Лили огляделась. Она никак не могла привыкнуть к тесноте этой комнаты. У них по-прежнему жил квартирант, но Лили никогда его не видела – днем он работал и только ночью занимал комнату. Альма не раз сетовала, что он недоволен из-за того, что младенец плачет по ночам. Женщина вынуждена была выходить с ребенком на лестничную клетку и там успокаивать его, пока не заснет. Но ночи становились все холоднее, а зимой это и вовсе станет невозможно. Вдобавок Альма подрабатывала тем, что брала на дом шитье и иногда присматривала за соседскими детьми.

В это воскресенье родители на весь день отправились в гости, и Лили могла задержаться подольше. У Альмы был день стирки, и Лили предложила занять на это время детей. Альма только это и позволяла ей, не допуская к другой работе по дому. Лили втайне была этому рада, потому что понятия не имела, как кипятить белье.

Она села за стол с Хайном и Мари и принялась читать им сказку, качая на коленях младенца. Из-за того, что в кастрюлях кипело белье, в каморке стало так душно, что Лили приходилось то и дело вытирать лоб платком.

Внезапно в дверь постучали, и у Лили едва не остановилось сердце, потому что на пороге показался Йо. Увидев ее, он тоже замешкался и какое-то время молча смотрел на нее.

– Лили, – тихо сказал он. А потом повернулся к детям, которые с радостными воплями бросились к нему навстречу. С полуулыбкой он поднял вверх сверток. – Я принес сыр. А может, и шоколад, – объявил он.

Хайн и Мари запищали от восторга.

– Итак, вы двое… – Альма уперла руки в бока, напуская на себя суровый вид, но Лили видела, что она борется со слезами. – Эти дети обязаны вам единственными радостями, которые у них есть в жизни.

– О, это всего лишь кусочек сыра, – сказал Йо, смущенно улыбаясь, и отдал сверток Хайну. Он взглянул на Лили, и она быстро откинула с лица выбившиеся из прически пряди. Чувствуя, что краснеет, она не знала, куда девать глаза.

– Как дела, Лили? – хрипло спросил Йо, делая шаг ей навстречу.

– Хорошо. Лучше не бывает, – поспешно сказала она, не глядя на него и по-прежнему укачивая на коленях ребенка. – А ты? Забавно, мы уже второй раз сталкиваемся случайно.

– О чем пишешь сейчас? – спросил он, не отвечая на ее вопрос.

Она подняла на него глаза и уклончиво ответила:

– О, у меня сейчас мало времени.

– Почему же? – спросил он, нахмурившись.

– Я занята, – ответила она.

Альма, став случайным свидетелем их чопорной беседы, вскоре не выдержала.

– Лили, Йо, могу я попросить вас об одолжении? Подите во двор, поиграйте там с Хайном и Мари, – неожиданно попросила она. – Мне бы очень это помогло. Здесь слишком жарко.

Оба на мгновение замерли.

– Конечно! – сказала Лили, кашлянув. – Нет проблем.

– Запросто! – Йо тоже кивнул.

Лили по-прежнему избегала его взгляда. Они вместе спустились вниз. Во дворе Хайн и Мари, завидев соседских детей, почти сразу убежали играть с ними, оставив Йо и Лили наедине.

* * *

Лили опустилась на небольшую скамеечку, Йо – на лестницу рядом с ней. Он не знал, что сказать. Выбор, перед которым поставил его Олькерт, мучил его. Он чувствовал, как бешено колотится его сердце. Чтобы хоть как-то успокоиться, он потер лицо руками. Неужели он пойдет на это – сблизится с ней лишь затем, чтобы предать? И как вернуть ее доверие? Врать он не умел, да и придумать никаких оправданий не мог. Все, чего он хотел – это вот так сидеть с ней рядом, слышать ее голос, смотреть на нее. Как он выдержал без нее эти последние недели? Теперь, оказавшись подле нее, он не мог представить, что снова ее оставит. Господи, что мне делать, подумал он. И, так и не найдя ответа на свой вопрос, молчал.

Лили казалась напряженной, ее рука нервным жестом то и дело проводила по волосам. Он смотрел на ее лицо, повернутое в профиль. Растрепанная, немного взмокшая, она была чудо как хороша. Ему хотелось притянуть ее к себе, уткнуться носом в шею, вдыхая ее запах, просто сесть рядом с ней и никогда больше не вставать. Нужно было сказать ей, что он появился здесь сегодня не случайно. Йо прекрасно знал, что она ходит к Альме по воскресеньям – каждую неделю он стоял на углу улицы, ожидая, когда она выйдет из дома лишь для того, чтобы мельком увидеть ее. И убедиться, что она дошла до пункта назначения целой и невредимой. Он знал, что она вернется сюда без него, но все равно был поражен, увидев ее в первый раз. С шалью на голове и опущенными глазами она лавировала в толпе так, будто делала это всю жизнь. Она научилась не выделяться. И все равно ходить сюда одной было очень опасно.

Кроме того, он ненавязчиво расспрашивал о ней Альму, которая, угадав его чувства, с понимающей улыбкой делилась с ним нужными сведениями.

– Есть вещи, которым просто не суждено случиться! – сказала она однажды и сочувственно улыбнулась.

Йо был благодарен за ее деликатность. Потому что за то время, пока они с Лили не встречались, произошло именно то, чего он больше всего боялся.

Он безнадежно влюбился в Лили.

«Странно, что я заметил это только тогда, когда мы расстались», – подумал он, глядя на нее. Ему до безумия хотелось во всем ей признаться – и в своих чувствах и в том, что он должен сделать, чтобы помочь Чарли. Но вместо этого он лишь мимоходом бросил ей:

– Как поживаешь?

Она повернулась к нему. В ее лице читалось напряженное внимание.

– Хорошо, я ведь уже сказала. А ты? – коротко поинтересовалась она. Она была зла на него. Он сразу это понял – увидел в ее глазах. Он вполне мог понять ее в этом, она имела полное право на него злиться. Но прежде, чем он успел ответить, ее взгляд внезапно смягчился. – Как твоя мать и остальные? И как ты справляешься после… после того, как умер малыш Карл?

Как всегда, когда кто-то упоминал его брата, он почувствовал острую боль в груди. Ему все еще стоило труда сохранять самообладание. Он криво улыбнулся, ощущая, как дернулись щеки.

– Я пытаюсь просто жить дальше. Остальные тоже. Но это нелегко, особенно для матери, – сказал он, глядя на свои туфли.

Лили кивнула.

– Даже представить не могу, что всем вам приходится переживать. Я думала о вас каждый день… – Она замолчала и покраснела. – Я лишь хочу сказать, что если бы это случилось с Михелем… – Она запнулась и, вздрогнув, посмотрела на него.

– Михель? – Йо нахмурился. – Кто это?

Лили на мгновение нерешительно поджала губы, но потом дернула головой.

– Не знаю, почему до сих пор не рассказала тебе о нем. Мы настолько привыкли держать в тайне его существование, что я осторожничаю даже с теми, кому доверяю. – Она улыбнулась. – У меня есть еще один брат. Михель. Ему шесть лет, и он… болен.

Йо удивленно посмотрел на нее. Он подумал, что это, должно быть, тот маленький мальчик, которого он видел на вилле, но он никогда не упоминал в разговорах с ней о той встрече и не спрашивал ее о нем.

– Мы прячем его ото всех. Когда он был маленьким, было легче, тогда болезнь была незаметна. Но с годами признаки становились все отчетливее. – Она замолчала, ее взгляд сделался задумчивым. – Он живет с нами, в доме, но никто не знает о нем, даже Генри, который думает, что его отдали в приют. Родители боятся, что, увидев его, он больше не захочет на мне жениться. Это наследственное заболевание.

Йо слушал ее молча. Как ни странно, ему было больно узнать, что она недостаточно доверяла ему, чтобы рассказать о брате. Особенно после всего, через что они прошли с Карлом.

Он откашлялся.

– Если честно, я видел его. Когда был на вилле в первый раз, – признался он. – Он играл с поездом в коридоре.

Лили в ужасе уставилась на него.

– Что? – резко спросила она. – Но почему ты мне не сказал?

Йо пожал плечами.

– Не думал, что это важно, – объяснил он. Он действительно и не вспомнил об этом мальчике. В его мире было столько больных и увечных, что после первого удивления люди просто шли по своим делам. Как он ни ломал голову, он не мог понять, почему это нужно было хранить в секрете. – И я не знал, что он твой брат. Хотя мог бы и догадаться – волосы у него точь-в-точь как твои. – Йо улыбнулся. – А как именно проявляется его болезнь?

Лили описала ему характерные признаки. Когда она говорила о Михеле, ее лицо осветила теплая улыбка.

– Так вот откуда все эти сказки, которые ты рассказываешь Хайну и Мари! – внезапно воскликнул Йо, и она кивнула.

Какое-то время они смотрели друг на друга. Внезапно Йо увидел все вокруг себя гораздо яснее. Как будто кто-то сделал мир громче и красочнее. Лаяла собака, над головой в летнем небе чирикали ласточки, кожу приятно холодил ветерок. А глаза Лили были такими голубыми, что он готов был в них утонуть.

– Мы можем прогуляться чуть позже, хочешь? – спросил он вдруг.

Он знал, что этот вопрос был ошибкой. Но ему нужно было думать о Чарли. Кроме того, он был готов на все, только чтобы побыть с ней еще мгновение.

Буквально на все.

Ее глаза на мгновение удивленно расширились.

– Но ты ведь хотел… – начала она и замолчала.

– Я знаю, – только и смог сказать он.

Когда он замолчал, она смущенно посмотрела на свои руки. От неловкой паузы их спасли только Хайн и Мари, который подбежали к Лили, уговаривая ее поиграть с ними в прятки.

– А может, сначала поиграем в пятнашки? – предложил Йо, вскакивая с громким рыком и бросаясь на детей, которые тут же кинулись врассыпную, восторженно визжа. Оставшись на скамейке, Лили со смехом наблюдала за их возней, но когда Йо поймал обоих детей, он вдруг закричал:

– А теперь Лили! Ловите ее! – И все разом помчались к ней.

Она вскочила и, заливаясь смехом, бросилась прочь. Но не прошло и двух секунд, как Йо догнал ее. Смеясь, он схватил ее и крепко прижал к себе, а дети, торжествующе улюлюкая, прыгали вокруг них. Он едва удержался от того, чтобы не поцеловать ее. На мгновение прижав ее к себе, он почувствовал, как близость ее тела накрывает его теплой волной. Но, встретив ее робкий взгляд, он отпустил ее и смущенно откашлялся. Девушка, казалось, не знала, куда девать глаза. Ее щеки пылали румянцем.

Во время дальнейших игр они старательно избегали подобной близости.

* * *

Тем же вечером они шли бок о бок вдоль берега. Ему было трудно говорить с ней о Чарли и, чтобы избежать опасных тем, он заговорил о работе – рассказал ей о все возрастающем недовольстве докеров. Затем остановился, ругая себя за то, что поднимает такие скучные темы, но почти сразу же опомнился – Лили ведь была совсем не такой, как большинство женщин. Ей было интересно его слушать. Именно это всегда нравилось ему в ней – с ней можно было говорить даже на такие серьезные темы.

– Почему вы никак с этим не боретесь? Неужели нельзя объявить забастовку, потребовать повышения заработной платы? – спросила она, мгновенно вникнув в проблему.

– Потому что это запрещает чертов закон Бисмарка против социалистов! – мрачно ответил он.

– Ах, точно, ведь Гамбург относят к городам с повышенной опасностью!

Во взгляде, который бросил на нее Йо, читалось восхищение.

– Верно. Пару лет назад произошло второе покушение на кайзера, он был серьезно ранен. Обвинил во всем социал-демократов. А этот гад Бисмарк воспользовался охватившей всех истерией и мгновенно распустил рейхстаг. После этого он обрушился на социалистов – якобы именно они вдохновили убийц. – Йо насмешливо фыркнул. – Он лжец, все было не так, и он это знает. Он называет социалистов «врагами, представляющими для рейха общественную опасность»! Можешь себе представить? Люди, которые борются за улучшение жизненных и трудовых условий, оказывается, враги рейха! С тех пор действие закона продлевалось уже несколько раз и все это время Социалистической партии и близким к ней организациям запрещено проводить собрания, издавать какие-либо брошюры, создавать профсоюзы. Все, что не нравится парламентам и Рейхстагу, запрещено. Многие социалисты уже уехали за границу. Оставаться здесь опасно. Тем, кто сопротивляется этим решениям, грозит штраф или постановка на учет. Осадное положение позволяет легко выселить из города всех, кто сопротивляется или просто придерживается социал-демократических убеждений – люди теряют дома, у них отменяют право жительства. Либкнехта они уже…

– Да, я слышала! – Взволнованная, Лили остановилась. – У нашего кружка тоже возникли проблемы из-за этого закона. Нам запрещают публично выступать за права женщин, запрещают собираться, запрещают распространять листовки! Изабель и Марту даже недавно арестовали. С ними ужасно обращались в полицейском участке!

Йо кивнул со сдержанной улыбкой.

– Да, ожидаемо, – ответил он.

– Ты как-то странно об этом говоришь… – Ее лицо омрачилось.

– Странно?

– Как будто это не имеет значения!

– Я вовсе не это имел в виду!

Он понял, что даже этого ему не хватало – споров с ней. Увлекшись, он почти забыл, для чего он здесь – настолько ему нравилось просто быть с ней рядом. Мысль о Чарли, сидящем в своей темной сырой камере в ожидании суда и казни за убийство, вернула его к реальности.

На мгновение он снова задумался о том, не лучше ли просто открыться ей – рассказать обо всем от начала и до конца. Но тогда она может подумать, что это единственная причина, по которой он сегодня пришел к Альме. Она вряд ли поймет.

Стараясь держаться как можно непринужденнее, он стал расспрашивать ее о семье, об их привычках, о том, что происходит в доме, о судоходной компании. Она чистосердечно отвечала на все его вопросы, но ни один из ее ответов не содержал в себе того, что могло его заинтересовать.

«И чего только ожидал Олькерт?» – в отчаянии думал он. Это была совершенно обычная семья. Даже если ее отец или брат замешаны в каких-то темных делах, она явно ничего не знает об этом.

Решено: он пойдет к Олькерту и скажет ему, что у Карстенов нет никаких скелетов в шкафу. Остается только надеяться, что этого хватит, чтобы освободить Чарли.

* * *

В свой день рождения, как это было каждый год, Лили проснулась в окружении подарков, а на подносе ее ждал завтрак, доставленный в постель. Родители подарили ей новое платье, сумочку для рукоделия, подголовник в красивом чехле, уроки рисования и рамку для ее будущего портрета, который уже заказали фотографу.

Михель подарил ей рисунок. Он любил старую балладу про кельнских гномов и всегда смеялся от души, когда Лили читала ее вслух, изображая, будто ворочает воображаемые мешки с мукой или поскальзывается на невидимой горошине. На картинки в основном были красные закорючки, но Зильта объяснила, что это шляпы гномиков, и Михель с гордостью кивнул. Лили обняла его.

– Это именно то, что я хотела. Повешу его над кроватью! – прошептала она ему на ухо, отчего он радостно просиял.

Это был единственный подарок, которому она искренне радовалась. Конечно, она была благодарна и за все остальные. Она знала, что мать долго размышляла над тем, что именно доставит ей удовольствие. Но сейчас, сидя за столом, заставленным подарками, Лили могла думать лишь о том, насколько избыточными были все эти вещи. Как странно, думала она, что у меньшинства есть так много, пока большинство лишено самого необходимого. Она задумчиво взяла подголовник и подняла его вверх, а затем с легким вздохом положила обратно. Она бы с радостью обменяла его на что-нибудь, что было бы полезным для Альмы. Например, на шинковку для капусты, которая срочно ей понадобилась.

Подарок от Йо ей передала Эмма, улучив момент в перерыве между занятиями. Сначала Лили не поняла, что это такое и, нахмурившись, долго рассматривала маленький деревянный предмет, похожий на бесформенный корень. Но, повернув его определенным образом, она увидела высеченный в дереве силуэт женщины. В руках она держала книгу.

Лили еще никогда так не радовалась подарку.

Эмма подарила ей книгу (могло ли быть иначе?).

– «Грозовой перевал» Эллиса Белла, – прочитала Лили, – Никогда о нем не слышала. – Она с интересом посмотрела на обложку, на которой был изображен охотничий домик посреди вересковой пустоши. – Это английский писатель?

Эмма улыбнулась.

– Писатель! Уже двадцать лет прошло с момента выхода этой книги. Ее написала Эмили Бронте, она публиковалась под мужским псевдонимом. Ее, конечно, сильно критикуют, но это одна из моих самых любимых книг. В ней есть все: страсть, предательство, призраки, любовь… эротика. – Она подмигнула Лили. – Мне будет интересно узнать твое мнение об этой книге.

Лили покраснела, не зная, куда девать глаза, а вернувшись домой, спрятала ее на дне платяного шкафа. Позже в тот же день Генри вывез ее на прогулку, после чего они планировали пойти в ресторан. В зале на глазах у всех он вручил ей свой подарок. Открыв шкатулку, она едва сдержала изумленный вздох. Это были огромные изумрудные серьги, усыпанные мелкими бриллиантами – несомненно, жутко дорогие. Они так и сверкали в свете ламп, и показались Лили совершенно ужасными. Разве он не знает, что я никогда не стану носить таких роскошных украшений, подумала она и улыбнулась Генри.

Он был явно доволен собой и своим выбором, а мать и Агнес с восторженным изумлением разглядывали серьги. Он с гордостью объяснил, какие камни были использованы. Если бы она знала, какую роль впоследствии сыграют в ее жизни эти серьги – она была чуть более благодарна за них в тот момент. Но сейчас она лишь тихонько вздохнула, мысленно высчитывая, сколько шинковок можно было бы купить на эти деньги.

Когда они собрались в холле, готовые отправляться в путь, из кабинета вдруг вышел отец, бледный и серьезный.

– Альфред, твоя шляпа, нам пора… – Увидев лицо мужа, Зильта замолчала. – Что такое, милый? – испуганно спросила она.

– Йенс Боргер умер! – сказал отец. Франц побледнел.

– Не может быть! – воскликнул он.

Альфред кивнул.

– Боюсь, что может.

Женщины растерянно переглянулись.

– Кто такой Боргер? – спросила Лили.

– Наш второй по значимости инвестор после Вебера. – Отец потер лоб рукой. – Прости, Лили, но мы с Францем не можем пойти с тобой, нам срочно нужно переговорить. Подсчитать возможный ущерб.

– Конечно! – Лили понимающе кивнула. Она все равно была не в настроении для пышного обеда в ресторане. И она видела, что мужчины были очень обеспокоены. Франц между тем снял пальто, и они с отцом поспешили в контору.

– Это нас как-то коснется? – тихо спросила она у матери, но та лишь покачала головой.

– Хотела бы я знать.

* * *

Четыре дня спустя Карстены в полном составе поехали в город, на похороны. Женщины были одеты в дорогие темные платья, а Альфред, несмотря на теплую погоду, – в свое длинное шерстяное пальто. Даже Китти покинула ради этого свои покои, и мужчинам пришлось вытаскивать ее из кареты. Франц пробормотал, что ее состояние здоровья становится невыносимым для окружающих.

На процессии собралось полгорода. Когда они стояли на обочине дороги, вдруг зазвонили все колокола. Лили подняла голову и посмотрела на небо. Она не могла не вспомнить, что Пауль удостоился лишь одного колокола. Ей показалось, что это неправильно. Какое отношение деньги и влияние имеют к смерти?

Мимо них проехала траурная карета, запряженная шестеркой великолепных вороных лошадей, чьи шкуры были начищены до блеска, а гривы искусно уложены. По брусчатке громко цокали копыта. Прохожие опустили головы и молча протянули друг другу руки. Гроб был отделан серебром и богато украшен орнаментом. Было много цветов. За траурной каретой следовали экипажи членов семьи. Занавески были задернуты, возницы одеты в черные одежды, с лицами, скрытыми за вуалями. Все это производило мрачное впечатление. По бокам от экипажей шли слуги, сопровождавшие кареты пешком. Они тоже были в черном. Фонари повозок были завернуты в креп. Лили стояла рядом с матерью и смотрела на эту молчаливую процессию, мысленно ведя счет экипажам, которых уже было семьдесят пять. Внезапно она поймала на себе пронзительный взгляд человека, стоявшего на противоположной стороне улицы. Девушка вздрогнула. Там, среди толпы, она увидела Йо, с надвинутой на глаза темной кепкой. Он так пристально смотрел на нее, что по коже пробежали мурашки. «Конечно, он знал, что мы будем сегодня здесь», – подумала она.

Они не виделись две недели, и ей стоило усилия подавить безумный порыв, побуждавший ее броситься прямиком в его объятия. Ее сердце колотилось так сильно, что она испугалась, не услышат ли его окружающие. «Я влюблена в него», – подумала она и испугалась. Между тем Йо, умело лавируя в толпе, осторожно подошел к ним. Она нервно вглядывалась в лица родителей, но все они смотрели на похоронную процессию и больше ничего не видели. Йо, сделав крюк, проталкивался сквозь скопления людей, и вскоре Лили почувствовала, что он стоит прямо позади нее. Ее тело пронзило напряжение, затылок покалывало. Он что-то сунул ей в руку. Записка. «В воскресенье, на берегу» – прочла она, дрожа всем телом.

Когда, выждав несколько мгновений, она со всеми предосторожностями обернулась, Йо уже исчез.

Глава 6

Альфред Карстен стремительно пересек большой холл Розенхофа. Конторское здание каждый раз впечатляло его, как впервые: массивные мраморные колонны, борнхольмский гранит. Утренний свет заливал холл, проникая сквозь окна в потолке, преломляясь о колонны и подчеркивая истинный размер пятиэтажного здания. Посылая направо и налево приветствия, он направился к лифту. Даже после десятилетий работы в судоходстве он не утратил этого радостного ощущения начала рабочего дня. Одна дорога сюда доставляла удовольствие – многолюдный город, суета в порту, а затем, уже в Розенхофе – бесчисленные конторы, шум и гул голосов, запах свежих газет и кофе, сосредоточенность на общем деле. Все это бодрило его, заставляло чувствовать себя живым, значимой частью большого целого.

Как же мне будет не хватать всего этого, когда я передам дело Францу, подумал он, и его улыбка на мгновение померкла. Но вскоре он отбросил тревогу. До этого еще далеко.

Он помахал рукой секретарше. Франц был против ее кандидатуры, но девушка предоставила блестящие рекомендации и явно превосходила всех своих конкурентов. Хотя в Гамбурге среди конторских служащих было не так много женщин, это уже не было чем-то из ряда вон. Альфред и сам все еще не мог к этому привыкнуть, но он не мог не признать, что свою работу она выполняла хорошо. К тому же, было приятно начинать рабочий день встречей с миловидной женщиной. Франц, вошедший вслед за ним с газетой под мышкой, которую он перед тем изучал в карете, холодно кивнул ей.

– Не могли бы вы принести нам кофе? – спросил Альфред, снимая шляпу, но она вдруг поморщилась.

– Герр Карстен, в приемной вас ждет посетитель. Герхард Вебер. Кофе скоро будет.

Отец и сын удивленно переглянулись. Лицо Франца омрачилось, от напряжения на щеках выступили желваки.

– Чего он хочет? – пробормотал он.

Когда они открыли дверь, Альфред сразу понял, что что-то не так. Вебер показался ему напряженным, почти сердитым. Когда они вошли, он встал и пожал им руки, но от его кипучего обаяния и громкого смеха не осталось и следа. Тем не менее для Альфреда стало полной неожиданностью, когда чуть позже Вебер прямо заявил им, что отказывается от своего обещания инвестировать в Калькуттскую компанию. У Альфреда словно земля ушла из-под ног.

– Но почему? – потрясенно спросил он.

Франц, стоявший подле него, словно окаменел.

– На то есть свои причины, – уклончиво ответил Вебер. Но потом, прочитав на их лицах полную растерянность, он смягчился. – Как бы это сказать, Карстен… В последнее время до меня дошли кое-какие слухи о вашей семье, и теперь я не уверен, могу ли вам доверять.

– Какие? – дрожащим голосом спросил Франц.

– Ну… – Вебер засомневался, стоит ли говорить об этом вслух. Затем, глядя на Альфреда, все же сказал: – Я слышал о… другом вашем сыне.

Мгновенно выпрямившись во весь рост, Карстены обменялись испуганными взглядами. Но прежде, чем кто-то из них успел возразить, Вебер поднял руку.

– Чтобы вы не подумали, что я слепо доверяю слухам, скажу сразу, что я получил эти сведения из источника, которому полностью доверяю. Я не знаю, что мне с этим делать, но от моей былой уверенности не осталось и следа. Конечно, само по себе данное обстоятельство не стало бы причиной для отказа… но из-за смерти Боргера основание акционерного общества в любом случае стоит под вопросом, так что…

– Я непременно найду нового инвестора ему на замену! – заверил Альфред, но Вебер лишь покачал головой.

– Даже если так, мне все равно хотелось бы знать, с кем я веду дела. Если вам удастся привлечь достойного партнера, я готов вновь сесть за стол переговоров. Но, надо сказать, я всегда вел дела с людьми, которым полностью доверяю, и репутация которых говорит сама за себя. Речи, которые я незадолго до этого слышал от вашей дочери, смутили меня. Но я отмахнулся от этого чувства в полной уверенности, что она была не в себе и ее поведение шло вразрез с позицией семьи. Однако теперь я слышу истории о вашем сыне, и уже не понимаю, с кем на самом деле имею дело. В чьи руки отдаю свои миллионы.

Альфред лишился дара речи. Франц, похоже, чувствовал себя не лучше. Внезапно кровь застучала у него в ушах. Альфред меж тем сделал попытку объясниться, но что это могло исправить? Вебер был прав. В их семье действительно имелся уродливый, больной сын, которого они скрывали от общества. Какое значение для последнего имеет то, что Михель – замечательный, ни в чем не повинный маленький мальчик?

Вебер отмахнулся от лепета своего недавнего компаньона и нетерпеливо встал.

– Как я уже сказал, Альфред, мы всегда хорошо ладили, и я верю в успех этой линии. Но на данный момент все это слишком рискованно для меня. Когда найдете серьезного вкладчика, поговорим еще раз. И я надеюсь, что к тому времени вы разберетесь со всем, что может бросить тень на репутацию компании, – сказал он, приподняв брови, и им оставалось только кивнуть. – Хорошо. Разумеется, все это остается между нами.

Вебер ушел, оставив совершенно потрясенных отца и сына наедине. Они переглянулись, и в глазах Франца Альфред прочитал то же недоумение, что испытывал сам.

– Откуда он знает о Михеле? – пробормотал он.

– Наверняка от тех людей, которые несколько недель назад привезли его с Лили домой. Или их кто-то видел на площади. Или слуги распустили сплетни. Вариантов сотни. Чудо, что этого не случилось раньше, – сказал Франц, потирая лицо.

– Он непременно разнесет это повсюду. А если Олькерт узнает?

Альфред покачал головой.

– Что это меняет? – Он тихо вздохнул. – Может быть, не стоило вовсе затевать эту игру в прятки. Если бы мы с самого начала выложили все карты… – задумчиво проговорил он, но Франц только фыркнул.

– Это бы не сработало, и ты это знаешь. Быть принятым в обществе – это самое главное. Другие женщины немедленно вычеркнули бы мать из своего круга. Злые языки так просто не утихомирить. А когда страдает репутация семьи, страдает и компания, ты сам всегда это твердишь. Человек без связей – ничто.

Альфред кивнул. Сын был прав. И все же – он никогда не допускал возможности, что с ним случится нечто подобное.

* * *

Когда три часа спустя Олькерт назначил им встречу и явился к ним в самом радужном настроении, весело помахивая тростью с набалдашником в виде головы утки, Альфред даже не удивился.

– Слышал, Вебер решил уйти, – объявил Олькерт сразу после того, как они обменялись рукопожатием. – До чего досадная история!

– Значит, он уже разнес эту весть повсюду? – недовольно пробурчал Франц. – Так и знал, что он не станет осторожничать.

– У нас был деловой ужин, и он доверил мне этот секрет. Должен сказать, однако, что он держался очень замкнуто, и не открыл своих резонов… Но, конечно, он не мог скрывать от меня, что больше не выступает в качестве инвестора в этом предприятии. Мы ведь старые друзья. А, узнав обо всем, я сразу пришел, чтобы с вами поговорить.

Оба удивленно посмотрели на него. Сострадание никогда не входило в число добродетелей Олькерта. Он сел, снял шляпу и посмотрел на них.

– У меня для вас деловое предложение… Я готов выступить в качестве инвестора. Вместо Боргера. – Он сделал театральную паузу. – И вместо Вебера. – Франц ахнул, а Альфред едва не подпрыгнул на месте.

– Прошу прощения?

Олькерт кивнул.

– Вы все правильно поняли.

– Но… Тогда вы получаете абсолютное большинство, – сказал Альфред, бледнея.

Олькерт снова кивнул.

– Я знаю. И я понимаю, если вы сочтете это слишком рискованным. Но… – Он широко улыбнулся. – Скоро мы можем стать одной семьей… А для того, чтобы вести дела, нужно доверие. Это пока лишь предложение. Подумайте о нем, я не требую немедленного ответа. В конце концов, линия будет запущена не раньше, чем через два года. Правда, как мне кажется на данный момент, без моей помощи она даже не будет завершена.

* * *

Как только за Олькертом захлопнулась дверь, Франц в гневе вскочил. От напряжения по всему телу побежали мурашки.

– Я не позволю, чтобы на меня так давили! – сердито воскликнул он.

– Франц, он хочет вложить в нас миллионы. Вполне разумно требовать гарантий. Я просто не понимаю, что тебя так пугает в этом браке! – сказал отец. Он был бледен и казался измученным. – Нам повезло, что Вебер, по всей видимости, ничего не сказал ему о Михеле, иначе он вряд ли стал бы настаивать, чтобы Розвита вышла за тебя замуж. Для всех нас это был бы отличный выход из ситуации. Олькерт никогда не сделает ничего, что могло бы навредить его дочери. Так что мы можем быть уверены, что он не направит власть, которую даст ему контрольный пакет акций, против нас.

Франц сжал руки в кулаки.

– Я сам буду решать, на ком женюсь! – процедил он сквозь зубы. Он был зол, взвинчен, чувствовал, как его с головой накрывает паника. По затылку струился пот. – Мы найдем другой выход. С Михелем так больше продолжаться не может, это давно было ясно, надеюсь, теперь ты не станешь отрицать очевидное. – Не дождавшись ответа отца, который, побледнев, смотрел на свои руки, он продолжал: – За Лили тоже придется взяться. Ты должен немедленно забрать ее из института, где ее учат всей этой социалистической чепухе. И ни при каких обстоятельствах не разрешать ей общаться с этой женщиной, с этой… этой докторшей! – Он был так зол, что выплюнул последнее слово, как проклятие.

Альфред удрученно кивнул.

– Но ничто из этого не отменяет того, что свадьба…

– Я не позволю себя принуждать! – Франц вскочил так резко, что перед глазами у него заплясали маленькие точки и, прежде чем отец успел возразить, вылетел из кабинета. В приемной он, тяжело дыша, прислонился к стене.

– Что вы так смотрите? – рявкнул он, когда секретарша подняла на него испуганный взгляд.

Она вздрогнула, подтянула к себе стопку бумаг и поспешно удалилась.

Франц прижал руку в животу. Он оказался в ловушке.

Воспоминания о сладких духах Розвиты нахлынули на него, и он скривился от отвращения. Нет, с миллионами или без, он не позволит, чтобы его женили на девушке, которую ненавидит.

Никому не позволит.

* * *

– Смотрите, кто восстал из мертвых! – Йо хлопнул Чарльза по плечу в знак приветствия и испуганно замер, когда друг сдавленно охнул – Прости. Так плохо?

Чарльз, бледный как мел, кивнул.

– Все в порядке, – выдохнул он.

– Давай я все-таки приведу Эмму? Тебя не помешало бы осмотреть. И подлатать. – Обеспокоенный состоянием друга, Йо пододвинул стул к дивану, на котором, сгорбившись, сидел Чарли.

При упоминании имени Эммы мать Йо поджала губы. Он бесчисленное количество раз объяснял ей, что девушка не виновата в смерти Карла, что лекарства от бешенства не существует и что, если бы она действовала по-своему, то разница была бы лишь в том, что рану Карла зашили бы швейной иглой, а не прижгли, но мать лишь упрямо качала головой.

– Эта женщина больше не переступит через мой порог! – прошипела она, бросаясь на помощь Чарли, который пытался встать. – Не так быстро! – скомандовала она, и он кивнул.

Было видно, что ему все еще очень плохо. Но он и слышать не хотел о том, чтобы позвать врача.

– Покой и хорошая еда – и через неделю я буду как новенький! – всегда отговаривался он, когда Йо пытался обсудить с ним его состояние. Вот и теперь он твердил это со стоическим упрямством осла.

– Ну, покой я тебе не могу гарантировать, но еда у меня и вправду не самая плохая. – Мать задорно улыбнулась Чарли, и Йо с удовольствием отметил про себя эту улыбку. Темный блеск, появлявшийся в ее глазах всякий раз, когда она говорила о Карле, исчез.

– Лучшая во всем Гамбурге! – кивнул Чарли, и мать расцвела от удовольствия, шутливо хлопая его по руке. Театрально ворча, он скорчился от притворной боли.

– А старшему сыну полагается порция этой хваленой еды? – с улыбкой спросил Йо, откидываясь на спинку стула. – Или она только для гостей-нахлебников?

Мать встала, поцеловала его в макушку, а затем хлопнула по затылку.

– Не говори так о своем лучшем друге! Мальчишке и так тяжело. К тому же – это ты его сюда притащил!

– И уже начинаю об этом жалеть! – рассмеялся Йо. – Хорошо он себя ведет?

– Пусть остается, это приятная перемена, – серьезно сказала мать, и Йо поднял на нее удивленный взгляд.

Вообще-то это была временная мера. Чарли нужен был кто-то, кто позаботился бы о нем после того, как он выйдет из тюрьмы – слабый и избитый. А Йо нужен был кто-то, кто присматривал бы за Чарли. Хотя он верил, что друг извлек из передозировки урок, он знал, насколько сильным может быть искушение. Особенно у того, кто страдает от боли, которую хотелось заглушить.

После смерти Карла мать словно провалилась в черную дыру. Отчаянно нуждаясь в каком-то занятии, чтобы отвлечься, она согласилась, чтобы Чарли побыл у них какое-то время. Ей всегда нравился этот друг сына, она называла его «мальчишкой», несмотря на то, что он был на две головы выше нее и мог поднять ее, как пушинку, одной рукой.

– Он рассказывает мне истории. – Она снова улыбнулась и с любовью посмотрела на Чарльза. – И мальчикам нравится, что он теперь с нами. Они хоть отвлекаются.

Покраснев от ее слов, Чарли неловко откашлялся. Йо повеселило, что его друг – огромный, весь в наколках, с растрепанными волосами и в синяках – сидит на мамином диване, сложив руки на коленях, словно маленький мальчик, читающий катехизис, и не знает, куда девать глаза. Презабавная картина.

– Мне тоже здесь неплохо, – пробормотал он.

– Что ж, я бы сказал, что вы хорошо на него влияете! – сказал Йо, ухмыльнувшись, и Чарли бросил на него сердитый взгляд.

Когда мать ушла на кухню, он придвинулся к другу.

– А теперь серьезно: как у тебя дела? Тебе что-нибудь нужно?

Чарли покачал головой, и одно это движение снова заставило его скривиться от боли.

– Все и правда в порядке. Мне лучше не принимать сейчас ничего. Ты ведь знаешь, что…

Йо быстро кивнул.

– Понимаю. Это разумно. Но что, если ты так и не оправишься? Твоя спина… Может, мне спросить у Эммы, не может ли она…

Чарли перебил его насмешливым фырканьем.

– Не хватало еще, чтобы меня осматривала какая-то баба! Я лучше сам буду лечиться, благодарю покорно.

Йо вздохнул.

– Не будь таким упрямым ослом! Ты и пошевелиться-то не можешь. Что, если они повредили какие-то внутренние органы?

Чарльз лишь пренебрежительно хмыкнул и осторожно вернулся в лежачее положение. От напряжения на лбу выступил пот.

– Я смотрю, вовсю идешь на поправку. Осталось пообедать как следует, и сразу будешь, как новенький! – поддразнил его Йо. – Ну, что тебе еще нужно, чтобы меня послушаться? Дождаться осложнений?

Чарли утомленно прикрыл глаза, и Йо пару мгновений с беспокойством смотрел на него. Друг вышел из тюрьмы в самом плачевном состоянии. Йо не знал точно, что происходило во время допросов, но визит в тюрьму и встреча с охранником дали ему какое-то представление о том, через что пришлось пройти Чарльзу. Конечно, он больше и дня бы не выдержал там, на нем и так уже не было живого места.

Йо не знал, что в конце концов заставило Олькерта вытащить его оттуда. Может быть, он просто понял, что так будет правильно? Впрочем, в этом Йо сомневался. Он не мог понять, что же еще его на это подвигло. У него не было никакой сколько-нибудь интересной информации о Карстенах, когда он, нервничая, явился к боссу со своим первым отчетом. Он лишь умолял о снисхождении, повторяя, что Карстены – совершенно нормальная семья, без скелетов в шкафу. Они даже оставили при себе больного сына.

Олькерт спокойно выслушал собеседника, не проявляя ни малейшего интереса. А через два дня Чарли выпустили из тюрьмы.

Это было похоже на какое-то чудо. Йо безуспешно ломал голову над тем, как вытащить своего друга из беды, а потом внезапно получил сообщение, что должен забрать его. Чарльз был оправдан по всем пунктам обвинения.

Тогда Йо подумал о том, что один-единственный человек обладает такой властью, и невольно содрогнулся. Оказалось, что Олькерт даже может повлиять на полицию и обвести вокруг пальца судебную систему. Это было несправедливо, это было неправильно, но он не стал предаваться ненужным сожалениям. Он просто почувствовал облегчение, узнав, что его друг снова в безопасности рядом с ним.

С тех пор только отношения с Лили и ее семьей не давали ему покоя. Может быть, он все-таки допустил какую-то ошибку?

* * *

Франц быстро сбежал по лестнице виллы, листая бумаги, но перед кабинетом, уже потянувшись к ручке, вдруг остановился. Дверь была приоткрыта, и он невольно подслушал разговор родителей. Оба с трудом сдерживали себя и говорили на повышенных тонах.

– Я решительно не понимаю, почему он отвергает ее! – сказал отец. – Олькерт не станет вкладывать деньги в нашу компанию, пока дело со свадьбой не будет решено.

Франц сразу понял, о чем идет речь, и замер, как вкопанный. Сердце бешено колотилось в груди.

– У него наверняка есть личные причины. Ведь бывает, что люди просто несовместимы… – увещевала его мать.

– Личные причины? Какие такие «личные причины»? И он прекрасно знает, что личные предпочтения в таких делах второстепенны. Нет… это просто вздор. – Теперь отец говорил тише, так что Францу пришлось податься вперед, чтобы что-то расслышать. – Говорю тебе, Зильта… Иногда я думаю… Ох, мне трудно это выговорить вслух, но иногда я задаюсь вопросом, может быть, мальчик… ненормальный?

– Но, Альфред, как ты можешь… – Голос матери утонул в шуме, который внезапно поднялся в голове Франца. К своему ужасу, он обнаружил, что его бьет дрожь. С бешено колотящимся сердцем он повернулся и пошел, – нет, почти побежал вверх по лестнице. Ему казалось, что за ним гонится стая волков, желудок свело, слова отца снова и снова стучали в голове: ненормальный, ненормальный, ненормальный!

Наверху он остановился, схватившись за перила и тяжело дыша. Холл словно надвигался на него, причудливо изгибаясь и расплываясь, нашептывая ему, что сейчас самое время. Этот день настал. Он должен сделать это прямо сейчас.

– Франц!

Кай появился словно из ниоткуда. С беспокойством глядя на Франца, слуга взял его за руку.

– Что с тобой?

Франц сделал шаг назад. Кай посмотрел на него, а затем перевел взгляд на перила.

– Что ты задумал? – прошептал он.

Франц видел его, как будто сквозь туман. В ушах стоял звон. Ненормальный, ненормальный, ненормальный.

Внезапно им овладел гнев. Холодная, буйная ярость. Во всем был виноват Кай. Кай, с его мягкими губами, голубыми глазами, крепким телом. Он соблазнил его, подтолкнул к тому, чтобы перейти черту, ступить на путь, с которого нет возврата. Сам не понимая, что делает, он толкнул Кая так сильно, что тот пошатнулся и ударился о перила. Парень ахнул и удивленно моргнул.

– Уходи, – прошептал Франц.

– Но я…

– Я сказал, исчезни!

– Франц, что с тобой?

– Пришли ко мне Зеду!

– Что? – Кай испуганно замер.

