Мириам Георг

Буря на Эльбе

© 2021 by Rowohlt Verlag GmbH, Hamburg

© Усманова Е., перевод, 2023

© Зубарева А. перевод 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Посвящается моей матери

Где лежит свобода, как не в страданиях?

Гюстав Флобер

Об авторе

Мириам Георг, родившаяся в 1987 году, – внештатный корректор и редактор. Получила степень в области европейской литературы и степень магистра американско-индейской литературы. Когда Мириам не путешествует, то живет в Берлине вместе со своей глухой собачкой Розали и коллекцией книг.

Пролог

Мальчик смотрел на месяц. Он был маленьким и бледным – тонким серебристым росчерком над раскачивающимися верхушками деревьев. Зато ночь сегодня была темнее обычного. Углы небосвода – чернее, треск в балках – более угрожающим. Куда больше мальчику нравилась полная луна, свет которой проникал в его комнату. Тогда он изображал руками тени на стене, как научила сестра.

Мальчик показывал собаку, змею, порой мышь. Кроме того, когда луна на небе становилась большой и круглой, у нее появлялось лицо. Доброе, светлое лицо, которое словно подмигивало. Мальчик называл это лицо своим другом.

– Здравствуй, друг, – тихо говорил он, забравшись на подоконник, и махал луне своей маленькой ручкой. И луна, висевшая над крышей конюшни, подмигивала ему в ответ.

Мальчик не так давно узнал, что такое «друг». Ему поведали об этом другие дети. Они сказали мальчику, что у него нет друзей и, следовательно, ему здесь не место. Мальчик понял не все, но одно ему было ясно: он «неправильный». Дети постарше называли его чудовищем. Он – чудовище, поэтому живет не с родителями. Родители больше не хотят знать мальчика, ведь выглядит он уродливо и тело его устроено не так, как у обычного ребенка.

Опасливо оглянувшись, мальчик осмотрел общую спальню. Нужно вести себя как можно тише. Нельзя, чтобы его застали здесь, у окна. Иначе придет ночная сестра с палкой для битья. Мальчик снова посмотрел серебристую дольку в ночном небе. Звезды мерцали, как светлячки дома в саду. Мальчик знал, что где-то там, наверху, живет Песочный человек. По вечерам он спускается на землю – прыснуть детям в глаза сладким молоком, чтобы им всю ночь снились чудесные сны. Мальчику редко снились сны, но когда снились, то в них он видел дом. Отца, который играл с ним в оловянных солдатиков, матушку и сестру, которые частенько читали ему сказку о Песочном человеке. Мальчик знал, что родные не считают его чудовищем, и не понимал, почему не может вернуться домой. После таких снов он просыпался в слезах. Мальчик до того тосковал по дому, что от рыданий у него перехватывало дыхание. Он плакал, звал матушку, лупил руками и ногами во все стороны и кричал, что хочет домой. Тогда его запирали в подвале.

В подвале царила кромешная тьма и холод. В темноте мальчику виделись лица и очертания странных фигур, слышались пугающие звуки – рычание и шорохи, заставлявшие замереть от страха.

В подвале обитали ведьмы и кобольды. Когда мальчика бросали в подвал и запирали за ним дверь, он торопился забиться в угол, прижимался к стене и затыкал уши пальцами, чтобы не слышать и не видеть тех, кто подстерегает во тьме.

Мальчик до смерти боялся подвала. Поэтому и повадился ночами залезать на подоконник. «Не хочу видеть сны!» – сказал он ночному небу, надеясь, что Песочный человек услышит. Сегодня луна стала такой тонкой, что ее едва можно было разглядеть. «Интересно, куда она уходит?» – подумал мальчик, подперев руками подбородок. Когда луна уменьшалась, мальчик боялся, что однажды она исчезнет навсегда.

Прошлой ночью мальчик снова видел сон. Его не стали бросать в подвал, но в наказание на целый день лишили еды. «Видимо, Песочный человек не так меня понял, – подумал мальчик и торопливо огляделся по сторонам. – Наверное, следует поговорить с ним еще разок?»