Франц глубоко вздохнул. Пригладил рукой волосы, поправил пиджак. Он знал, что делать. Этот план созрел у него давным-давно, хотя он и думал, что в нем не возникнет нужды.

– Ты меня слышал. Отправь ее ко мне. Немедленно. И никому ни слова. – Он подошел к Каю так близко, что от знакомого запаха его пробрала дрожь. Борясь со своими чувствами, он схватил парня за воротник и прижал его к стене.

– Ты меня понял? – спросил он тихо, но так угрожающе, что глаза Кая удивленно расширились.

– Да, – хрипло сказал слуга. – Еще бы не понять. – В глазах сверкнул гнев.

Франц кивнул и отпустил его. А затем, не говоря ни слова, повернулся и ушел.

* * *

Зеда стояла у кровати, ее била дрожь. Она была обнажена, одежда лежала на полу у ее ног. По бедрам струилась кровь. Он догадывался, что она окажется девственницей. Придется как-то объяснять весь этот беспорядок.

Франц зажег сигарету.

– С этого момента я буду ждать тебя здесь каждую ночь. Неважно, который час, – спокойно сказал он, выпуская дым. – Приходишь, молча раздеваешься, ложишься в постель. Чтобы ни звука, ясно? А если проболтаешься об этом, я отрежу тебе язык. – Он сделал паузу. – Да-да, ты правильно меня поняла.

Она молча смотрела на него. Ее лицо было белым, как мел, и на мгновение он подумал, что она его не слышит. Ее губы дрогнули, и он нахмурился.

– Ты меня поняла? – прошипел он.

Она едва заметно кивнула. На лбу он заметил кровоподтек. Досадно – поначалу она сопротивлялась. Конечно, он быстро покончил с этим, но синяки могут вызвать вопросы.

– И смотри, чтобы никто ничего не заметил! – рявкнул он. – А теперь убирайся отсюда!

Она вздрогнула, собрала одежду и побрела к выходу, но, споткнувшись, упала, отчего ее чепец сбился набок. Это было почти забавно. Он раздраженно вздохнул, помог ей подняться, вручил туфли и вытолкал из спальни. Он слышал, как она одевалась снаружи, а затем дверь в его покои захлопнулась за ней.

Довольный собой, он застегнул брюки, подошел к комоду и налил себе стакан виски. Это было легче, чем он ожидал. Почти опьяненный этой удачей, он почувствовал ужасное облегчение.

Этот план был просто спасением. Он заставит ее приходить к нему в спальню, пока она не забременеет, а затем выгонит, снабдив некоторой суммой денег. Само собой, незамеченным это не останется. Поднимется небольшой скандал, но этого ему и нужно. Отец будет одновременно зол и рад, что его худшие догадки не подтвердились. Как это принято среди отцов семейств, он поможет Францу уладить вопрос. Конечно, доставлять неприятности горничным в обществе не одобрялось, но это было нормально. О, благословенная нормальность… Франц даст ей немного денег на ребенка или на подпольный аборт и, конечно же, возьмет с нее письменное заявление, что не он отец. Жаль, конечно, что она потеряет работу и с позором будет выдворена из дома. Лили наверняка устроит ему сцену, но что поделаешь. Он или горничная – ответ здесь очевиден.

* * *

Китти беспокойно ворочалась в постели. Полог над кроватью был плотно задернут, ей нужна была полная темнота, чтобы уснуть. Но сегодня она чувствовала себя, как в черной клетке. Боль была невыносимой – словно пламя терзало ее изнутри.

Когда перед сном она собиралась принять свою обычную дозу лекарства, она с ужасом обнаружила, что флакон пуст.

– Но этого не может быть, мадам. Мы всегда покупаем лекарство заранее, и обычно во флаконе даже что-то остается, когда из аптеки приносят новый, – защищалась Лиза, получив от хозяйки выговор. – Быть может, в последнее время вы принимали больше, чем следует?

Китти отослала ее прочь. Как смеет эта дерзкая штучка так с ней разговаривать! В конце концов, Лиза сама давала ей лекарство – по две ложки, утром и вечером. А то, что Китти иногда тянулась к флакону между обязательными приемами, было ее маленьким секретом. Ведь время с утра до вечера шло ужасно медленно, если приходилось терпеть боль. Слуги должны знать такие вещи, но никогда, ни при каких обстоятельствах не произносить этого вслух, чтобы – не дай бог! – не смутить вас. Следить за тем, насколько полон флакон, и вовремя ходить в аптеку было прямой обязанностью Лизы. А теперь все было закрыто на выходные, и Китти предстояло как-то пережить целый день и две ночи. От одной только мысли лоб покрылся испариной. Этим вечером из флакона ей удалось накапать всего пол-ложки. Неудивительно, что теперь внутренности горели огнем, а боль в спине постепенно расползалась по всему телу, захватывая плечи и ноги. Она лежала, скорчившись, рука судорожно металась поверх одеяла. Нет, она не выдержит этого. Надо чем-то заняться, отвлечься. Может быть, стоит разбудить Зильту, размышляла она. У нее должно что-то оставаться. Китти прекрасно знала, что ее невестка тоже страдала от болей, хотя они, разумеется, никогда это не обсуждали. Но слуги болтливы, а Китти нравилось знать обо всем, что происходит в доме. В том числе о вещах глубоко личных.

Она с трудом перекинула ноги через край кровати. Гордость помешала ей позвать на помощь Лизу. Она нащупала скрюченными ногами тапочки и потянулась к трости, стоявшей у прикроватной тумбочки. Отчего же так темно. Ей понадобилась целая вечность, чтобы собраться и выйти из комнаты.

Старость была агонией, пыткой, бесконечным туннелем, где была только боль – туннелем, который с каждым днем казался все длиннее и беспросветнее. Мало того, что она почти ничего не могла делать сама и полностью удалилась от света, не принимая участия даже в жизни собственной семьи. Мало того, что каждый день она чувствовала, как угасают силы. Ко всему это добавлялось предательство собственного тела, которое она совершенствовала, подчиняя себе с раннего возраста. Теперь оно мстило ей с такой жестокостью, какой она и представить себя не могла, показывая ей, что есть вещи, которые сильнее дисциплины и воли. Каждый день она спрашивала себя, за что Бог так наказывает ее. Но продолжала молча нести свое бремя. Чтобы, когда она уйдет, никто не мог сказать, что она сдалась.

Когда она думала о молодой девушке, которой была когда-то, на глаза наворачивались слезы. Белокурая, с нежным румянцем на щеках – все мужчины оборачивались ей вслед. А как ей шел желтый цвет! Цвет, который можно было носить только молодой незамужней женщине. Она до сих пор помнила свое любимое желтое платье с розочками вокруг декольте. В последнее время ей все чаще снилась ее юность – еще до замужества, до детей, когда все было ново и волнительно, а сама она была не женой и матерью, а самой собою. Реальность то и дело ускользала от нее и днем, и она вдруг снова становилась маленькой Китти, любимицей своих родителей, девочкой с милым личиком и строптивым характером. А как Китти танцевала в те времена! Словно бы в другой жизни. Неужели вот эти когтистые лапы когда-то с такой легкостью несли ее по паркету? Порой она даже могла слышать музыку, видеть себя кружащейся по комнате в свете свечей, и все взгляды были прикованы к ней. Каким болезненным становилось тогда пробуждение. Действительность каждый раз становилась горьким потрясением.

Медленно, постанывая от боли, она дрожащими пальцами натянула через голову платье, которое носила по утрам. Выпрямившись, она увидела в зеркале уродливую старуху, в которую превратилась, и ее рот сурово сжался. Она схватилась за дверную ручку и в тот же миг услышала, как часы в холле бьют полночь. Пошатываясь, она вышла в коридор. Какой сквозняк здесь, снаружи. Она зябко поежилась и посмотрела на лестницу, освещенную лишь светом луны.

Ее охватил холодный страх. Но она пресекла на корню любую мысль об отступлении. На прошлой недели же удалось ей как-то подняться по лестнице самостоятельно. Пусть даже рядом шла Лиза, готовая подхватить ее в любой момент. Ей нужна была помощь, но она не собиралась умолять невестку. Одна мысль об этом была для нее невыносимой, а стоит только представить, как об этом судачили бы на кухне… До Зильты всего один лестничный пролет. Она просто будет шагать как можно медленнее, и все будет хорошо. Ей только нужно… Внезапно спину пронзила острая боль. Едва не подпрыгнув, она болезненно охнула. Трость выскользнула из рук и с глухим стуком ударилась о ковер. Сама Китти только чудом не упала на колени. Прерывисто дыша, она прижимала обе руки к пояснице, считая минуты, пока не закончится приступ.

Взгляд скользнул вниз. Без трости ей ни за что не спуститься. Но и наклониться, чтобы ее поднять, она не могла. Поэтому мгновение она стояла посреди лестницы, беспомощная, не смея пошевелиться. Сердце бешено билось в груди, и она отчаянно пыталась сообразить, что делать дальше.

Справа от нее по другую сторону лестницы открылась дверь, и в коридор вышли две фигуры. В тусклом свете она могла лишь разглядеть, что они стоят очень близко друг к другу и перешептываются, а потом – она возмущенно ахнула – они страстно поцеловались. Внезапно она поняла, кто стоит перед ней, и все вдруг закружилось перед глазами.

– Франц? – не выдержала она, схватившись за сердце.

Франц и Кай обернулись, и мгновение все трое молча смотрели друг на друга. В глазах Китти зажегся недобрый огонек.

– Франц, что здесь происходит… – начала было она, но колени вдруг подогнулись. Они оба бросились к ней, и это было последнее, что она увидела прежде, чем потерять сознание.

Наутро Герта спускалась по лестнице для слуг в холодную кухню, как никогда недовольная. Еще даже не рассвело, и над садом висел густой, как суп, туман. Слишком рано она поднялась, но что же делать – заснуть не получалось. У нее болела спина, как это часто бывало в последнее время, и один из коренных зубов терзала ноющая боль, медленно, но неуклонно усиливавшаяся за последние несколько дней.

«Пустяки, пройдет» – бормотала она про себя, наливая себе кофе и разжигая огонь. Но отрицать этого было нельзя. Это не был «пустяк» – с каждым днем зуб пульсировал все сильнее.

У нее засосало под ложечкой. Зубной врач был страшнее, чем роды, хуже, чем операция. Она не пойдет к нему! Нет, ни за что! Может, ей удастся достать какое-нибудь лекарство в аптеке, но даже если нет – уж лучше пусть весь рот сгниет, чем она еще раз подпустит к себе этого живодера с парой гигантских щипцов.

Когда она, гремя посудой, вошла с подносом в большой зал и тихо прикрыла за собой дверь, то обнаружила на полу непонятную груду. Герта изумленно замерла.

– Ох ты ж! – воскликнула она от неожиданности, а затем испуганно подняла голову. Не хватало еще разбудить господ!

– Глазам своим не верю, опять эти проделки горничных! – сердито пробормотала она. На полу лежала ткань, может статься, платье, которое кто-то в спешке бросил посреди холла…

Ее охватил такой ужас, что несколько мгновений она не могла вздохнуть. Она увидела скрюченные конечности, тонкие, покрытые старческими пятнами руки, сломанные ноги, пропитанный кровью белый чепчик. Все это было прямо у нее перед глазами, но мозг отказывался воспринимать увиденное, отказывался понимать, что предстало перед ней.

На полу лежала Китти Карстен, и она была мертва.

Только половина ее лица была видна из-за задравшейся наверх сорочки, которая закрывала волосы и глаза. Зато нижнюю челюсть можно было рассмотреть во всех подробностях – от удара она откололась. Почти все зубы были выбиты, сломаны и расколоты, словно груда мрамора. Подагрическая, напоминающая когтистую лапу рука тянулась вверх, словно в час смерти надеялась кого-то призвать. Китти лежала так уже несколько часов – это было видно по запекшейся крови, которая затекла в щели между плитами пола, словно заполняя прожилки листа.

Герта не могла оторвать взгляда от тела, просто стояла и смотрела, не в силах пошевелиться, пока за спиной тихо тикали часы. В ушах звенело. Время словно раздулось, и на мгновение она забыла, кто она такая и что здесь делает. Ее била дрожь. Внезапно в глубине ее тела родился крик. Он шел откуда-то снизу, и прошло несколько мгновений, прежде, чем он прорвался наружу. И тогда она закричала так громко, что Зильта и Лили одновременно выскочили в коридор, обе в одних лишь ночных рубашках.

Герта уронила поднос, и посуда разлетелась на тысячу осколков. А в следующее мгновение она упала на пол в глубоком обмороке.

* * *

Ее трость нашли наверху, у перил, а в спальне валялся пустой флакон из-под лекарства. Захлебываясь слезами, Лиза рассказала об их вечернем споре.

– Мы всегда заказываем лекарство в первый понедельник месяца, но его не хватило в этот раз! – оправдывалась она, судорожно икая из-за пережитого нервного потрясения. – Должно быть, она принимала его больше, чем следует, не сказав мне об этом. Откуда мне было знать!

– Тихо, Лиза, все в порядке. Никто тебя не винит! – успокаивал Альфред рыдающую девушку. Он стоял перед ней, бледный, как мел, в халате, который накинул наспех, и едва понял, что в доме что-то случилось.

Он уже расспросил остальных слуг, собрав их в гостиной. Они молча вытянулись вдоль стены, на лицах читалось изумление. Их тоже застигли врасплох, поэтому они едва успели надеть халаты и шали поверх ночных рубашек. Герта лежала на диване с влажной тряпкой на лбу. Она все еще не оправилась от пережитого ужаса.

– Должно быть, ей было так больно, что она лишилась рассудка, – сказал Альфред. Голос звучал сдавленно, а сам он все еще дрожал. Зильта тут же встала и взяла его за руку, и он ухватился за нее, как утопающий.

Лили сидела на диване, совершенно оглушенная тем, что случилось. Все казалось ей одним непрекращающимся кошмаром. Мысли, быстро сменяя одна другую, казались вместе с тем странно неподвижными. Происходящее виделось словно сквозь толстый слой воды, как будто она была не в себе. Словно ничего этого не было. Потому что этого не может быть! Может быть, я сплю, подумала она. Но затем посмотрела на диван. Ее рука лежала на нежной обивке, украшенной цветами, и она могла даже различить отдельные нити плетения. Она погладила желтый цветок пальцем. Нет, она не спит, это действительно произошло.

Бабушка умерла.

Тем временем тело Китти, завернутое в простыню, перенесли в комнату для завтрака, где оно осталось ждать прибытия доктора Зельцера и приезда катафалка. Вспомнив, что бабушка все утро лежала в гостиной, едва прикрытая халатом, Лили почувствовала приближение тошноты. Ужасающий образ стоял у нее перед глазами – маленький коричневый холмик, который оказался ее бабушкой.

Они с матерью первыми бросились вниз.

– Не смотри! О, Лили, отвернись, прошу! – кричала мать, развернувшись на полпути и пытаясь остановить Лили, но было уже слишком поздно.

Она никогда не забудет эту картину, никогда не сможет пройти через холл, не видя на плитах кровь.

Франц и Альфред сами перенесли тело в гостиную, избавив женщин от этой страшной работы. Когда они вернулись, отец словно постарел на несколько лет. Франц выглядел не лучше: он был бледен, глаза, налитые кровью, блуждали по сторонам, рука нервно потирали лицо чуть ли не каждую секунду. Лили даже видела, как он сморгнул слезы. Хорошо хоть Михель пока ни о чем не знал: фройляйн Зёдерлунд было приказано проследить, чтобы он позавтракал у себя в комнате.

– Лиза, ты свободна на сегодня. Отправляйся на кухню, тебе нужно поесть, – строго сказала Зильта. – Остальные могут отправляться к себе, чтобы переодеться, а затем я распоряжусь насчет завтрака. Никому лучше не станет, если и мы свалимся с ног от слабости. Вскоре прибудет доктор Зельцер, мы не можем принять его в ночных рубашках. Зеда, ты не сможешь приготовить нам небольшой завтрак после того, как переоденешься? – твердо сказала она, и было ясно, что это не просьба.

Лили была впечатлена тем, с какой легкостью мать взяла на себя командование, когда мужу понадобилась помощь. Слуги мигом покинули комнату. Альфред кивнул.

– Ты права. Мы должны жить дальше. – сказал он, хотя сам, казалось, был едва ли на это способен.

Лили тоже не понимала, как после случившегося день просто продолжает идти своим чередом.

* * *

После смерти бабушки Лили еще острее ощутила, что прежняя жизнь ускользает от нее. Что все изменилось, что она уже не та, какой была еще пару недель назад. Все вдруг показалось ей неправильным. В доме стало тише и темнее. Словно над комнатами повисло заклятие, чья парализующая сила заставляла их всех говорить тише, двигаться медленнее. Лили почти забыла, что значит быть счастливой. Иногда она просыпалась среди ночи, и ей казалось, что она слышит, как Китти ворочается в своей постели, а потом она вспоминала о случившемся, и на глаза наворачивались слезы. Ее отношение к бабушке всегда было двойственным, и лишь теперь, когда Китти не стало, Лили поняла, как сильно она любила суровую старую даму.

Отец, казалось, тоже не в силах был справиться со столь внезапной и опустошительной потерей. Он сделался тихим, потерял аппетит и похудел. Лили знала, что и в судоходной компании не все шло гладко, но родители об этом не говорили. Мужчины, как всегда, ограждали женщин от серьезных вопросов, и впервые в жизни Лили была этому рада. За обедом царила неопределенная атмосфера. Михель, не понимая, в чем дело, капризничал. Мать казалась рассеянной и молчаливой. Дома Лили делалось не по себе, и она все больше погружалась в дела женского кружка. Она ходила на чтения и мероприятия всякий раз, как удавалось вырваться, откладывала ради этого встречи с Эммой и Бертой, пропускала занятия и уроки танцев. Ложь прочно вошла в ее повседневность, и Лили даже перестала ее замечать. От одной мысли о Генри сводило зубы. Она отменяла их встречи всякий раз, как могла. Если же приходилось идти, делалась то слишком тихой и угрюмой, то слишком громкой и взвинченной. Теперь она не знала, как вести себя с ним. Он объяснял ее поведение смертью бабушки и становился еще заботливее, чем еще сильнее ее раздражал.

Только прогулки с Йо могли ее немного утешить. Лишь в его присутствии она снова могла дышать полной грудью и даже смеяться. Они виделись всякий раз, когда удавалось это устроить. Встречались на берегу, брали пролетку и ехали в отдаленные районы, а там уже спокойно гуляли и разговаривали – о книгах, о рабочих в порту, о кошмарных условиях в трущобах, обо всем, кроме себя.

За все это время они даже не коснулись друг друга.

Потому что они оба знали, что как только пересекут эту черту, пути назад не будет. Но Лили ждала их встреч больше всего на свете, и она знала, что Йо чувствует то же самое. Они играли с огнем. Но ничто не могло помешать Лили вновь пойти к нему. Ничто и никто.

* * *

Франц проснулся с ощущением, что что-то не так. Он несколько раз растерянно моргнул со сна и потер рот. Сквозь щель в пологе кровати на него упал яркий луч луны.

Он хотел пить. Что-то разбудило его, и он не мог понять, что, знал лишь, что чувствует себя странно. Волосы на руках встали дыбом, словно наэлектризованные, затылок покалывало.

Должно быть, ему приснился кошмар. Он устало свесил ноги с края кровати и уже собирался встать, чтобы налить себе глоток воды из графина, как вдруг замер. И медленно опустился обратно.

В тени у шкафа стояла темная фигура. Он хотел закричать, но не мог издать ни звука и лишь, дрожа, смотрел в темноту, сжимая простыню.

Она молчала. Маленькая, сгорбленная, как ребенок. Но он знал, что там, в темноте, был не ребенок. Лицо было скрыто тенью, и все же Франц чувствовал, как в него впивается острый взгляд.

Когда на лицо упал лунный свет, у него перехватило дыхание. Он знал это, почувствовал еще во сне.

Бабушка выглядела такой же, какой они ее нашли. Со сломанным позвоночником, головой, выгнутой под странным углом, раскрошенными зубами и остекленевшим взглядом. Она тянулась к нему своими скрюченными руками.

– Франц! – сказала она, и голос ее звучал так же, как при жизни. – Франц, мой мальчик!

Он с криком сел на кровати. Дыхание сбилось, лицо оказалось мокрым от слез. Резким движением он раздвинул полог кровати. В углу у шкафа никого не было.

Сон! Это всего лишь сон! Опять… Его сердце бешено колотилось в груди. Он медленно откинулся по подушку, смаргивая слезы, от которых щипало глаза. Он думал, что не спит, был почти уверен, что действительно видел ее. Все казалось таким реальным – комната, одеяло.

Но ее здесь не было, труп гнил в родовой могиле, в окружении сосен Ольсдорфа. Он видел своими глазами, как над ней опустили крышку гроба. Она была мертва и погребена. Нужно жить дальше.

Но он знал, что это неправда. Она все еще была здесь. И всегда будет. В этом доме, в этой комнате, у него в голове. Будет ждать в темноте, пока в один прекрасный день не доберется до него. Чтобы наказать его за то, что он сделал.

Почему все случилось именно так? Почему он уступил желанию? Зачем они целовались в коридоре? Его план с Зедой работал идеально – все, что ему нужно было делать, это продолжить воплощать его в жизнь. Но он не мог больше, ему нужно было увидеться с Каем! Страсть сделала его беспечным. Он потерял голову. И тут случилось немыслимое… Он никогда не забудет лицо бабушки, когда она их увидела. Потрясение, которое читалось в ее лице… Дальше он думать не мог. Уткнувшись лицом в подушку, Франц заплакал, безудержно всхлипывая. Заплакал отчаянно, как маленький ребенок, который сделал что-то плохое. Что-то, что не может исправить никто на свете. Он никогда не чувствовал себя таким одиноким, как в этот момент.

* * *

Несколько недель спустя Лиза и Зеда проснулись, когда луна все еще висела над крышами Гамбруга, хотя небо уже приобрело серебристо-розовый оттенок, а на деревьях пели первые птицы. Зеда зевнула и потерла глаза. Переход от сна к реальности давался ей нелегко, каждое утро приходилось выгонять себя из теплой постели – навстречу долгому, тяжелому дню. В последнее время, – с тех пор, как Франц заставил ее приходить к нему, – она каждую ночь плакала перед сном, и потому подъем давался ей еще труднее, чем прежде, дни стали еще длиннее, и, главное, еще темнее, чем прежде. Иногда ей казалось, что она никогда больше не будет счастлива. Когда тем утром Агнес постучала к ней в дверь, она чувствовала себя так, будто только что заснула. Все кружилось перед глазами, ноги болели, голова была как чугунная.

Она ни с кем не могла поделиться своей болью, не осмеливалась даже заикнуться об этом. Не рассказала даже Лизе, хотя они жили в одной комнате.

Девушки оделись при свечах, помогли друг другу зашнуровать корсаж и сделать прически, обменялись шутками по поводу вчерашнего выговора Агнес за плохо завязанный фартук и, наконец, спустились по черной лестнице на кухню.

Герта уже растопила печь, зубная боль выгоняла ее из постели все раньше и раньше. На лестнице к ним присоединилась Агнес с опухшими со сна глазами. Лиза начала готовить завтрак, а Зеда отправилась в гостиную. С самого пробуждения она чувствовала себя как-то странно. Что с ней сегодня? Она едва передвигала ноги, вдруг налившиеся странной тяжестью, а веки то и дело норовили закрыться.

Как и каждое утро, она распахнула шторы в комнатах и принялась за работу. Сегодня среда, а это значит, что будут чистить мебель. Так до конца не проснувшись, она начала поднимать стулья, вытирать пыль с гардин, подметать ковры. То же самое она проделала в зале, где завтракали. Когда она пошла на кухню посмотреть, выставлен ли уже сервиз, она почувствовала странное давление в животе. Она думала было проигнорировать его, но вдруг насторожилась.

Что-то было не так.

Когда она почувствовала запах бекона, жарящегося на большой сковороде, она больше не смогла сдерживаться. Едва она выбежала во двор, содержимое ее желудка горячей струей выплеснулось рядом с курятником. Отплевываясь и тяжело дыша, она рухнула на влажную траву, пытаясь утихомирить бунтующий желудок.

– Так-так, – обеспокоенно пробормотала Герта, когда она вернулась в дом. – Присядь-ка на минутку. Уж не заболела ли ты? В последнее время ты такая притихшая и подавленная, я уж давно вижу, что что-то назревает.

Зеда покачала головой.

– Я в порядке! – пробормотала она.

Но за завтраком ей кусок не лез в горло, и она все еще чувствовала странное головокружение. «Что-то я не в себе сегодня», – подумала она. Ей хотелось прилечь, но было нельзя – слишком много было дел.

Помогая сначала Зильте, а затем и Лили одеться к завтраку, она пыталась не подавать виду, что ей плохо.

– Сегодня ты выглядишь как-то иначе, – сказала Лили, которая наблюдала за Зедой в зеркало.

– Правда? – спросила Зеда, ожидая, что девушка, как и все в последнее время, скажет, что она выглядит несчастной.

– Да, у тебя округлились щеки! – вместо этого ответила Лили и улыбнулась. – Тебе идет.

Когда Лили и Зильта спустились к завтраку, а Зеда, оставшаяся наверху, чтобы прибраться, переворачивала матрасы и перестилала простыни, протирала умывальники и наполняла водой кувшины, слова Лили эхом зазвучали в голове горничной. Ее охватило предчувствие. Темное, страшное предчувствие, которое все это время было с ней, и от которого она отмахивалась вплоть до этого дня. Даже сейчас она не могла признаться себе в этом, не могла облечь в слова то, что уже знала наверняка.

Дрожащей рукой она надела ремень безопасности, который им выдали после того, как в соседнем доме горничная выпала из окна и погибла. Зильта настаивала, чтобы они надевали его всякий раз, хотя сама Зеда не видела в этом необходимости. Но сегодня она была рада пристегнутому ремню, потому что, пока она, высунувшись наружу, мыла оконную раму, ее накрыла новая волна дурноты. Закрыв рот рукой, она попыталась сосредоточиться на работе, но у нее ничего не вышло. Вдруг кусты и деревья перевернулись, а перед глазами мелькнул блеск Альстера и гравий подъездной дорожки. А затем все утонуло в черноте.

Если бы не ремень, она упала бы с высоты в два этажа.

Позже, лежа в постели с теплой грелкой в ногах, пока вокруг нее хлопотала Герта, Зеда в оцепенении смотрела в потолок. Что же теперь делать?

Она не знала ответа на этот вопрос. Знала лишь, что ждет ребенка. Ребенка, которого она не хотела, от человека, которого презирала. От одной мысли об этом Зеда закрыла глаза и тихо заплакала в подушку.

Франц как на крыльях мчался по улице – с широкой улыбкой на лице, раздавая направо и налево приветствия. Он давно не чувствовал себя таким беззаботным. Теперь никто не посмеет в нем усомниться, а родителям будет стыдно за свои подозрения. Даже Олькерту придется сбавить обороты – не захочет же он, чтобы дочь оказался втянута в такую неприятную историю.

Перемахивая через две ступеньки, он взбежал на лестницу, ведущую к клубу. Сначала он, прислушиваясь, бродил по залам. Затем осторожно принялся расспрашивать сведущих в таких делах джентльменов. Он точно знал, к кому обратиться за советом насчет формальностей, которые следовало соблюсти, и кому рассказать эту историю так, чтобы она распространилась по городу. Уже сегодня вечером он станет главной темой для разговоров в гостиных и игорных комнатах. Никто не станет говорить об этом публично, но знать будут все. Отлично смазанный механизм городских сплетен работал без перебоев.

– Ах ты, плутишка! – Уже десять минут спустя его старый знакомый, Реджинальд, одобрительно хлопал его по спине. История уже успела разойтись по всему клубу. – Я думал, что ты так и останешься среди нас единственным, кто ни в чем не замарался.

Франц удовлетворенно попыхивал сигарой, притворяясь, что все это в высшей степени для него досадно.

– Тсс, тсс-с! Такими темпами об этом скоро узнает весь город! – сказал он, даже не понизив голоса и, откинувшись на спинку стула, с удовольствием затянулся сигарой.

– Нужно только, чтобы она подписала бумаги, и тогда тебе ничего не будет. Только подумай как следует над формулировками, чтобы она потом не вернулась и не потребовала, чтобы ты признал отцовство. Но вы, разумеется, поручите это дело семейному адвокату? – спросил Реджинальд, одним глотком допивая виски и делая знак официанту, чтобы тот снова наполнил его бокал.

Франц кивнул.

– Разумеется. Я буду действовать со всей осторожностью.

И тут на его лицо упала тень. Подняв глаза, он встретился взглядом с Людвигом Олькертом.

– Дорогой мой, у тебя есть минутка? – Олькерт улыбнулся, но Франц сразу понял, что с этой улыбкой что-то не так.

– Конечно, Людвиг, пойдем в бар?

Олькерт покачал головой.

– Я забронировал для нас библиотеку, – холодно ответил он.

Франц нахмурился. Он встал, сунул свою сигару ошеломленному Реджинальду и последовал за Олькертом. У него засосало под ложечкой. Он и не подозревал, что сегодня встретит здесь старика. Что ему нужно?

Свет в высокой, обшитой панелями комнате косо падал на них сквозь витражные арочные окна с видом на великолепный клубный парк. Олькерт закрыл за ними дверь, а затем кивнул Францу, чтобы тот сел.

Потея, Франц опустился в кожаное кресло и слегка ослабил галстук.

– Что-то случилось? – спросил он, невинно улыбнувшись.

– Случилось? – Олькерт, сцепив за спиной руки, неторопливо пересек комнату. – Ты спрашиваешь меня, случилось ли что-то… Что ж, посмотрим, – задумчиво сказал он, а затем, резко обернувшись, пробуравил его взглядом. – Я только что услышал о твоей… щекотливой ситуации.

Франц сглотнул. Конечно, он хотел, чтобы Олькерт об этом узнал. Но не сразу и не таким образом. Он должен был сам рассказать ему об этом, представив дело в самом выгодном для себя свете – как о мелкой неприятности, о которой не стоит и упоминать, но с которой следует разобраться, прежде чем думать о чем-то еще. Теперь же, когда он наслушался клубных пересудов, ему могло показаться, что Франц насмехается над ним и Розвитой. Под маской притворного стыда он едва ли не бахвалился перед приятелями, и какая-то маленькая крыса, должно быть, успела тут же донести обо всем Олькерту.

Франца бросило в жар.

– Ты не так понял… – начал он, но Олькерт прервал его взмахом руки.

– Нет, это ты не так понял, Франц. – Олькерт опирался на свою трость, и вдруг он показался Францу очень высоким. Свет от витражей отбрасывал на его лицо зловещие тени. – Ты решишь эту проблему. Быстро и без лишнего шума. Горничная исчезнет, и ты даже упоминать о ней больше не станешь. – Олькерт многозначительно помолчал. – А когда дело будет улажено, ты попросишь руки моей дочери.

Франц втянул воздух.

– Что? – спросил он с нервным смешком.

Олькерт ни на секунду не сводил с него глаз.

– Или весь город узнает о твоем брате, – тихо сказал он.

Внезапно у Франца зашумело в ушах, и он, словно утопающий, вцепился пальцами в подлокотники. Ему показалось, что мир вокруг него теряет очертания. Прошло несколько секунд, прежде чем он уловил смысл слов собеседника. Должно быть, Вебер рассказал Олькерту о Михеле.

– Я знаю, что это наследственное заболевание. Если оно выплывет наружу, не только твоя сестра лишится жениха. Пострадает вся семья. Вы уже потеряли Вебера и Боргера. И как ты думаешь, смогу ли я вести дела с такой семьей?

– Но… ты по-прежнему хочешь, чтобы я женился на твоей дочери – после всего, что ты узнал? – тихо спросил Франц. Первое потрясение прошло, оставив после себя мурашки и парализующий холод в венах.

Олькерт кивнул.

– Да, риски есть. Но есть способы это предотвратить. В конце концов, внуки у меня уже есть. Без наследника не останусь. Брак – все, что мне нужно. Если в вашей семье это третий ребенок, то есть шансы, что ты оставишь после себя здоровое потомство. Разумеется, Розвита ни о чем не узнает. А если после родов окажется, что нам не повезло… Что ж, я позабочусь об этом, как всегда.

Франц сглотнул. Как можно настолько холодно рассуждать о таких вещах?

– Что ты подразумеваешь под словом «позаботиться»? – спросил он, но Олькерт лишь улыбнулся.

– Я точно не повторю ошибку твоих родителей и не стану подвергать риску всю семью, воспитывая в своем доме уродца, – сказал он, и Франц почувствовал, как горло сжимает гнев. – Но все это дела отдаленного будущего, мне пока неинтересны детали. Речь идет о предприятии. Ты женишься на Розвите, и убедишь отца участвовать в нашем проекте. И тогда мы посмотрим, насколько быстро наш маленький индийский проект подойдет к своему успешному завершению. – Олькерт улыбнулся и медленно направился к двери, волоча за собой трость, царапавшую половицы. – Я еще поговорю с твоим отцом о деталях помолвки! – сказал он, не оборачиваясь. – А теперь мне пора.

Дверь за Олькертом давно захлопнулась, а Франц по-прежнему сидел в библиотеке, подавленно глядя на ковер. Хотя снаружи по-прежнему было сияло солнце, весь мир вокруг него словно поблек.

Стало темно и холодно.

Глава 7

Когда летняя жара в Гамбурге понемногу спала, и на смену ей пришли теплые осенние дни, Зильта вместе с Евой Олькерт и ее детьми отправилась на отдых в их домик у моря. В последнее время здоровье жены Альфреда стремительно ухудшалось. Эмма регулярно навещала ее, но, как она и предупреждала, ей удавалось лишь облегчить симптомы. Доктор Зельцер отказывался обсуждать с девушкой состояние Зильты. Но, когда Альфред рассказал ему о поставленном Эммой диагнозе и показал ее назначение, он нехотя проворчал, что, может быть, она и права.

Близкие давно пытались уговорить Зильту отдохнуть в деревне, но из-за Михеля, которого она не хотела оставлять одного, она вечно отказывалась. Однако, когда пришло приглашение от Олькертов, и все, включая Эмму, настоятельно советовали ей его принять, Зильта, наконец, поддалась на уговоры. Теперь, когда мать уехала, в доме стало еще тише.

Отсутствие Зильты дало Лили свободу, которой у нее раньше не было. Избавившись от надзора бабушки и матери, она встречалась с Йо по несколько раз в неделю и ходила на все тайные собрания социалистов с Мартой, Изабель и другими девушками. И хотя Герта и Агнес, которые беспокоились за нее, старались по возможности держать ее дома, она так беспринципно лгала, ссылаясь на прогулки с Генри и учебные кружки, что у них не оставалось иного выбора, кроме как ее отпустить. Лили прекрасно знала, что они не осмелятся беспокоить отца по пустякам – весь день он пропадал в конторе, а по вечерам был усталым и мрачным. И хотя ей было очень стыдно за свое поведение, она не могла устоять перед искушением встречи с Йо или собрания у Марты – слишком уж увлекательной была ее новая жизнь.

Лили нарушала установленные родителями правила не только во время прогулок по городу, но и по вечерам, читая книги, которые раньше ей читать запрещали: из отцовской библиотеки она украла Виктора Гюго, а по ночам корпела над собственными сочинениями, которые, обличая социальную несправедливость, все больше тяготели к форме политического манифеста. Только теперь ей открылось, что женских голосов в литературе практически не было. Если не считать бульварных романисток, женщин-писательниц, которые сделали бы себе имя, были единицы.

– Те немногие женщины, которые осмеливаются писать, берут мужской псевдоним. Иначе никто не воспримет их работы всерьез. Если их вообще опубликуют, – сказала ей Изабель во время одного из собраний. – Это очень печально, но их тоже можно понять – никто не хочет выставлять себя на посмешище.

Помимо прочего, Лили относилась все более критично к образам женщин в книгах, которые она читала. Она поняла, что все эти прекрасные дамы, в которых она прежде видела свой идеал, были созданы воображением мужчин, а значит, не имели ничего общего с выражением истинных мыслей и чувств женщины. Чем больше внимания она обращала на детали, тем острее становилось ее зрение, тем лучше она понимала, насколько систематическим было угнетение женщин в каждом аспекте их существования.

Так, шаг за шагом все в ней подвергалось чудесной метаморфозе: то, как она говорила, как думала, как воспринимала себя и окружающую действительность. И в конце концов она сама заметила, что с прежней Лили ее уже почти ничего не связывает.

– В последнее время я совсем тебя не узнаю, – однажды сказала ей Берта после очередного спора.

И, к ее удивлению, Лили только кивнула.

– Я и сама себя не узнаю, – ответила она, и в ее голосе звучала нескрываемая гордость.

– Тебе не кажется, что это отдает лицемерием? – Берта сморщила нос. – Жить на роскошной вилле с десятком слуг и рассуждать о правах женщин?

Помедлив, Лили покачала головой.

– Ты права, я не знаю, каково это – когда тебя эксплуатируют. Но ведь я тоже лишена самых базовых прав, и деньги моей семьи здесь не помогут.

Берта выглядела так, будто не до конца понимала, что имела в виду Лили.

– Давай больше не будем ссориться? – Лили взяла Берта за руку. – Пользы от этого мало. Я все хотела тебя кое о чем спросить… – Она вытащила из сумочки стопку бумаг и протянула их Берте. – Не могла бы ты попросить Фридриха взглянуть?

Берта побледнела.

– Что это? – спросила она, глядя на бумаги так, словно от них можно было заразиться смертельной болезнью.

– Это всего лишь мои сочинения. Так, очерки, размышления на тему. Мне было бы интересно узнать его мнение. Кроме него, у меня нет знакомых, которые занимались бы этим профессионально.

Берта покачала головой.

– Мне нельзя приносить домой такие вещи! – запротестовала она.

– Но никто ведь не заставляет тебя читать их своим родителям вслух! А если кто-то вдруг увидит бумаги, просто притворись, будто не знаешь, что это. Пожалуйста, Берта, это очень для меня важно! – Лили испытующе посмотрела на подругу, и в конце концов Берта, состроив кислую мину, взяла бумаги.

– Хорошо, я попробую, – пообещала она.

Но уже через несколько дней Берта вернула Лили ее сочинения.

– У него сейчас нет времени, попробуй еще раз через пару недель.

Лили нахмурилась. А Берта, избегая ее взгляда, пересела к Анне-Марии.

* * *

Несмотря на то, что Лили с головой ушла в собственные дела, она не могла не заметить, что с отцом что-то было не так. Он казался почти счастливым, когда Зильта уехала на море. Его очень огорчала ее болезнь. Но в последнее время он становился все более раздражительным, и Лили часто задавалась вопросом, не кроется ли за его странным поведением еще что-то, помимо переживаний за мать. Его словно угнетало невидимое бремя, с каждым днем все сильнее пригибая к земле. Она очень беспокоилась за него, понимая, что, если он узнает хотя бы часть ее секретов, это бремя и вовсе может стать неподъемным.

Франц тоже был сам не свой. Смерть Китти подкосила его сильнее, чем Лили могла себе представить. Он сделался молчаливым и угрюмым и разговаривал с ней даже меньше, чем прежде. Они и виделись-то лишь за ужином, и разговор всегда вертелся вокруг фирмы.

Лили чувствовала себя одинокой и никому не нужной. Если бы не Михель, она предпочла бы вообще не возвращаться домой. Отсутствие матери очень огорчало мальчика – сбитый с толку, он не отступал от нее ни на шаг, и потому, пока Лили была дома, она проводила все свое время с братом.

* * *

– Вот, это тебе!

Йо поднял на нее удивленный взгляд. Лили протягивала ему книгу. Нахмурившись, он взял пухлый томик.

– «Госпожа Бовари», – проговорил он после небольшой паузы, потребовавшейся ему для того, чтобы прочесть заголовок. – Что это такое?

– Я хочу, чтобы ты ее прочитал! – сказала она.

– Прочитал? Я? – Он удивленно рассмеялся. – А зачем?

– Чтобы лучше понимать меня.

Он озадаченно посмотрел на нее.

– Но я и так понимаю все, что ты говоришь.

– А вот и нет! Во всяком случае, не совсем и не все. Кое-чего я и сама не понимала до последнего времени. Книга очень увлекательная, не переживай. Она на многое раскрыла мне глаза. Кстати, в последнее время это часто со мной происходит. Я и не знала, что смогу отыскать все это в книгах, что все уже написано. Что есть и другие женщины, не только Марта, Изабель и Эмма. Множество женщин по всему земному шару, которые думают так, как мы. И мужчины тоже! Эта книга написана мужчиной, представляешь? Флобер понимает нас!

Во время этого монолога она так разошлась, что у нее покраснели щеки и заблестели глаза, и в тот миг она показалась Йо настолько неотразимой, что ему потребовалась вся сила воли – так велико было искушение схватить ее и притянуть к себе.

– Так что, ты прочтешь ее? – спросила она, подходя ближе. Его взгляд задержался на ее губах, красных, как спелая вишня.

Он кивнул.

– Если ты этого хочешь, – пообещал он, запнувшись. В тот момент он готов был сказать «да» на любое ее предложение.

Она улыбнулась.

Вечером он достал книгу из кармана куртки. Томик был пухлый. Прямо-таки внушительный. Он открыл его и пролистал до конца. Без малого 500 страниц! Он присвистнул. Ему понадобятся годы, чтобы все это осилить.

Сначала он читал лишь по вечерам, проводя за книгой пару минут при свечах, пока глаза не начинали слипаться и книга не падала ему на лицо. Что же она ему подсунула, нескончаемую историю о чудаке-докторе? Он понимал в лучшем случае половину прочитанного – обычно так уставал после работы, что просто валился с ног. Но сегодня он заставил себя хотя бы пролистать чуть вперед, чтобы, когда она спросит его мнение о книге, ему не пришлось краснеть.

И со временем он обнаружил, что начинает читать лучше, быстрее, что глаза привыкают к новым словам и порой без труда пробегают целые предложения – и теперь он просто понимал их целиком, от начала и до конца, не останавливаясь на том, чтобы расшифровывать значение отдельных слов. Он начал носить книгу с собой, засовывая за пояс брюк, под рубашку, и вытаскивая ее всякий раз, когда представлялась свободная минута. И он в самом деле начал немного лучше понимать то, что Лили пыталась до него донести. Хотя и не собирался ей в этом признаваться.

– Когда ждать следующую книгу? – спросил он через пару недель, возвращая ей потрепанный томик, и сам себе удивился. Кажется, он был согласен на все, лишь бы снова увидеть ее. Кроме того, пусть он пока не готов был признаться в этом даже себе самому, ему понравилось читать. Он в конце концов отыскал свой путь к книге, сумел увидеть в ней больше, чем просто собрание начертанных на бумаге символов. Он как будто был там, внутри, проживая за персонажей их историю. И что это была за история! Он часто думал о героях и почти скучал по ним теперь, когда закончил чтение. Смерть Эммы Бовари тронула его до глубины души.

Когда он рассказал об этом Лили, она удивленно округлила глаза.

– В самом деле?

Он кивнул.

– А он не дурак, этот Флауберт.

Лили улыбнулась.

– Флобер! – поправила она. – Он француз. Оказывается, это очень известная книга, ты знал? Она вызвала скандал во Франции, на автора даже подали в суд! Ему было предъявлено обвинение в «оскорблении общественной морали и добрых нравов».

Йо рассмеялся.

– Могу себе представить! Мне еще не доводилось слышать или читать о чем-то подобном.

Раньше он вообще не читал романов. Но ей об этом, конечно, знать не обязательно.

* * *

Как всегда, когда он переступал порог своей комнаты, Франц думал о Кае. Он скучал по нему – по его запаху, его рукам, его смеху. Понимая друг друга с полуслова, они никогда не говорили о чувствах. Они вообще не особенно много разговаривали… но теперь Франц понял, что Кай был единственным человеком, которому не нужно было объяснять, что его гложет. Единственным, кто был ему по-настоящему близок. А теперь – вдобавок ко всему прочему – единственным, кто знал, что на самом деле произошло в ту ужасную ночь…

Поддавшись секундной слабости, они вели себя безрассудно, и это кончилось катастрофой. Встречаться с Каем всегда было слишком опасно. Но только после случившегося он смог, наконец, взять себя в руки и устоять перед искушением снова увидеться с ним. И все-таки – Боже, как он скучал.

Устало сбросив пиджак, он плеснул в стакан виски и, выпив его залпом, снова потянулся к графину. Может быть, теперь, когда Зеда беременна, он мог рискнуть хотя бы раз?.. Только об этом он и думал весь день. Но что, если кто-то снова застанет их вместе? Нет, это было слишком…

– Франц. – Раздавшийся позади голос заставил его вздрогнуть.

– Кай! – воскликнул он, не веря своим глазам. Это было так неожиданно, словно Кай перенесся сюда прямиком из его мыслей. – Зачем ты пришел? – спросил он хрипло. Прежде Кай никогда не входил в комнату, если его не звали.

Между тем Кай подошел ближе, их руки почти соприкасались. Франц почувствовал до мурашек знакомый запах.

– Я… просто хотел тебя увидеть… – сбивчиво признался Кай, но Франц не дал ему закончить. Он притянул юношу к себе и поцеловал. На мгновение высвободившись из его объятий, он быстро подошел к двери и повернул ключ в замке.

– Что, прости? – Лили уставилась на Эмму в таком изумлении, что та едва не рассмеялась и заставила себя прикусить щеку изнутри, чтобы не насмехаться над невежеством подруги. – Презервативы? Это что еще такое?

Эмма тихо вздохнула и положила на тарелку кусочек торта. Они сидели в гостиной матери Лили и составляли новую листовку для женского кружка, пока Эмма ловко не направила разговор в нужное русло. Жуя торт и облизывая пальцы, она удивленно спросила:

– Ты в самом деле никогда об этом не слышала? Только не волнуйся, но, я думаю, тебе не помешало бы ими обзавестись.

Она коротко и ясно объяснила, что такое презервативы и как ими пользоваться.

– Их просто натягивают перед самим актом, – подытожила она. – Обычно их делают из овечьих кишок. Они очень тонкие, так что их почти не чувствуешь. Правда, для мужчин это не совсем удобно, их нужно как следует завязывать у основания. Тут главное не переусердствовать, потому что, если завязать слишком туго, может произойти застой крови. Это очень больно! – сказала она, улыбнувшись, и сделала глоток чая, чтобы дать Лили время собраться с мыслями, потому что девушка покраснела до корней волос и явно не знала, куда девать глаза. Всегда было немного забавно наблюдать, насколько ее смущали такие темы.

– Но… я не понимаю… – лепетала Лили. – Этого же просто не может быть. Ты не шутишь, Эмма?

– Зачем бы я стала шутить! – Эмма рассмеялась. – Конечно, есть много других средств. Но большинство из них не работают. Многие зачем-то засовывают в себя выдолбленный лимон – с тем же успехом можно использовать воздух в качестве противозачаточного. Большинство женщин прибегает к спринцеваниям, что отнимает много времени и, как правило, столь же бесполезно. Есть также травы и микстуры, но, поверь мне, презервативы – самое надежное из современных средств защиты. Недавно их даже научились делать из резины. Во Франции таких уже множество, но здесь, конечно, с ними непросто. Власти не хотят, чтобы в производстве этих изделий были задействованы женщины или молодые люди, это считается неприличным. Хотя это такое полезное изобретение! Говорят, они даже защищают от сифилиса.

– От сифилиса?

Эмме снова пришлось подавить возглас изумления. С ума сойти можно! Но, с другой стороны, откуда девушке вроде Лили знать, что такое сифилис?

– Это страшная болезнь, которая передается в том числе во время любовного акта. Именно поэтому сифилис иногда называют «любовной чумой», – профессиональным тоном объяснила Эмма. – В последнее время болезнь получила чудовищное распространение. У пациентов появляются язвы по всему телу, включая интимные места. Это происходит из-за того, что опухают лимфатические узлы, и… Но не будем углубляться! – Она поспешно себя оборвала, заметив, что Лили не только побледнела, но и, кажется, собиралась спросить, что такое лимфатические узлы. – В любом случае: просто поверь мне на слово, от этого лучше поберечься, – объявила Эмма. Но тут же, не удержавшись, быстро добавила: – Кошмарная болезнь, просто бр-р-р. Ее пытаются лечить ртутью, из-за которой выпадают волосы и зубы и постепенно отказывают органы. Лекарства пока не изобрели.

Эмма, сделав еще один глоток чая, поверх края кружки наблюдала за реакцией подруги. Испуг всегда был действенным методом, а Эмма все больше склонялась к тому, что защита женщин от нежелательной беременности – одна из ее жизненных задач. Она пришла к этой мысли, когда работала в сердце гамбургских трущоб. Ей не доводилось видеть участи горше той, которая выпадала на долю женщин из этих кварталов – нищета, грязь, пренебрежение. Даже в Лондоне, в Уайтчепеле, который казался ей воплощением ада на земле, и то было лучше.

– Эмма, я не понимаю, зачем ты вообще мне все это рассказываешь, я не собираюсь…

– Я знаю, что не собираешься. Но иногда это происходит само собой. А потом наступает беременность. Ты этого хочешь?

– Со мной такого не произойдет! – в ужасе воскликнула Лили.

– Лили, вы тайно встречаетесь уже несколько недель. И у тебя есть чувства к Йо, это более чем очевидно. Ты же не думаешь, что я поверю, будто между вами до сих пор ничего не было?

– Ну… – Лили покраснела еще сильнее, если это вообще было возможно, и неловко заерзала на стуле. – Мы целовались. Но это было давно и больше не повторится!

Эмма кивнула. Значит, интуиция ее не подвела, и она вовремя завела этот разговор – по крайней мере, если Лили говорила ей правду и между ними действительно ничего не было.

– Хорошо. Тогда тебе нужно купить презервативы. В Америке они запрещены, но у нас, к счастью, их можно заказать в аптеке или у врача. Правда, они очень дорогие – пожалуй, это единственная загвоздка. Если бы их можно было купить дешевле, они, безусловно, уже были бы широко распространены. Но зато презервативы можно стирать, а затем использовать повторно. А еще…

– Что?

– Ох… В обществе их не одобряют. Особенно церковь, которая, конечно, выступает за полный запрет предохранения. Как, кстати, и большинство политиков. Но им легко говорить, а попробовали бы, как я, каждый день сталкиваться с последствиями нежелательных беременностей… Думаю, тогда они изменили бы свое мнение. – Она покачала головой. – В среднем женщина беременеет семнадцать раз за жизнь. Можешь себе это представить? Семнадцать раз! Конечно, выживает в лучшем случае половина детей. Но все же. Каждая беременность, каждые роды – это невероятная нагрузка для организма. Большинство женщин – простые работницы, они и себя-то едва способны прокормить, не говоря уже о детях. Они недоедают и болеют. Конечно, барышни вроде тебя в более выгодном положении… Тебе не пришлось бы голодать и ты можешь не работать.

– Если бы я забеременела от Йо, я лишилась бы этих привилегий, – тихо сказала Лили. – Родители наверняка выгнали бы меня из дома.

Эмма покачала головой.

– Ты даже представить себе не можешь, со сколькими девушками из знатных семей происходило что-то подобное. Ты уж точно не первая. К тому же – есть масса способов прикрыть такую оплошность. Они бы что-нибудь придумали. Поверь мне, никто не захочет скандала.

– Значит, ты хочешь сказать, что я должна?.. – пролепетала Лили.

– Да, именно это я и хочу сказать! – подтвердила Эмма. – Конечно, нельзя просто зайти в аптеку, где все тебя знают и заказать там презервативы. Но у меня есть знакомые. Я могу раздобыть тебе пару штук.

Лили вздрогнула.

– Но я даже представить себе не могу…

Эмма покачала головой.

– Рано или поздно это произойдет, если вы продолжите видеться.

Лили, казалось, была напугана.

– Значит, он этого от меня хочет?

– Глупенькая, ты захочешь этого не меньше, чем он.

– Но сестра Берты сказала, что женщины не получают от этого удовольствие и что это даже может нам навредить. Кроме того, сама мысль об этом настолько… – Лили покачала головой. – Я до сих пор не могу поверить в то, что люди действительно этим занимаются!

Эмма тихо рассмеялась.

– Ты права, в этом есть что-то очень нелепое. И в первый раз может быть больно, это правда. Но потом будет очень приятно, поверь мне. Ты уже целовалась с ним, а значит, знаешь, что делает с тобой его близость. А теперь представь то же самое – только стократ сильнее!

Лили казалась совершенно сбитой с толку. Внезапно она подняла голову.

– Но я должна выйти замуж невинной! – выпалила она. – Разве Генри не узнает, если я…

Эмма фыркнула.

– О, ерунда! Как он это поймет? Да, у многих женщин начинается небольшое кровотечение в первый раз. Но у многих – нет. И кто может утверждать, что ты не принадлежишь к числу вторых? Тебе просто нужно будет притвориться, что ты понятия не имеешь, чего он от тебя хочет. Просто держись слегка напряженно, смущенно опускай глаза, и он ничего не заметит. Кроме того… не обижайся, но ты такое невинное, нежное сознание – по крайней мере, снаружи! – быстро добавила она, увидев, что Лили готова вспыхнуть. – Я уверена, что твой жених обожает тебя и даже не заподозрит, что у тебя есть тайный любовник из числа портовых рабочих. Кто стал бы ожидать подобного от Лили Карстен?

– Но у меня нет никакого тайного любовника! – возмутилась Лили.

– Пока нет, – спокойно возразила Эмма, и обе залились звонким девичьим смехом.

– Должна сказать, увидев вас вместе, я была более чем удивлена, – сказала Эмма, когда они успокоились. – Кажется, я составила о тебе неправильное представление.

– Между нами ничего нет! – запротестовала Лили, но в следующий миг ей пришлось прятаться за чашкой, чтобы скрыть озорную улыбку. – А у тебя уже… ну… ты ведь не замужем, и… – Она не могла поднять на Эмму глаз.

– Ты шутишь? Только потому, что я не замужем, я должна отказывать себе в физической любви? – воскликнула Эмма. – Разумеется, у меня было. И много раз. Это просто прекрасно, скажу я тебе. Стоит только начать – и тебе уже не захочется остановиться. Только нужно правильно выбрать партнера… – добавила она, помрачнев. «Прошло так много времени, а одна только мысль о нем все еще огорчает меня», – подумала она. Чтобы не подавать виду, она быстро откусила кусочек торта. Но сладкое тесто превратилось во рту в безвкусный ком. Горло судорожно сжалось.

– Эмма, что такое? – мягко спросила Лили, которая сразу поняла, что с ее подругой что-то не так.

– О, ничего! – отмахнулась Эмма с натянутой улыбкой. «Не думай о нем, не думай о нем, не думай о нем!» – мысленно умоляла она себя. – Однажды я безнадежно влюбилась, Лили. Но, как сказала фрау Гердер, мужчины не женятся на женщинах-врачах. А я всегда знала, что это единственный путь для меня. С первого дня, когда я села на скамью в лекционном зале и открыла одну из своих книг. – Внезапно она часто-часто заморгала. Черт возьми, почему нельзя просто взять и отключить свои чувства?

– Боже, Эмма, ты плачешь! Не надо, – Лили испуганно вспорхнула с места и обняла ее так сильно, что Эмма вдруг оказалась в вихре ее кудрей и едва не подавилась одним из локонов. Из-за этого обе расхохотались, и печаль Эммы исчезла сама собой.

– Для меня мужчины в прошлом. Конечно, иногда у меня бывают любовники. Но это всегда рискованно, и к тому же у меня нет времени. Когда я не работаю, я или на курсах, или с мамой. Так что мне не до мужчин, – пошутила она, хотя глубоко внутри это причиняло ей боль. – Нет, мне лучше оставаться одной. Но у тебя-то сразу два кавалера, и ты просто обязана быть осторожной!

Лили покачала головой.

– Не переживай! До этого у нас не дойдет, – решительно заявила она.

Но Эмма видела, что в глубине души она и сама в это не верит.

Глава 8

Уже начало смеркаться, когда Лили вернулась домой. Она шла к вилле по подъездной дорожке, точно зная, что опаздывает, и надеясь лишь на то, что отец и Франц еще не вернулись из конторы. Дом встретил ее необычной тишиной – только часы тикали в холле и из кухни доносился слабый шепот.

– Где все? – спросила она Зеду, которая открыла ей дверь и помогла снять пальто. Не дождавшись ответа, она повернулась к девушке и только сейчас заметила выражение ее лица. – Что с тобой? – обеспокоенно спросила она, но Зеда лишь покачала головой, избегая ее взгляда.

– Тебе лучше пойти в кухню, – тихо сказала она. – Агнес все объяснит.

– Что объяснит? – растерянно спросила Лили. – Бог мой, ты плачешь!

В глазах Зеды в самом деле стояли слезы. Не в силах сдерживаться, она вдруг закрыла рот рукой и убежала наверх.

Лили толкнула кухонную дверь и испуганно замерла, а в следующий миг бросилась к кухарке, которая сидела у стола, подавляя рыдания.

– Герта, что стряслось?

Там же была и Агнес – она тоже плакала, успокаивающе гладя Герту по руке. Когда Лили вошла, обе женщины испуганно посмотрели на нее.

Затем Агнес встала и нерешительно двинулась ей навстречу.

– Присядь, Лили, – сказала она. – Мы должны сообщить тебе кое-что.

Лили медленно опустилась на старую деревянную скамейку, глядя на них обеих огромными глазами.

– Скажите мне, наконец, что случилось? Никто ведь не умер? – воскликнула она, почти сердясь на женщин за то, что они нагнали на нее такого страху.

– Нет, не умер, – всхлипнула Герта. – Но для нас он теперь все равно что мертвый!

Агнес, которая владела собой лучше, чем кухарка, села напротив Лили и протянула ей ладони, за которые девушка в тот же миг ухватилась липкими пальцами. Агнес нежно погладила большим пальцем ее запястье.

– Лили, – тихо сказала она. – Твои отец и брат сегодня уехали с Михелем. Завтра они вернутся. Но уже без него.

Лили, казалось, не понимала смысла ее слов.

– Что ты хочешь сказать? – тихо спросила она, внутренне холодея.

По щеке Агнес скатилась слеза.

– Его увезли куда-то. В приют. Теперь он будет жить там. Это…

Лили вскочила.

– Нет! – воскликнула она. Комната закружилась перед глазами, и ей пришлось опереться на стол, чтобы не упасть. – Нет, нет, нет.

Не обращая внимания на увещевания Агнес, она выбежала из кухни и помчалась вверх по лестнице, почти не разбирая дороги из-за слез, застилавших глаза. Она не могла, не хотела верить в то, что они действительно это сделали. И не поверит, пока не увидит собственными глазами.

В панике она ворвалась в комнату Михеля. На первый взгляд, здесь ничего не изменилось, но, присмотревшись внимательнее, она обнаружила, что исчез его плюшевый мишка, который всегда лежал на подушке. Не было и любимого поезда мальчика, и всех его книжек со сказками.

– Нет, – потрясенно всхлипнула Лили, подбегая к шкафу и распахивая дверцы. Почти вся одежда пропала. Пуст был и сундучок с оловянными солдатиками.

– Не может быть, – сдавленно прошептала она. – Это просто невозможно!

Она медленно осела на пол рядом с сундуком. Там ее и нашли Агнес и Герта, когда через пару минут вошли в комнату, тяжело дыша после спешного подъема по лестнице.

– Лили, может быть, это не насовсем, – попыталась Агнес ее успокоить, но Лили была безутешна.

– А мама знает? – спросила она, но в следующий миг сама ответила на свой вопрос: – Нет, конечно же, нет, она никогда бы этого не допустила. Как ты думаешь, они для этого спровадили ее на море? – В голосе послышалась горечь.

Герта по-прежнему рыдала, зажав рот фартуком, а потому от нее было нечего ждать ответа, но Агнес покачала головой.

– Не мучай себя такими мыслями, Лили. Они бы никогда так не поступили.

– О, Франц мог бы, – тихо сказала Лили. Внезапно она почувствовала, как в ней поднимается черная волна гнева. – Он готов на все, лишь бы защитить репутацию семьи. А уж ради компании… Ему ничего не стоит предать родного брата.

– Твой отец сказал, что в приюте ему будет лучше. Что там есть люди, которые понимают больше нашего в его болезни, врачи, готовые прийти на помощь, если случится приступ, – попыталась Агнес ее успокоить.

– По-твоему, есть место, где ему будет лучше, чем с нами? – закричала Лили, и Агнес вздрогнула. – Ты думаешь, кто-то придет к нему там среди ночи, если ему приснится кошмар? А есть ли там кто-то, кто будет читать ему вслух, если он не сможет заснуть? Кто-то, кто станет носиться с ним по гостиной? Играть в паровозики? – Ее голос сорвался. Паника, накатившая, как волна, не давала дышать полной грудью. – Мне нужно к нему, – крикнула она, срываясь с места. – Я должна поговорить с отцом, я не верю, что он в самом деле мог принять такое решение.

– Но, Лили, мы не знаем, куда они поехали! – воскликнула Агнес.

Однако Лили уже мчалась вниз по лестнице, и через пару мгновений рывком распахнула дверь в кабинет отца. Вне себя от ярости она схватила стопку бумаг, лежавших на письменном столе, и, перебирая их, швыряла на пол одну за другой, после чего принялась за ящики и шкафы.

– Где-то здесь, точно знаю! – кричала она, сметая на ковер стопку книг. – Он наверняка оставил адрес!

– Лили, что ты делаешь? – Агнес, которая вошла в кабинет вслед за девушкой испуганно бросилась к ней, но та одним резким движением отстранила ее от себя.

– Значит, у него в комнате! – вдруг воскликнула Лили и выбежала в холл.

Подгоняемая гневом, она взлетела по лестнице. Но когда, оказавшись у двери в комнату Франца, она изо всех сил дернула ручку, та вдруг не поддалась. Комната была заперта. Окончательно выйдя из себя, Лили колотила в дверь ногами и кулаками, снова и снова дергала ручку, а когда это не дало никакого эффекта, с отчаянным криком всем телом бросилась на дверь. В конце концов девушка сдалась и опустилась на пол, сотрясаясь от рыданий.

Агнес и Герта, поднявшиеся наверх вслед за Лили, подняли ее и отвели в комнату. Агнес переодела ее в ночную рубашку, а Герта, которая тоже по-прежнему плакала, дала ей выпить две ложки горькой настойки. Лили не чувствовала ничего, кроме боли, которая, казалось, пронзала каждую клеточку ее тела. Тем не менее она послушно легла на кровать и почти сразу свернулась клубочком, впадая в темное забытье.

* * *

Много часов спустя Лили проснулась, как от толчка. На улице было светло, сквозь шторы в комнату проникали солнечные лучи. Она протерла глаза и села, все еще толком не понимая, где она и что происходит.

– Всего лишь сон? – прошептала она.

Но тут в кресле у изножья кровати она увидела Герту. Кухарка крепко спала, закрыв лицо руками, на испещренном морщинами лице застыло озабоченное выражение. Она по-прежнему была в одежде, которую надевала при господах, и Лили подумала, что она, должно быть, пробыла здесь всю ночь. Когда она сделала движение, чтобы встать, Герта проснулась и резко выпрямилась.

– Лили. – Она робко улыбнулась. – Как ты, деточка?

Лили не ответила.

– Они вернулись? – спросила она, но Герта покачала головой.

– Прибудут в течение дня, а может статься, что и завтра, – тихо пояснила она. – Лежи, я принесу тебе что-нибудь поесть.

– Я не хочу есть.

Она чувствовала себя совершенно разбитой, все тело ломило – ныла каждая косточка.

– Тебе нездоровится? – Герта озабоченно придвинулась к ней и потрогала лоб. – Боже правый, ты вся горишь! – воскликнула она. – Я сейчас же пошлю Зеду в аптеку, а потом сварю бульон. На сегодня у тебя строгий постельный режим. Не прошло даром вчерашнее-то потрясение, – пробормотала она себе под нос, накрывая Лили одеялом.

Лили беспомощно откинулась на подушки. Она чувствовала ужасную слабость, болело все – глаза, голова. Но самой сильной была боль в груди, из которой словно вырвали сердце. Она не могла поверить, что брата увезли. Ей было невыносимо даже помыслить о том, как он, должно быть, напуган сейчас, вдали от дома. Раньше его даже из комнаты не всегда выпускали, а теперь он один – в незнакомом месте, среди чужих людей.

– Кстати, тебя ждет письмо от матери, – тихо сказала Герта, уже в дверях, и указала на конверт, лежавший на прикроватной тумбочке. Лили тут же вскочила. Только сейчас она заметила запечатанное письмо с почерком матери на конверте. Она проворно надорвала бумагу и пробежала глазами несколько строчек, что отправила мать.

Дорогая Лили,

У меня все просто чудесно! Расслабляться не приходится – вокруг много детей, жизнь так и кипит. Сегодня после чая идем в лес по орехи, а на ужин обещали вишневый суп… Жаль, что с нами не было Михеля, как бы я хотела, чтобы и он мог вот так же играть и веселиться в окружении других детей!

Вчера побывали в Шарбойце, сходили на озеро и в лес, потом пообедали – и снова на пляж. Здесь намного лучше, чем в Травемюнде, Альфреду следовало бы построить здесь гостевой домик…

Лили уронила листок. Конечно, Зильта ни о чем не знала. Но до чего же ужасно – мама, спокойная и счастливая, писала о вишневом супе, пока дома происходило такое… «О, мама, – подумала она в отчаянии. – Если бы ты знала, что они сделали с Михелем…»

Она почувствовала, как на глаза вновь наворачиваются слезы и подумала, что никогда больше не сможет быть счастливой. Сердито комкая письмо, она прошептала:

– Я заберу тебя, Михель. Чего бы мне это не стоило, я вытащу тебя оттуда, обещаю!

* * *

Болезнь оказалась настолько серьезной, что Лили не узнавала ни отца, ни Франца, которые вернулись на следующий день. Мечась в лихорадке, она бредила и один раз даже метнулась к окну в отчаянной попытке сбежать из дома. После того, как кризис миновал, она целую неделю была так слаба, что не могла даже сидеть. Отец каждый день дежурил у ее постели, но она не могла ни говорить с ним, ни даже смотреть на него.

Лишь однажды, когда она только очнулась, а он сидел рядом, измученно глядя на нее, она спросила его срывающимся голосом:

– Зачем?

С глазами, полными слез, он покачал головой:

– По-другому было нельзя, Лили, – тихо сказал он, а потом еще долго пытался что-то ей втолковать. Говорил о судоходной компании, об инвесторах и сорвавшихся сделках, о репутации семьи, но она уже не слушала. Ничто из этого не объясняло, почему он отдал своего сына чужим людям.

К ней заходил и Франц, но она сразу же выгнала его из комнаты, крича, что никогда больше не станет с ним разговаривать. Она прекрасно знала, что именно он подтолкнул отца к этому решению – сам Альфред никогда бы так не поступил.

Они долго не могли решиться рассказать обо всем Зильте. Но в какой-то момент Альфред собрал дорожную сумку и поехал к ней, на море. Он сказал, что не вынесет, если жена вернется, ни о чем не подозревая, а вместо Михеля ее будет ждать пустая комната. Он хотел поговорить с ней наедине, вдали от дома.

Лили с нетерпением ждала прибытия матери, целых два дня бродила по дому, не находя себе места. Но реакция Зильты разительно отличалась от той, какой она ожидала от нее. Лили думала, что мать будет гневаться, что она поставит мужу ультиматум, пообещав уйти, если он не вернет Михеля. Но она не сделала ничего из этого.

Она вообще ничего не сделала.

Женщина, которая вышла из кареты два дня спустя, была незнакома Лили. Бледная и рассеянная, она, казалось, была не в себе, и лишь потом Лили поняла, что мать находилась под воздействием сильных лекарств. Ослабев после долгого пути, она сразу же поднялась к себе. А когда Лили, наконец, допустили до нее, Зильта не сказала ничего из того, что, по мнению дочери, должна была.

Бледная и измученная, мать сидела в кресле. Чашка дрожала в ее руке, голос был слабый, как пламя свечи.

– Лили, я понимаю, что тебе тяжело. Но ты ведь знаешь отца. Он хотел этого не больше нашего, но не мог поступить иначе. – Зильта помедлила. – Может быть, они правы, и так будет лучше для всех. Я часто думала о том, насколько это неправильно – что он должен сидеть взаперти, что мы прячем его ото всех. – Ее взгляд терялся в пустоте. – Он ведь часто оставался совсем один, – пробормотала она. – И ни разу в жизни не играл с другими детьми, только подумай! Когда я увидела мальчиков Евы, которые гонялись друг за другом по саду, я подумала, какие мы все-таки эгоисты. Мы оставили Михеля при себе, потому что любим его и не хотим расставаться, но есть ведь другие места, где он мог бы быть счастливее.

– Но мы нужны ему! – изумленно воскликнула Лили. В голове не укладывалось, что мать может так говорить.

По щеке Зильты скатилась слеза. Она кивнула.

– Я знаю, – сказала она. – И он нам нужен. Но рано или поздно это должно было случиться. Я всегда знала, что он не останется с нами навсегда. Твой отец и так сделал больше, чем кто-либо другой. Он не отнял его у меня в младенчестве, несмотря на все правила, несмотря на мнение врачей. Пойми, детка, твой отец не может рисковать всем только ради того, чтобы мы с тобой были счастливы. И к тому же – они с Францем никогда бы не отдали его в плохие руки. Это хороший приют и, когда он немного привыкнет, мы сможем его навещать.

– Но это совсем не то же самое! – возмутилась Лили. Голосом матери с ней снова говорили отец и брат.

Внезапно Зильта согнулась, прижав руку к животу.

– Мне нужно лечь!

Видя искаженное болью лицо матери, Лили испуганно вскочила и позвала горничную.

* * *

Лежа в постели в ожидании, когда начнет действовать лекарство, Зильта, наконец, дала волю слезам, которые сдерживала все это время. Словами, обращенными к дочери, она на самом деле пыталась успокоить и себя. Она до последнего не верила в случившееся, потеряла сознание, когда Альфред обо всем рассказал ей. А потом, очнувшись, едва не обезумела от боли и ярости. Но, зная Альфреда лучше, чем кто-либо другой, видя в его глазах слезы, которые он даже не мог выплакать, она быстро остыла.

– Порой приходится делать то, что разбивает тебе сердце, – сказал он после того, как объяснил ей все.

Она не могла на него обижаться – только не теперь, когда она узнала, насколько трудно ему далось это решение. На первом месте для него всегда было благополучие семьи, которое возможно лишь до тех пор, пока процветает фирма. К тому же, в судоходную компанию он вложил все свое время и силы, она была делом его жизни. Так что она хорошо понимала, почему он пошел на это, понимала, что другого выхода не было. Она лежала в тишине своей спальни, наблюдая, как по стенам ползут тени и размышляя о том, выдержит ли она бремя жизни теперь, когда у нее отняли маленького сына.

* * *

Позвав на помощь Лизу и с ее помощью уложив мать в постель, Лили тихо прикрыла за собой дверь. Пару мгновений она стояла в коридоре, прислушиваясь к тишине дома. Отец и Франц ушли в контору. Михеля увезли, бабушка умерла. Дом совсем опустел.

Мать точно не встанет сегодня с постели. Внезапно решившись, Лили сбежала по лестнице и надела пальто. Холодный воздух, словно пощечина, привел ее в чувство. По щекам катились слезы. Зильта была ее последним, единственным упованием, а теперь… Неужели она просто смирилась с тем, что Михеля увезли? Как она могла? Лили перестала что-либо понимать, она знала только, что особняк перестал быть для нее домом, что мир навсегда изменился для нее, и теперь она не представляет, где искать свое место в нем.

* * *

Йо казался озадаченным, когда – в расстегнутой рубашке и с книгой в руке – открыл ей дверь.

– Что ты здесь делаешь в такое время? – удивленно спросил он.

Не дав ему договорить, Лили обняла его и начала целовать. От него пахло пивом и сигарами, городом и гаванью, всем тем, о чем она мечтала и чего иметь не могла. Ее поцелуй был страстным и требовательным, и Йо сразу понял, к чему он призывал. Он пинком захлопнул за ними дверь и на руках отнес ее на кровать, ни на секунду не прерывая поцелуев. Она стянула с него рубашку, а он принялся торопливо расстегивать ее платье. Оба тяжело дышали, спеша освободить друг друга от остатков одежды. Ему никак не удавалось расшнуровать ее корсет, и он наполовину разорвал его, а она, в свою очередь, нетерпеливо потянулась к его ремню.

Им пришлось ждать слишком долго. Желание копилось неделями, и теперь, когда оно, наконец, вырвалось наружу, все словно замедлилось. Когда Йо начал целовать ее шею, спускаясь к груди и царапая ее щетиной, Лили вдруг почувствовала, как ее захлестывает горячая волна такой силы, что на мгновение она перестала дышать. Отдаваясь этому водовороту, она упала на кровать, утягивая за собой Йо. Стыд и раскаяние, общественные нормы, грех и добродетель – все, что ей когда-либо говорили о плотской любви, растворилось в пучине страсти. Даже во сне Лили не могла представить что-то подобное – боль и желание одновременно. Она потерялась в наслаждении, мыслей не было, она не видела вокруг себя ничего, кроме него.

* * *

Когда все закончилось, на смену страсти пришла уютная тишина. Они лежали рядом, укрывшись одеялом, голова Лили покоилась на груди Йо, его рука обвивала ее талию, поглаживая живот. Огонь погас, и в маленькой квартирке стало почти темно.

Должно быть, что-то случилось, размышлял Йо. Что-то с ней было не так. Конечно, он знал, что рано или поздно это произойдет, но не так же – второпях, в ничем не примечательный день. Было что-то отчаянное в том, как она прижималась к нему, прося поцелуя. Сразу, как он увидел ее глаза, он понял – что-то произошло, но она не дала ему времени спросить. И даже сейчас она казалась ему такой загадочной. Он знал, что она наслаждалась тем, что произошло час назад так же, как и он, был уверен, что не причинил ей боли – во всяком случае, не больше, чем это было необходимо. И все же – хотя она была расслабленной, она казалась вместе с тем слишком молчаливой.

Необычно молчаливой.

– Что случилось? – спросил он тихо.

Сначала она не хотела говорить, но он не отступал, настаивая на том, чтобы она все ему рассказала. Когда она, наконец, нерешительно начала говорить, прерываемая рыданиями, сперва он подумал, что неправильно ее понял. Но затем он словно окаменел. Кровь бросилась ему в голову, и он резко выпрямился, нечаянно стряхнув ее с себя. Неужели это правда? Так вот почему освободили Чарли! Но ведь это бессмыслица! Как Олькерта мог заинтересовать младший брат Лили?

– Что такое? – спросила она, всхлипывая, но он только покачал головой, вновь заключая ее в объятия. Она все плакала и плакала у него на груди, а он, не в силах ее утешить, смотрел в темноту. В голове билась только одна мысль.

Это была его вина!

У нее отняли брата, отправили его в приют где-то на краю света, и все из-за него! Лили плакала из-за него, он виновник ее горя и отчаяния. Она доверила ему свою тайну, а он в тот же день пошел к Олькерту, чтобы ее предать.

Первым порывом было признаться ей во всем, сказать, что это произошло по его вине. Но он не мог. Она никогда не простит ему потери брата, в этом он мог быть уверен. Выложить все начистоту значило навеки ее потерять.

Когда Лили, наконец, успокоилась, они снова занялись любовью – в полной темноте, изголодавшиеся и отчаянные. Лицо Лили все еще было мокрым от слез, а Йо терзался раскаянием. Позже, когда она уснула в его объятиях, он смотрел в потолок и думал, сможет ли когда-нибудь загладить свою вину.

* * *

После этой ночи они начали встречаться почти каждый день. Это стало своего рода зависимостью. Лили использовала любую возможность, чтобы улизнуть из дома, стала еще беззастенчивее и изворотливее в своей лжи, утаивая правду даже от Эммы, чтобы избежать новых нотаций. Теперь, когда младшего брата не стало, ничто не удерживало ее в доме. Она не хотела думать о последствиях, не хотела быть благоразумной, не хотела ни от кого слышать, что то, что она делает, опасно и глупо. С каждым днем ей все больше хотелось прикосновений Йо, и чем чаще они встречались, тем больше он, казалось, желал ее. Когда они были вместе, она чувствовала себя живой, как никогда; когда они целовались, она могла хоть на несколько часов забыть, как тихо стало дома. Какой больной и бледной была мать. Как поседел и осунулся отец. Забыть о беспокойстве по поводу Михеля, который снился ей каждую ночь, в чью опустевшую комнату она заходила каждый день, по которому она тосковала так сильно, что иногда ей казалось, что она больше ни секунды не вынесет без него.

* * *

Йо делал все, что от него зависело, чтобы их тайные встречи продолжались. Он работал сверхурочно, уходил поздно вечером и приходил рано утром, встречал ее каждый раз, когда мог, ждал ее даже тогда, когда не был уверен, что она придет. Его мучила совесть, но он не мог заставить себя признаться в содеянном. Он пил больше обычного, маятник его жизни вечно качался между счастьем и мукой. Он знал, что каждый день, пока он молчал, отдалял его все дальше от самой возможности прощения. Но также он знал, что в один прекрасный день ему придется признаться ей в этом. Потому что иначе его сожрет чувство вины.

Но он так и не смог решиться.

Вскоре они знали друг друга так хорошо, будто были знакомы целую вечность. Лили не помнила, кем она была без Йо, а Йо не понимал, как жил до того, как встретил Лили. Чем он наполнял свои дни, с кем проводил одинокие вечера? С кем он разговаривал, смеялся, кто его слушал, кто понимал его так же хорошо, как она?

* * *

Они привыкли к своей новой жизни, и теперь родительский дом казался Лили каким-то параллельным миром, где все было не так, как должно быть. Она и ее родители жили бок о бок, но словно не видели друг друга. Собирались только за столом, но и тогда почти не разговаривали. А в остальное время старались даже не сталкиваться лишний раз.

Она уходила из одного мира в другой и обратно, все больше чувствуя, что отдаляется от прежней жизни. Ее отношения с родителями свелись к соблюдению приличий.

По мере того, как дни становились темнее и короче, открывались ежегодные кружки шитья, в которых дамы из состоятельных семейств готовили рождественские подарки для бедных семей. Лили умирала от скуки, слушая, как советницы и их дочери превозносят друг друга за какое-то выдающееся милосердие. Эти собрания всегда служили скорее для того, чтобы обменяться сплетнями и хоть немного разнообразить серую повседневность, чем для благотворительности. Зильта сопровождала ее на эти собрания всего несколько раз. Раньше она любила такие встречи, но сегодня сидела в кругу других женщин с отсутствующим взглядом. О матери много шептались, Лили видела это по лицам собравшихся дам, которые бросали на Зильту косые взгляды. Но матери, похоже, было все равно.

По традиции раз в неделю Берта устраивала вечер чтений, где они разыгрывали роли выбранных персонажей, ели бутерброды и пили лимонад. Чтобы не обижать подругу, Лили приходила на вечера, но и здесь чувствовала себя лишней. О барышнях в этой гостиной судили по тому, как они выглядели, как вели себя, насколько удобными для других и незаметными могли быть, когда это требовалось от них. Все это теперь было ей чуждо.

С каждым новым днем, с каждой новой прочитанной книгой, Лили прощалась со своей прежней жизнью.

* * *

В октябре был день рождения Михеля. Директор приюта опасался, что встреча с родителями слишком расстроит его и нарушит распорядок, к которому он с таким трудом привыкал. Поэтому они так до сих пор и не навестили его.

Лили была почти уверена, что родители не стали настаивать на встрече, потому что сами боялись этого визита. Вместо этого они передали ему целый мешок с подарками – особенно дорогими и тщательно отобранными, и Лили не могла отделаться от мысли, что ее отец пытался таким образом хоть немного успокоить свою совесть. Зильта с любовью завернула подарки, среди которых был пупс с фарфоровой головой и натуральными золотистыми волосами, который умел закрывать глаза, когда его укладывали спать, бумажная кукла с набором одежды из Нойруппина и поезд с настоящими рельсами, которые отец заказал Михелю прямиком из России.

– Он точно обрадуется подаркам! – воскликнул Альфред, а в следующий миг вынужден был отвернуться, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

Лили купила брату книгу сказок. Она знала, что Михель будет просто счастлив ее получить и надеялась лишь, что в приюте найдется кто-то, кто возьмется читать ему вслух.

От разрыва с родителями Лили удерживала только болезнь матери. Хотя она понимала, что у Зильты просто нет сил бороться, она едва сдерживалась от того, чтобы не накричать на нее всякий раз, как они оказывались за одним столом, разделенные опустевшим креслом Михеля, или во время редких встреч у камина, когда мать просто смотрела перед собой отсутствующим взглядом. «Я больше не вынесу этого», – подумала Лили, но у нее не было никакого плана действий. Отец и Франц хранили неприступное молчание, когда она пыталась выведать, куда отвезли Михеля, и ни мольбы, ни плач не могли их смягчить.

Лили была настолько поглощена своим горем, что не замечала, каким больным и усталым стал ее отец, как исхудал и осунулся Франц. Не видела она и того, что Зеда становилась все более молчаливой – бледная и осунувшаяся, с четко обозначившимися скулами, она казалась рассеянной и выполняла свою работу кое-как. Лили ничего не замечала.

Пока не стало слишком поздно.

* * *

Накануне Рождества Лили предпочла бы совсем не возвращаться на виллу. Это всегда был радостный праздник, к которому готовились неделями. Но теперь, когда не было Михеля и Китти, она ждала его со страхом. Мысль о том, что она встретит сочельник, не увидев сияющих глаз младшего брата, казалась невыносимой.