В общей спальне стояла тишина. Один из детей что-то пробормотал во сне, другой – повернулся на бок, уронив подушку на пол. Выждав несколько мгновений, мальчик распахнул окно. Ночь оказалась холоднее, чем он думал, и по его маленькому телу пробежала дрожь. Однако прикосновения влажного воздуха к лицу казалось приятным. Пахло дождем и, может быть, чуточку снегом. Снизу, из конюшни, донеслось фырканье лошади.

Мальчик осторожно пододвинул к окну табурет, взобрался на него и сел на подоконник, свесив вниз одну ногу. С открытым окном мир казался намного яснее. Мальчик слышал шум ветра в деревьях, чувствовал под пальцами влажную древесину. Он несмело свесил вниз вторую ногу и оказался в ночи. Это было восхитительное чувство. Казалось, звезды светят для него одного.

Внезапно позади раздался голос:

– Михель, что ты там делаешь?

Испуганно обернувшись, мальчик потерял равновесие. Пальцы соскользнули с оконной рамы. Он беспомощно взмахнул руками, но было слишком поздно. Мальчик не смог удержать равновесия. Закричать – и то не смог.

Тихо и безмолвно, как тень, Михель упал в темную ночь. Над конюшней светили звезды. Серебристая долька луны скрылась за облаком.

Часть 1

Ливерпуль, 1890 год

Глава 1

Лили фон Каппельн откинула вуаль на поля своей шляпки и посмотрела вслед кораблю, который медленно отплывал от порта, вспенивая водную гладь. Бело-голубой флаг судоходной компании «Карстен» развевался на ветру. У перил ближе к носу судна стояла молодая женщина в зеленом платье. Другие пассажиры махали и кричали, глядя на оставшихся позади людей, но эта женщина с решительным выражением лица смотрела на темные воды, словно во всем мире существовали только она и непоколебимый океан.

Лили зачарованно наблюдала за женщиной в зеленом платье, не в силах оторвать от нее глаз. «Это я должна стоять на ее месте», – подумала она, чувствуя знакомую боль, которую в последнее время стало сложнее облекать в слова. Боль изменилась, лишилась острых краев, стала не такой жгучей, как поначалу, но от ее глубины по-прежнему перехватывало дыхание.

У нее, этой боли, были разные лица. В основном – светленькое личико брата Михеля. Иногда матери, Зильты, с теплыми и встревоженными глазами. Порой Лили внезапно чувствовала запах старых книг и видела перед собой отца. Но голос у боли всегда был один – мужчины, который затмил собой все. Которого она не могла забыть, как бы ни старалась.

Вокруг царила оживленная суета. На причале работали огромные паровые насосные станции: закручивали канаты, двигали трап. Люди кричали, звали друг друга, плакали, махали на прощание… Лили не махала. На этом корабле не было ни единой знакомой ей души – как и на всех других, покинувших ливерпульскую гавань за последние три года. Несмотря на это, Лили почти каждую неделю приходила в порт и провожала взглядом корабли.

Это был первый корабль судоходной компании «Карстен», спущенный на воду после того, как Лили сбежала в Англию. Он пройдет по новому морскому пути в Калькутту. Семья очень этим гордилась.

Лили подумала об Индии и вдруг словно наяву услышала голос брата: «Там настолько жарко, что трудно ясно мыслить. Мангровые заросли кишмя кишат тиграми, леопардами и ядовитыми змеями. Сверкающие дворцы соседствуют с такими убогими глиняными хижинами, которые только можно себе представить, слоны работают на полях, обезьяны выполняют роль прислуги. В Индии есть болезни, заставляющие человека гнить заживо, и есть сокровища столь драгоценные, что мы и представить не можем». Франц всегда с энтузиазмом и с благоговением рассказывал о чужом континенте, где располагалась столица британской колонии, которая должна была стать пунктом назначения нового морского пути. Когда-то Лили с жадностью слушала эти истории, а потом они с Михелем вечерами сидели у камина, рассматривая рисунки тигров и слонов и пытаясь перерисовать этих странных животных, которые казались им сказочными существами. В прошлом Лили втайне мечтала, что однажды сядет на корабль и отправится в путешествие по дальним странам, где, подобно героям из книг, встретит множество приключений.