Чтобы сохранить хотя бы подобие праздника, Лили с Зильтой нарядили елку. Потом она помогла Герте с приготовлениями к праздничному ужину. Они наполняли жестяные банки пряниками, коричневым печеньем и пончиками, но даже уютный запах печеного не мог избавить Лили от острой боли в груди. Герта тоже до сих пор не смирилась с отсутствием Михеля – она плакала, когда лепила из теста маленького человечка с изюминками вместо глаз. Мальчик всегда помогал ей с рождественской выпечкой.

Позже Лили с Зильтой отправились на каток, но ни одной из них это не понравилось. Даже посещение рождественской ярмарки, откуда она каждый год приносила Михелю жареные орешки, не порадовало ее в этот раз. Теперь она покупала орешки не брату, а Хайну и Мари.

В канун Рождества, как обычно, подавали карпа, а на десерт была рисовая каша с сахаром и корицей. Разговаривали мало – в основном, каждый молча смотрел в свою тарелку. За столом не хватало даже не двух, а трех человек – с отъездом Михеля родители распрощались с фройляйн Зёдерлунд. Собравшись вчетвером, они не могли преодолеть холод и отчужденность, вызванные отсутствием остальных.

Позже, когда они вместе пели рождественские гимны, слова застревали у Лили в горле. Она вдруг увидела, с каким трудом ее мать сдерживала слезы, и отвернулась, потому что сама была готова заплакать. Спать легли рано, оставив ель в темной гостиной, каждый во власти собственных безрадостных мыслей. На дом белым саваном ложился снег, и, поднимаясь по лестнице, Лили подумала, что была бы не прочь уснуть и не проснуться.

Незадолго до Нового года Лили сидела у камина, ожидая появления Зеды, которая обычно приходила к ней в это время, чтобы помочь ей с вечерним нарядом. Но внезапно вместо нее в комнату вошла Лиза. Лицо горничной казалось застывшим, она явно плакала.

– Что случилось? – вскакивая, спросила Лили. – Где Зеда?

Лиза покачала головой.

– Мне не разрешено говорить об этом, – испуганно ответила она.

Лили, сразу почувствовав недоброе, схватила Лизу за плечи, принуждая ее поднять глаза.

– Скажи мне, что, наконец, произошло? – настаивала она.

Горничная побледнела.

– Она наверху. Собирает вещи, – едва слышно прошептала она.

По телу Лили пробежала дрожь.

– Что? Но почему? – продолжала расспрашивать она, однако Лиза на все качала головой. Лили, на мгновение задержав на ней обеспокоенный взгляд, выбежала из комнаты.

Но когда она добралась до маленькой каморки на чердаке, где жили горничные, Зеды там уже не было. Комната была пуста, все вещи девушки исчезли, в ее сундуке не было ничего, кроме пары простыней. Лили, спотыкаясь от волнения чуть ли не на каждой ступеньке, поспешила вниз по лестнице. В холле она столкнулась с отцом.

– Где Зеда? – воскликнула Лили. – Куда она ушла?

Альфред глубоко вздохнул.

– Я надеялся, что этот разговор подождет до завтра, – пробормотал он, и Лили замерла. – Пойдем-ка в мой кабинет.

* * *

– С сегодняшнего дня Зеда больше у нас не работает, – сказал Альфред, когда она села. Видя, что Лили собирается что-то сказать, он поднял руку. – Я знаю, что ты очень к ней привязалась. Но это не обсуждается. Слышишь? Она оказалась в положении, которое в этом доме недопустимо.

– О чем ты? – спросила Лили, совершенно сбитая с толку.

Альфред снова вздохнул.

– Она ждет ребенка, – сказал он, не глядя на нее.

– Что? – Лили не могла в это поверить. – Но от кого? – воскликнула она. – Жениха у нее нет. К тому же, она почти круглосуточно в доме, откуда ей?..

– Неважно, от кого этот ребенок, – сурово перебил ее отец. – В доме не должно быть таких служанок.

– Но куда ей идти? – потрясенно спросила Лили. – Вы же не можете просто выгнать ее на улицу…

– Никто ее не выгоняет на улицу. – Отец сердито покачал головой. – Поверь, для меня это тоже в высшей степени неприятно. Я знаю, насколько вы близки, да и Зильта всегда выделяла Зеду среди остальных горничных. Франц проследит за тем, чтобы она не осталась без гроша. Но ты должна понимать, что у нас просто нет выбора!

– Но ты хотя бы выслушал ее? Ты знаешь, как это произошло? Что она сказала? – в отчаянии воскликнула Лили.

– Разумеется, я говорил с ней! Дело улажено, и тебе больше не о чем здесь беспокоиться.

Что-то не сходилось. Наблюдая за отцом, она уловила в его поведении некую странность. И вдруг ее осенила ужасная мысль:

– Это же не… – прошептала она. – Это не может быть… Франц?

Отец опустил глаза, подтверждая ее худшие опасения.

– Только не вздумай сказать об этом матери! – отрезал он.

– Но… – начала Лили, но отец резко стукнул ладонью по столу.

– Довольно! В этом вопросе я не потерплю возражений, ясно? Зильта и так больна, она в последнее время сама не своя…

– …с тех пор, как ты отнял у нее сына, – холодно сказала Лили, и отец замолчал, словно его ударили под дых.

– Отдать Михеля в приют было моим самым трудным решением, и тебе это известно, – тихо сказал он. – Состояние твоей матери очень нестабильно. Если она узнает об этом… Я даже представить себе не могу, что с ней будет! Если тебя хоть сколько-нибудь заботит ее здоровье, обещай мне, что ничего ей не скажешь! – потребовал он.

Лили, не веря своим ушам, посмотрела на него.

– Но это ее внук, – прошептала она. – И твой внук.

Отец покачал головой.

– Это бастард, Лили. Что же ты думаешь – что мы женим твоего брата на горничной? То, что случилось, прискорбно, но это не редкость и мы все уладим. Разумеется, ребенок не будет ни в чем нуждаться. Но в этой семье ему не место. И это мое последнее слово.

Лили сидела, словно оглушенная. Сначала ее бабушка, потом Михель, теперь Зеда. «Что же с нами случилось?» – в отчаянии размышляла она. Было ужасно жаль, что она даже не могла проститься с девушкой, ставшей ей подругой, что она не знала, каково ей теперь и где ее искать. Ей захотелось встать и побежать к матери. Но она знала, что отец скорее всего был прав: Зильта этого не переживет.

Альфред откашлялся.

– Хорошо, что ты здесь. Я давно хотел тебе кое-что сказать.

Лили насторожилась. Неужели произошло что-то еще? Внимательно глядя на отца, она вдруг заметила, насколько поседели его волосы. Некогда роскошная борода, которой он так гордился, теперь казалась редкой.

Отец снова глубоко вздохнул.

– Лили, мне жаль сообщать тебе об этом. Но после каникул ты не вернешься в институт.

У Лили зазвенело в ушах.

– Что? – пролепетала она. – Но почему? Я ничего не сделала…

Отец кивнул.

– Да, в последние несколько недель твое поведение было безупречным. Но из-за твоих речей за ужином с Веберами мы потеряли крупного инвестора калькуттской линии.

Глаза Лили расширились. Она перестала что-либо понимать.

– Что, прости? – прошептала она. – Только потому, что я…

Отец утомленно поднял руку.

– Не только поэтому, конечно, там была цепь неудачно сложившихся обстоятельств. Но такие воззрения поколебали его доверие к нашей семье. Потом умер Боргер, наш самый важный инвестор. И тут Вебер узнал о Михеле – скорее всего, от молодой пары, которая привезла вас домой. Конечно, такое происшествие не могло обойтись без последствий! – Он устало потер лицо. – Кроме того, какое-то время назад Генри выразил обеспокоенность твоим поведением.

Лили ахнула от возмущения. Генри тайно разговаривал с ее отцом?

– Он считает, что образование отравляет твой ясный разум опасными идеями. Мы должны сделать выводы, Лили. Я знаю, что ты не желаешь об этом слышать, но в этом доме принято думать о том, как то или иное твое решение отразится на благополучии семьи.

– Скажи лучше, на благополучии судоходной компании! – вырвалось у Лили

– Это одно и то же, – холодно возразил отец. – Мы с Генри уже обсудили этот вопрос, он согласен со мной. Больше здесь не о чем говорить. Придется тебе это принять.

По его замкнутому лицу и по тому, как дрогнула его борода, Лили поняла, что разговаривать с ним бессмысленно. Она молча кивнула, бледнея, и вышла из кабинета.

Как только дверь за нею захлопнулась, девушка побежала в гостиную. Теперь у нее больше не оставалось другого выхода. Она должна поговорить с матерью.

* * *

– Ты знала? – изумленно ахнула она, недоверчиво глядя на Зильту. – Знала и ничего мне не сказала?

Зильта лежала на диване. Сегодня она переоделась к выходу, что было хорошим знаком, но Лили еще с порога заметила, что мать снова находилась в полусне. Рядом лежало рукоделие, к которому она не прикасалась уже пару недель.

Так же, как перед этим отец, Зильта избегала ее взгляда.

– Зеда подошла ко мне с этим еще на прошлой неделе. Твой отец прав, Лили. Мы не могли ее оставить.

Лили покачала головой.

– Но ведь это твой внук! – выпалила она.

Зильта едва заметно кивнула, и на мгновение ее лицо смягчилось. Но затем, вновь овладев собой, она ответила:

– Этот ребенок никогда не станет мне законным внуком. Как Михель не смог стать законным сыном.

– Как ты можешь так говорить? – Лили потрясенно покачала головой.

– Ты знаешь, что я имею в виду. – Зильта утомленно прикрыла глаза. – Здесь я бессильна.

– Но это неправда! – воскликнула Лили. Внезапно она увидела слезу, что катилась по щеке матери. Руки Зильты дрожали. – Мне теперь нельзя ходить на курсы, – прошептала Лили. – Папа поговорил с Генри, и они совместно приняли это решение.

– И об этом я знаю, – тихо сказала Зильта. – Может быть, так будет лучше. – Ее глаза по-прежнему были закрыты.

Какое-то время Лили смотрела на мать. На нежные руки, так напоминающие ее собственные, на мягко изогнутые губы. Она ждала, пока Зильта откроет глаза и посмотрит на нее. Но внезапно она поняла, что этого не произойдет, и с тяжелым сердцем вышла из ее покоев.

В своей комнате Лили рухнула на кровать и окинула взглядом остатки своей прежней жизни. Она просидела там не один час. А потом встала и, словно в трансе, начала собираться. Она не знала, что ей понадобится, и у нее не было сил об этом думать. Немного одежды, пальто, туфли, несколько книг и маленькая деревянная фигурка, которую ей подарил Йо.

Корсеты она оставила в шкафу.

Уложив вещи, она засунула сумку под кровать и позвонила, чтобы пришла Лиза, которая теперь помогала ей готовиться ко сну. Расчесывая волосы Лили, горничная плакала о потерянной подруге, и девушка даже не могла ее утешить. Внутри нее была только ревущая, всепоглощающая пустота.

Вновь оставшись одна, она написала несколько писем: сначала матери, потом – Генри, и положила их на подушку. После этого она оделась, села у камина и стала ждать.

Когда часы в холле пробили полночь, она тихонько выскользнула из дома.

На подъездной дорожке Лили обернулась и поглядела на особняк. В комнате ее матери все еще горел свет, она могла видеть на занавесках силуэт Зильты, которая ходила взад и вперед. Все в Лили жаждало вернуться в теплый дом, обратно к семье. Но она взяла свою сумку, накинула капюшон на голову и побежала по подъездной дорожке к реке.

Семьи, куда так рвалась ее душа, больше не существовало.

Часть 3

Глава 1

Лили задула свечу и в темноте стянула через голову платье. В животе заурчало. «Надеюсь, я быстро засну» – подумала она, дрожа. В ее маленькой каморке на чердаке было очень холодно. Ей удалось раздобыть дров, но разжечь их было нечем – свою единственную свечу и несколько спичек она решила приберечь на всякий случай.

Было глупо с ее стороны переезжать сюда сразу. Но она слишком долго жила у Эммы и ее больной матери, и рассудила, что не для того сбежала из дому, чтобы сменить старые путы на новые. Шло первое число месяца, и Лили решила, что это лучшее время, чтобы наконец-то зажить самостоятельно.

Но постепенно она начинала понимать, насколько нелепой была эта затея. У нее ничего не было. Ни умывальника, ни еды, ни света. К счастью, предыдущие жильцы оставили кровать, стол, белье и одеяла, которые, хотя и пахли сыростью, но хоть немного согревали. Она легла на скрипучую кровать и укрылась хлипким одеялом. Ей было так холодно, что стучали зубы. Она лежала с широко открытыми глазами, прислушиваясь к звукам дома. Хлопали двери, где-то за стеной громко ссорились, из окна доносилось жалобное кошачье мяуканье. Неужели в таком шуме можно заснуть? Она порадовалась, что дверь заперта на засов – по крайней мере, можно не беспокоиться, что кто-то незаметно войдет к ней ночью. Приезд Лили не оставили без внимания – поднимаясь по лестнице со своими немногочисленными пожитками, она чувствовала на себе множество любопытных взглядов. А теперь ее квартирная хозяйка наверняка растрезвонила на всю округу, что к ней въехала барышня.

«Я лежу на своей кровати в своей квартире», – подумала она, и эта мысль показалась ей безумной.

Когда она, наконец, заснула, подтянув колени к груди и с головой укрывшись одеялом, ей приснился дом. Она бежала с Михелем по цветущему саду. Издалека доносился смех матери. Отец тоже был там, но он казался обеспокоенным, на что-то сердился и отворачивался от нее всякий раз, когда она пыталась заговорить с ним. Даже во сне она чувствовала тяжесть на сердце, которая не отпускала ее с момента побега.

Вскоре она проснулась и сразу поняла, что что-то не так. Все тело чесалось, ей показалось даже, будто что-то ползет по коже. Дрожа, она выскользнула из-под одеяла и зажгла свечу. Когда пламя осветило потолок, Лили с ужасом обнаружила, что он весь усеян жуками, которые, едва завидев свет, метнулись к своим щелям.

Вскрикнув, она принялась панически носиться по комнате, стряхивая с себя этих незримых соседей. Ее передергивало от отвращения. Лихорадочно стянув с кровати одеяло и простыни, она бросила все в камин и подожгла. Когда постельное белье загорелось, она спешно подбросила в камин пару поленьев и провела остаток ночи у огня. Укусы мучительно зудели, но теперь она, по крайней мере, немного согрелась.

* * *

Крошечная квартирка Лили находилась в бедных кварталах Нойштадта, по адресу Фюлентвите, 21, где сохранилось много домов семнадцатого века, а плотность застройки была такова, что из окна своей комнаты она могла бы дотянуться рукой до соседей из дома напротив.

Преимущество верхних этажей заключалось в том, что не было шумных соседей сверху и комната неплохо освещалась, несмотря даже на то, что в ней было только одно окно. Квартиры на нижних этажах были самыми настоящими темными клетушками, куда почти не проникал солнечный свет из-за бесчисленных бельевых веревок, развешанных в переулке. Недостатком было то, что краны с водой и единственная уборная находились во дворе, и, чтобы справить нужду, Лили каждый раз приходилось спускаться и подниматься по лестнице, что в конечном счете заставило ее обзавестись ночным горшком. Мыть посуду и стирать белье тоже приходилось во дворе, причем для этого нужно было обойти дом снаружи. Вдобавок ко всему этому ей каждый день по несколько раз приходилось преодолевать пять лестничных пролетов, – насколько узких, что два человека не могли на них разойтись, – держась лишь за скользкую веревку, которая служила здесь перилами. При этом Лили старалась не прижиматься к стене, которая была сделана из черного гниющего дерева и оставляла на платье пятна, если ее заденешь – что было неизбежно при встрече с соседями, которым нужно было дать дорогу. Выгребные ямы чистили всего раз в неделю, и запах после этого стоял еще хуже прежнего, потому что телеги золотарей успевали переполниться к тому моменту, как они добирались до Фюлентвите. Вдобавок они выполняли свою работу так небрежно, что после этого по всему двору тянулся след из экскрементов – Лили чуть не упала, поскользнувшись на нем в свой первый день здесь.

Но даже такое жилье было найти непросто. С молодой, незамужней женщиной нельзя было заключать договор аренды. Ей вообще не дозволялось жить одной. Однако Эмма поспрашивала у себя в приюте, не сдает ли кто квартиру, и, в конце концов, наткнулась на вдову, которая как раз искала жильца. Старуха жила по соседству, едва сводила концы с концами на свою скромную пенсию и готова была впустить кого угодно – лишь бы исправно платил.

– Отлично! – сразу согласилась Лили, когда ее привели туда.

– Ты не будешь здесь жить! Ни в коем случае! – в ужасе воскликнула Эмма, осматривая комнату вместе с Лили.

Но арендная плата была невысокой, а у Лили не было других вариантов – жить с Йо она не могла, у него была крошечная квартирка, да им и не позволили бы – неженатые пары не могли жить вместе. Кроме того, Лили не хотела так скоро терять едва обретенную свободу, ставя себя в зависимость от него.

В квартире было сыро. Потолок, который успела облюбовать плесень, давно прохудился и, когда шел дождь или таял снег, по стенам текло.

– Тебе нельзя здесь оставаться! – воскликнул Йо, совсем как Эмма, когда она показала ему квартиру, и сцепил руки над головой.

– Почему нет? – с вызовом спросила она, и он разразился длинным монологом о том, почему такие условия не подходят женщине вроде нее.

– Но местные женщины как-то справляются! – возразила она, раздосадованная его вечным «такие, как ты».

– Да, но они привыкли к этому с юных лет. И большинство из них замужем. Ты ведь даже не знаешь, как развести огонь.

– Знаю. Спичкой, – упрямо ответила она, не поддаваясь на его уговоры. – Мне ничего больше не остается, – прошипела она в конце концов, заставляя его замолчать. – Я уже оплатила проживание. И я остаюсь!

Он настаивал, чтобы на первое время она хотя бы наняла помощницу, но она отказалась.

– Я одна, делать мне особенно нечего, и, кроме нас, сюда все равно никто не заходит, так что меня некому будет осудить за беспорядок. К тому же, я все равно не могу себе это позволить.

Потолки в квартире были такие низкими, что Йо мог выпрямиться во весь рост только в спальне – в маленькой кухоньке, которая также служила прихожей, ему приходилось пригибаться. Прямо за углом от дома была бесплатная столовая, рядом с которой каждое утро и вечер отстаивали себе ноги в очереди продрогшие бедняки. Но, по крайней мере, здесь не было канав посреди улицы и стояли общественные туалеты. Так что это был еще не самый худший район. Лили прекрасно это понимала и переносила все трудности, стиснув зубы.

В первый день она вычистила до блеска каждый уголок квартиры. Избавиться от насекомых ей помогли Йо и Альма. На этот раз они работали втроем, и к концу дня Лили так вымоталась, что, даже не умывшись и не переодевшись, без сил рухнула в постель и проспала всю ночь. Эмма привозила ей продукты и разную утварь, а в один из визитов подарила ей теплую обувь. Каждый раз она предлагала подруге вернуться.

Но Лили не хотела об этом слышать.

Марта, Изабель и другие девушки тоже навестили ее. Принесли книги и вино, печенье и кофе. Лили видела, насколько они были поражены ее новыми условиями, но никто не сказал ей ни слова. А когда все они расселись вокруг камина, наполняя маленькую комнатушку смехом и сигарным дымом, здесь стало почти уютно. С тех пор то и дело раздавался внезапный стук в дверь, и Лили обнаруживала у себя на пороге кого-то из подруг – то с гобеленом под мышкой, то с букетом цветов, то с красивой скатертью. Но чаще всего они приносили книги и журналы, а также письменные принадлежности, которые были ей так нужны. В это трудное время Лили узнала, что такое настоящая дружба и насколько она ценна для того, кто лишился семьи.

Вскоре, хотя стены все еще были влажными, а по углам пищали мыши, маленькая квартирка приобрела свое особое очарование.

– Твое гнездышко, – ласково приговаривал Йо.

– Скорее крысиное, – шутила она, но он был прав. Находясь на такой высоте и видя из окна небо, она почти чувствовала себя птицей на дереве.

Без Йо она бы не справилась. Он подрядил мальчишек носить ей воду из колодца. Он купил дрова и уголь для камина, показал ей, где стирать белье и у каких торговцев покупать продукты, чтобы ее не ободрали, как липку.

Неплохие советы давала Марта, которая долгое время жила одна, хотя и не была настолько стеснена в средствах.

Лили с удивлением обнаружила, что ей нравится простая еда. Свежий хлеб с маслом и сыром или кусок ветчины с вареным яйцом не уступали самым изысканным блюдам, если есть их вечером у камина после тяжелого рабочего дня.

Лили почти сразу написала Берте, где она и что с ней, попросив не раскрывать родителям ее местоположения. «Когда мы сможем увидеться?» – спросила она, пририсовав к подписи маленькое сердечко. Но ответа она так и не получила.

Она много писала в те первые дни. Особенно когда над городом сгущалась тьма и она оставалась одна у растопленного камина. Окутанная уютным светом пламени, она прислушивалась к звукам дома. В такие моменты ей часто становилось не по себе. Она так скучала по родительскому дому, что слова становились для нее убежищем. Она писала, чтобы заполнить пустоту. Изгнать страшную тишину одиночества.

Еще в день переезда она сообщила родителям свой новый адрес. Она больше не могла и не хотела подчиняться их правилам, которые сковывали ее и мешали дышать. Она не могла простить отца за то, что он сделал, хотя и знала, что он действовал в соответствии со своими убеждениями. Он не был злодеем, но условности сковывали его, как тесный корсет. Ей удалось от них освободиться. Ему, видимо, не суждено. И как бы ей ни хотелось его ненавидеть, она не могла. Она любила родителей не меньше, чем раньше, и знала, что ее решение причинило им боль. Особенно матери. Но Лили надеялась, что рано или поздно Зильта поймет, почему она ушла и не станет полностью разрывать с ней связь. Она писала ей почти каждый день. И каждый день ждала весточки.

Но никто не ответил ей. И никто из них не пришел.

Пока однажды утром не раздался стук в дверь. Она открыла и с удивлением обнаружила на лестничной площадке Франца, который с отвращением счищал каким-то прутиком грязь со своих ботинок. Когда он поднял на нее взгляд, его лицо потемнело.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Лили и выглянула за угол, надеясь увидеть родителей.

Но он пришел один.

– Я отвезу тебя домой! – Не утруждая себя приветствиями, он переступил порог. – Скажи, что ты пошутила. – Он ошеломленно огляделся. – С ума сойти…

– Я не вернусь. – Лили скрестила руки на груди, прислоняясь к двери. – Если ты пришел только за этим, можешь не тратить время.

Франц повернулся к ней. В его глазах она прочитала холодное презрение.

– Ты правда не понимаешь, что с ними сделала? Разве они мало страдали? Сначала бабушка, потом Михель, теперь это. Хочешь, чтобы от нашего дома остались руины?

– Михель не уходил, вы его выслали! – сердито воскликнула она. – Ты решил это единолично… – Она так разозлилась, что замолчала, не в силах продолжать. Чтобы хоть как-то совладать с собой, она сжала руки и глубоко вздохнула. – Я больше не могу жить на вилле. – сказала она, немного успокоившись. – Если я вернусь, придется вести себя как раньше: ходить на балы, заниматься рукоделием, играть на пианино. А потом выйти замуж за Генри и изображать с ним счастливую семью. Я не люблю его, Франц, и никогда не любила. Просто не понимала этого.

Франц залился хохотом.

– Об этом и речи не идет, Лили! – сказал он.

– Правда? Тогда почему бы тебе не жениться на Розвите?

Его глаза опасно сверкнули.

– Это другое, – процедил он.

– Да, и почему же? Потому что я женщина и не могу решать за себя сама?

– Совершенно верно. Вы, женщины, не видите общей картины и судите, основываясь на своих чувствах. Разумеется, ты любишь Генри, ты не можешь его не любить. – Он глубоко вздохнул и, шагнув к ней навстречу, заговорил еще более настойчиво: – Мы еще ничего ему не сказали, Лили. Я сжег твое письмо. Он думает, что тебе нездоровится. Ты всегда можешь передумать, вернуться еще не поздно!

Лили задохнулась от возмущения.

– Что? – воскликнула она. – Генри не знает?

Франц, помедлив, кивнул.

– Я хотел дать время на то, чтобы одуматься. Позволить тебе сполна испытать, каково это – жить без денег, без слуг, без достойного занятия. Где ты собираешься искать работу, сестричка? Чем будешь платить за квартиру? Если ты не пойдешь со мной сейчас, ты не получишь от нас ни гроша. Я лично за этим прослежу!

Лили почувствовала, как в ней закипает гнев.

– Мне не нужны твои деньги, – фыркнула она. – Вон из моей квартиры!

Франц прищурился и снова шагнул к ней.

– Ты кончишь в канаве, как последняя потаскуха! Тебе придется торговать своим телом, потому что ничего другого у тебя нет.

Лили вздернула подбородок.

– Лучше так, чем продолжать зависеть от мужчин! – решительно сказала она, хотя внутри все сжималось от ужаса.

Он схватил ее за руку и встряхнул.

– Подлая тварь, из-за тебя всех нас смешают с грязью! – прошипел он.

Лили поцарапала его щеку. Охнув от боли, он выпустил ее руку. Место, где его пальцы сжимали кожу, болезненно пульсировало.

– Уходи! – процедила она, пятясь к печке. Взглядметался по комнате в поисках чего-нибудь тяжелого на случай, если придется защищаться.

Но он уже направился к выходу.

– Ты пожалеешь об этом, Лили. Даю последний шанс: или возвращаешься сейчас, или ты для нас мертва. Если не одумаешься, пути назад не будет. В свете не должны узнать, где и как ты живешь. Поэтому даже не вздумай подходить к дому или писать матери. Мы друг друга поняли?

Лили схватила сковородку и с размаху бросила в него. Пролетев в нескольких дюймах от его головы, она с грохотом ударилась о стену.

– Вон! – крикнула она.

Он явно не ожидал от нее подобного, и на секунду ей показалось, что в его глазах промелькнуло что-то вроде уважения. Потом он потянул на себя ручку двери и ушел. Лили проводила его испуганным взглядом, а потом медленно опустилась на стул и расплакалась.

* * *

– С сегодняшнего дня ты никому не открываешь, пока меня нет, договорились? – сказал Йо тем же вечером, когда услышал ее рассказ про визит брата. Он кипел от гнева, хотя Лили даже не упомянула про то, как Франц схватил ее за руку. Запястье, вокруг которого сомкнулись его пальцы, по-прежнему болело. Зато она показала ему вмятину в стене, которую оставила сковорода.

– Молодец! – удовлетворенно пробормотал он.

– Тебе не о чем беспокоиться. Он не вернется, – сказала Лили, и слова оставили горечь на языке.

Вечером она села за стол и написала еще одно письмо Генри. Она не назвала своего адреса и не упомянула Йо, но в остальном она честно рассказала ему обо всем, что ему следовало знать. Что она его не любила. Что теперь у нее другая жизнь. Что ей очень жаль, но они больше не увидятся. Его дальнейшая судьба не слишком ее волновала. «Он все равно никогда не любил меня по-настоящему, – размышляла она, отправляя письмо. – Он быстро найдет другую, и с ней он будет счастливее».

Но, когда она вернулась домой с рынка на следующий день, Генри сидел на ступеньках у ее двери. В подъезде было темно, и она не заметила его, пока они не столкнулись лицом к лицу. Она испуганно вздрогнула, рука с ключом рефлекторно сжалась.

Пару мгновений Генри молча смотрел на нее, и, казалось, не мог поверить своим глазам. А она, глядя на него, задалась вопросом о том, как ей удавалось убедить себя, что она любит этого мужчину. Скорее всего, до встречи с Йо она просто не знала, что такое любовь.

– Значит, это правда, – сдавленно пробормотал Генри. – Я не мог поверить, пока не увидел своими глазами.

– А я не могу поверить, что Франц дал тебе мой адрес, – тихо ответила Лили.

Генри покачал головой.

– Это был не Франц.

– А кто тогда? – озадаченно воскликнула Лили. – Никто не знает, где я живу, кроме него, родителей, Эммы и… – Она запнулась, пораженная неприятной догадкой. – Берта.

Генри безрадостно улыбнулся.

– Это было несложно. Она тебя терпеть не может, ты в курсе? Я думаю, она была счастлива услышать, что ты оказалась на самом дне.

Лили решительно протиснулась мимо него.

– Не на дне, а в своей собственной квартире! – сказала она. – И мне нечего добавить к тому, что я написала тебе в письме. Теперь, если ты меня извинишь, мне пора готовить ужин.

Генри вскочил.

– Готовить? – он громко расхохотался. – Лили Карстен собралась готовить! Не смеши меня.

Лили направилась было к двери, но он ее опередил. Распахнув перед ней дверь, он втолкнул ее в комнату.

– Что ж, и это – твой маленький рай? – усмехнулся он и, вторя ее брату, воскликнул: – Ты, должно быть, шутишь!

– Я совершенно серьезна, – резко ответила она. – И я прошу тебя – уходи.

Генри изумленно посмотрел на нее.

– Лили, – вдруг сказал он тихо и протянул к ней руки, но она отпрянула. – Ну, будь же благоразумна! Ты всем нам доказала, что умеешь быть самостоятельной, что не похожа на других женщин, что у тебя есть собственное мнение. Это все хорошо и прекрасно. Мне всегда это нравилось в тебе, твое… своенравие. Но теперь – довольно.

Не дождавшись ответа, он снова сменил тон. Теперь в голосе звучала мольба.

– Лили, но я люблю тебя! Неужели, ты готова так запросто все разрушить – наш дом, наше общее будущее. Неужели все это ничего для тебя не значит?

Лили, подавляя дрожь, медленно вынимала из корзины покупки. В ответ на его упреки она лишь покачала головой.

– Ты не понимаешь, Генри. И никогда не понимал.

В два прыжка он оказался рядом с ней и грубо схватил ее за плечи.

– Тогда объясни мне! – По его глазам она видела, как трудно ему было держать себя в руках. – Объясни. Видит Бог, я в самом деле не понимаю.

– Отпусти меня! – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но вместо этого он грубо ее встряхнул.

– Убери от нее руки. Сейчас же.

Генри обернулся.

В дверном проеме стоял Йо. Он казался убийственно спокойным – только карие глаза потемнели от гнева. На мгновение опешив, Генри смотрел на него, раскрыв рот.

– Ты? – прошептал он затем.

Йо не ответил, только смотрел на него выжидающе.

Генри между тем рассмеялся, вытирая лоб рукой. Это был отчаянный, недоверчивый смех.

– Этого не может быть! – сказал он, переводя взгляд на Лили. – И все это время?.. – Он вдруг осклабился, и девушка испуганно дернулась. – Ты изменяла мне с ним с самого начала?

– Не с самого начала, – тихо ответила она. – Но долго.

Генри кивнул, помедлив, словно до него, наконец, дошло, что она все это время пыталась ему сказать.

– А теперь уходи подобру-поздорову. – Йо медленно надвигался на него.

– Или что? – с вызовом бросил Генри, поворачиваясь к нему и сверкая глазами.

– Или я спущу тебя с лестницы, – спокойно ответил Йо.

Какое-то время Генри колебался. Его поза выдавала неуверенность. Но в следующее мгновение он вдруг бросился на Йо, однако тот успел увернуться, и Генри пролетел мимо.

– Сукин сын! – прошипел Генри, и схватил Йо за воротник.

Йо не шелохнулся – только на скулах выступили желваки.

– Приятель, убери руки, или я проломлю тебе голову! – сказал он так тихо, что Лили едва расслышала.

Генри, казалось, боролся с собой. Он был выше Йо, но тот был крепче и явно сильнее благодаря работе в доках. Лили переводила взгляд с одного на другого. Сердце бешено колотилось в груди, и, чтобы не упасть, ей пришлось уцепиться за край стола. Если Йо ранит Генри, ему не избежать тюрьмы.

– Отпусти его, Йо! – испуганно крикнула она.

Йо только кивнул.

– Если он уйдет прямо сейчас, я не стану его задерживать.

Генри все еще угрожающе сжимал воротник рубашки Йо, занеся руку для удара. Его глаза сверкали. Но затем, словно опомнившись, он вдруг отпустил соперника и поправил свой пиджак, слегка съехавший набок.

С непроницаемым выражением лица он повернулся к Лили.

– Ты горько об этом пожалеешь, – процедил он, и, – в отличие от прощальных слов Франца, – это прозвучало не столько как угроза, сколько как утверждение.

Затем, повернувшись на каблуках, Генри выбежал из квартиры и громко хлопнул дверью.

Какое-то время Лили и Йо молчали, прислушиваясь к его торопливым шагам на лестнице. А когда шаги, наконец, стихли, Лили медленно выдохнула:

– Ушел!

Девушку по-прежнему била дрожь.

– Да, – ответил Йо, с беспокойством глядя на нее. – И что-то мне подсказывает, что больше он сюда не вернется.

Сказав это, он подошел к ней и взял ее на руки.

Глава 2

Денежные заботы не оставляли Лили ни на минуту. Уходя из родительского дома, она взяла с собой три бабушкиных платья и одно из них успела продать. Заплатили ей хорошо, но расходы на арендную плату, продукты и мебель грозили в скором времени поглотить всю сумму. Хотя предыдущие жильцы оставили ей стол и кровать, крошечная кухонька была практически пуста. Поэтому первым делом Лили купила кое-какие предметы домашнего обихода, которые, по словам Эммы и Альмы, могли понадобиться ей в ближайшее время. А затем два простеньких платья, корсаж на шнуровке, пару невзрачных сапог, мыло, белье и зубной порошок. На другие средства гигиены и тем более на косметику она предпочла не тратиться. Все равно подходящих условий для совершения туалета в ее новом доме не было – даже освежаться здесь приходилось при помощи тряпки, склонившись над миской с водой. Ни пудры, ни духов.

После всех этих покупок у Лили осталась только половина вырученных за платье денег. Она старательно экономила, потому что не знала, как будет держаться на плаву, когда закончатся сбережения. Конечно, у нее еще были серьги, которые Генри подарил ей на день рождения. Но она держала их в маленькой коробочке под половицей на случай крайней нужды. Чтобы следить за тратами, она взяла привычку каждый вечер пересчитывать свои деньги до последней копейки. Все расчеты она старательно вносила в соответствующую колонку записной книжки. К несчастью, колонка с доходами так и оставалась пустой.

Поиск работы становился все более насущной необходимостью. Поэтому через несколько недель после ссоры с Генри она надела одно из немногих своих выходных платьев и впервые в жизни сама себе сделала прическу, склонившись над небольшим, тронутым ржавчиной зеркальным шкафчиком. Закончив, Лили недовольно покрутила головой. «Ну что за пугало!» – пробормотала она, приглаживая локоны, которые так и норовили выбиться из прически, и тяжело вздохнула. К этому платью не шел простой узел на макушке, но и оставить волосы распущенными она не могла. Поэтому она упорно продолжала терзать свои локоны, пока, наконец, не пришла к выводу, что лучше уже не будет.

* * *

Секретарша, встретившая Лили в приемной «Тагесблатт», смотрела на нее с нескрываемым любопытством, словно на какую-то диковину. Расхрабрившись, Лили с улыбкой протянула ей маленькую карточку, которую Фридрих дал ей на балу, и дама вынуждена была ее записать. Лили была почти уверена, что без этого скромного поручительства ее бы выставили в тот же миг.

Фридрих, казалось, был приятно удивлен ее визитом. Лили не знала, сообщила ли ему Берта, что она ушла из дома – но если и так, вида он не подавал. Она была рада, что надела перчатки, и он не мог видеть, насколько огрубели ее руки. Но прическу от него было не скрыть и, то и дело ловя на себе его озадаченные взгляды, она едва удержалась от того, чтобы в очередной раз пригладить непослушные кудри.

Он провел ее в свой кабинет, по дороге познакомив с редакцией, а затем занялся стопкой бумаг, которую она принесла.

Пока он просматривал ее сочинения, сосредоточенно нахмурив лоб и куря сигарету, она с напряжением ждала вердикта, пытаясь вести себя так, будто сидеть в редакциях газет, предлагая свои статьи, было для нее самым привычным делом на свете. Сердце испуганно трепыхалось в груди.

Редакция показалась ей удивительным местом. Ей нравилось здесь все: деловитая суета, приглушенные разговоры, мужчины, которые расхаживали по коридорам, дымя сигарами, споря о последних новостях и обмениваясь шутками. Кое-где на столах она даже обнаружила пишущие машинки и, словно зачарованная, наблюдала за сотрудниками газеты, сосредоточенно барабанившими по клавишам. Не считая дамы, которую она встретила в приемной, женщин здесь не было.

Время от времени Фридрих хмыкал и что-то бормотал себе в бороду, после чего подчеркивал и обводил карандашом отдельные места в тексте. Он казался очень серьезным, и от волнения у Лили засосало под ложечкой.

– Это совсем недурно! – наконец сказал он, собрав бумаги и вернув их ей. Лили испуганно прижала их к груди. – Очень тонко – то, что вы пишете о классовых различиях. Так держать! – сказал он и улыбнулся.

– Вы находите, что эти сочинения лучше предыдущих?

Он нахмурился.

– Предыдущих?

– Да, тех статей, которые я передавала вам через Берту… – Увидев его лицо, она осеклась, неожиданно поняв, что Берта ничего ему не передавала. – Ах, забудьте. – Лили судорожно сглотнула. – То есть вам понравилось то, что вы прочитали?

Он улыбнулся.

– Да, как я уже сказал, это очень интересно.

Лили выжидающе посмотрела на него.

– И?.. – спросила она, и он непонимающе поднял брови.

– И? – переспросил он, как будто не понял, к чему она клонит. – Что ж… продолжайте. И, если будет что-то еще, непременно приносите, я всегда буду рад взглянуть!

Лили почувствовала ком в горле.

– Значит, вы не возьмете меня в редакцию? – спросила она.

Опешив на мгновение, он вдруг громко рассмеялся.

– Взять вас? Как вы себе это представляете?

– Но… – Лили была готова расплакаться, еще никогда она не чувствовала себя такой униженной. – Вы тогда сказали мне, что ищете новые голоса, и я подумала…

Теперь он, кажется, понял.

– Ах, это… Да, вы правы. Но не будем торопиться. Материал, который вы принесли, неплох, но пока не вполне соответствует требованиям редакции. И, признаться, я не был уверен, что такая барышня, как вы, может всерьез…

Лили ненадолго закрыла глаза. Вот опять. «Такая, как вы». Как она ненавидела эти слова! Она глубоко вздохнула.

– Никакая я не «барышня, как…», я – это просто я. Лили Карстен. И я хочу писать!

Когда он удивленно приподнял брови, она решила выложить все карты на стол:

– Фридрих, я хочу быть с вами откровенной. Мне нужна эта работа. Не знаю, говорила ли вам Берта, но… я порвала со своей семьей. – Она остановилась. – По крайней мере, я больше не живу с родителями, и теперь вынуждена сама зарабатывать себе на жизнь. Как вы можете себе представить, это непросто, особенно женщине, которая ничему не училась. Мне нужны деньги. Вы сами сказали, что мои сочинения не так плохи. Дайте мне шанс!

Фридрих какое-то время молча смотрел на нее из-под очков.

– Да, Берта рассказала мне о вашем положении, – сказал он, и она была удивлена, что он до сих пор молчал об этом. – Это был очень смелый поступок. Я оказался прав в той своей статье. Вы совершенно не в своем уме. – Он улыбнулся, и признание, которое она увидела в его глазах, смягчило грубость этих слов. – Так вот. То, что я сказал на балу – правда. Мы всегда ищем новые голоса. Однако… не женские.

Лили удивленно посмотрела на него.

– Но… – запротестовала она, однако Фридрих твердо покачал головой.

– Вынужден сразу предупредить вас: если вы хотите писать для нас, вам придется взять мужской псевдоним. В противном случае мы можем прекратить этот разговор прямо сейчас. Это не мое решение и отменить его я не в силах.

Больше всего на свете Лили хотелось схватить бумаги и немедленно покинуть эту комнату. Но потом она подумала о своей записной книжке с пустой колонкой доходов. И, помедлив, кивнула.

– Что ж, тогда мне придется с этим смириться, – сердито сказала она.

Фридрих закурил еще одну сигарету.

– Тогда на том и порешим. Напишите что-нибудь новое. Желательно, о городских событиях. Статью, которая подходила бы под наш формат. Прочтите газету и попробуйте писать, подражая стилю, формулировкам и методу наблюдения наших репортеров. Принесите мне то, что получится, а дальше посмотрим. Согласны?

Лили кивнула. Конечно, она надеялась на нечто большее, но, по крайней мере, ей дали шанс.

– Хорошо, – сказала она. – Спасибо.

Он улыбнулся и предложил ей сигарету.

* * *

Следующие две недели все в жизни Лили вращалось вокруг новой статьи. Целыми днями она думала о том, что могло бы показаться Фридриху убедительным. Наконец, у нее появилась идея: отправиться в Санкт-Паули и взять интервью у торговки по прозвищу Йетта-Лимонщица. Она рассудила, что быстрее привлечет внимание публики, если будет писать о гамбургских оригиналах, о ком-то, кого в городе знали. А крохотную торговку, ростом едва достававшую Лили до пояса, с ее корзинкой, шалью и запоминающимися кричалками знал в Гамбурге чуть ли не каждый. Даже детям доводилось хоть раз слышать ее пронзительное: «Лимоны, лимоны, свежие лимоны!». Запоминающимся был и синий фартук поверх коротковатой по меркам эпохи юбки.

Разговор с женщиной выбил Лили из колеи. Мало того, что ее крошечное тельце явно было не в порядке. Йетта даже не могла следить за разговором. «Да она сумасшедшая!» – сперва подумала Лили, но потом осознала, что это всего лишь природная простоватость, усиленная действием алкоголя.

– Днем она торгует на улицах, а вечером обходит кабаки Репербана, – объяснил ей Йо, когда она рассказала ему вечером о своей необычной встрече. – Местные завсегдатаи развлекаются тем, что покупают ей выпивку, а затем заставляют распевать грязные куплеты.

– Но это чудовищно! – ужаснулась Лили.

Йо покачал головой.

– Она и сама рада.

Лили была убеждена, что это не так, но что было делать? Она написала статью о безрадостной жизни женщины, которая выросла в сердце трущоб и с тринадцати лет торговала на улицах, чтобы прокормить свою семью.

– Я уверена, что она такая маленькая и вся сгорбленная, потому что никогда не ела вдоволь! – сказала она Йо, водя карандашом по листу бумаги, но тот только рассмеялся.

– Будь это правдой, половина жителей Гамбурга были бы карликами. – Волнение Лили казалось ему необоснованным. – У Йетты есть работа, так? Ей, считай, повезло. Здесь немногие могут этим похвастаться.

Когда она принесла Фридриху новую статью, он только покачал головой.

– Здесь слишком много суждений, основанных на чувстве. Журналистика должна держаться фактов, – объяснил он, пододвигая к ней бумагу. – Статья интересная, но тон выбран неверно. Никто не поверит, что это написано мужчиной.

Лили послушно переписала статью. Но Фридрих опять отклонил ее. А потом снова. И еще раз. И лишь во время шестого ее визита он, наконец, кивнул, хотя и не слишком уверенно.

– Оставьте ее здесь, я посмотрю, что можно сделать. Увы, обещать ничего не могу.

Под моросящим дождем Лили грустно шла домой. Что и говорить, карьеру журналиста она представляла себе как-то иначе.

– Он не хочет ее печатать, – сказала она Йо, вернувшись домой.

В тот день ему предстояла ночная смена. Пора было собираться, но он с нетерпением ждал ее возвращения. Усталая, она скинула на пол перепачканные туфли и положила ноги ему на колени.

– Пальцы как лед! Что, опять развернул? Мог бы уже попросить тебя заняться чем-нибудь другим.

– Погода сегодня убийственная. Нет, в этот раз он оставил статью у себя. Но попросил пока ни на что не надеяться.

– Уже что-то, – пробормотал Йо, растирая ее озябшие пальцы.

Лили на мгновение закрыла глаза. У нее есть ожерелье и две пары бабушкиных сережек. В крайнем случае можно продать пальто и два выходных платья, которые она привезла из дома. Добавим к этому тайник под половицей. Нет, голодать ей в ближайшее время не придется. Но ощущение, что она никак не сможет поправить свое положение, было гнетущим.

Туманным февральским утром Лили вышла из дома с корзиной в руке и, надвинув на лицо капюшон, поспешила на рынок. Она прошла мимо бесплатной столовой, где нуждающиеся каждый день выстраивались в очередь за водянистым бульоном и корочкой хлеба. Обычно она шла, не поднимая глаз, и стараясь как можно быстрее миновать этот переулок, потому что не могла смотреть на этих людей. Они служили ей ежедневным напоминанием о том, что, хотя она и жила довольно скудно, на свете было много людей, которым приходилось гораздо хуже, чем ей.

Однако этим утром что-то заставило ее поднять голову. Впоследствии она часто спрашивала себя, что это было – божественное провидение? поток воздуха? Но, подняв глаза, чтобы взглянуть на лица, которых она прежде так старательно избегала, она встретила пару глаз, которые знала едва ли не лучше, чем собственные. Она остановилась, как вкопанная, да так резко, что на нее с бранью налетела идущая следом женщина.

– Зеда! – прошептала Лили.

Девушка вздрогнула, услышав знакомый голос, но, похоже, не могла определить, откуда он исходил. Она нахмурилась, оглядываясь по сторонам и, чтобы облегчить ее задачу, Лили стянула с головы капюшон.

Зеда изумленно распахнула глаза. Мгновенно покинув очередь, она бросилась навстречу Лили, которая начала всхлипывать еще прежде, чем Зеда подошла к ней. Мгновение они не знали, как теперь обращаться друг к другу, – для такой встречи правил не существовало, – но потом Лили шагнула навстречу и заключила Зеду в объятия. Только сейчас она осознала, как сильно скучала все это время по своей верной подруге.

Хотя они знали друг друга много лет, прежде они никогда не обнимались. Прижимая к себе Зеду, Лили почувствовала округлившийся живот под ее свободного кроя пальто. Отступив назад, она посмотрела на Зеду, чьи щеки мгновенно залились стыдливым румянцем. Она нервно одернула пальто, словно пытаясь прикрыться.

– Где ты была все это время? – сдавленным голосом спросила Лили. – О, Зеда, мне так жаль, что они выставили тебя из дома!

Зеда покачала головой.

– Прости, что ушла, не попрощавшись. Твой отец не хотел, чтобы я с тобой разговаривала после… этого. И… мне самой было стыдно.

Лили почувствовала, как в ней закипает смесь гнева и горечи.

– Тебе нечего стыдиться! Я знаю, что во всем виноват мой брат.

По тому, как побледнела Зеда, было ясно, насколько неприятна для нее эта тема.

– Ты знаешь? – прошептала она.

Лили кивнула. И хотя она знала, что Франц был отцом ребенка, кое-что с самого начала не давало ей покоя.

– Зеда, почему ты не сказала мне, что вы… были близки? Ты ведь знаешь, я была бы только рада этому!

Мгновение Зеда смотрела на нее с невысказанным вопросом. Затем, пораженная внезапной догадкой, вытаращила глаза.

– Лили, это было совсем не так, как ты думаешь… – пролепетала она.

Лили нахмурилась.

– О чем ты? – спросила она, но, увидев, что Зеда стыдливо опустила глаза, внезапно поняла, что девушка имела в виду. На мгновение все поплыло перед глазами.

– Но… это… – начала было она, но Зеда прервала ее.

– Так было всегда. Не я первая и не я последняя. Просто… я так боялась потерять свое место. – Последние слова она произнесла шепотом.

Лили почувствовала, как по телу поползла дрожь, и на мгновение у нее перехватило дыхание. В то же время признание Зеды принесло с собой странное опустошение. Не находя слов, которые могли бы утешить подругу, она только покачала головой.

– Пожалуйста, пообещай мне, что не будешь говорить с ним об этом!

– Но Зеда! – Лили готова была вспылить, но девушка умоляюще схватила ее за руку.

– Пожалуйста, Лили! Мне так стыдно. И ничего уже не изменишь.

Она сжала пальцы Лили так сильно, что почти причиняла ей боль.

В конце концов, Лили неохотно кивнула.

– Но как ты здесь оказалась? – вдруг воскликнула Зеда, явно пытаясь сменить тему. – И что, ради всего святого, на тебе надето?

Она изумленно оглядела простенькое платье Лили. Скользнула взглядом по наспех собранным волосам, грязным ботинкам, огрубевшим рукам.

– Что-то случилось? – прошептала она, широко раскрыв глаза.

Лили схватила ее за руку и потянула в сторону лестницы, где они могли бы присесть. Затем она вкратце рассказала обо всем, что произошло. Зеда в смятении всплеснула руками.

– Но, Лили, это невозможно! Ты не можешь здесь жить, как же ты справишься со всем одна? – зачастила она.

Лили улыбнулась.

– Я в порядке. И я не одна…

Но Зеда никак не могла успокоиться.

– Это неправильно! – повторяла она, глядя на Лили полными слез глазами. – Барышня вроде тебя, и где – в трущобах!

Но Лили нетерпеливо отмахнулась.

– Не волнуйся обо мне. Лучше расскажи про себя. Как ты? Где ты живешь?

Зеда склонила голову, явно подбирая слова.

– Я в приюте для беременных. В родильном доме, – помедлив, проговорила она.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Лили, никогда не слышавшая ни о чем подобном.

– Акушерская клиника на Пасторенштрассе. Беременным женщинам предоставляют приют и питание в обмен на… услуги.

– Услуги? – испуганно воскликнула Лили. – Но какого рода?

– Мы делаем уборку. – Зеда покраснела еще сильнее, ее нижняя губа дрогнула. Лили заметила, что девушка избегает ее взгляда. – И иногда вынуждены показываться врачам и студентам, которые учатся акушерскому делу. А поскольку женщины из среднего класса не готовы по собственной воле служить им в качестве наглядных пособий…

Лили не верила своим ушам.

– Но ведь Франц должен был дать тебе денег? – взволнованно воскликнула она.

Зеда медленно кивнула.

– Да, он дал. Но прожить на это нельзя.

Лили пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать от переполнявшего ее гнева. Так она и думала. Брат никогда не давал больше, чем это было необходимо.

– Речь о его родном сыне! Как он может быть таким бессердечным? – прошептала она.

Зеда по-прежнему прятала глаза. Лили взяла ее за руку.

– Но тебя не обижают там? – спросила она. – Они заботятся о тебе хоть немного? Там вообще можно жить?

Зеда огляделась, словно опасаясь, что кто-то может ее услышать.

– О, Лили, ты даже не представляешь, насколько там ужасно! – выпалила она. – Одна палата на двенадцать беременных. И одна – на десять рожениц. Матрасы набиты водорослями, комнаты обогреваются только печью. – Она опустила глаза. – Но я счастлива, что могу там жить, – тихо сказала она. – Не хочу роптать.

– А здесь ты как оказалась? – спросила Лили, глядя на очередь из нищих, которая, казалось, с каждым часом становилась все длиннее. На большинство стоявших там людей было страшно смотреть – грязные, с впалыми щеками, больные.

Зеда смущенно прикусила губу.

– Ох… – замялась она. – В приюте нас кормят довольно скудно. А с недавних пор мне все время хочется есть… – Она умоляюще посмотрела на Лили, будто та могла рассердиться на нее за эту слабость.

Лили захлестнула волна стыда.

– Как жаль, что я не знала, где тебя искать! Я бы сразу пришла к тебе. – Она взяла Зеду за руку. – Я живу здесь поблизости. Пойдем со мной! Я приготовлю тебе что-нибудь.

– Нет, нельзя! – воспротивилась Зеда, но Лили уже тянула ее за собой.

Когда они вошли в квартиру, Зеда невольно раскрыла рот. Лили стало интересно, что она думает о ее обиталище. Сама она гордилась тем, насколько похорошела квартира с момента переезда. Но Зеду, должно быть, пугал контраст этого скромного жилища с ее комнатой на вилле. Девушка провела пальцем по старому деревянному столу, посмотрела на маленькую кровать, окинула взглядом бедную кухоньку.

– Ох, Лили, – тихо сказала она. – Как же так?

Лили приготовила для Зеды простой, но сытный обед из бобов, бекона и каши. К счастью, в ящике еще оставался хлеб, и за день до этого Йо принес сыр. Сначала Зеда сопротивлялась, она не могла просто сидеть и смотреть, как Лили занимается домашними делами.

– Сейчас все иначе, Зеда, и чем скорее ты примешь это, тем легче будет нам обеим, – объяснила Лили. – Теперь мы равны. Я знаю, для тебя это в новинку, но это так.

Она была так настойчива, что Зеда в конце концов нерешительно опустилась на стул.

– Я никогда не смогу этого принять. Как же приличия? – сказала она, но не встала из-за стола, внимательно следя за каждым ее движением.

Когда еда была готова, Зеда сперва колебалась, но потом аппетит взял свое. Лили была рада, что ей так понравилось блюдо – она снова и снова накладывала себе на тарелку кашу, и, перестав робеть, резала сыр. Наконец, они сели перед камином и продолжили разговор. Даже Зеда никак не могла взять в толк, почему мать не отвечала на письма Лили.

– Это совсем не похоже на мадам! – воскликнула она, но Лили покачала головой.

– Она сильно изменилась за последнее время. После истории с Михелем она уже не та.

Внезапно Зеда едва заметно дернулась.

– Что такое? – испуганно спросила Лили.

– Ничего, – Зеда улыбнулась. – Ребенок. Пинается.

– Можно я потрогаю? – с благоговением спросила Лили, и Зеда кивнула. И хотя сперва она ничего не почувствовала, через некоторое время прижатая к животу рука ощутила легкие движения маленьких ножек.

– Знаешь что? – тихо спросила Лили, нежно погладив округлившийся живот подруги.

Зеда покачала головой.

– Что?

Лили улыбнулась.

– Это ведь не только твой ребенок, но и мой племянник! Или племянница, что даже лучше.

* * *

На следующий день Лили рассказала Эмме о Зеде, и подруга обеспокоенно кивнула.

– Ни одна уважающая себя женщина не позволит студентам присутствовать на родах. Они и в больницу-то не ходят – так делают только женщины низших классов. Должна сказать, эта тема вызывает у меня противоречивые чувства. Досадно, что жизненные обстоятельства вынуждают женщин соглашаться на такие условия. Постоянное нервное напряжение, которое они там испытывают, может запросто привести к выкидышу. Но для науки, конечно, это имеет большое значение – гинекология все еще находится в зачаточном состоянии. При этом нельзя забывать, что беременные женщины нуждаются в поддержке и защите. Плохо, если им не дают ничего из этого и просто используют в качестве манекенов. Я же говорила, независимость Гамбурга имеет свои недостатки. Из-за местных законов мы сильно отстаем в акушерском деле. Город переживает бурный рост в последние годы, а в этой области так ничего и не сделано.

Не дождавшись от Лили бурной реакции, Эмма подчеркнула:

– Речь о чудовищном отставании. Особенно в вопросах организации родов. Сенат снова и снова отвергает прожект независимого родильного дома. – Она сердито фыркнула. – В качестве оправдания они ссылаются на то обстоятельство, что город слишком мал и такое заведение будет привлекать только падших женщин со всей округи. Представляешь? Система приютов тоже никак не контролируется государством, ими занимаются частные организации.

– Получается, никого не волнует, что происходит с этими женщинами, – подытожила Лили слова Эммы. Девушка мрачно кивнула.

– Да, все верно, – сказала она. – Никому нет дела. – А затем, пристально глядя на Лили, спросила: – Раз уж мы об этом заговорили: вы с Йо используете защиту?

Лили вздрогнула. Хотя теперь она точно знала, что происходит между мужчиной и женщиной в постели, ей по-прежнему было трудно говорить о вещах, которых раньше в ее мире попросту не существовало.

– Да, конечно, – быстро ответила она, краснея до корней волос.

Поскольку она упорно отказывалась от покупки презервативов, Эмма в конце концов дала ей противозачаточную губку.

– Лучше, чем ничего. Но будь осторожна! – предупредила она.

– Я… мы… Йо говорит, что следит за этим, – залепетала Лили, утаив, что часто пренебрегала даже этим нехитрым средством, потому что либо не успевала, либо была слишком захвачена моментом, чтобы возиться с губкой.

Эмма поморщилась.

– Этого недостаточно. Разве я не объясняла тебе…

Лили быстро покачала головой. Она просто умрет от стыда, если попросит Йо использовать презервативы.

– Они слишком дорогие! – выпалила она.

– Я заплачу! – воскликнула Эмма, но Лили наотрез отказалась.

– Мы правда следим за этим, – уверила она. Но, видя, что Эмму это явно не убедила, поспешила сменить тему.

* * *

– Будешь? – Фридрих протянул ей открытый портсигар.

С момента их первой встречи на балу Лили ни разу не видела его без сигареты. Он даже разговаривал, зажав сигарету в уголке рта, и на всех бумагах, побывавших у него в руках, оставались следы пепла. Вообще-то Лили не курила – даже с Мартой и другими своими товарками. Но когда он впервые пригласил ее в свой кабинет, она так нервничала, что не могла отказать. С тех пор у нее вошло в привычку обсуждать с ним свои тексты, попыхивая сигаретой. Ее уже даже не рвало после этого в мусорное ведро в фойе, как это было после первых нескольких раз. Йо всегда ругался, когда она возвращалась домой, пропитанная запахом табака. Он считал, что сигареты перебивают ее естественный аромат, который он так любил. Но для Лили часы в маленьком, тускло освещенном кабинете Фридриха были единственными в ее жизни, когда она действительно чувствовала себя взрослой и независимой, и сигарета была важной частью этого бунта.

Поэтому она воспользовалась любезным предложением Фридриха, с которым они успели перейти на ты, и тот протянул ей спичку.

– Так, – сказал он, махая рукой. – Только между нами: я знаю редактора одной местной газеты, «Бюргерцайтунг». Она гораздо лучше подходит для тем, которые ты поднимаешь в своих сочинениях. – Он затянулся сигаретой. Кабинет был окутан дымом. – Я показал ему твою последнюю статью. И она показалась ему интересной. Он готов ее опубликовать.

Сердце Лили взволнованно забилось.

– В самом деле? – недоверчиво спросила она.

Он кивнул.

– Ты молодец, Лили. Ты пишешь с душой, но при этом держишься фактов. Мы готовы опубликовать твои работы. Я лишь думаю, что для них есть более подходящие издания. Там у тебя есть шанс.

По пути домой она всерьез задумалась над предложением Фридриха. «Бюргерцайтунг» была известна своей симпатией к социалистам. Лили хорошо знала эту газету, они тайком читали ее во время собраний у Марты. Теперь она покупала «Бюргерцайтунг» всякий раз, как проходила мимо прилавка, и первая полоса неизменно привлекала ее внимание. В прошлом году они печатали в приложении роман Эмиля Золя «Жерминаль», где рассказывалось об ужасных условиях жизни шахтеров. После прочтения Марта сохраняла каждый выпуск для Лили, обе буквально горели этим романом. После этого Лили принялась за другие произведения Золя, постепенно приобщая к чтению Йо. Особенно его увлекла «Западня», он всю ночь размышлял над этим романом, снова и снова зачитывая ей избранные отрывки. Лили слышала, что роман подвергся резкой критике со стороны общественности, утверждавшей, что Золя преувеличил несчастья низшего класса.

– Ничего он не преувеличил! – возмутился Йо, когда она рассказала ему об этом. – Я не знаю, насколько все плохо во Франции, но с тем же успехом он мог писать о Гамбурге! Хотя то, как он описывает бедняков… – Он покачал головой. – Они у него такие глупые и вульгарные. Все равно, что животные.

Лили на мгновение задумалась.

– Но он лишь показывает, какими делают их жизненные обстоятельства. К тому же буржуазия у него тоже не отличается нравственностью. Она лишь прикрывает свои пороки богатством и красивой одеждой.

– Это верно, но не все, кто беден, так же глупы и ограничены, – возразил Йо.

Когда она, минуя квартал за кварталом, вспоминала этот разговор и все те часы, которые они провели вместе у камина в ее квартирке, читая и обсуждая прочитанное, у нее потеплело в груди. Она будет писать для «Бюргерцайтунг»! Вызванная этим обстоятельством радость вскоре победила стыд. Но если об этом когда-нибудь узнает отец…

* * *

Так Лили начала работать независимым журналистом. И хотя она по-прежнему жила скудно, у нее был очаг, пища и крыша над головой – больше, чем у многих жителей Гамбурга. «Чего еще желать», – часто думала она по вечерам, когда, дрожа, забиралась под жесткое, сырое одеяло. Но как бы она ни пыталась убедить себя в обратном, вести хозяйство одной, не умея обращаться даже с элементарными вещами, было трудно. Очень трудно. «Ну, что за бестолочь!» – сердилась она, когда у нее не получалось даже поддерживать огонь в очаге.

Но она никогда не жаловалась. Ни тогда, когда она мыла тарелки во дворе на морозе, и от холода у нее трескались пальцы, ни когда снимала с веревок жесткое, заледеневшее белье, ни в тот раз, когда с дверцы комода на руку упал таракан. И даже крыс, которые грызли балки по ночам, она стала считать всего лишь временной неприятностью.

Это была самая тяжелая пора жизни Лили. Но, когда вечерами они сидели с Йо у камина, в ее небольшой комнате на чердаке было почти уютно. Из окна видны были городские трубы, бесшумно выпускавшие небо дым. В красном свете очага не было видно ни дыр в обивке кресла, ни заплат на занавесках, ни мозолей, образовавшихся на руках. И, глядя в этом уютном свете на задумчивое лицо Йо, ставшее после смерти Карла еще более суровым и печальным, она каждый раз думала, что, даже если бы можно было отыграть все назад, она бы не стала. Она скучала по дому каждый день – куда бы ни шла, чем бы ни занималась. Торговалась ли с мясником за кусок мяса, несла ли домой тяжелую сумку с покупками, родители всегда были в ее мыслях. Но от них по-прежнему не было вестей. И Лили смирилась: это было ее решение и ей с ним жить.

* * *

В феврале Марта познакомила ее с творчеством Мопассана, и, поскольку Йо не знал французского, а романы этого писателя пока не были переведены, она пересказывала их ему. На время она целиком погрузилась в изучение французской литературы и обнаружила, что от этого изменились и ее собственные тексты. Впервые прочитав «Простую душу» Флобера, она так горько плакала, что Йо в конце концов забрал у нее книгу.

– От тебя так скоро ничего не останется, – строго сказал он.

Но на другой день, когда он был на работе, она отыскала книжку и, завернувшись в одеяло, целый день сидела с ней у камина, пока мороз чертил на стекле свои узоры, а со двора доносились крики мальчишек. Ни один книжный персонаж не вызывал у нее такого сочувствия, как экономка Фелисите, которая всю жизнь нуждалась в любви и дружбе, но никогда не получала их, и, посвятив всю себя людям, не дождалась от них ничего, кроме пренебрежения. Когда в конце повести Фелисите оглохла, целиком уйдя в свой тихий, одинокий мир, а затем умерла, Лили почувствовала такую боль в груди, словно у нее вот-вот разорвется сердце.

«Неужели и мы такие же? – думала она, глядя на потрескивающее пламя. – Неужели мы точно так же пренебрегаем людьми, которые работают на нашу семью? Они живут в наших домах, готовят нам еду, стирают одежду, приходят к нам по первому зову, а мы их даже толком не видим!».

Она до сих пор помнила свое первое потрясение, когда Зеда честно рассказала ей о своей жизни, о своих страхах и о тяготах зависимого положения. «Плохо, когда слуги слишком много говорят о себе. Их должно быть видно, но не слышно», – любила приговаривать бабушка, и Лили принимала это на веру, убежденная в том, что у этих людей все равно нет никакой жизни, кроме той, которую предлагают им на вилле. Но у них тоже были семьи, друзья, свои страхи и заботы. Жаль только, раньше Лили это не беспокоило.

Глава 3

Йо курил, прислонившись к стене дома и наблюдая из-под козырька за парой мальчишек, которые наперегонки катили по двору старые шины. Обветренные, красные от мороза лица, тонкие, как палочки, руки, босые ноги, обмотанные тряпками – по всему этому мгновенно угадывалось, насколько тяжелой была их жизнь.

Через несколько минут он затушил сигарету, наступив на нее ботинком, закинул на плечо сумку и нырнул в темный сырой переулок, который встретил его привычным зловонием. Времени было предостаточно, но в последние несколько недель сделки срывались так часто, что на этот раз он решил перестраховаться. Он шел, пригнувшись, но кепка все равно то и дело задевала каменные своды. Не считая света, проникавшего со стороны входа, в переулке царила непроглядная тьма. Он вытянул руку и принялся наощупь продвигаться вдоль склизкой стены.

* * *

Услышав позади резкий шорох, он обернулся.

Ничего.

Тени. Приглушенные крики мальчишек доносятся со двора.

Он посмотрел в сторону выхода. Переулок по-прежнему был пуст. Отмахиваясь от дурного предчувствия, он решил задержаться еще на пару минут. «Кому есть дело до моего мешка?» – успокаивал себя он. Но волосы на затылке предательски встали дыбом.

Наконец, он повернулся и спешно пошел к выходу. Мало ли кого можно здесь встретить. «Не буду терять время», – подумал он.

Последовавший за этим удар застал его врасплох.

Над ухом раздалось гудение, все тело пронзила острая боль. Падая на землю, он почувствовал, как кто-то выхватил из рук сумку. Раздались тяжелые шаги, которые вскоре затихли вдали.

Затем его поглотила тьма.

* * *

Первым, что он увидел, когда пришел в себя, было обеспокоенное лицо Лили. Затем в поле зрения появилась огромная голова Чарли.

– Очнулся!

Йо моргнул. Застонав, он потер пульсирующую голову.

– Вы в курсе, что у вас двоих одинаковый цвет волос? – спросил он и невольно рассмеялся, когда они обменялись ошарашенными взглядами.

Боль, которая от одного этого движения разошлась от виска к затылку, была настолько сильна, что он ахнул.

– Не шевелись! – Лили положила влажную тряпку ему на лоб. – И не вздумай подниматься!

– Вот, у меня остался бульон. – Услышав голос матери, он понял, что находится у нее.

– Я занял твое любимое место? – не открывая глаз, спросил он у Чарли.

– Между прочим, да! – проворчал тот, и Йо снова невольно улыбнулся, на что организм откликнулся новой волной боли.

Вскоре он почувствовал, как кто-то поднес ко рту ложку.

– Тебе нужно набраться сил! – строго сказала мать. – Доктор Раушерт скоро будет здесь.

– Только этого шарлатана здесь не хватало! – простонал Йо. – Лучше попроси Чарли, чтобы сходил за Эммой…

– Я уже говорила тебе и повторю снова: эта женщина больше не переступит моего порога!

Когда мать разговаривала таким тоном, возражать было бесполезно.

– Хорошо, тогда обойдемся без врача. Это был всего один удар, я… – Внезапно он вспомнил о сумке. – Черт! – крикнул он, принимая сидячее положение.

От боли на мгновение перехватило дыхание. Перед глазами заплясали мушки, и он медленно опустился обратно.

– Что такое? – забеспокоилась мать, но он, конечно, не мог говорить об этом ни с ней, ни тем более с Чарли и Лили.

– Так, ерунда, – пробормотал он.

По его вине пропала особенно ценная партия товара. Как он объяснит это Олькерту?

Когда мать отправилась за бульоном, а Лили пошла полоскать тряпку, Чарли придвинулся ближе и, понизив голос, спросил:

– Вспоминается что-нибудь? Может, видел кого?

– Нет, ничего.

В памяти была черная дыра. Он помнил, как выкурил сигарету у стены, а дальше все тонуло во тьме.

Чарльз нахмурился.

– Смотри-ка, теперь у них новые методы… – пробормотал он.

– Может, совпадение?

– Не бывает таких совпадений.

Йо закрыл глаза и ненадолго задремал, а, проснувшись, увидел, что с одной стороны кровати, скрестив руки на груди, сидит Чарльз, а с другой, явно стараясь держаться от ирландца как можно дальше и избегая его взгляда, дежурит Лили.

Йо откашлялся.

– Вы так и не виделись после вашего небольшого… недоразумения? – спросил он.

Лили бросила на него ядовитый взгляд.

– Нет! – резко ответила она.

Чарльз неловко поморщился.

– Нет, – наконец, признал он.

– Кроме того раза, в подвале. – Лили многозначительно подняла брови. – Но и тогда ситуация была, мягко говоря, из ряда вон.

Чарли мгновенно покраснел.

Несмотря на подступающую дурноту и болезненные импульсы, расходившиеся от виска по всему телу, Йо улыбнулся.

– Понятно, – сказал он.

Лили, демонстративно глядя в угол комнаты, нетерпеливо качала ногой.

Чарли покраснел еще больше.

– Да, кстати… Я давно хотел извиниться, – наконец, выдавил он. – Я не знал, что вы… То есть, что ты… Ну… Прости, в общем, – сказал он хрипло.

Лили какое-то время не отвечала. Но затем, смягчившись, едва заметно кивнула.

Йо рассмеялся.

– Скоро вы будете не разлей вода, вот увидите. Мало того, что у вас волосы одного цвета. Так вы оба еще и редкие упрямцы, не желающие учиться на своих ошибках! – сказал он, получив в награду возмущенные взгляды с обеих сторон.

* * *

Но как показали следующие дни, он был не так уж не прав. Все это время ему пришлось проваляться в постели – всякий раз, как он пытался сесть, у него начиналось кошмарное головокружение. Лили осталась у его матери – сидя за столом в той же комнате, где лежал он, девушка работала над своей новой статьей. И хотя Чарли, который к тому моменту успел оправиться от болезни, каждое утро уходил в порт, вечера они часто проводили вместе, у постели Йо.

Первые несколько дней Лили и Чарли упрямо не замечали друг друга. Но в конце концов Чарли начал задавать Лили вопросы. Он буквально не давал ей покоя – может быть, его забавляла досада, которая читалась на ее лице всякий раз, как он перебивал ее, а может, он просто скучал, поскольку Йо в его нынешнем состоянии был не самым интересным собеседником. Сперва она отвечала односложно, даже не поднимая глаз. Но он был так настойчив, что она, наконец, со вздохом отодвинула от себя бумагу и принялась объяснять ему, о чем будет ее новая статья. К удивлению Йо, Чарльз не испытал восторга по этому поводу. Скрестив руки на груди, он неодобрительно хмыкнул.

Лили подняла брови.

– Что тебе не нравится? – раздраженно спросила она.

Чарли пробормотал что-то себе под нос.

– Что, прости? – Лили наклонилась вперед, приложив руку к уху. – Не мог бы ты повторить?

– Да так… Тебе-то откуда обо всем этом знать?

– Я анализирую ситуацию!

– Анали… ай, к черту! – Вместо того, чтобы смутиться, что не смог выговорить трудное слово, Чарльз презрительно улыбнулся.

Теперь настала очередь Лили скрестить руки на груди.

– Нет, если уж начал, выскажись!

Чарли слегка наклонил голову набок.

– Я просто не знал, что такие вещи можно анализировать, – наконец, выдал он.

Йо, который все это время слушал их разговор со своего дивана, приоткрыл один глаз.

– Успокойтесь, вы двое! – сказал он, втайне забавляясь.

– Я всего лишь пытаюсь объяснить твоему другу, в чем заключается моя работа. Но, судя по всему, ему нелегко следовать за моей мыслью… – сказала Лили, бросив на Чарли косой взгляд.

Он фыркнул.

– Еще бы, когда изо всех сил стараешься не расхохотаться!

– Это еще к чему? – Лили сердито вскочила из-за стола.

– Эй, вы там, держите себя в руках! Я ведь и вмешаться могу, – пригрозил Йо, изо всех сил пытаясь привстать. Увидев, как скривилось от боли его лицо, Лили немедленно опустилась обратно.

– Брось, старик, ты даже вон встать не можешь! – Чарли с ухмылкой наблюдал за бесплодными усилиями друга. – И вряд ли сможешь в ближайшие дни.

Йо поморщился.

– На твоем месте я не был бы так уверен!

– Мы просто беседуем, не переживай. Лили как раз собиралась рассказать мне, как она… а-на-ли-зи-ру-ет человеческие страдания! – Чарли снова повернулся к Лили.

Ее глаза гневно сверкнули.

– И что не так?

Чарли хмыкнул.

– Ты выросла в чертовом Бельвю! Ты же понятия не имеешь, о чем пишешь, – сердито пробурчал он.

– Я давно там не живу, и тебе это известно! – взвилась Лили.

Чарли кивнул.

– И все-таки ни черта ты не знаешь про жизнь в трущобах.

Лили на мгновение потеряла дар речи. Она открыла рот, словно собираясь ответить, но тут же закрыла его, и, прищурившись, посмотрела на Чарли.

Йо, который убедился, что никто не бросается ни на кого с кулаками, откинулся на спинку дивана и натянул одеяло до подбородка. Пусть разбираются между собой.

– Все я знаю! Чем я отличаюсь от этих людей? Я отказалась от всего, что у меня было, – сказала Лили, немного успокоившись.

– Этих людей? – Чарли нахмурился. – А я тебе скажу, в чем разница. Говоришь, отказалась от всего? Но работа-то у тебя есть. Причем не такая, на которой приходится гнуть спину шесть дней в неделю и все равно оставаться голодным. У тебя есть образование, которое позволяет выполнять эту работу. У тебя есть знания, которыми никто в окрестных районах похвастаться не может. Да по одному тому, как ты разговариваешь и как разговаривают местные женщины, сразу понятно, что вы из разных миров. У тебя есть возможности, которых у других никогда не будет. А знаешь, что еще у тебя есть?

Лили покачала головой.

– Что? – тихо спросила она.

– Запасной выход. Ты думаешь, что порвала со своей семьей. Что ты – героическая отступница, которая отказывается от любой помощи, потому что хочет всего добиться сама. Но, послушай, что я скажу: если когда-нибудь тебе станет по-настоящему плохо, если ты будешь голодать или мерзнуть на улице, они тебе помогут. И ты примешь эту помощь. До сих пор ты не знала ни нужды, ни истинного страдания. Нищета – это когда у тебя нет выхода. А ты в случае серьезной опасности в тот же час вернешься в Бельвю. Я могу тебе это гарантировать. Вот и вся разница.

На какое-то время в комнате повисла тишина.

– Но я всего лишь хочу помочь! – наконец, сказала Лили, сбавив тон. Слова Чарли, по всей видимости, заставили ее всерьез задуматься. – Если бы писать о человеческих страданиях разрешалось только тем, кто испытал все это на себе, мир потерял бы много прекрасных книг. Не говоря уже о газетах.

Чарли тихо вздохнул.

– Я не к этому вел.

Снова стало тихо.

– Ты прав, я всегда буду смотреть на эти кварталы взглядом постороннего, – наконец, сказала Лили, а затем замолчала, словно обдумывая следующие слова. – Но не ты!

– Что ты хочешь этим сказать? – недоуменно спросил Чарльз.

Лили снова оживилась.

– У меня есть идея. Ты можешь стать моим проводником!

– Что-что? – испуганно воскликнул Чарли.

Но Лили уже было не остановить.

– Мне постоянно приходится сталкиваться с ограничениями в своих исследованиях. Я плохо ориентируюсь. Часто не осмеливаюсь пойти одна в те места, которые мне нужны, – сказала она. – Или Йо не отпускает. Помощь мне не помешала бы.

Чарли фыркнул.

– Ни в коем случае!

– Если честно… – Йо наконец открыл глаза. – Я был бы очень тебе благодарен, старик.

Лили и Чарли, которые, по всей видимости, ненадолго забыли о его присутствии, одновременно обернулись и удивленно посмотрели на него. Он невольно усмехнулся. До чего они все-таки похожи!

Он кивнул.

– Она бывает легкомысленной. Ты же помнишь, как она заявилась тогда в кабак? Посреди ночи. Местных, говорит, расспросила! – Йо неодобрительно покачал головой. – Уму непостижимо!

Чарли хмыкнул в знак согласия.

– Совсем рехнулась! – согласился он.

Лили возмущенно выпрямилась.

– Эй! – воскликнула она, но никто не обратил на нее ни малейшего внимания.

– Я все время беспокоюсь о ней. Она не только безрассудна, но и невероятно упряма, как ты и сам наверняка заметил, – продолжил Йо.

– Еще бы мне не заметить! – Чарли громко рассмеялся.

– Эй! – снова воскликнула Лили.

– Если она что-то вбила себе в голову, ее уже не удержишь. А из-за работы я не всегда могу ее сопровождать. Так что мне будет гораздо спокойнее, если ты согласишься взять на себя роль ее провожатого. Разумеется, она заплатит за твои услуги. И я добьюсь от нее обещания быть к тебе добрее. – Йо послал Лили невинную улыбку. – По рукам?

– Ну, ей придется, конечно, очень постараться… – начал Чарли.

– ЭЙ! – уже в третий раз возмутилась Лили, и все трое рассмеялись.

* * *

Так началась их с Чарли странная совместная работа. К удивлению Лили, они неплохо поладили. Она обнаружила, что ей нравится шутливый нрав Чарли и что его грубые манеры были всего лишь фасадом, за которым, как и говорил Йо, таилось мягкое и сострадательное сердце, мало чем отличавшееся от ее собственного.

Лили повезло с новым провожатым. Он, как никто другой, знал темные уголки Гамбурга, говорил на трех языках, работал почти на всех работах, о которых рассказывал ей, и, самое главное, знал, где найти людей, с которыми ей нужно было побеседовать для той или иной статьи. Город, который Чарли открыл для нее, оказался еще беднее, отчаяннее и мрачнее, чем все, что ей доводилось видеть прежде.

Он показал ей маленьких детей, что собирали кошачий и собачий помет. Целый день они бегали по городу с ведерками, а по вечерам тащили свою добычу, которую иногда втайне пополняли сами, к кожевнику, получая за это пару копеек. Он привел ее в темные переулки и мрачные дворы между Пумпенштрассе, Нидернштрассе и Штайнштрассе и познакомил с одинокими бездомными женщинами, которые вместе с детьми жили в шахтах и по ночам заворачивались в газеты.

– Зима для них смертный приговор, – сказал Чарли, протягивая монету женщине, с которой они только что обменялись парой слов. Она была уже неспособна радоваться и лишь молча кивнула им в знак благодарности.

Они разговаривали с больными и стариками, которые уже не могли работать, но – из-за того, что пенсии не хватало даже на пропитание – вынуждены были каждую ночь выходить на реку и искать в ледяной черной воде уголь, который выпадал при погрузке судов. Многих навеки поглотили эти темные воды.

Они посетили женский работный дом, куда несчастных отправляли за нечестивое поведение и нежелание работать. Директриса объяснила им, в чем состояло его предназначение:

– При помощи строгой дисциплины мы стремимся приучить их к постоянной работе, чтобы впоследствии они могли пойти на службу. Мы избавляем их от разлагающего влияния большого города, который внушает им лень и недовольство своим положением.

Лили выяснила, что шестьдесят процентов гамбургских проституток были из горничных – они, как Зеда, в свое время вынуждены были уступить домогательствам хозяина, и вскоре оказывались на улице без средств к выживанию. Большинство из них медленно угасали от неизлечимых венерических заболеваний и заражали своих клиентов, бессознательно распространяя болезни по городу.

Повсюду она надеялась увидеть того маленького мальчика с серьгами – узнать, как он поживает. И в то же время была счастлива, что так и не встретила его. В душе она надеялась, что на вырученные деньги ему удалось добиться лучшей жизни. И что ему больше не приходится ютиться под лестницей и на задних дворах бедняцких кварталов.

* * *

– Если ты спросишь меня, кому приходится хуже всех, я бы посоветовал отправиться на рыбный завод, – сказал однажды Чарли. – У них рабочие получают меньше всех, воняют, наоборот, сильнее остальных и вдобавок чаще всех болеют – по крайней мере, это то, что я слышал.

И вот на следующей неделе они поехали в Альтону и в Оттенсен, чтобы поговорить с работницами рыбных заводов. Эта работа была сезонной и выполнялась, в основном, женщинами, потому что для нее не требовалось квалификации. Никто не стал проводить с ней собеседования – она просто попросилась на ближайшую фабрику и после краткого инструктажа была тут же привлечена к работе. Было сыро и холодно, им не выдали защитной одежды – только деревянные башмаки на высокой подошве. И хотя воды было по щиколотку, все промокли до нитки.

Лили удалось разговорить свою соседку – молодую женщину в тонком платье, руки которой успели посинеть от холода.

– Работа тяжелая, но, по крайней мере, нам отдают потроха, – рассказала она. – Разве что запах и сырость… Муж больше не хочет ко мне прикасаться – запах не уходит, даже когда я моюсь. А здесь ни переодеться, ни обсохнуть. И всего одно отхожее место на пятьдесят работниц.

Так как рыбу поставляли по мере того, как она попадала в сети, у них не было установленного рабочего дня. Могло случиться так, что они работали день и ночь, включая выходные и праздничные дни. Зарплата зависела от объема выполненной работы.

Через три часа у Лили онемели от холода руки и ноги и она ушла еще до окончания смены, так и не получив зарплату.

Две недели спустя она столкнулась с похожими условиями, когда пришла взять интервью у сортировщиц кофе. Здесь было не так сыро, как на рыбном заводе, но на этом различия, по сути, заканчивались. «Кофейные девушки», наряду со швеями, были в числе немногих женщин, которых можно было встретить в порту. Несмотря на обманчиво красивое название профессии, работницам приходилось нелегко: работа была тяжелой и требовала большой физической силы.

– Мы получаем не больше двадцати марок в день, – призналась одна из работниц, которая вышла из зала, чтобы выкурить сигарету и столкнулась у дверей с Чарльзом и Лили. – Начинающие так и вовсе получают по сорок пфеннигов. И это за двенадцать часов работы, причем им неважно – беременная ты или нет. А беременных здесь много, можете мне поверить. Больше их никуда не берут. Многим девушкам приходится брать дополнительную подработку по вечерам, потому что на здешнюю зарплату не выживешь. Вдобавок за нами строго следят. Стоит опоздать на несколько минут – назначают штраф в виде дополнительной смены. Штрафуют и за смех, и за разговоры. А пожалуешься бригадиру – мигом вылетишь.

Она показала им черный ход, и они пробрались внутрь, где, прежде чем их прогнал охранник, успели побеседовать еще с несколькими работницами и своими глазами увидеть, как трудно приходится здесь женщинам. На их счастье, хотя охранник и выглядел разъяренным, он не торопился их догонять, так что они легко ускользнули. У Лили возникло ощущение, что его скорость как-то связана с грозным видом ее провожатого.

Вскоре Лили написала гневную статью, в которой, среди прочего, было упомянуто название фирмы.

И к ее удивлению, статью напечатали.

А на следующий день в редакцию явился разгневанный управляющий предприятия, который требовал опровержения и угрожал судебными исками. Чтобы избежать общественного недовольства, компания опубликовала ответ, в котором утверждалось, что на кофейных складах тяжелую работу выполняют исключительно мужчины.

– Но я видела все это собственными глазами! – пожаловалась Лили редактору.

– И теперь люди об этом знают, – успокоил он. – Но компания не могла оставить такого рода обвинения без ответа. В городе знают, на чьей стороне правда. В конце концов, закона, обязывающего работниц молчать, нет, а значит, они, вероятно, рассказывали об этом годами. Но мы привлекли к проблеме внимание широкой общественности, это уже что-то!

– Да, но они же просто врут! – воскликнула Лили, ничуть не смягчившись.

– Начало положено, Лили. У работниц нет тарифной ставки, и в данный момент они никак не могут изменить свое положение – если только не организуются и не объявят всем складом забастовку, что вряд ли произойдет. У них нет группы защиты интересов, но чем больше шума нам удастся поднять, тем скорее дело сдвинется с мертвой точки. За один день здесь ничего не изменишь.

Лили кипела от гнева, но делать было нечего. Оставалось только писать дальше.

* * *

С каждым днем она все больше погружалась в работу, сосредоточившись в последние недели на проблеме проституции. Она посещала архивы и библиотеки, опрашивала женщин и сутенеров и даже обращалась к полицейским, но те наотрез отказывались отвечать на ее вопросы. В законе был параграф, запрещающий создание публичных домов на всех территории Рейха, но Гамбург от него отказался. Так что дело процветало, и городские власти почти ничего не предпринимали, чтобы ему помешать – на надзор за нравственностью было выделено всего восемь офицеров. Судя по тому, что за последние несколько десятилетий число зарегистрированных проституток выросло в несколько раз, древнейшая профессия была как-то особенно дорога ганзейцам. В городском архиве Лили нашла старую брошюру 1861 года, в которой подробно рассказывалось о том, как девушек, словно товар, полуголыми выставляли в витринах, чтобы завлечь покупателей с улицы.

– Ну, хоть это теперь запрещено, – пробормотала она, с отвращением листая брошюру.

– По моим оценкам, в Гамбурге более двух тысяч женщин заняты этим ремеслом! – сообщила она Йо однажды вечером, изучая свои записи. – И это при том, что решением Федерального совета от 1871 года все публичные дома должны быть закрыты. Вместо этого их просто переименовали, и они по сей день спокойно продолжают работать.

Йо кивнул.

– Я знаю, – ответил он.

– И всем все равно. Но даже если бы власти что-то предпринимали… У них там повсюду расставлены часовые, только представь! Стоит на горизонте появиться полицейским, как все мигом сворачивается, чтобы продолжиться как ни в чем не бывало после их ухода. Думаешь, хотя бы у одного сутенера за это время отобрали концессию? Нет! Теперь они называют свои заведения приютами, и ничего ты с ними не сделаешь.

Йо сердито хмыкнул.

– Полиция здесь бессильна, это верно. Но, должен сказать, мужчинам тоже нелегко. Приходится быть осторожным, когда идешь по отдельным кварталам – иногда тебя чуть ли не силком затаскивают в такие дома. Женщины налетают, как фурии, – и попробуй, пройди мимо!

Лили подняла голову.

– В самом деле? – резко спросила она, и он покраснел.

– Так мне рассказывали, – сказал он, сделав ударение на последнем слове, и целиком сосредоточился на огне, который как раз пытался разжечь.

Лили мгновение смотрела на него, нахмурившись, а затем продолжила писать.

– В любом случае, лучше бы государству взять это дело под контроль. Тогда, по крайней мере, женщины больше не будут зависеть от сутенеров, – сказала она, не отрывая взгляда от листа бумаги.

– Не одно, так другое, – заметил Йо. – Кроме того, сутенер не самая главная проблема этих женщин.

– Но лучше все-таки без него, – заметила Лили.

– В детстве я думал, что эти женщины – танцовщицы. – Йо вдруг рассмеялся. – По крайней мере, так сказала мне мать, когда я спросил ее об этом. – Он пожал плечами. – Но они всегда хорошо относились к уличным детям, иногда давали нам сладости.

– Но ведь они не плохие женщины. Просто бедные! – резко сказала Лили.

– Не все. Говорю тебе, среди гамбургских проституток есть такие зловредные и испорченные бабенки, которые готовы перерезать горло за талер и оставить человека истекать кровью в канаве.

– Ах, правда, и откуда же тебе это известно?

Он откашлялся.

– Мне рассказывали! – повторил он. – Кроме того, я же вырос рядом с публичным домом «Баркхоф». Он находился прямо за углом.

– Хотела бы я познакомиться с твоими «рассказчиками»!

Йо рассмеялся.

– Не спрашивай меня о моем прошлом, и я не буду спрашивать тебя о твоем, – ушел он от ответа.

– Нет у меня никакого прошлого! – сердито буркнула Лили.

– А у меня есть. И я стыжусь его лишь частично. – Йо подмигнул ей. – Ну, а теперь мне пора на работу!

– Уже? – разочарованно воскликнула Лили.

Он встал и наклонился, чтобы поцеловал ее на прощание, но она тут же обвила его руками.

– А если я попрошу тебя задержаться? – промурлыкала она, покрывая поцелуями его шею.

– Ну, пара минут у меня найдется, – смеясь, ответил Йо и взял Лили на руки.

* * *

Одним серым мартовским днем на Фюлентвите произошло нечто неслыханное. В грязный, узкий переулок, меся колесами грязь, пищевые отходы и экскременты, свернул роскошный одноконный экипаж. Лошадь шла медленно, проезд иногда был так узок, что карета грозила застрять между домами. Наконец, она остановилась перед домом № 21.

На немощеную улицу медленно и осмотрительно шагнула пожилая женщина. Когда ее трость и красивые туфли погрузились в грязь, она раздраженно скривилась. Хотя ее появление не осталось незамеченным и на тротуаре уже образовалась небольшая кучка зевак, женщина, казалось, ничуть не оробела. Она спокойно спросила у них дорогу и с высоко поднятой головой проследовала в указанном направлении, волоча по земле длинные юбки.

Кучер, которому явно было не по себе, остался сидеть на козлах. В витрине мясной лавки напротив висела половина свиной туши. Рыча на лошадей, мимо проскакала двуногая собака. Ему показалось, что все взгляды обращены на экипаж. Поодаль хихикала группка детей. Какой-то старик из толпы плюнул на землю и сделал ему странный знак пальцами. Хозяйка предупредила, что, возможно, ему придется использовать кнут, чтобы сдержать толпу. Искренне надеясь, что хозяйка скоро вернется, он надвинул на лицо картуз и принял невозмутимый вид.

Герда Линдман тяжело опустилась на единственный стул Лили, изумленно оглядываясь по сторонам.

– Вот уж чего не ожидала, – резко сказала она. – Господи Боже!

Лили, еще не оправившаяся от первого потрясения, вызванного приездом одной из богатейших дам Гамбурга, торопливо вытерла небольшой столик и подложила в камин полено. Затем любезно предложила Герде сока, на что та сперва согласилась, а затем, взяв в руки стакан, подозрительно посмотрела на него и молча отставила в сторону. Из щели в полу вдруг выскользнул таракан и побежал прямо на старуху. Лили топнула ногой, и раздался громкий хруст.

– Извините! – сказала она.

Герда молча подняла бровь, бесстрастно наблюдая за тем, как Лили вышла на лестничную клетку и вытерла ботинок о перила.

– Как ты меня нашла? – спросила Лили, когда вернулась.

– У меня есть свои способы, – ответила Герда. – Хотя времени ушло немало, ты отлично спряталась. – Она сделала паузу. – И что же? Сильно жалеешь? – испытующе глядя на нее своими пронзительными маленькими глазками, спросила она.

– Ни о чем я не жалею! – твердо сказала Лили, и губы Герды сердито дрогнули.

– Моя дорогая. Ты переехала в эту вонючую комнатушку, бросив одну из красивейших вилл в Бельвю. Только дурак не пожалеет.

– Я знала, во что ввязываюсь, – спокойно возразила Лили, пусть и слегка лукавя. На самом деле она даже не представляла, насколько будет трудно. – Да, условия не бог весть какие, но я живу в тепле и сытости. Мне всего хватает, – сказала она с вызовом.

– В самом деле? И на что же, позволь спросить, ты содержишь свой маленький рай?

Лили заколебалась на мгновение.

– У меня есть работа! – сказала она, и глаза Герды удивленно расширились.

– Да что ты говоришь? И какая же? Неужто ты стала швеей? Или, может, кружевницей?

– Я пишу, – гордо ответила Лили. – Для газеты.

– Надо же! – Герда, казалось, была искренне впечатлена. – А могу я спросить, о чем? Рассказываешь, как барышне выжить в трущобах?

Лили кивнула и тут же покачала головой.

– Не совсем. Но я действительно пишу о бедняцких кварталах. О нищете, которая стоит за процветанием среднего класса, о позорно низкой оплате труда, о детях, которых эксплуатируют на фабриках, о женщинах, которые вынуждены заниматься проституцией, потому что их зарплаты не хватает на жизнь.

– Смотрите, кто заделался социалисткой! – Герда презрительно рассмеялась. – И кто же это печатает, какая-нибудь «Бюргерцайтунг»?

Лили кивнула.

– Именно. Правда, пришлось взять псевдоним. Никому не нравится критика, особенно, если она исходит от женщины.

– Погоди-ка! – вдруг воскликнула Герда. – Быть того не может… Л. Михель?! Статьи о проститутках? А мы-то в салоне все головы себе ломали, размышляя, кто же этот дерзкий журналист, который поднимает такие скандальные темы.

Лили подняла на нее изумленный взгляд.

– Ты читаешь «Бюргерцайтунг»?

– Ну надо же мне быть в курсе того, что замышляют социалисты!

Лили кивнула.

– Пожалуйста, не говори родителям! – сказала она, и Герда тонко улыбнулась.

– Да, это в самом деле было бы ни к чему, – сказала она, в очередной раз обнаруживая свою прямолинейность, которая всегда так нравилась Лили.

Старая дама кашлянула.

– Но давай перейдем к делу. Твоя бабушка перевернулась бы в гробу, если бы узнала о том, в каких условиях ты теперь живешь. Даже у меня, признаться, волосы встают дыбом от этого района. А я всегда гордилась своей невозмутимостью. Остается только надеяться, что я застану кучера в живых, если благополучно спущусь вниз.

Лили подумала, что об этом в самом деле стоило побеспокоиться, и, встав со своего стула, выглянула в окно.

– Отсюда его не видно. Но я обязательно тебя провожу!

– Не беспокойся обо мне, я умею за себя постоять. Для чего, по-твоему, эта трость? Итак. Сколько тебе нужно?

Лили повернулась и удивленно посмотрела на нее.

– Что, прости?

Герда и бровью не повела.

– Ты все правильно поняла. Так сколько? Только не говори мне, что всерьез решила оставаться здесь, в этой клоаке! Во двор страшно ступить, дом кишит насекомыми, а под лестницей я видела двух дохлых крыс. Виллу на Эльбшосссе я тебе пообещать не могу, но помочь с переездом в квартиру получше, пока… все не утрясется, вполне в моих силах.

Лили не верила своим ушам.

– У меня все в порядке, – сказала она натянуто. – Спасибо тебе, Герда. Бабушка, безусловно, оценила бы твое великодушие, хотя даже в этом я сомневаюсь, учитывая обстоятельства. Но мне нравится здесь жить!

– Да ты, должно быть, шутишь! – возмутилась Герда.

Лили подавила улыбку. В который раз она слышит эту фразу?

– Боюсь, что нет. Это может прозвучать странно, но я впервые в жизни свободно распоряжаюсь своим временем. Никому не подчиняюсь, ни перед кем не отчитываюсь. Я впервые могу говорить и думать, как хочу, и никто не накажет меня за это, никто не станет критиковать. Да, это немного, но зато все это – принадлежит мне.

Мгновение Герда смотрела на нее испытующим взглядом, словно всерьез раздумывая об услышанном. Но затем снова заговорила:

– Ты можешь распоряжаться своим временем, живя в приличном районе, в квартире, которую я для тебя оплачу.

– Но тогда я была бы у тебя в долгу, и мне пришлось бы давать тебе отчет о своих поступках. Я много чем занимаюсь теперь, и боюсь, что ничего из этого ты не одобришь. – Лили глубоко вздохнула.

Герда долго молчала.

– Кажется, я понимаю, о чем ты, – наконец сказала она. – Не одобряю, но понимаю. – Она встала и оперлась на трость. – Но если ты передумаешь, дай мне знать. Мое предложение остается в силе.

– Спасибо, – сказала Лили, – Но в этом не будет необходимости.

– Когда ты в последний раз встречалась с матерью? – вдруг спросила Герда.

– Мы не виделись с тех пор, как я ушла, – ответила Лили.

Внезапно грудь так сдавило, что она едва могла вздохнуть.

Герда нахмурилась.

– Это не похоже на твою мать. Мы знакомы с Зильтой уже много лет, и, если я что-то знаю о ней, так это то, что она всегда защищала своих детей, как львица. В голове не укладывается, что она могла позволить тебе жить в таких условиях.

– Она не видела, где и как я живу. Мы не состоим в переписке. – Лили безразлично пожала плечами, но уголки рта предательски дрогнули.

– Может быть, она не знает, где ты? – прищурившись, спросила Герда.

– Нет, я сообщила родителям адрес, как только переехала. Ко мне приходил Франц, уговаривал вернуться, а потом и Генри… – Она замолчала, не желая вспоминать об этом. – Я писала матери много раз, но так и не дождалась ответа.

Видя, что Лили едва сдерживает слезы, Герда ласково коснулась ее подбородка.

– Ну-ну, не плачь, дитя мое! Она обязательно придет. Просто ей нужно время.

Лили кивнула.

– Может быть, это я должна ее навестить, – тихо сказала она.

Их взгляды встретились, а затем Герда внезапно обняла Лили, и на мгновение девушка ощутила полузабытый запах состоятельной дамы – смесь ароматов пудры, пота, помады и шиньонов. Он так напоминал ей о доме, что она не могла сдержать слез.

– Тише-тише! Ты смелая девушка, Лили Карстен! Безрассудная, но смелая, – пробормотала Герда, нежно похлопывая ее по спине. Даже сквозь всхлипы Лили слышала улыбку в голосе пожилой дамы.

– Моя дверь открыта для тебя, помни! А теперь пойдем-ка спасать моего кучера.

* * *

Кучеру в самом деле пришлось отъехать на два квартала, потому что наблюдавшая за ним банда подростков начала бросать в лошадь комья грязи. Когда Лили и Герда, наконец, отыскали его, старая дама села в карету и снова наклонилась к девушке из окошка.

– В какой-то момент дороги назад не будет. Подумай об этом, прежде чем решиться на следующий шаг! – сказала она.

Лили кивнула. Слезы успели высохнуть, но она вдруг почувствовала невероятную тяжесть, глядя вслед карете, которая вскоре исчезла за углом. Ей казалось, что с отъездом Герды обрывается последняя ниточка, связывавшая ее с прежней жизнью.

– Это ничего не меняет. Дороги назад не было с самого начала, – пробормотала она. На мгновение она замерла посреди улицы, глядя в пространство и борясь с охватившей ее печалью. А затем решительно повернулась и пошла к себе.

* * *

Герда наклонилась вперед и постучала тростью по потолку кареты.

– В Бельвю, Рейнхард! – крикнула она, когда кучер, замедлил ход лошадей, чтобы лучше слышать ее распоряжения.

И вскоре они уже ехали по подъездной дорожке, что вела к вилле Карстенов. После смерти Китти она была здесь лишь однажды. Произошедшее все еще не укладывалась у нее в голове. До чего это было непохоже на ее старую подругу – этот недостойный конец! Без соблюдения приличий и полагающегося уединения, в одной ночной рубашке, чуть ли не на глазах у слуг! Боль, должно быть, свела ее с ума, это было единственное возможное объяснение.

И все-таки… По спине Герды пробежал холодок, когда она посмотрела на дом. Теперь и мальчонки с ними нет. До недавнего времени это был дом, полный жизни, дом одной из самых душевных семей, какую она знала. А теперь – куда все делось? – он словно угас, темные окна смотрели едва ли не враждебно.

Позже, когда она сидела в гостиной с Зильтой, к ним присоединился Альфред. Он, казалось, считал своим долгом побеседовать с ней – расспрашивал ее о том о сем, долго собирался с силами, чтобы заговорить о матери. Герда заметила, что они с Зильтой держались друг с другом очень отстраненно. У обоих залегли темные тени под глазами, но, несмотря на свое состояние, они изо всех сил старались поддерживать видимость нормальности. Альфред успел поседеть, посеребрились и виски Зильты. Последняя, помимо прочего, пребывала в странном оцепенении, и, к своему величайшему изумлению, Герда заметила, что ее всегда безукоризненная прическа сегодня казалась неряшливой. Михеля и Лили старательно обходили молчанием.

Когда Альфред, наконец, оставил дам наедине, Герда, дождавшись, когда за ним закроется дверь, повернулась к Зильте.

– Я только что была у твоей дочери.

Зильта побелела, как полотно. Чайная чашка выскользнула у нее из рук и с грохотом упала на пол.

– Ты знаешь, где она? – прошептала женщина. – Знаешь, где Лили?

– Я так и знала, что здесь творится что-то неладное! – торжествующе воскликнула Герда. – Она рассказала мне, что ты ни разу не попыталась с ней связаться или увидеться. Это не похоже на твою мать, сказала я. Но она, должно быть, решила, что ты больше не желаешь ее знать. Ведь это не так? – Она с любопытством наклонилась вперед.

– Конечно, нет! – На щеках Зильты выступили красные пятна. – О, сколько раз я писала ей! Франц и Альфред взяли на себя отправку писем. Они не хотят, чтобы я знала, где она.

– Что ж, мне неприятно тебя огорчать, но, похоже, твой муж и сын все это время тебя обманывали, Зильта, – спокойно объяснила Герта. – Лили так и не получила твоих писем. Как и ты ее, полагаю?

Зильта ненадолго закрыла глаза. Ее рот сжался в узкую линию.

– Если честно, я предполагала нечто подобное, – тихо сказала она. – Мне нездоровилось в последнее время. Часто приходилось лежать в постели. – На этих словах она инстинктивно прижала руку к низу живота. – Они беспокоятся за меня. Альфред думает, что все это и так сказалось на моем состоянии. Наверное, они просто хотели меня защитить. Но как они могли заставить меня поверить в то, что моя дочь… – Она покачала головой. – Так где же она? У тебя есть ее адрес?

– Есть. Но твой муж прав, Зильта. Ни в коем случае не ходи туда в одиночку! Это опасный район. Обещай мне!

Зильта взволнованно кивнула.

– Боже мой, и там она живет? Одна? Но как она, у нее все в порядке?

– Ох… – замялась Герда. – Насколько позволяют обстоятельства, у нее все хорошо. И хотя я ничего не могу говорить с уверенностью, что-то подсказывает мне, что она живет не одна.

– Ты хочешь сказать… с мужчиной? – Зильта побледнела еще сильнее. – Но с кем? Кто это может быть?

– Не знаю, но я видела у двери мужские ботинки.

– Что же сталось с нашей семьей… – вдруг прошептала Зильта. – Все ведь было так хорошо.

Теперь по ее щекам текли слезы. Герде очень хотелось обнять ее, но хотя она и годилась Зильте в матери и знала ее двадцать лет, приличия этого не позволяли, поэтому она только ободряюще похлопала ее по руке.

– Напиши своей дочери, Зильта! Она ждет тебя.

* * *

Той ночью Зильта долго не могла уснуть. Она смотрела, как луна блуждает над Альстером, прислушивалась к дыханию мужа, который впервые в жизни показался ей чужим. Когда часы в холле пробили два, она тихонько встала, схватила халат и туфли и, выскользнув из комнаты, отправилась в кабинет Альфреда. Она не осмелилась зажечь лампу, но на помощь пришла луна, которая и здесь заливала комнату серебристым светом, проникая внутрь сквозь большие окна. Зильта бросилась к письменному столу и вскоре нашла то, что искала. На протяжении долгих лет совместной жизни она знала, что у Альфреда есть тайник, но у нее никогда не было причины туда заглянуть. Она всегда доверяла мужу. Но теперь все изменилось.

Дрожащей рукой она вытащила письма и без труда узнала почерк дочери. Всхлипывая, она торопливо сунула их в карман и осмотрелась в поисках карты города. Снова и снова она вслушивалась в тишину дома. Когда из камина раздался треск бревен, она вздрогнула.

Наконец, обнаружив то, что искала, она поднесла карту к окну и, проведя пальцем по улицам, – мимо вокзала в сторону гавани, – нашла нужный адрес. Она заучивала улицы наизусть, мысленно повторяя их снова и снова, бормоча под нос названия переулков, пока не убедилась, что точно знает дорогу. Затем она на цыпочках прошла в прихожую и достала из шкафа пальто. И вскоре она уже спешила вниз по темной подъездной дорожке, скрываясь в тени кустарника.

Это была звездная, тихая ночь. Прежде Зильта никогда не ходила одна в темноте. Если подумать, она вообще не была одна – без кучера, без сопровождения. И точно не в этой части города. Тихий и безлюдный, Гамбург казался ей чужим. Дыхание взмывало в ночное небо белыми облачками пара, каблуки цокали по булыжникам, пока камни не уступили место полузамерзшей грязи и слякоти, и туфли не начали вязнуть в нечистотах. Зильта накрыла голову шалью, низко опустив ее на лоб, руки спрятала в муфту – и все равно успела озябнуть. Но она выбрала верное направление, все указатели соответствовали тому, что она запомнила.

Зильта долго шла вперед, удаляясь все дальше от знакомых мест. Она никогда не была здесь раньше. Всякий раз, как она поднимала голову и видела нужное название улицы, ее охватывало краткое чувство триумфа. Но вот, собираясь в очередной раз свернуть, она вдруг остановилась. Указателя не было.

– Он должен быть здесь, – пробормотала она, оглядывая дома. Может быть, знак отвалился? Улица была темной и безлюдной. Только кошка мяукала, да из соседнего кабака доносились громкие крики. – Или мне нужен следующий? – Она осмотрелась по сторонам. – Нет, сюда, а потом налево, – пробормотала она и решительно зашагала дальше.

Из каналов доносился запах гнили, улицы становились все уже и уже, по водостокам, тихо булькая, струилась бурая жижа. Она все шла и шла – мимо танцевальных залов и подвальных пивнушек, мимо женщин, в игривых нарядах поджидавших клиентов, мимо нищих и бездомных, что рылись в мусоре. Она шла вперед с такой решимостью, словно только этим и занималась всю свою жизнь.

Надежда вновь обнять Лили влекла ее вперед, застилая глаза.

И Зильта не заметила опасность.

Когда она повернула к Валентинскампу, из темного переулка вынырнула фигура. А затем еще одна. Они следовали за Зильтой, как немые тени – замирали, когда она останавливалась, и шли, пока она шла.

С каждой секундой они сокращали расстояние, пока ни о чем не подозревавшая женщина, неуверенно озираясь, погружалась все глубже в темное сердце Гамбурга, надеясь отыскать свою дочь.

Глава 4

Лили колдовала над кипящим горшком.

– О нет! – простонала она, когда в нос ударил запах горелого. – Быть того не может! И откуда эти комочки? Я же делала все в точности, как сказала Альма!

Увидев, что и без того не самая удачная каша вдобавок ко всему пошла пузырями, она поспешно развернула лист бумаги, на котором был записан рецепт.

– Может, слишком сильный огонь? – пробормотала она, нагибаясь и открывая дверцу печи. Но стоило ей отвернуться, как в противоположном конце комнаты на плиту хлынула кипящая вода.

Девушка вскрикнула, сняла с себя фартук и, обернув его вокруг ладоней, сняла с плиты дымящийся горшок.

Внезапно по кухоньке разлетелись темные хлопья.

– Мой хлеб! – в ужасе вскричала Лили, внезапно осознав, что запах исходит вовсе не от каши, и бросилась к печи.

Но было поздно – ржаная буханка, на которую она потратила столько времени и сил, успела почернеть.

– Проклятье, – пробормотала Лили, бросаясь к окну, чтобы впустить в комнату немного свежего воздуха.

Отличная из нее получилась хозяйка, нечего сказать. Даже хлеб испечь не могла, ничего не испортив. Она ненадолго закрыла глаза.

– Все не так страшно, – успокаивала себя она.

На стол все равно будет что поставить. Утром она купила пару кусков копченого мяса – к нему можно будет сделать горчичный соус и сварить кисель, да и каша уже поспевает… Вот бы еще избавиться от комочков. Главное, чтобы к приходу Йо на тарелке было что-то хотя бы наполовину съедобное. А каких трудов ей это стоило, ему знать необязательно. Благо, в еде он был неприхотлив и постоянно твердил ей, что не нужно для него готовить, ведь они всегда могут пообедать в столовой. Но Лили хотела сэкономить. Конечно, еда в портовых закусочных и в столовых была недорогой, но готовить дома все равно обходилось дешевле – если только половина продуктов не оказывалась в мусорном ведре, как это получилось сегодня. Но она знала, что если выставит на улицу подгоревший хлеб, тотчас найдется кто-то, кто его унесет. Жителям трущоб не приходилось привередничать.

С каждым днем она все больше восхищалась Гертой, которая так вкусно готовила. Но всякий раз, когда она думала о Герте, об Агнес или о доме, в горле образовывался ком, и она быстро отбрасывала воспоминания.

Йо знал, как тяжело ей справляться с бытом, и часто приносил ей что-нибудь по вечерам – овощи с рынка или экзотические фрукты, когда приходили поставки из Индии или Южной Америки. Но когда у нее все-таки получалось приготовить для него что-нибудь, она чувствовала себя менее бесполезной, поэтому девушка не оставляла своих стараний.

Она как раз доставала из ящика пшеничную муку, когда в дверь постучали. Она открыла, как была, – с косынкой на голове, в грязном фартуке и с раскрасневшимися от печного жара щеками – и перед ней неожиданно предстал отец.

Она не поверила своим глазам.

– Папа, – тихо сказала она.

Затем она бросилась к нему на шею и крепко обняла. Его запах был таким родным. Он напоминал о старых книгах и вечерах у камина, и на мгновение ей показалось, что она снова дома. И только через пару секунд она осознала, что он не обнял ее в ответ.

Она нерешительно отстранилась.

– Мама тоже здесь? – спросила она, с надеждой глядя на лестницу поверх его плеча.

И только взглянув ему в лицо, она заметила холодное, отстраненное выражение его глаз, и невольно сделала шаг назад. Теперь от ее взгляда не ускользнуло и то, насколько он изменился за это время – кожа у него сделалась землистого цвета, щеки ввалились, борода поседела гораздо сильнее, чем ей помнилось.

– Что-то случилось? Михель? – спросила она, пораженная внезапной догадкой, что отец появился не просто так.

– Может, пригласишь меня войти? – сухо спросил Альфред. Никогда раньше он не говорил с ней так холодно.

Она кивнула и молча отступила в сторону. Его взгляд скользнул по скудной меблировке, голым деревянным половицам, беспорядку, который она учинила на своей импровизированной кухоньке и, наконец, остановился на рубашке Йо, висевшей на стуле. Рот Альфреда сжался так сильно, что превратился в одну тонкую недобрую линию.

– Хочешь присесть? – спросила Лили, но отец только покачал головой.

– Я здесь, чтобы сообщить тебе кое-что, – сказал он, по-прежнему оставаясь у двери. Она заметила, что его руки дрожат.

– Папа, что стряслось? – встревожилась она.

– Твоя мать… – начал он и тут же остановился. Сердце болезненно сжалось в груди. Он начал снова и снова не смог продолжить. – На твою мать напали прошлой ночью, – наконец выдавил он из себя.

Лили ничего не понимала.

– Кто-то вломился в дом? – в ужасе воскликнула она.

Отец глубоко вздохнул. Она видела, как ему тяжело говорить.

– Это произошло не дома. Зильта отправилась в город. На нее напали двое мужчин. Они избили ее, а затем ограбили. При ней почти ничего не было, но они забрали обручальное кольцо. Сняли туфли. Пальто. А потом просто бросили ее там – раздетую, без сознания, в грязи. Она могла замерзнуть насмерть…

* * *

Альфред замолчал. Он почувствовал, что дрожит, и, к своему ужасу, понял, что вот-вот расплачется. Здесь! На глазах у дочери! Он сжал кулаки и глубоко вздохнул, борясь за остатки самообладания. Чаша его терпения переполнилась. Когда он увидел этот район, где приходилось ступать по грязи, стряхивая с ног крыс, он уже испытал дурноту. Но застав ее здесь, в этой крохотной, вонючей комнатушке, растрепанную, в переднике, повязанном как у горничной и с перепачканными мукой руками, он больше не мог сохранять спокойствие. Неужели это и есть то самое самоопределение, о котором она вечно ему твердила? Господи, как же до этого дошло?

Все это время он держался. Даже когда его подняли среди ночи, и он с ужасом понял, что жены нет рядом. Даже когда он пришел в больницу и увидел там Зильту. Он привык владеть собой, и не хотел расставаться с этой привычкой.

Но потом побледневший доктор Зельцер отвел его в сторону. Зильта все еще была без сознания. Доктор, его старый друг, который немедленно примчался в больницу и успел переговорить с врачами, выглядел глубоко потрясенным.

– Мне очень жаль сообщать тебе это, Альфред, – начал он, опуская глаза, и Альфред понял, что он собирался сказать, еще до того, как это услышал. Но когда слова прозвучали, когда он услышал то, что сделали с ней эти мужчины, его разум отказался это принять.

– Не говори детям! – Это было первое, что сказала Зильта, когда очнулась и взяла его за руку. Ее губы потрескались и кровоточили, на лбу была рана, которую успели зашить врачи. Остальные повреждения были скрыты под простынями.

Его сердце разлетелось на тысячу осколков, когда он увидел ее такой. Но он пообещал ей хранить молчание, и он сдержит свое обещание.

Но одну вещь Лили должна знать.

– Она шла к тебе, – сказал он, дрожа от гнева, и испытал болезненное удовлетворение при виде того, как она побледнела. – Твоя мать ускользнула из дома ночью, чтобы увидеть тебя. И в результате едва не погибла.

* * *

В больницу они ехали в молчании. Отец всю дорогу смотрел в окно, и Лили казалось, что в карете напротив нее сидит незнакомец. Она оставила Йо записку и отправилась, как была – в домашнем платье, с растрепанными волосами, только накинула пальто и достала из сундука свои старые перчатки. Продрогнув до костей, она прижалась к подушкам сидения, стараясь не стучать зубами.

В палате они застали Франца – он сидел на стуле у окна, но, увидев их, молча встал и вышел в коридор, избегая смотреть на Лили. Девушка бросилась к кровати, на которой лежала мать.

Глаза Зильты были закрыты. Лили вздрогнула, когда увидела, как сильно ее избили – опухшее лицо едва можно было узнать. Ее изящная, элегантная мать, всегда благоухающая и аккуратно причесанная, казалось, состарилась на десять лет. Она тоже казалась бесконечно далекой. «Когда она успела так поседеть?», – подумала Лили, увидев в ее каштановых волосах серебристые пряди. Когда девушка осторожно взяла ее руку в свои, Зильта открыла глаза.

– Лили… – Она недоверчиво моргнула, а затем притянула дочь к себе и нежно провела пальцами по ее щекам. Лили почувствовала, как слезы застилают глаза. – Лили, моя дорогая.

– Мама, я здесь! – тихо сказала девушка. – Мне так жаль…

Зильта улыбнулась.

– Лили, – прошептала она. – Когда ты вернешься домой?

* * *

Лили не могла отказать больной матери. Хотя ей очень этого не хотелось, она вернулась на виллу, пусть и на своих условиях: во-первых, она сохранила за собой маленькую квартирку на Фюлентвите, а во-вторых, ей разрешалось в любое время выходить в город одной и не давать никому отчета.

И все равно Лили чувствовала себя так, будто шагнула в прошлое, влезла в старые, ставшие тесными туфли, забралась в скорлупу, предназначенную для кого-то другого. Снова стала жить чужой жизнью.

Зильта не могла нарадоваться, что дочь снова с ней. Но отношения Лили с отцом оставались напряженными – между ними словно пролегла непреодолимая пропасть. Они почти не разговаривали. У отца всегда было холодное, отстраненное, почти гневное выражение лица. Как будто он не знал, как теперь вести себя с ней, и это, пожалуй, ранило ее сильнее всего. Большую часть времени отец ее не замечал. Но однажды, в необычно темный вечер, когда она уже несколько недель жила дома и мать почти полностью успела оправиться от последствий нападения, он позвал ее в гостиную.

– Я давно хотел тебе кое-что сказать, – начал он, не глядя на нее.

Снаружи, гремя ставнями, завывал ветер. Альфред смотрел на огонь, его руки, лежавшие на подлокотниках кресла, судорожно сжимали обивку.

Лили не сводила с него глаз, гадая, к чему он клонит.

Отец неловко откашлялся.

– Отдать твоего брата в приют было самым трудным решением в моей жизни. – Он по-прежнему избегал ее взгляда. – Не проходит ни дня, ни часа, чтобы я не думал о нем.

Лили тяжело сглотнула.

– Я знаю, – прошептала она.

Наконец он посмотрел на нее. Их взгляды встретились, и ей показалось, что он хотел сказать что-то еще, но в конце концов он лишь тихо вздохнул.

Лили не знала, что делать. Больше всего на свете ей хотелось обнять его, как в прежние времена. Сказать ему, что она понимает, чем продиктованы его поступки, пусть это понимание и не означает одобрения или поддержки. У нее был свой путь, а у него – свой, и она не знала, захочет ли Альфред, чтобы эти пути и дальше пересекались. Ей так много хотелось ему сказать, о стольком расспросить. Но лицо его, ненадолго потеплевшее, когда он заговорил о Михеле, уже приняло привычное выражение холодной озабоченности, и она невольно сделала шаг назад.

Когда тишина сделалась невыносимой, она тихо спросила.

– Это все, что ты хотел мне сказать?

Он, помедлив, кивнул.

– Да, – сказал он, снова глядя в огонь. – Да, Лили, это все.

* * *

Зильта не упускала ни единой возможности показать Лили, насколько она рада ее возвращению. Но все же их отношения тоже не были прежними. Мать стала для нее чужой, и понадобилось немало времени, прежде чем Лили перестало казаться, что они являются персонажами какого-то странного спектакля, когда вместе сидят за столом и болтают о пустяках.

Франц по-прежнему избегал ее, и Лили это устраивало. Сталкиваясь в коридорах, они молча проходили мимо друг друга, и только в присутствии родителей изображали прохладную учтивость.

Лили изо всех сил старалась поддерживать иллюзию благополучной семейной жизни. Дома у нее почти получалось. Но за пределами дома все летело в тартарары. Их никуда не приглашали и никто не заходил, как прежде, на чашечку чая. Лили перестала ходить в институт и на уроки танцев. Она посвящала все свое время работе, все глубже погружаясь в тему проституции и читая все, что попадалось под руку. Однажды, когда она решилась прийти на встречу читательского клуба, бывшие сокурсницы встретили ее таким презрением, что она зареклась появляться там снова. Это не заставило ее пожалеть о своем решении – у нее были друзья, которые поддерживали ее и с которыми она продолжала видеться. И она выбрала свой путь осознано. Вместе с тем ей было очень жаль мать. Зильта сильно страдала из-за того, что семья подверглась остракизму. И хотя отец и Франц скрывали от них все новости о судоходной компании, Лили знала, что и семейное предприятие пострадало в результате последних событий. Единственным шансом вновь закрепиться в высшем обществе Гамбурга была лишь предстоящая женитьба Франца на Розвите, о которой Лили узнала только сейчас.

Они так и не навестили Михеля, и Лили уже начала думать, что этого никогда не произойдет. Из приюта регулярно приходили письма с отчетами о его успехах, но преувеличенно бодрый тон этих описаний заставлял Лили сомневаться в их правдивости. Возможно, она просто не хотела верить в то, что Михель может быть счастлив без нее.

Она виделась с Йо так часто, как только могла. Они встречались в ее маленькой чердачной каморке и при свете камина часами занимались любовью на влажных простынях, которые Лили теперь предпочитала выглаженным и накрахмаленным, которыми была застелена ее кровать на вилле. Всякий раз, когда, открывая дверь, она видела на лестничной клетке Йо, который с широкой улыбкой заключал ее в объятия, она чувствовала себя как дома. Часы, которые они проводили вместе, снова стали для них единственным глотком воздуха среди удушливых будней.

Лили не оставляла и Зеду, которая с каждым днем становилась все круглее и все больше беспокоилась о будущем. Лили удалось немного облегчить ее бремя – она заставила Франца заплатить девушке внушительную сумму, пригрозив рассказать все Розвите. Теперь Зеда, которой после родов предстояло покинуть приют, могла спокойно подыскать себе жилье.

В один из апрельских дней, когда деревья, наконец, зазеленели и на тротуары посыпался белый, как снег, тополиный пух, Лили стояла у дверей внушительного здания «Баркхофа», одного из самых процветающих борделей города, и, нервно переминаясь с ноги на ногу, ждала одну из местных работниц, у которой ей предстояло взять интервью.

Внезапно дверь распахнулась, и из заведения вышел мужчина. Поправив сюртук, он воровато огляделся по сторонам. Было утро, и, не считая Лили, переулок был пуст, так что их столкновение было неизбежным. Поймав на себе ее взгляд, мужчина вздрогнул.

– Герр Олькерт? – изумленно выпалила Лили.

Он посмотрел на нее так, словно увидел привидение. Потом быстрыми шагами подошел к ней.

– Что вы здесь делаете? – выкрикнул он взволнованно и вместе с тем злобно. Было ясно, что он чувствует себя так, как будто его взяли с поличным.

Лили инстинктивно сделала шаг назад, но затем опомнилась и гордо подняла голову.

– Пишу статью. Для газеты. О женщинах, которых эксплуатируют в домах, подобных этому, – резко сказала она.

Людвиг Олькерт изумленно посмотрел на нее. А затем злобно прищурился.

– Я всегда знал, что с тобой что-то не так! – прошипел он. – Дерзкая, бесцеремонная девчонка! По твоей вине на семью обрушилось бремя позора. Ничуть не удивлен встретить тебя здесь.

Лили не стала отвечать и вместо этого вытащила блокнот.

– А я как раз очень удивлена, – ответила она. – Могу я задать вам пару вопросов? Это пошло бы на пользу моему исследованию. Или вы не хотите, чтобы в обществе знали, что вы посещаете публичные дома?

Людвиг Олькерт какое-то время недоуменно смотрел на нее. А затем выбил блокнот у нее из рук, и тот упал в грязь. Но прежде, чем Лили успела наклониться, чтобы его поднять, он метнулся вперед и схватил ее за шею. Прижав девушку к стене и перекрыв ей доступ к кислороду, он прошипел:

– Слушай сюда, маленькая паршивка. – Он был так близко к ней, что Лили могла почувствовать на себе его зловонное дыхание. – Ты не видела меня здесь, ясно?

Даже несмотря на то, что он был выше нее почти на две головы и его руки больно сжимали ей шею, она прохрипела:

– Или что?

Олькерт замер. Внезапно в его глазах появилось выражение, от которого у нее по спине пробежали мурашки. Все еще прижимая ее к стене, он, казалось, раздумывал.

– Или твоя семья узнает, кого они на самом деле должны благодарить за то, что им пришлось отдать сына в приют, – сказал он затем так тихо, что сперва Лили подумала, что ослышалась.

– Что? – выдохнула она, словно он только что ударил ее под дых.

Он торжествующе усмехнулся.

– Ты все правильно поняла. Нужно было держать язык за зубами.

Перед глазами Лили все поплыло. Если бы Олькерт по-прежнему не держал ее, она рухнула бы как подкошенная.

– Но как… – выдохнула она, хотя и отлично поняла, что он имел в виду. Она просто не могла в это поверить. – Он работает на вас…

Олькерт холодно улыбнулся.

– Совершенно верно. И он все мне рассказывает. С кем ты встречаешься, где живешь, что ешь и о чем пишешь.

Когда он отпустил ее, она скорчилась от рвотных позывов. Она почти задыхалась – так сильно он сдавил ее горло. Потеряв опору, она бессильно упала на колени.

Олькерт какое-то время молча смотрел на нее сверху вниз. Его взгляд был проницательным, но лишенным даже проблеска сочувствия.

– Чтобы ни слова. Никому. Иначе твои родители узнают, кто на самом деле виновник их бед. Помни, мне не составит труда усугубить ваше положение.

Затем он повернулся и быстрым шагом пошел прочь.

По затылку Лили струился холодный пот. Внезапно желудок болезненно сжался, и ее вырвало прямо посреди улицы. Отплевываясь и тяжело дыша, она села и обтерла рот дрожащей рукой. Ее глаза потемнели от гнева.

* * *

Поймав пролетку, она отправилась в гавань и всю дорогу смотрела в окно, ничего не видя и сжимая руки до боли в пальцах. Ее по-прежнему ужасно тошнило. Мысли крутились по кругу: «Этого не может быть, это неправда, я не верю, должно быть какое-то объяснение». Она не знала точного местонахождения Йо, но наугад поехала в сторону складов, где находилась его контора. Когда она шла мимо рабочих, ее преследовали взгляды и шепотки, мужчины выкрикивали ей вслед непристойности, а кто-то даже пытался ее удержать. Но Лили спокойно прошла мимо, словно их там не было.

Наконец, она заметила Йо в конце коридора. Он разговаривал с рабочим, опираясь ногой о столб. Когда она направилась к ним, собеседник Йо указал ему на нее, и тот обернулся. На его лице читалось удивление.

– Лили, – испуганно воскликнул Йо, шагнув к ней.

Она остановилась. Сердце бешено колотилось в груди. На мгновение у нее перехватило дыхание. «Если это правда, то всему конец, – подумала она, и от этой мысли у нее закружилась голова. – Я не смогу жить дальше».

– Лили, что случилось? – спросил Йо, видя, что она хочет что-то ему сказать и не может. Она сжала кулаки и на мгновение закрыла глаза.

– Я только что встретила Людвига Олькерта, – сдавленно проговорила она. По глазам Йо ей стало ясно, что он догадался, лицо его сделалось пепельным. Теперь Лили точно знала, что это правда.

– О Боже, – выдавила она, чувствуя, как подгибаются колени. – Это был ты! – прошептала она.

Йо с искаженным, словно от боли, лицом шагнул ей навстречу. В его глазах читалась мука.

– Лили, я не хотел! Я не знал, к чему это приведет… – умоляюще сказал он, но она лишь покачала головой.

Все это время он лгал ей. Даже в тот день, когда у нее отняли Михеля. Она плакала у него на плече, а он утешал ее и не сказал ни слова о том, что…

Между тем Йо попытался удержать ее, но она вырвалась и сделала шаг назад. Он что-то говорил, но слова не достигали ее слуха, словно мир вокруг сделался безмолвным и пустым.

А в следующий миг она развернулась и побежала прочь.

* * *

Йо смотрел ей вслед. Он знал, что однажды это произойдет. И все-таки не был готов. В ушах звенело, он так и не осознал случившееся. Почему Олькерт рассказал ей обо всем? Месть за сорвавшуюся сделку? Тело словно перестало ему принадлежать. Горло болезненно сжалось и по всему телу прошел озноб, когда он понял, что все это значит. Фигура Лили становилась все меньше и меньше, пока, наконец, она не свернула за угол и не исчезла из поля зрения.

Позже он готов был ударить себя за то, что не попытался ее остановить. Вернувшись на виллу, она сделалась для него недоступной.

* * *

Он писал ей письма. Каждый вечер. Пытался все объяснить, хотя и знал, что объяснения не помогут. Первое время он часами караулил ее у ворот, ожидая, что она выйдет на прогулку или выглянет в окно. Но она не появлялась, и в конце концов, он сдался. Да и что он мог ей сказать?

Глава 5

Горе иссушило Лили. Она больше ни в чем не находила радости. Пустота в груди, казалось, росла с каждым днем, грозя вскоре поглотить ее целиком, и она не знала, как это предотвратить.

– О чем думаешь? – иногда спрашивала ее мать, видя, что она молча смотрит перед собой.

– Так, ни о чем, – обычно отвечала Лили, пытаясь изобразить улыбку.

В первый день же после расставания с Йо, когда она сидела в своей комнате у окна, ее охватило странное беспокойство, с тех пор не покидавшее ее ни на секунду. Чтобы его прогнать, она часами гуляла вдоль реки, невидяще глядя на воду. Иногда во время этих прогулок ее сопровождала мать, иногда – Лиза. Но Лили не хотелось говорить, все, что ей было нужно – просто остаться наедине со своими мыслями и этим странным чувством пустоты, поселившимся внутри нее. Поэтому ее спутники часто держались на расстоянии – будто не сопровождали, а охраняли ее.

В конце концов они сдались и позволили Лили гулять одной. Она не бросила свои прогулки даже когда пришли весенние заморозки, и порой возвращалась домой, промокнув до нитки в своем плаще с низко надвинутым на лоб капюшоном. Хмурая, продрогшая.

– Меланхолия, – сочувственно сказала Эмма, которую Зильта пригласила, чтобы посоветоваться насчет Лили. – Поможет здесь только время.

Порой Лили казалось, что именно так, должно быть, чувствовала себя Эмма Бовари, когда начал действовать яд. Или Хитклиф, узнавший о предательстве Кэтрин. «Это и есть отчаяние», – подумала она, впервые в жизни не сомневаясь в выборе слова. Больше ей не на что было уповать.

Однажды, когда после несколько часов ходьбы она остановилась у вод Альстера, даже не замечая, что происходит вокруг, на нее вдруг накатила ужасная слабость. За последние три недели она похудела настолько, что могла пересчитать свои ребра. Любая еда, оказавшись у нее на тарелке, превращалась в картон – самые изысканные блюда вставали поперек горла.

Она вдруг почувствовала, что ее трясет от усталости. Колени подгибались. «Надо поесть», – подумала она и наняла извозчика.

На следующее утро она заставила себя плотно позавтракать. Но как только она поднялась после этого к себе, как ее вырвало на ковер. А еще через день она едва успела добраться до раковины. Увидев свое отражение в зеркале, она вдруг все поняла. «Я беременна!» – подумала она, хватаясь за полотенце. Эта мысль была настолько ужасной, что девушка потеряла сознание.

Очнувшись, она обнаружила, что лежит в своей постели и над ней склонилось бородатое лицо доктора Зельцера.

– Ох, и наделала ты шуму! – добродушно сказал он, но от ее внимания не ускользнуло, что его брови озабоченно нахмурены. Лили замерла на мгновение, а затем резко выпрямилась, прижав руки к животу.

Доктор Зельцер пристально следил за ее движениями.

– Значит, ты уже в курсе? – спросил он, подтверждая ее худшие опасения.

– Я так и думала, – прошептала она, ощущая, как снова подступает головокружение. Мысли с бешеной скоростью сменяли друг друга.

Он кивнул.

– Срок довольно приличный. Я удивлен, что ты поняла это только сейчас.

– В последнее время мне нездоровилось. – Лили запнулась. – Мне все время было плохо, но я думала… что причина в другом.

Задним числом она поняла, что признаки были. Она просто не замечала их, целиком отдавшись своему горю.

– Пожалуйста, не рассказывайте родителям! – взмолилась она, и доктор кивнул.

– Находись мы в Берлине, я был бы вынужден сообщить об этом твоему отцу. Но здесь, в Гамбурге, ты считаешься совершеннолетней, так что решать тебе. Но, смотри, не наделай глупостей, Лили. И помни, что ты всегда можешь ко мне обратиться. Я полагаю, отец ребенка – твой жених?

Лили посмотрела ему прямо в лицо.

– Нет. Это не он, – пренебрежительно бросила она и откинулась на подушки.

* * *

В конечном счете ее не спасло даже то, что доктор Зельцер поклялся хранить молчание. Когда на следующее утро на завтрак подали рыбу, ее желудок снова болезненно сжался. Добраться до раковины она не успела, и ее стошнило прямо на ковер в гостиной.

На следующий день все повторилось.

– Ты беременна! – Отец встал, отбросив газету. Он был так зол, что Лили не смела поднять на него глаз. – Я подозревал, но до последнего не верил, что тебе настолько на нас наплевать, что… Или я не прав? – прогремел он, указывая на нее дрожащим пальцем.

Лили, все еще сидя на полу, медленно выпрямилась и вытерла рот рукой. Зильта помогла ей подняться.

– Да, – глухо сказала Лили, вставая на ноги и, наконец, посмотрела на него. – Да, я беременна.

Мгновение отец молчал, а затем, белый как полотно, вышел из комнаты. Франц выглядел таким напуганным, что на мгновение Лили показалось, что его тоже вот-вот вырвет. Он открыл было рот, но затем, покачав головой, спешно бросился за отцом.

– Ох, Лили, почему ты нам ничего не сказала? – с тревогой спросила Зильта, когда они остались одни. – Что же теперь будет?

– Хотела бы я знать… – тихо ответила Лили.

* * *

– Она должна уйти! – высказал свое мнение Франц, когда они, оправившись от первого потрясения, собрались в кабинете отца, чтобы обсудить этот вопрос. – Это неприемлемо. Мы же вот-вот должны были встать на ноги!

– Нечего на меня все сваливать! – оборвала его Лили, но он бросил на нее такой яростный взгляд, что она замолчала.

– Кто отец? – спросил Альфред, но Лили только молча покачала головой. Она искоса посмотрела на Франца, но тот опустил глаза. К своему величайшему удивлению, она поняла, что он, по всей видимости, не собирается выдавать ее отцу.

– Я не скажу, кто это, – тихо сказала Лили. – Это не имеет значения.

Франц глубоко вздохнул.

– Я переговорил с отцом, – сказал он, по-прежнему избегая смотреть на Лили. – И мы сошлись на том, что Лили не может оставаться здесь! – Он говорил так, как будто ее уже не было в комнате.

Альфред сел за стол. Сцепив перед собой руки и опустив глаза, он едва заметно кивал во время краткой речи Франца.

Лили вздрогнула. К чему они ведут?

– Ты хочешь, чтобы я съехала? – спросила она. – Вернулась в свою квартиру?

Франц сердито фыркнул.

– Ты в своем уме? Конечно, нет. Чтобы ты ходила по городу с огромным пузом? Да нас после этого никто на порог не пустит. Можно будет навеки распрощаться с репутацией! – Он помедлил. – Ты должна уехать из Гамбурга.

Лили вздрогнула.

– Никогда! – воскликнула она, но Франц не слушал.

– У нас нет другого выхода. Здесь все тебя знают. Что скажут люди, если узнают, что внук Карстенов растет где-то в трущобах? Запереть тебя дома тоже не выход. Исключено. Если все всплывет, выйдет большой скандал. А так ты сможешь вернуться через пару лет, если нам удастся найти тебе мужа. Все будут думать, что ребенок его. Но это дело будущего. А сейчас тебе нужно уехать, и быстро.

Альфред снова кивнул.

– Франц прав, – проговорил он после паузы, по-прежнему глядя на свои руки. – У нас нет другого выхода.

Вдруг рядом с Лили раздался шорох юбок, и со своего кресла поднялась Зильта. Она была бледна, как мел, но казалась уверенной.

– Альфред, – тихо сказала она. Муж поднял голову и посмотрел на нее. – Я никогда не противилась твоей воле. Ты и сам это знаешь. – Нервно комкая ткань подола, она сделала глубокий вдох, затем выдох, но не опустила глаз. – Ты даже забрал у меня Михеля, и я не стала бороться. Потому что ты сказал, что так нужно для благополучия семьи, а я привыкла доверять твоему мнению. – Она запнулась, теряя остатки самообладания, и на мгновение зажмурилась. Но когда она вновь заговорила, ее голос звучал совершенно спокойно. – Но если ты решил прогнать мою дочь, то знай, я уйду вместе с ней!

На несколько секунд в комнате повисла гробовая тишина. Альфред смотрел на жену так, словно не верил своим ушам. Франц казался не менее потрясенным – схватившись за спинку стула, он ошеломленно тер рукой лоб.

Лили не смела пошевелиться. Ее родители смотрели друг на друга, словно ведя безмолвный диалог. Наконец, отец медленно кивнул.

– Хорошо, – сказал он, и его голос дрогнул. – Тогда решено. Лили остается.

– Отец, ты не можешь так поступить! – Франц так сильно ударил ладонью по столу, что Лили и Зильта вздрогнули. – Она должна уйти! Как ты думаешь, что скажет об этом Олькерт?

Лили нахмурилась.

– Олькерт? – спросила она. – А он здесь при чем?

Франц нетерпеливо фыркнул.

– Ты так и не поняла? Он наш самый важный инвестор. Я женюсь на его дочери. Он никогда не позволит тебе бегать по городу, выставляя нас всех на посмешище!

Отец медленно опустился в кресло, лицо его посерело. Он вдруг показался Лили глубоким стариком, и это осознание потрясло ее до глубины души. Как он страдал из-за нее!

– Я что-нибудь придумаю, – тихо сказал Альфред сыну, который, между тем, принялся ходить по комнате взад-вперед, дрожа от ярости.

– Генри никогда не примет ее обратно, – бросил Франц.

– Генри? – Лили пронзительно рассмеялась. – Я никогда не вернусь к Генри, о чем ты!

Франц пропустил ее слова мимо ушей.

– Семейные связи имеют для нас огромную ценность. А теперь это! Если о расторгнутой помолвке узнают в Ливерпуле, мы потеряем последние контакты.

– Я что-нибудь придумаю! – взревел Альфред, и Франц замер на середине очередного круга.

Мгновение брат так и стоял, сжав кулаки и, казалось, не знал, куда деть свой гнев. Затем он внезапно бросился к Лили, и, прежде чем она успела понять, что происходит, изо всей силы ударил ее по лицу.

– Шлюха! Из-за тебя мы все потеряем! – прошипел он.

Лили испуганно прижалась к стоявшему за спиной шкафу. Франц выбежал из комнаты и захлопнул за собой дверь.

Застыв на месте, Лили держалась за горящую щеку. Она все еще ничего не понимала, пока не почувствовала привкус крови во рту. Зильта в ужасе застыла рядом с ней, прижав к лицу обе руки.

Отец ошеломленно покачал головой.

– Он не должен был этого делать. Я поговорю с ним потом. Но он расстроен, и его можно понять. А теперь, пожалуйста, уходите. Обе. Мне нужно подумать. – Даже его голос вдруг показался Лили чужим.

Без лишних слов Лили и Зильта вышли из комнаты. Когда за ними захлопнулась дверь, мать залилась безмолвными слезами.

Лили взяла ее за руку и поразилась тому, какой холодной и безжизненной была эта рука.

* * *

Остаток дня Лили провела в своей комнате. Ей нужно было время на то, чтобы преодолеть первое потрясение от этого разговора. Никто не предлагал ей спуститься в столовую. Никто не приходил ее проведать. Дом был тих, как могила.

Вечером урчание в животе заставило ее осторожно спуститься в кухню. На комоде ее ждал поднос с едой, который оставила для нее Герта. Несмотря на свою печаль, Лили невольно улыбнулась – кухарка никогда не забывала о своей любимице.

Когда она тихонько шла обратно по темному и пустынному коридору, она обратила внимание на то, что дверь в кабинет отца была приоткрыта, и на половицы падала полоска света. Она подошла ближе и заглянула в щелочку.

Отец, закрыв лицо руками, неподвижно сидел перед камином, словно живой монумент человеческому страданию. Было тихо, только потрескивало пламя. Лили вдруг захотелось подбежать к нему, обнять и сказать, что все будет хорошо. Но она боялась, что он оттолкнет ее. И поэтому она тихо прикрыла дверь и на мгновение прислонилась к ней снаружи.

По пути наверх она остановилась у спальни родителей и уже было подняла руку, но замерла, когда услышала из-за двери тихий плач Зильты. Обеспокоенная, она снова опустила руку. «Я все испортила», – подумала Лили, а затем повернулась и пошла к себе. Впервые с такой отчетливой ясностью прозвучало то, о чем она все это время догадывалась в глубине души.

И теперь у нее не было выбора, кроме как попытаться все исправить.

* * *

Элизабет Визе не понравилась Лили с первого взгляда. У нее был крючковатый нос и впалые щеки. Из-под сальных черных волос, разделенных пробором ровно посередине, смотрели маленькие глаза-буравчики. Открыв Лили дверь, она окинула девушку подозрительным взглядом и лишь затем, не говоря ни слова, отступила в сторону, пропуская ее внутрь.

Лили чуть не задохнулась, когда шагнула в узкий коридор. Пахло так, как будто кто-то надолго оставил на солнце кусок мяса. Женщина шаркающими шагами двинулась вперед, и Лили с замирающим сердцем последовала за ней. Свернув в нужную квартиру, она нервно огляделась. Судя по всему, фрау Визе неплохо зарабатывала своим ремеслом – комнаты, хотя и обставленные довольно скудно, были просторными по меркам района. Сквозь зашторенные окна с улицы едва пробивался тусклый свет.

– Деньги вперед! – Элизабет Визе преградила ей путь и повелительно протянула руку.

Лили нерешительно полезла в сумочку. Чтобы собрать необходимую сумму, ей пришлось продать серьги, подаренные Генри. Получив требуемое, женщина удовлетворенно кивнула и повела ее в кухню.

– Мы сделаем все здесь, на столе. Меньше возни с уборкой.

Лили шумно сглотнула. Она стояла в дверях, пока фрау Визе ставила воду и, деловито, хотя и без особого желания готовила инструменты. Лили старалась не смотреть на стол. Сердце испуганно билось где-то в горле.

– Я ученая, из акушерок, не беспокойтесь, – бросила женщина через плечо, и это прозвучало почти враждебно. – Можете пока раздеваться. Ну, знаете… Снизу. Вас потом заберет кто? А то если вы не сможете идти сама, я прямо даже не знаю. У себя я вас оставить не смогу.

– Да, мой муж. Он… скоро будет здесь, – испуганно заверила ее Лили, хотя Йо даже не знал, что она здесь. Но фрау Визе в любом случае уже не слушала ее, потому что в этот самый момент в соседней комнате заплакал ребенок.

– Паула! – закричала женщина, сердито стукнув рукой по столу. – Я тебе что говорила? Успокой его как-нибудь!

Лили испуганно обернулась, когда позади нее открылась дверь и в комнату вошла молодая женщина. Изможденная и некрасивая, с волосами даже более сальными, чем у фрау Визе, она хрипло возразила:

– Я пытаюсь. Но она голодная. Дай ей тогда что-нибудь.

Девушка смотрела на мать прямо через голову Лили, но даже не потрудилась поприветствовать гостью. Лили особенно запомнились ее глаза. В них было столько страдания и усталости, что они могли бы принадлежать старухе.

– Это моя дочь. Бездельница. Вы правильно решили избавиться от своего, жаль, меня в свое время никто не надоумил, – сказала фрау Визе.

Лили ахнула от ужаса, но Паула, похоже, привыкла к таким речам – она и бровью не повела. Только с вызовом бросила:

– Не буду мешать.

– Мне надо работать. А если хочешь, чтобы вечером нам было на что купить еду, сделай так, чтобы она не орала, – буркнула фрау Визе. – Соседи и так жалуются.

Из комнаты по-прежнему доносилось хныканье.

– Так… у тебя есть ребенок? – удивилась Лили, потому что девушка показалась ей очень юной.

– Нет, – глухо сказала Паула, затем повернулась и сердито потопала к себе. Пока дверь в соседнюю комнату была открыта, Лили мельком увидела какую-то железную клетку наподобие птичьей, в которой сидела плачущая малышка. У нее перехватило дыхание, но, прежде чем она успела что-либо разглядеть, дверь снова закрылась.

Заметив ее потрясенный взгляд, женщина отмахнулась.

– Да не ее он! – нетерпеливо объяснила она и жестом пригласила Лили лечь на стол.

– А чей же? – спросила Лили. Что-то здесь не сходилось.

– Я не только делаю аборты, я еще и посредник, – объяснила женщина, наливая в ведро горячую воду.

– Что это значит? – спросила Лили, нерешительно подходя к столу. Ее тошнило от страха, а разговоры помогали хоть немного отвлечься.

Фрау Визе порекомендовала ей Альма. «Говорят, опытная и умеет держать язык за зубами. Больше ничего и не нужно», – сказала она, и Лили послушно переписала адрес. И хотя Элизабет Визе действительно производила впечатление знатока своего дела, Лили хотелось бы, чтобы она была хоть капельку симпатичнее, мягче, даже чувствительнее. Чтобы успокаивала ее, говорила, что все будет хорошо, что дела ее не так уж плохи и что такие процедуры она, фрау Визе, делает каждый день и никто еще не умер. Чтобы пообещала, что скоро все закончится и больно не будет.

Но, разумеется, она не могла пообещать ничего подобного.

– Всегда находятся те, кто слишком поздно осознает свою беременность. А когда ребенок рождается, у них не хватает духу бросить его в реку. Поэтому они отдают мне его на попечение – не бесплатно, конечно. У меня есть связи за границей: в Лондоне, в Манчестере, в Вене. Вы и не представляете, сколько богатых семей готовы усыновить ребенка.

Лили чувствовала, что с каждой минутой сердце бьется все быстрее.

– Правда? – спросила она. – А давно вы этим занимаетесь?

– Абортами-то? – уточнила фрау Визе, насмешливо фыркнув, и посмотрела на Лили. Она все еще шаркала по кухне, собирая все необходимое. «Чем же здесь так воняет?» – гадала Лили. – Да уж давненько. В молодости я работала горничной, но потом забеременела – так меня и уволили. Надо было как-то выживать. В Ганновере меня уж судили пару раз, пришлось сюда перебираться. Но кому-то нужно взять на себя эту грязную работенку. Не будь таких женщин, как я, они бы совали в себя спицы. Некоторые и сейчас умудряются, а потом умирают от кровопотери. Но вы не волнуйтесь, я работаю чисто, – прокаркала она сквозь звон металла.

– Правда? – спросила Лили, вытирая лоб. В печи уже трещал огонь, и ей вдруг стало ужасно жарко. «Нужно было попросить Эмму», – подумала она. Но у нее никогда не хватило бы духу обратиться к подруге с такой просьбой – аборты не только осуждались церковью, но и наказывались законом.

– Придется подождать вашего мужа! – Фрау Визе шмыгнула носом.

– Он скоро придет. Можем пока начать, – заверила Лили, чувствуя, как потеют ладони. «Пожалуйста, Боже, дай мне пережить это», – взмолилась она сквозь подступающую дурноту.

– А где он работает, муженек-то ваш?

– В порту. Следит за работами. – Сердце Лили болезненно сжалось. Ей по-прежнему было трудно говорить о Йо.

Фрау Визе хмыкнула.

– А мой – котельщик. Величайший лодырь, какого вы когда-либо видели.

Она начала разглагольствовать о своем муже, но Лили уже не слушала. Теперь она так боялась, что едва могла дышать. Дрожа, она медленно стянула нижнюю юбку и белье и аккуратно сложила все на стуле. Хотя панталоны не сшивали посередине для того, чтобы при посещении уборной не возникало лишних неудобств, Лили решила, что лучше снять и их, потому что тонкая белая ткань наверняка пропитается кровью.

Пока фрау Визе завершала последние приготовления, Лили окинула кухню невидящим взглядом.

– А теперь – вон туда. Мы не можем возиться с этим весь день, нужно начинать прямо сейчас, – наконец, распорядилась фрау Визе. – В крайнем случае возьмете пролетку.

Лили кивнула и села на стол. «Я поступаю правильно», – стиснув зубы, мысленно повторяла она.

– А как же обезболивание? – пискнула девушка, когда фрау Визе, вдруг раздвинув ей ноги, резко повалила ее на стол.

– Я вам что, доктор? – ответила женщина, и внезапно в ее руках что-то блеснуло. Опершись на локти, Лили разглядела какой-то длинный и острый инструмент.

– Но так же нельзя! – выдохнула Лили. Она так крепко вцепилась в стол, что побелели костяшки пальцев.

– Я знаю, что делаю. А теперь сожмите-ка зубы.

– Что это? – с тревогой спросила Лили.

– Зеркало.

– Для чего?..

Фрау Визе нетерпеливо перебила ее.

– Чтобы осмотреть вас. Оно холодное, так что не пугайтесь. Так, а теперь – глубокий вдох!

– Но я должна… – начала было Лили, но в следующий миг вскрикнула, почувствовав острую боль между ног.

– Это было только начало. Если вам уже невмоготу, то до свидания. А потерпите немного – и я мигом вскрою плодный мешок, а через несколько дней – если не сегодня ночью – зародыш выйдет, – объяснила женщина, и Лили почувствовала, как острые ногти впиваются ей в бедро, еще шире раздвигая колени.

– Но постойте, разве я не потеряю ребенка прямо здесь и сейчас? – ошеломленно спросила Лили.

– Нет, конечно. Как мне, по-вашему, его оттуда выкуривать? – нетерпеливо отмахнулась фрау Визе. – Требуется какое-то время, прежде чем тело его извергнет. Я начинаю.

Сбитая с толку, Лили хотела еще что-то спросить, но вдруг почувствовала такой ужасный укол, что у нее перехватило дыхание. Перед глазами взорвался фейерверк боли.

– Тихо! – приказала фрау Визе, и несмотря на отчаянное хныканье Лили, продолжила свою работу.

В этот момент в дверь постучали.

– Лили! Эй, Лили! Ты там?

Лили замерла.

– Йо? – всхлипнула она.

– Явился, наконец! – Фрау Визе покачала головой.

– Паула, впусти его!

Лили немного приподнялась. Не может быть, чтобы это был он. Невозможно. Но потом она вдруг поняла: «Альма!», а в следующий миг пронзительно закричала, когда на нее нахлынула новая волна боли – настолько сильная, что она начала дрожать.

Альма была с самого начала против того, чтобы Лили шла к фрау Визе, не поставив в известность Йо.

– Он должен знать правду! – настаивала она, но Лили не могла заставить себя снова его увидеть. У них не было будущего. А значит, не было будущего и у ребенка.

Внезапно в кухню ворвался Йо.

– С ума сошли – так орать! – прошипела фрау Визе, но он даже не заметил ее, просто прошел мимо, в два прыжка оказавшись рядом с Лили.

– Господи, Лили, ты жива? – спросил он, в ужасе глядя на нее. На его лице отражались сотни противоречивых чувств. Он напомнил ей маленького мальчика, который впервые столкнулся с жестокостью мира.

Внезапно Лили почувствовала невероятное облегчение от того, что он рядом. Она прижалась к нему.

– Да, я в порядке! – прошептала она, плача уже не от боли, а от отчаяния.

– О, Лили, что ты наделала? Почему ты ничего мне не сказала? – Теперь Йо тоже плакал. Он встал на колени у стола и крепко обнял ее. Лили никогда раньше не видела его плачущим. Это зрелище разбило ей сердце. В тот миг она поняла, что все еще любит его и всегда будет любить. Что бы ни случилось.

Она тихо всхлипнула.

– Мы не можем оставить этого ребенка. Это невозможно, ты и сам это знаешь. Мы… – Она не могла продолжать.

– Где это слыхано! Он не знает, что ль? Так или иначе, опоздали вы уже, надо было раньше думать, – отрезала фрау Визе. – Мне нужно продолжать, я уже наполовину внутри. И нечего мне тут мешать! – сердито сказала она Йо. – Подите в коридор.

– Я остаюсь здесь! – ответил Йо голосом, не терпящим возражений. Не выпуская руки Лили, он выпрямился во весь рост.

Фрау Визе гневно сверкнула глазами, но затем, задумавшись на мгновение, стоит ли с ним связываться, промолчала – только фыркнула возмущенно.

– Если она снова закричит, зажмите ей рот. Мне здесь полиция не нужна, и вам, я уверена, тоже. Если не хотите, чтобы она оказалась в тюрьме. – Она сердито указала на Лили.

Йо, бледнея, кивнул. Казалось, он с удовольствием ударил бы фрау Визе.

– Неужели уже слишком поздно? – спросил он.

Фрау Визе на секунду замерла, а затем решительно кивнула:

– Да.

* * *

Йо, сидя рядом с Лили, тихо говорил ей что-то, пока она, глядя в полоток заплаканными глазами, жалела, что не послушалась Эмму и не использовала презервативы. Когда фрау Визе продолжила свои манипуляции, Лили вдруг вскрикнула и начала извиваться. Йо, который раньше ограничивался тем, что держал ее за руку, испуганно схватил ее за плечи.

– Не ерзать, а то я вам все там разорву! – сердито прикрикнула фрау Визе.

Лили, тихонько всхлипнув, почувствовала, как Йо, придерживая ее голову, накрыл ей рот ладонью.

– Нужно потерпеть, – прошептал он ей в волосы, и она кивнула сквозь слезы.

– Проклятье! – вдруг прошипела фрау Визе.

Лили услышала, как Йо в тревоге крикнул:

– Что случилось? Откуда так много крови?

Она, слегка приподнявшись, посмотрела на предплечья фрау Визе. Они были испачканы красным, как и ее фартук. Лицо и шея тоже были забрызганы кровью. Внезапно боль резко усилилась, она пожирала Лили целиком, была такой острой и невыносимой, что девушка больше не замечала ничего вокруг. Выгнувшись дугой, она кричала и извивалась в объятиях Йо.

А затем ее поглотила тьма.

* * *

Когда она очнулась, вокруг по-прежнему была только боль. Словно ее внутренности пожирало бушующее красное пламя. Она бы все отдала в тот момент, чтобы это прекратилось. Руки беспомощно метались в воздухе, безуспешно ища опоры.

– Где Йо? – прохрипела Лили, когда кухня снова начала обретать очертания.

Она все еще лежала на столе, голая и окровавленная ниже пояса. Но рядом никого не было. Куда они делись? Ее охватила паника. Уловив краем глаза движение, она с трудом повернула голову.

Рядом с ней, стоя на коленях, суетилась фрау Визе, поспешно вытирая испачканный кровью пол.

– А, очнулись, слава Богу! – сказала она. – Я уж подумала, что вы умираете тут у меня.

Лили едва дышала, сосредоточив все свои силы на том, чтобы не кричать.

– Где он? – процедила она сквозь зубы.

Фрау Визе продолжила свое дело.

– Пошел за пролеткой, – грубо сказала она. – Хочет отвезти вас в больницу.

– Но мне нельзя в больницу! – воскликнула Лили, впиваясь ногтями в столешницу, когда на нее накатила новая волна боли.

– Я ему так и сказала! Что сидеть вам потом в тюрьме верных пять лет. Но он и слушать не хотел. Сказал, что лучше тюрьма, чем гроб. Ну, может он и прав.

– Нельзя! Нельзя в больницу! – выдохнула Лили. Перед глазами кружились золотистые пятна. Она слышала, как полыхает огонь в печи, чувства обострились до предела. В нос бросился запах горелого мяса. Ей было жарко и ужасно холодно одновременно.

– Инструменты я уже спрятала, все остальное сейчас сожгу. Никто мне ничего не сделает, – пробормотала фрау Визе.

– Что вы со мной сделали? – прошептала Лили. Между ног все было липким. Когда она пыталась ими пошевелить, боль становилась невыносимой.

– Только то, что вы от меня хотели. Если б вы еще так не дергались! – прошипела старуха.

Ее взлохмаченная голова внезапно оказалась рядом с ее лицом, а кончик рябого носа едва не упирался в ее собственный. Черные глаза-буравчики смотрели прямо на Лили, и девушка вздрогнула. Вблизи фрау Визе еще больше походила на злую ведьму.

Лили быстро отвернулась.

– Мне так больно! – захныкала она.

Старуха мрачно кивнула.

– Говорила я вам, не дрыгаться. Может, вам повезло, и угрозы для жизни нет, точно сказать не могу. Слишком уж много крови. Доедете до больницы – может и выберетесь.

Лили почувствовала, что снова проваливается в забытье. Было так жарко, что по лбу струился пот. Но при этом зубы буквально стучали от холода. Боль приходила волнами, с каждым разом набирая все большую силу.

– Скажите ему… мне нельзя… в больницу, – прошептала она, сжимаясь. – Пусть приведет Эмму…

Но тут ее голова с глухим стуком упала на дерево, и ее охватила милосердная темнота.

* * *

Когда она впервые открыла глаза в больнице, то увидела склонившиеся над ней расплывчатые лица с озабоченными выражениями. Ей показалось, что она слышит голос доктора Зельцера, громкий стук, торопливые голоса. Но прежде чем пелена окончательно рассеялась, все вокруг снова потемнело.

Ей показалось, что прошли годы, прежде чем она снова пришла в себя. На этот раз она билась в конвульсиях, надеясь выплыть из моря боли, и никто не мог ей помочь, хотя при ней были две медсестры, а однажды даже зашел врач, который, не сказав ей ни слова, заглянул под простыню и, что-то сердито прошептав медсестре, снова исчез.

* * *

Когда она в следующий раз открыла глаза, вокруг было темно – только в углу комнаты горела маленькая масляная лампа. Сначала Лили показалось, что она одна, но, стоило ей моргнуть и приподнять голову, как она увидела, что в кресле рядом с кроватью спит ее мать. Измученная, Лили опять смежила веки. Она успела лишь задаться вопросом о том, куда исчез Йо, а затем ее снова поглотила темнота.

Глава 6

Франц взбежал вверх по больничной лестнице. Был уже вечер, они с родителями целый день дежурили у постели Лили. Ненадолго отлучившись в контору, он вернулся, чтобы отвезти отца и мать домой.

Но когда Франц толкнул дверь, ведущую в нужное крыло, он увидел его.

Иоганна Болтена.

Сказать, что Франц остолбенел, значит ничего не сказать.

Он поверить не мог, когда Генри сказал ему, что Лили встречается с этим типом. Но в то же время многое прояснилось. Значит, проболталась Лили. Доверилась своему любовнику, который работал на самого коварного и беспринципного человека, какого знал Франц. Олькерт узнал о Михеле через Болтена. Иначе и быть не могло.

Широкими шагами он подошел к Йо.

– Как вы смеете здесь появляться?

Болтен уставился на него невидящим взглядом.

– Я должен ее увидеть! – прохрипел он, умоляюще хватая Франца за руку, которую тот отнял у него в тот же миг

В голове промелькнула мысль, что Болтен, похоже, в самом деле что-то испытывал к Лили. Выглядел он ужасно – запавшие щеки, красные глаза, рубашка и руки перепачканы кровью.

Франц покачал головой.

– Никому не позволено ее навещать. Вам – особенно.

– Как она? – тихо спросил Болтен. В его глазах было неподдельное страдание.

На секунду Франц почувствовал укол жалости, но секунда прошла, и осталась лишь холодная ярость, которую он носил в себе вот уже несколько недель.

– Плохо! – сказал он, злорадствуя при виде того, как вздрогнул Болтен.

У него возникло искушение попросить кого-нибудь немедленно вышвырнуть отсюда этого человека. Но вместо этого он внезапно проговорил:

– Если вы хотите, чтобы у этого ребенка была достойная жизнь, вы прямо сейчас развернетесь и уйдете туда, откуда пришли.

Болтен ахнул.

– Ребенок… жив? – спросил он, изумленно глядя на Франца. – Но я думал…

Франц кивнул.

– Он выжил. Старая ведьма промахнулась. Лили тоже жива. Но вас это больше не касается – моя сестра не вернется к вам. Мы не допустим, чтобы ребенок рос в трущобах. – Он холодно рассмеялся. – Вы в самом деле рассчитывали на совместное будущее? Что ж, напрасно. Из больничной палаты Лили отправится прямиком на корабль, который увезет ее в Англию. – Мгновение Франц колебался. – Так это вы рассказали Олькерту о Михеле? – спросил он. – Конечно, вы.

Болтена словно ударили под дых.

«Чувство вины, – подумал Франц. – Так выглядит чувство вины».

Больше всего на свете ему хотелось наброситься на собеседника, пнуть, заставить его почувствовать, что он наделал. Этот человек испортил ему жизнь.

Франц никому не говорил об этом, но теперь по ночам его преследовала не только страшная, как ведьма, бабушка, но и Михель. Франц помнил, как счастлив был младший брат по дороге в приют. Глядя в окно широко раскрытыми глазами, он восторженно комментировал все, что видел. Но еще лучше он помнил выражение неописуемого ужаса на лице Михеля, когда они с отцом отвернулись от него. Мальчик не понимал, что происходит, понимал только, что они уходят, оставляя его здесь – в незнакомом месте, с чужими людьми. Когда он начал кричать, отец, серый от горя, резким движением закрыл окно кареты.

И хотя Франц часто спорил с отцом и давно мечтал, чтобы тот передал ему бразды правления предприятием, видеть, как он страдает, было невыносимо. У приюта были отличные рекомендации, но никто из них не знал наверняка, хорошо ли там будет Михелю. За время своего краткого визита он не увидел там ни игрушек, ни других детей – только высокие стены. Франц прекрасно помнил, что именно он настаивал на том, чтобы отдать Михеля в специальное учреждение. «Но, боже мой, если бы в тот момент у меня был выбор, я бы забрал его в тот же миг», – подумал он.

Но выбора не было.

А теперь Михель находился далеко. Францу предстояло жениться на женщине, которую он презирал. Они больше не были главными представителями калькуттской линии. Сам он стал марионеткой Олькерта. Отец был сломлен горем, а мать стала бледной тенью себя прежней.

– Я не знал, что он… – начал было Болтон, но Франц не стал его слушать.

Он повернулся и пошел дальше, помедлив, прежде чем скрыться за дверью.

– Я вернусь с охраной. И если вы не исчезнете к тому времени, вас арестуют. Это частная больница. Вас вообще не должны были сюда впускать. – Он в последний раз оглянулся и бросил ему через плечо: – Вы больше никогда не увидите мою сестру, Болтен. Никогда. Я лично об этом позабочусь.

* * *

Из больницы Франц отправился прямиком к Генри.

– Сразу перейдем к делу, – сказал он, входя в гостиную.

Генри, не ожидавший этого вторжения, удивленно поднял голову. На шум явилась горничная.

– Смотри, чтобы нас не беспокоили! – рявкнул Франц и захлопнул дверь прямо у нее перед носом.

Генри медленно встал с дивана. На столике перед ним валялись какие-то бумаги, а рядом стоял полный стакан виски.

– Франц! – ошеломленно воскликнул он и шагнул к юноше.

Франц кратко рассказал ему о случившемся.

– Сейчас она на грани жизни и смерти, – закончил он свой доклад.

На лице Генри сменялись различные чувства, но, к удивлению Франца, он не выглядел обеспокоенным – скорее сердитым.

– Все из-за той портовой крысы, – процедил он, и Франц невольно подумал, что портовая крыса явно больше жалела его сестру, чем ее бывший жених.

– А от меня ты чего хочешь? – вдруг взвился Генри. – Мы ведь разорвали помолвку…

Франц кивнул.

– Я не буду ходить вокруг да около, Генри. Я знаю о состоянии твоих финансов. Причем давно. Ты же не думаешь, что я не проверил, с кем нам предстоит породниться?

Генри побледнел и, медленно опустившись на диван, потянулся за стаканом.

– Мне известно также о твоем увлечении. И о… твоей маленькой знакомой.

Генри одним глотком осушил стакан.

– Тогда почему же вы согласились на помолвку? – помедлив, спросил он. Голос звучал расчетливо и цинично, но бегающий взгляд выдавал неуверенность.

– Тебе ли не знать! Вам нужны наши деньги, нам – ваши связи. А в скором времени моей сестре понадобится муж. – Он сел в кресло напротив Генри. – Вот как это будет: если Лили выживет, вы отплывете в Англию. Там ты женишься на ней и заявишь, что ребенок твой. Мы позаботимся о том, чтобы в Ливерпуле вы ни в чем не нуждались. А через несколько лет вы сможете вернуться в Гамбург и переехать в ваш особняк.

Генри поднял голову.

– Наш особняк? – спросил он.

Франц кивнул.

– Да, тот дом, который ты выбрал для Лили – отец купит его для тебя. Считай это свадебным подарком. – Он горько усмехнулся.

Генри встал и прошелся по комнате, теребя свои волосы.

– Но я не могу просто… – начал было он, но Франц перебил его.

– От этой сделки все остаются в выигрыше. Лили будет далеко, как и ее бастард. Наша семья сохранит лицо, Олькерт, наконец, будет доволен, что все скандалы улажены. Ты получишь вес в обществе и нашу… финансовую помощь. – Франц тонко улыбнулся. – Ей нужно уехать из Гамбурга – это единственное мое условие. – Он на мгновение откинулся назад и провел рукой по пульсирующим вискам. – Жаль, старуха промахнулась, без ребенка все было бы намного легче, – пробормотал он.

Генри остановился и впервые внимательно посмотрел на него.

– Как она? – тихо спросил он.

– Плохо, – честно ответил Франц. – Чертова баба повредила плаценту, и у Лили началось воспаление. Мы не знаем, чем это закончится.

Генри нахмурился.

– А твои родители согласны на эту сделку? – спросил он.

Франц встал.

– Мои родители больше не в состоянии действовать рационально. Все это стоило им последних сил. Все решения я беру на себя. Поверь мне, я сумею их убедить, что это единственный выход из ситуации.

Он подошел к Генри.

– Так что? – спросил он, протягивая ему руку. – Ты принимаешь наши условия?

* * *

Генри колебался. Мысли вихрем кружились в его голове, рисуя перед внутренним взором самые разные картины. Его пустой банковский счет, долги, которые в последнее время накапливались с пугающей скоростью, Эленор, которая становилась все навязчивее, родители, от которых скоро невозможно будет скрывать, что ему нужна помощь. Его зависимость от азартных игр, которая все больше выходила из-под контроля, потому что только так он умел справляться с пожиравшей его тревогой. Университет, который он никак не мог закончить, потому что все его время уходило на пьянки и карточные игры. И Лили.

Лили…

Она всегда ему очень нравилась. И он действительно хотел на ней жениться, это был его осознанный выбор. Любовь? Нет, пожалуй, о любви здесь речи не шло. Скорее, право собственности. Он хотел, чтобы все увидели, что она принадлежит ему. И всегда был уверен, что полюбит ее, стоит им пожениться. Разве не так был устроен брак? Он глубоко вздохнул, думая о ее нежной коже, о ее голосе, который всегда ему нравился, о ее игривой улыбке. Когда-то им было хорошо друг с другом. Они были счастливы. Пока она не предала его самым постыдным образом… Хотя, стоило признать, он и сам был не без греха. Так что стоит хотя бы подумать.

Он знал, что у него все равно не было другого выхода. Мгновение он смотрел на протянутую ладонь Франца, а затем нерешительно вытянул руку и пожал ее.

– Хорошо, – сказал он. – Но при одном условии. Как только ребенок родится, он должен исчезнуть. Я не стану притворяться отцом чужому ублюдку.

Франц кивнул.

– Это можно устроить, – сказал он. – Я забронирую вам каюту.

* * *

«Подонок», – подумал Франц, садясь в карету. Он никогда не любил Генри, этого напыщенного блондинистого сноба, который вечно разгуливал по городу с важной миной. Что он мог предложить, кроме карточных долгов да неоконченной учебы? Но сейчас он был их единственным спасением.

– В Харвестехуде! – приказал он Тони.

Тот кивнул и цокнул языком.

Прежде, чем поговорить с родителями, Францу предстояло сделать еще одну остановку. Сперва нужно было убедиться, что никто не помешает их планам.

А для этого он должен был убрать с дороги Болтена.

* * *

Олькерт долго молчал. Затем вздохнул и с сомнением покачал головой.

– Болтен нужен мне.

Франц кивнул.

– Я знаю. Но моя сестра должна покинуть город. Нельзя, чтобы он нам помешал. Я уверен, ты и сам это понимаешь.

Олькерт встал и медленно прошелся по комнате. На нем был нелепый полосатый халат – он уже собирался лечь спать, когда карета младшего Карстена остановилась у парадного входа.

Франц откинулся на спинку кресла и огляделся. Даже здесь, в кабинете Олькерта, каждая вещь излучала пышность и помпезность. Это зрелище странным образом одновременно впечатляло и отталкивало.

– Ты прав. Нам ни к чему его вмешательство. Все равно он в последнее время вызывает у меня все больше сомнений. Были кое-какие инциденты… – Олькерт замолчал, словно задумавшись о чем-то. – Когда отплывает корабль?

– Через пару недель.

Хозяин кивнул.

– Хорошо. Оставь это мне. Я позабочусь о Болтене. Есть у меня человечек как раз для таких дел.

* * *

К моменту возвращения на виллу Франц порядком подрастерял былую уверенность. Что, если родители не одобрят его план?

– Мне нужно с вами поговорить! – объявил он, постучав в дверь их спальни.

Мать уже собиралась лечь, отец сидел в кресле, глядя в окно.

– Сейчас? – устало спросил он. – А до завтра это не может подождать?

Франц покачал головой.

– Это важно.

Затем он спустился в гостиную и ждал их там.

Когда Зильта и Альфред Карстен, наконец, появились, они впервые в жизни показались Францу старыми. Старыми и сгорбленными. Его отец всегда был представительным мужчиной, который одним своим появлением мог заставить всех замолчать, а мать – красивой и жизнерадостной женщиной. Она по-прежнему была хороша, но в ее движениях не было внутренней силы, внутренний свет погас. Она напоминала сломанную куклу.

Когда они сели и выжидающе посмотрели на него, он кратко изложил им свой замысел. После того, как он закончил, в комнате повисла мертвая тишина. Было так тихо, что он услышал, как где-то в глубине дома Герта отчитывала одну из горничных. В камине потрескивал огонь.

– Она должна сесть на этот корабль, – настойчиво повторил он. – Лучшего варианта для нее нет.

Мать вдруг закрыла лицо руками.

– Я не могу снова оставить ее в беде! – воскликнула она, тихо всхлипывая.

Альфред успокаивающе положил руку ей на колено.

– Никто не оставляет ее в беде, – сказал он. – Это ее единственная надежда на нормальную жизнь. Жизнь, в которой и мы, дай Бог, сможем принять участие, – сказал он, и сердце Франца подпрыгнуло в груди. Если уж отец на его стороне, значит, все точно будет хорошо.

– Ты тоже думаешь, что это выход? – спросил он.

Альфред кивнул. Глубоко вздохнув, он устало потер лицо. С темными тенями под глазами, он выглядел так, будто не спал несколько недель.

– Если все так, как ты говоришь, нельзя упускать такую возможность, – сказал он. – Мне больно отсылать дочь в другую страну, но ей некого в этом винить, кроме себя самой. Теперь у нас есть надежда, что, может быть, через несколько лет она снова будет с нами. Мы сможем позаботиться о ребенке. Да и, в конце концов, так мы сможем ее навещать.

Франц только кивнул. Им не обязательно знать о том, что Генри решил избавиться от ребенка сразу после его рождения – это только усложнит ситуацию.

Зильта, которая до сих пор тихо плакала, издала сдавленный звук.

– Вы в самом деле в это верите? – спросила она, глядя на них огромными глазами. По ее блуждающему взгляду Франц понял, что она приняла лекарство. Он подошел к матери и на мгновение заключил ее в объятия.

– Мама, я знаю, как тебе тяжело. Но если ты любишь Лили, ты должна ее отпустить. Это наше единственное спасение. Если Лили останется здесь, ее доброе имя будет навеки запятнано. Этот мужчина может объявиться в любой момент и заявить права на ребенка. Что, если она вернется в трущобы? Ты ведь не хочешь, чтобы твой внук рос в бедности? А так она сможет вернуться к тебе через несколько лет.

Зильта покачала головой.

– Она не захочет ехать, – тихо промолвила она.

Франц кивнул.

– У меня есть план. – Он выпрямился. – Но мы должны действовать сообща.

* * *

Йо брел по улицам, не замечая ничего вокруг. После столкновения с Францем он спешно покинул больницу. Он знал, что, если его арестуют, у него не будет ни единого шанса увидеться с Лили. Все тело болело, и он не сразу понял, что эта боль была лишь отражением боли душевной. Страх и печаль отравляли его, словно яд. Лили пыталась убить их общего ребенка. Она даже не сказала ему о беременности. Она чуть не умерла. А, может быть, умирала в те самые секунды, а его не было рядом, его просто не пустили к ней.

И так будет всегда.

Он споткнулся о камень и на мгновение оперся о стену. Так будет всегда. Ее семья вечно будет стоять между ними. У них есть деньги, репутация, власть. Они устанавливают правила. И пока Лили зависит от них, у них нет будущего. Что будет с его ребенком? Кто будет воспитывать его? Неужели ему даже не позволят его увидеть? Он почувствовал, как при одной мысли об этом к горлу подступила тошнота. Он этого не вынесет.

Он брел мимо кабаков и пивнушек, избегая пьянчуг. Добравшись до «Вертепа разбойников», он едва справился со ступеньками, а затем кое-как взобрался на табурет у барной стойки. Ему нужно было как-то заглушить боль – он не мог ни о чем думать, пока она пожирала его изнутри. Поэтому он поднял руку и заказал шнапс.

Нахмурившись, Патти поставила перед ним бутылку.

– Судя по твоему видку, одного стакана здесь будет мало, Йо, – сказала она.

Он молча кивнул. А затем выпил. Быстро и не раздумывая, один стакан за другим. «Что мне делать?», – думал он при каждом глотке. – «Что, черт возьми, мне делать?»

Когда под утро Йо, наконец, вышел на улицу, он едва помнил, как его зовут и где он находится. Ему было очень плохо, все так и вертелось перед глазами. Пройдя несколько шагов, он споткнулся, и его вывернуло в канаву.

– Хо-хо, мальчик, будет!

Внезапно он почувствовал, как на плечо легла чья-то тяжелая рука. В поле зрения промелькнуло большое черное лицо.

– Август, – пробормотал он, выпрямляясь и вытирая рот.

Друг улыбнулся, а в следующий миг Йо, потеряв равновесие, рухнул прямо на него.

Август успел его подхватить.

– Нам лучше найти место поспокойнее, – сказал он.

Йо почувствовал, как Август взял его под руку, удерживая в вертикальном положении. Он до сих пор не понимал, что он здесь делает и почему ему так плохо, но знал, что может доверять Августу и безвольно дал себя увести.

– Мы идем ко мне, – сообщил ему друг, сворачивая в темный переулок. Йо вспомнил, что Август жил на улице, в пустом контейнере позади портовой закусочной.

– Мне… нужно домой, – пробормотал он, но Август покачал головой.

– До меня мы дойдем быстрее. Тебе нужно поесть и поспать, – убеждал он.

Голова Йо снова опустилась на грудь. Он не сопротивлялся. Ему было все равно. Весь мир потерял для него значение. Где-то в воображении он по-прежнему видел перед собой лицо Лили, и весь выпитый им алкоголь был не в силах притупить боль.

Они прошли всего несколько метров вглубь переулка, когда Август вдруг остановился. Он ослабил хватку, и Йо почувствовал на коже прохладный ночной воздух там, где еще мгновение назад его держал друг. Йо моргнул, затем услышал позади странный шорох.

– Что такое? – спросил он, оборачиваясь.

А в следующий миг чуть не задохнулся от ужаса.

Август лежал на земле. Он был весь в крови, на шее – открытая рана. Над ним склонился мужчина. Йо потребовалось несколько секунд, чтобы понять, кто это.

– Рой, – тихо сказал он, непонимающе моргнув. – Что ты?..

Но продолжить он не успел. Рой подошел к нему, и Йо увидел, как сверкнул нож. Живот пронзила острая боль.

Затем он упал.

Глава 7

Лили настолько ослабла от инфекции и у нее так долго не спадала температура, что на взволнованные вопросы родителей о том, выживет ли она, врачи до последнего лишь разводили руками. Но девушка обнаружила такую железную волю к жизни, о какой прежде не подозревала даже она сама. Теперь Лили была готова на все, лишь бы ребенок, от которого она еще недавно хотела избавиться, мог появиться на свет.

– Меня посадят в тюрьму? – прошептала она, когда впервые после визита к фрау Визе увидела отца.

Все это время он сидел рядом с ее кроватью с серым лицом, но, увидев, что она проснулась, быстро вскочил.

– Нет, не посадят. Дядя Роберт позаботился об этом, – сухо ответил он.

Лили подняла на него глаза. Отец по-прежнему казался таким далеким, таким холодным. Я пошла на это ради тебя, хотела сказать она. Но ее остановило суровое выражение его лица.

* * *

Эмма винила во всем себя.

– Почему ты не пришла с этим ко мне? – всхлипывала она, но Лили только отмахивалась.

– Я бы никогда не попросила тебя об этом! – сказала она, и это было правдой.

Дядя Роберт позаботился о том, чтобы эта новость не вышла за пределы ее палаты. Умом Лили понимала, что должна раскаиваться в содеянном и что она, должно быть, попадет в ад. Но в душе не было ничего – ни раскаяния, ни стыда. Была только уже знакомая странная пустота, которая пугала ее больше всего на свете. Йо она не видела с тех пор, как он привез ее в больницу.

– Где он? Почему не приходит? – спрашивала она всех, кто подходил к ее кровати. Но они только безмолвно качали головой. Она убеждала себя, что его просто не пускают к ней, что он делает все, чтобы ее увидеть. Но в глубине души она задавалась вопросом – а сможет ли он простить ее за то, что она попыталась убить их ребенка? «Может, он вообще больше не захочет иметь со мной ничего общего», – в отчаянии думала она.

– Они не пустят его к тебе, – прошептала однажды Эмма. Зильта, которая дежурила у постели Лили с утра до ночи, заснула в кресле в углу комнаты. Эмма, бросив на нее косой взгляд, придвинулась ближе. – Ему сюда нельзя. Они распорядились, чтобы его схватили при одном приближении к больнице. Я говорила с медсестрой, на этот случай им дали самые строгие инструкции.

Лили сглотнула.

– Ты не знаешь, где он? – прошептала она. – Он не пытался прорваться ко мне?

Эмма покачала головой.

– Нет, – печально ответила она. – Я пыталась его отыскать, но он как сквозь землю провалился.

– А ребенок?.. Йо знает, что он жив? – спросила она, но Эмма снова покачала головой.

– Даже не представляю, Лили.

– Найди его! – прошептала Лили. – Пожалуйста, Эмма, найди его. Я должна знать, сможет ли он простить меня!

* * *

Когда Лили попробовала впервые подняться с постели, она была так слаба, что едва держалась на ногах. Одежда висела на ней, как на скелете, и, подойдя к умывальнику, она не узнала себя в зеркало: щеки впали, губы казались бескровными и потрескавшимися, под глазами залегли глубокие тени. Тем не менее она настояла на том, чтобы ей помогли одеться. Она ела все, что ей предлагали. День за днем гуляла по больничному коридору, опираясь на руку матери, которая следила за тем, чтобы она не упала.

Лицо постепенно возвращало свой цвет. Живот успел немного округлиться, и порой она рассеянно гладила его рукой, глядя в окно на бушующий весенними красками мир и гадая, что же с ней теперь будет.

В один прекрасный день она получила ответ на свой вопрос. Отец вошел в палату и сообщил ей, что она едет в Англию.

– Никогда, – холодно ответила Лили.

Альфред устало вздохнул.

– Я знаю, что сейчас тебе тяжело это принять. Но, как ты уже догадалась, ты не сможешь расхаживать по городу с животом. Все уже решено. Генри будет сопровождать тебя. Он готов жениться и признать ребенка своим.

– Что? – ахнула Лили. – Но это безумие!

Отец какое-то время молчал, но потом все же заговорил.

– В самом деле? А я думаю, что это единственный способ обеспечить тебе и ребенку нормальную жизнь, – сказал он, и, хотя ее первым побуждением было вспылить, что-то в его тоне заставило Лили дослушать отца.

Внезапно он взял ее за руку, и Лили удивленно посмотрела на него. Последние несколько недель он держался с холодной отстраненностью – тем более неожиданным был для нее этот жест.

– Это не навсегда, Лили. Через несколько лет ты сможешь вернуться, – едва не умолял он. – Подумай о ребенке. Подумай о своей матери, о нашей семье. Мы уже потеряли Михеля, мы не можем потерять и тебя. В Англии мы сможем тебя навещать, а там, глядишь, ты снова окажешься с нами. Твой ребенок получит шанс на нормальную жизнь. Он ни в чем не будет нуждаться.

При упоминании Михеля Лили почувствовала острый укол вины. Если бы не она, он бы по-прежнему жил дома.

– Но, папа, – тихо сказала она. – Я не могу быть с Генри. Я люблю другого мужчину.

Отец кивнул. Его рука на мгновение сжала ее ладонь, прежде чем отпустить.

– Я знаю, – только и сказал он. – Но могу я задать тебе один вопрос: где этот человек сейчас?

Лили сглотнула.

– Не знаю, – призналась она. – Я не видела его с тех пор, как поступила сюда.

Отец молча смотрел на нее.

– Но он придет, и все непременно объяснится, – воскликнула Лили, не в силах больше выносить этот взгляд. – Я уверена. Он любит меня.

– Тогда объясни мне, почему ты пыталась убить его ребенка? – спросил отец, и это было похоже на пощечину.

– Я… – пролепетала она, но не могла продолжать и только беспомощно развела руками.

Альфред отвернулся.

– Каюта уже забронирована, Лили. Другого выхода нет, – сказал он, направляясь к выходу.

– Я не поеду! – крикнула она ему вслед. – Я не могу!

Он остановился на мгновение.

– А тебе не кажется, что ты перед нами в долгу? – спросил он. – Тебе не кажется, что ты в долгу перед матерью, которую ограбили по твоей вине? И перед братом, которого из-за тебя отослали? – Когда Лили ахнула, он кивнул. – Да, нам все известно, – только и сказал он, прежде чем выйти из палаты.

Лили осталась в своей кровати, глядя в пустоту. Отчаяние сомкнуло вокруг нее свои ледяные щупальца.

На следующий день, когда мать и Эмма отправились на обед, и Лили осталась одна, дверь внезапно отворилась, и в палату вошел незнакомый мужчина, в котором через пару мгновений она с изумлением узнала Чарли. Он полностью преобразился – надел чистую рубашку с галстуком-бабочкой, зачесал назад свои буйные рыжие волосы и даже снял золотые сережки.

Поймав на себе ее взгляд, он улыбнулся и раскинул руки.

– Не хочешь поздороваться со своим кузеном? – прогремел он, и Лили бросилась в его объятия.

– Я бы пришел раньше, но только-только узнал, – пробормотал он ей в волосы. – От твоей подруги-врача. Она заходила к матери Йо, расспрашивала, где он.

Он окинул ее взглядом, задержавшись на животе.

– Лили, где Йо? – спросил он, похоронив ее последнюю надежду.

Внутри Лили словно что-то оборвалось.

– Ты тоже не знаешь? – воскликнула она. – Я не видела его с тех пор, как он привез меня сюда. – По щекам потекли слезы. – Он, должно быть, ненавидит меня!

Чарли покачал головой.

– Если я что и знаю наверняка, так это то, что Йо тебя любит. Он на все готов ради тебя.

– Да, но так было до того, как я… – Она замолчала.

Чарли кивнул.

– Даже несмотря на это. Ему просто нужно немного времени. И он уж точно не может просто взять и прийти к тебе. Твои родители позаботились об этом. Даже мне пришлось нелегко.

– Как тебе удалось? – спросила она.

Он лукаво улыбнулся.

– Очаровал одну из сестер. Ни одна женщина не устоит перед моим ирландским обаянием.

Лили пришлось признать, что он выглядел привлекательно в своем новом наряде.

– Это она еще не видела твоих татуировок, – сказала она, улыбаясь.

– И то верно. Но пусть я и неотразим, у меня всего несколько минут. Сестричка сказала, твоя мать вот-вот вернется, и меня не должны здесь увидеть.

– Да! – поспешно сказала Лили и, подбежав к своей тумбочке, торопливо нацарапала что-то на листе бумаги. – Чарли, ты должен найти Йо. Родители хотят увезти меня в Англию. Мне придется выйти замуж за Генри. Отплытие через неделю, у них уже все устроено.

Чарли охнул.

– Но ты ведь не поедешь?! – воскликнул он.

Лили на мгновение отложила карандаш.

– Я… нет! – сказала она. – Но, Чарли, что, если он больше не захочет меня видеть? Я не смогу работать, когда родится ребенок. Мы не выживем без поддержки семьи, если Йо откажется от нас.

Лицо Чарли исказилось.

– Лили, не бросай его! Ты не должна ехать в Англию, не поговорив с ним, – умолял он.

– Я тоже не хочу этого! Но Йо здесь нет! – воскликнула она. – Вот, Чарли. Ты должен передать ему это. Найди его, умоляю, он должен знать. Я не знаю, как еще с ним связаться, – сказала она, передавая записку собеседнику. – Иногда я думаю… Может быть, мне стоит уехать. Разве я не обязана согласиться – после всего, через что родителям пришлось пройти из-за меня? Что, если это единственный выход, если я хочу сохранить ребенка?

Побледнев, Чарли кивнул и сунул записку в карман рубашки.

– Я передам ему, – сказал он. – Обещаю. Я найду Йо. Не уезжай в Англию, Лили.

* * *

Первым, что он услышал, был плеск воды. Водя тихо капала где-то рядом.

Йо моргнул. Он понятия не имел, где находится. Внезапно он почувствовал ногой что-то мягкое, затем вверх по брючине побежали крошечные холодные лапки.

Крысы!

Он вскочил, поддавшись панике, но потом со стоном упал обратно. Болело все – живот, ноги, руки. Но особенно голова. Перед глазами расходились круги, на языке был металлический привкус крови. Он моргнул и огляделся. Было так темно, что он почти ничего не видел. И все же он сразу понял, где находится.

Это была камера.

Тюремная камера.

Рядом с ним стоял поднос с хлебом, с другой стороны он нащупал кувшин с водой. Еще одна койка у противоположной стены была пуста. Где-то у ног раздался писк, и, несмотря на боль, он встал. Голова раскалывалась. Внезапно вернулись воспоминания. Рой. Август. Нож. Задрав рубашку, он посмотрел вниз. Кто-то позаботился о его ране – живот был перевязан. Осторожно надавив на место ранения, он почувствовал такую боль, что бессильно упал на колени. Охнув, он постарался выровнять дыхание. А потом, когда его немного отпустило, медленно пополз к решетке.

– Эй! – крикнул он. – Эй, позовите кого-нибудь! Почему я здесь?

Он посмотрел в пустой коридор. Справа и слева были другие зарешеченные камеры, в которых поднялся тихий ропот. Видимо, была ночь, и он мешал заключенным спать. Какое-то время он продолжал звать, но вскоре сдался – он был так слаб, что ему приходилось держаться за прутья решетки, чтобы не упасть.

Задыхаясь, он дотащился до койки. Он ничего не понимал. Что происходит? Оставалось только надеяться на то, что Олькерт вскоре обнаружит его пропажу и вытащит его отсюда.

* * *

Заставив себя проглотить последний кусочек, Лили отложила вилку. Она старалась съедать все, что ей предлагали. Врачи сказали, что это пойдет на пользу ребенку. И хотя еда по-прежнему не имела вкуса, она заставляла себя жевать.

Чарли больше не приходил, и с каждым днем она все больше убеждалась, что Йо уехал из города. «Он больше не хочет меня видеть», – думала она, и от этой мысли в груди, где раньше было сердце, расползался холод. По мере того, как приближался день отплытия, она становилась все более беспокойной. С утра до вечера мерила шагами палату, не зная, что предпринять. Согласиться на отъезд с Генри? Нет, она не могла. Сперва она должна убедиться, что Йо действительно ее бросил.

Лили даже заставила себя заговорить о нем с братом. Франц, который ни разу не навестил ее за все время болезни, пришел по ее просьбе в больницу.

– Скажи мне, что ты не знаешь, где он. – Держась за спинку стула, чтобы он не видел, как сильно ее трясет, она посмотрела ему прямо в глаза. – Поклянись, что не причастен к его исчезновению.

Франц выдержал ее взгляд. Помедлив, он покачал головой.

– Ты поэтому позвала меня? Что ж, напрасно. Я понятия не имею, где он, Лили. Тебе некого в этом винить, кроме себя. Должно быть, он просто больше не хочет тебя видеть, – ответил он, а когда она не нашлась, что ему возразить, молча вышел из комнаты.

* * *

Как только поднос с пустой посудой убрали, дверь открылась и в палату вошли ее родители. На этот раз с ними был и Франц… Лили удивленно моргнула. Едва взглянув на мать, она сразу увидела, что та вот-вот потеряет сознание – она так крепко вцепилась в руку мужа, будто не могла идти сама.

– Мама, что с тобой? – воскликнула она, но Зильта лишь покачала головой и сжала губы.

– Лили, сядь, пожалуйста, – сказал отец. – Нам нужно с тобой поговорить.

Не зная, чего ожидать, она медленно опустилась на кровать.

Франц, скрестив руки на груди, остался стоять у порога. Он не смотрел на нее, но тоже казался бледным и потрясенным.

Родители пододвинули стулья к кровати. Зильта по-прежнему была бледна. Лили видела, как на виске у нее пульсировала жилка.

От дурного предчувствия у нее поплыло перед глазами.

– Лили, у нас для тебя очень печальные новости, – сказал отец. Он держал что-то в руке и тоже избегал ее взгляда. Оказалось, он принес письмо.

Лили послушно пробежала его глазами, но ничего не поняла.

– И что все это значит? – спросила она. Ее глаза снова и снова скользили по строчкам, но смысл слов упорно ускользал. И все-таки в глубине души она уже знала, что они собираются ей сообщить.

Сердце словно сдавила железная рука.

– Не может быть! – прошептала она, дрожа. – Но вы говорили, что он в порядке! Он же был здоров…

Франц и ее мать переглянулись.

– Он… умер неделю назад. Пневмония. Врачи говорят, что это произошло быстро.

Голос отца упал до шепота.

– Но… – Лили вскочила на ноги. – Но я не понимаю! – закричала она.

Мать снова закрыла глаза, немые слезы текли по ее лицу.

– Это правда, Лили, – тихо сказал Франц. – Его больше нет.

Когда Лили взглянула на мать, Зильта молча кивнула.

Сомнений не оставалось.

Михель был мертв.

* * *

Когда дверь больничной палаты Лили закрылась за ними, Зильта бессильно сползла по стене. Альфред и Франц в тот же миг бросились ее поднимать, но она подняла руки, не подпуская их к себе. Рыдания, которые она все это время сдерживала из последних сил, вырвались наружу. Она вся дрожала.

– Так нельзя! – прошептала она, прижимая платок ко рту. – Нельзя! Что мы наделали?

Альфред нежно взял ее за руку и помог подняться.

– Дорогая, мы должны быть сильными. – Он с любовью вытер ее слезы. – Ты же знаешь, мы сделали это ради нее. Это для ее же блага!

Франц с тревогой оглянулся на дверь.

– Да, мама. Мы уже обсуждали это. Другого выхода не было. Иначе Лили никогда бы не взошла на корабль. Нам пришлось ей солгать.

Глава 8

– Я не нашел его, Лили. – Нервно комкая свой картуз, к ее кровати подошел Чарли. – Он как сквозь землю провалился! Никто ничего не знает. У себя он тоже не объявлялся, все вещи на месте. Не знаю, что и думать.

Лили лежала поверх одеяла, глядя в стену. Она не вставала с тех пор, как узнала о смерти Михеля.

Увидев Чарли, она медленно подняла голову. С запозданием осознав смысл его слов, она кивнула.

– Я так и думала. Он уехал. Ты можешь оставить поиски, – сказала она хриплым голосом, ничуть не похожим на ее прежний голосок.

Чарли опустился на колени и нежно взял ее за руку.

– Не говори так, Лили! Я уверен, этому есть объяснение.

Она осторожно отняла у него руку.

– Я отправляюсь в Англию, Чарли, – тихо сказала она, и на мгновение он перестал дышать. – Больше меня здесь ничего не держит.

Словно одержимый, Чарли носился по городу в надежде отыскать Йо. Он успел всех опросить, всюду заглянуть. Он даже пошел к Олькерту, но, конечно, его не пустили даже на порог. Патти сказала ему, что Йо недавно заходил в «Вертеп». Вспомнила, что он напился до беспамятства. Но с тех пор, как он, спотыкаясь, ушел в темноту, о нем никто ничего не слышал. Чарли чувствовал, что что-то случилось – он знал, что Йо никогда бы не отказался от Лили. И точно не бросил бы свою семью. Его мать с ума сходила от беспокойства.

Чарли искал его в том числе ради нее. Она так заботилась о нем во время его болезни, поставила на ноги, приняла, как родного сына. А теперь он ничем не мог ей помочь.

Как и сотни раз прежде, он бегал по улицам, заглядывая в самые темные закоулки и переходы. Ходил по самым опасным районам, расспрашивал посетителей кабаков. Он не терял надежды. Но порой, глядя на темные, пенящиеся воды Эльбы, он невольно задавался вопросом, не найдут ли однажды его друга на дне реки.

В день отъезда Лили он снова бесцельно бродил по улицам, не находя себе места от беспокойства. Он знал, что уже слишком поздно, но все же не мог бросить поиски. Проходя мимо фонтана на Нидернштрассе, он вдруг понял, что давно не видел Августа. Обычно старик сидел здесь, в тени, и просил милостыню.

После долгих расспросов он нашел его в темном переулке. Август лежал в перевернутом контейнере, кое-как укрывшись картоном. Снаружи торчали только его большие черные ноги.

Изнутри доносился громкий храп.

– Эй, Август, это Чарли! – Осторожно отодвинув в сторону картон и оглядев спящего, он сразу увидел у него на шее большую рану. Она гноилась. Вокруг него жужжали мухи.

Чарли кашлянул и прикрыл рот рукой. Воняло так, что хоть святых выноси.

Он потянул Августа за большой палец и покачал его ступни туда-сюда.

– Эй, приятель, проснись. Нам нужно поговорить.

Августу понадобилось немало времени, чтобы прийти в себя. Он бредил, лихорадка, казалось, затуманила его чувства. Сперва он даже не узнал Чарли. Но потом, в момент просветления, после того, как ирландец принес ему воды, он рассказал, что произошло с Йо. Чарли сразу понял, что человек, которого описывал Август, был Роем.

И теперь он знал, где искать Йо.

– А теперь ложись. Я найду его, а потом вернусь за тобой. Тебе нужно в больницу, – быстро сказал он, и Август измученно рухнул на спину.

* * *

Два часа спустя полицейский проводил Чарли в камеру Йо. Он не верил своим глазам, когда, наконец, увидел перед собой друга. К тому моменту он успел потерять надежду.

Йо, прикрыв глаза, лежал на тюремной койке. Когда Чарли произнес его имя, он удивленно поднял голову.

– Мир перевернулся! – тихо сказал Чарли, когда Йо встал и подошел к решетке. Состояние друга встревожило его не на шутку. Йо двигался странным образом – казалось, ему больно выпрямиться.

– Что с тобой? – испуганно спросил ирландец.

Рот Йо скривился.

– Получил удар ножом под ребра. Рана немного воспалилась. – Он поднял рубашку, и Чарли тихонько присвистнул.

– Тебе нужен доктор.

– Говорят, он уже приходил. Вернется не раньше следующей недели. – Он стиснул челюсти.

Они обнялись сквозь прутья, и даже от этого движения Йо болезненно охнул.

– Меня не выпустят. Здесь что-то нечисто. Никто не говорит мне, что происходит, почему я здесь. Это был Рой, Чарли.

Он кивнул.

– Я знаю. Август мне все рассказал.

– Он жив? – с облегчением спросил Йо.

– Пока да. Когда я выйду отсюда, первым делом отведу его к врачу. Чудо, что он все еще дышит. Нож, должно быть, не задел трахею. – Чарли посмотрел на Йо. – Ты же понимаешь, что здесь может быть только одно объяснение?

Йо глубоко вздохнул.

– Да, я знаю. Олькерт упрятал меня сюда. Но я не понимаю. Зачем ему это делать? – Внезапно глаза Йо расширились. – Ты видел Лили? Как она? – Он остановился. – Она… еще жива? – спросил он, и Чарли увидел в его глазах страх.

– Да, – поспешил ответить собеседник. – Она жива, и ребенок тоже. – На мгновение он замолчал, собираясь с силами, прежде чем сообщить другу самое страшное. – Но сегодня она отплывает в Англию, Йо, – нерешительно сказал Чарли, избегая его взгляда, и достал из кармана записку. – Она думает, что ты сбежал из города. Что ты не можешь ее простить. Вдобавок недавно она узнала о смерти младшего брата. А поскольку родители давят на нее, ей ничего не остается, кроме как уехать в Англию со своим женихом. Начать там новую жизнь.

Йо, казалось, не понял ни слова.

– Михель умер? – спросил он, и Чарли показалось, что в этот момент что-то в нем надломилось. Наклонив голову, он посмотрел на записку в своей руке. Затем медленно развернул ее и прочитал.

– Когда она это написала?

– Больше недели назад, – ответил Чарли. – Я искал тебя повсюду.

Йо кивнул.

– Когда отходит корабль?

Чарли сглотнул.

– Прямо сейчас. – тихо сказал он. – Мне очень жаль, Йо.

* * *

Лили, вцепившись в перила, лихорадочно осматривала трап. Едва ступив на корабль, она поняла, что совершает ошибку. Она до последнего надеялась, что Йо придет. Что он не уехал, что всему есть объяснение. Конечно, он вот-вот появится и скажет ей, что все это было ужасной ошибкой. Каждую секунду она надеялась, что в толпе мелькнет его коричневая фуражка. Почти наяву слышала, как он зовет ее. Но он не пришел.

Отплытие и так задержалось на два часа – ждали погрузки товаров, которые нужно было отправить. Но вот время пришло. Матросы, суетливо перекрикиваясь, подняли сходни и отвязали веревки. Зазвучал туманный горн. Рядом с ней пассажиры прощались с теми, кто остался внизу.

У Лили возникло ощущение, что она смотрит на себя со стороны. Как будто на палубе отплывающего корабля стоял кто-то другой. Что она наделала? Почему она здесь? Она должна была поговорить с Йо. Он любит ее, она знала это наверняка. Если она поедет сейчас, то уже не вернется сюда. «Я должна сойти на берег!» – подумала она, ощутив панику.

Она повернулась, решившись любой ценой покинуть корабль, пока не стало слишком поздно. Но внезапно позади нее вырос Генри. Он прижался к ней, всем телом придавливая ее к перилам.

– Вот так, – прошептал он ей в волосы. – Мы отправляемся навстречу новой жизни. Я счастлив, что ты снова со мной.

Ее родители стояли на набережной вместе с Эммой, Гертой и Агнес. Чуть поодаль она увидела Зеду с маленьким узелком в руках. Ребенок родился, пока Лили была в больнице. Зеда плакала, прижимая ко рту платок.

На секунду Лили показалось, что где-то вдалеке мелькнули рыжие волосы Чарли. Она прищурилась, но в гавани собралась такая толпа, было столько машущих рук, что она сразу потеряла из виду маленькую точку. Внезапно она почувствовала рывок, затем вибрацию.

Корабль отчалил.

Ее стала бить дрожь; если бы Генри не держал ее, она в тот же миг рухнула бы на колени. Пассажиры стояли, наблюдая, как город медленно уходит вдаль. Лили похолодела, на ее лице читалось отчаяние. Генри, напротив, довольно улыбался.

«Уже слишком поздно», – подумала Лили.

И в то время, как Гамбург медленно погружался в туман, она почувствовала, как ребенок впервые шевельнулся в ее утробе.

Использованная литература

Уильям Шекспир, «Сон в летнюю ночь». Переведено Август Вильгельм Шлегель. В: «Уильям Шекспир, Полное собрание сочинений», Р. Лёвит, Висбаден (напечатано в 1973 г.), стр. 128.

Луиза Отто-Петерс: «Женская жизнь в Германском Рейхе. Воспоминания о прошлом со ссылкой на Настоящее и будущее. Полное новое издание с Биография автора». Эд Карл-Мария Гут, издательство Contumax GmbH & Co. KG, Берлин, 2015 г., стр. 104–106.

Уильям Актон: «Функции и расстройства репродуктивных органов в детстве, юности, взрослом возрасте и в преклонном возрасте, рассматриваемые в их физиологических, социальных и моральных отношениях». Линдси и Блэкистон, Филадельфия, 1867 г.

Луиза Отто-Петерс, цитата из: «Демократические пути. На биографический словарь». Редакторы Манфред Асендорф, Рольф фон Бокель. Дж. Б. Мецлер, Штутгарт, Веймар, 2006 г., стр. 466.

Луиза Диттмар: «Сущность брака. Наряду с некоторыми очерками о реформе женщин». Издатель Отто Виганда, Лейпциг 1849 г., цитата из: «Женская эмансипация в немецком Формерце. Тексты и документы». Эд Ренате Мёрманн, Филипп Reclam Jun., Штутгарт, 1978 г., стр. 126.

Ганс Иоахим Шредер: «Генрих Фрайхерр фон Олендорф. Гамбургский купец, отраженный в дневниках его жена Елизавета». В: «Меценаты науки», том 15. Эд Эккехард Нюманн, издательство Гамбургского университета, Гамбург 2014, стр. 46

Послесловие

Дорогие читатели,

Спасибо за время, которое вы уделили моему труду. Я надеюсь, что читать эту книгу вам было так же приятно, как мне – ее писать. Я получила незабываемый опыт, отправившись вместе с Лили и Йо в путешествие по девятнадцатому веку. Чем глубже я погружалась в ту эпоху, тем яснее осознавала, сколь многими привилегиями мы пользуемся сегодня, которых вчера еще не было. Равенство полов, охрана труда, социальная справедливость, разнообразие и инклюзия, безусловно, все еще нуждаются в дальнейшем распространении и доработке, но во времена Лили и Йо, во времена Эммы, Михеля, Чарли и Франца эти понятия либо еще не успели возникнуть, либо находились в зачаточном состоянии.

Работая над «Огнями Эльбы», я параллельно открывала для себя девятнадцатый век. Захватывающая история Гамбурга отражена во многих локациях моего романа, а также в биографиях персонажей. Реальный фон событий составляет борьба верфей за заказы от судоходств. Поскольку Англия считалась мировым лидером в строительстве кораблей, судоходные компании предпочитали передавать все заказы туда. Докеры находились под унизительным гнетом, который только усиливался из-за конкуренции крупных компаний. Никого не заботил вопрос охраны труда, никто не возмещал рабочим расходы на медицинское лечение, которое многим было не по карману. Новые морские пути и развитие торговых отношений с Индией и Китаем заложили основу для торговли опиумом. В старом и новом городе стремительно разрастались кварталы для бедноты, которые принадлежали к числу самых ужасных трущоб того времени.

Чтобы нарисовать как можно более реалистическую картину, я использовала в качестве прототипов своих героев ряд исторических личностей, которые действительно жили в Гамбурге. Тем, кто интересуется историей, могут показаться знакомыми некоторые детали: например, один крупный гамбургский судовладелец действительно называл все свои корабли в честь женских персонажей из пьес Шекспира, а в описании дома Лили в Бельвю угадывается особняк одной из самых влиятельных семей Гамбурга. Кроме того, один уважаемый горожанин, основатель верфи, действительно внес большой вклад в развитие своего города, когда, несмотря на насмешки окружающих, занялся торговлей гуано и таким образом нажил богатство и славу.

Тем не менее мой текст – роман, который он рассказывает увлекательную, напряженную, пронзительную – и все-таки полностью вымышленную историю, цель которой – в развлекательной форме приблизить читателя к девятнадцатому веку. Поэтому все персонажи, все их действия и мысли, все интриги и злодейства являются порождением моей фантазии.

И все же, когда я писала свою историю, мне было важно рассказать ее как можно более правдоподобно. Мне хотелось, чтобы, читая мой роман, вы могли видеть, насколько изменился наш мир, наши языки и культура за последние несколько столетий. Поэтому я хочу обратить ваше внимание на следующее: если в мыслях, чувствах и действиях моих персонажей прослеживается расизм или колониализм, если их позиции по гендерным вопросам кажутся Вам устаревшими, если из общего хода жизни исключены больные и инвалиды, а к эмигрантам из Китая относятся уничижительно, это вовсе не означает, что роман узаконивает подобные взгляды или что автор одобряет такой подход и иерархическое мышление. Персонажи выступают как живое свидетельство своего времени. Я сделала их такими для того, чтобы мы могли взглянуть на них критически, чтобы мы учились задавать вопросы и делать собственные выводы из их мыслей, действий и чувств.

Кое-где, несмотря на стремление к исторической достоверности, я позволила себе несколько художественных вольностей, слегка опередив время. Например, первая пишущая машинка появится в Гамбурге лишь через несколько лет после описываемых событий, равно как и Китайский квартал, который только зарождался во времена Лили и Йо. Но, если говорить в общем и целом, эта история вполне могла произойти именно так, как я ее рассказываю. Конечно, Эмма и Лили – необычные героини, и они выходят за положенные эпохой пределы. Но, к счастью, в то время действительно были такие женщины, и сегодня мы многим обязаны их смелости.

А такая любовь, как между Лили и Йо, возможна в любую эпоху.

Мириам Георг, осень 2020 г.

Content

Мириам Георг
Огни на Эльбе

Часть 1 Гамбург, 1886 год

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Использованная литература

Послесловие