Однако чужие земли Лили больше не интересовали. Теперь она хотела только одного: вернуться в Гамбург.

О том, что сегодня состоится спуск корабля на воду, отец сообщил Лили в письме.

«А мне какое до этого дело?» – озадаченно нахмурилась она, читая. В последние годы их разговоры с Альфредом Карстеном ограничивались лишь самым необходимым.

А вот Зильта писала почти каждый день – ждала, пока письма накопятся, а потом отправляла сразу целую пачку, которую Лили всегда с нетерпением ждала. Письма пахли маминым розовым кремом, и, сорвав с них ленту, Лили прижимала бумагу к носу, вдыхая знакомый аромат. В такие мгновения она представляла, что снова оказалась в маминых объятиях. От отца за все время Лили получила всего одно письмо, сразу по приезду. В нем отец сообщал, что Михель, ее младший брат, на самом деле жив. Что семья инсценировала его смерть, чтобы Лили села на корабль, отправляющийся в Англию. Своего незаконнорожденного ребенка она должна была родить подальше от Гамбурга, там, где ее никто не знает. Где она не запятнает семейную честь.

Все были посвящены в этот план, даже мама. Родные обманули Лили, чтобы сломить ее волю. Лили до сих пор помнила, какие чувства испытала, читая то письмо. Кожу словно закололо тысячей крошечных иголок, она едва могла дышать, потрясение оказалось почти таким же сильным, как известие о смерти Михеля. Лили почувствовала, что ее предали близкие люди. Это было самое страшное предательство в ее жизни.

Однако после того, как первая боль немного поутихла, а ужас – поулегся, Лили охватила радость от осознания того, что Михель жив. Порой Лили казалось, что только благодаря этому ей удалось пережить первое ужасное время в Ливерпуле. Мысль о невинном личике брата, его мягких рыжих волосах, его детском запахе дала Лили силы вытерпеть свадьбу с Генри, смириться с одиночеством.

Вскоре мать умоляла ее о прощении: «Только так ты однажды сможешь вернуться к нам и снова начать нормальную жизнь. Я пойму, если ты не сможешь меня простить, но я бы поступила так снова. Ради тебя я бы сделала все что угодно, Лили. Как и ради любого из моих детей. Быть может, однажды, когда ты сама станешь матерью, ты поймешь: порой приходится совершать ужасные поступки, чтобы уберечь своего ребенка от еще более ужасной участи. Даже если это разобьет ему сердце».

В глубине души Лили и правда все понимала. Ее родители не были злодеями – отчаяние и безысходность толкнули их на этот поступок. То, что для них существует только своя, единственная правильная точка зрения, изменить невозможно. Со временем, по мере того как живот Лили округлялся, ее мироощущение менялось. Она поняла, что если не простит родителей, то это будет вечная рана на ее сердце, но вот забыть – она никогда не забудет.

Отец, однако, так и не извинился и даже не объяснился. Он часто добавлял несколько строк в конце маминого письма, но всегда держался холодно и отстраненно. По большей части отец писал о компании, домашних делах или ежемесячном пособии, которое ей высылал. Лили так и не осмелилась сделать первый шаг к примирению, и чем больше проходило времени, тем более невозможным это казалось.

Но теперь ее голубые глаза были прикованы к надписи на носовой части судна.

– «Корделия», – шепотом прочитала она.

Почему отец выбрал это имя? Альфред Карстен всегда называл свои корабли в честь шекспировских героинь. Но Корделия, любимая дочь, которая была отвергнута? Хочет ли отец сказать, что разочаровался в Лили настолько, что не мог не изгнать ее? Или что, подобно королю Лиру, скучает по своей отвергнутой дочери и понимает, что обидел ее? Альфред Карстен не случайно выбрал именно это произведение. Лили была уверена, что в названии корабля скрыто послание. Вот только какое?

На ум пришли слова Корделии: «Не первых нас, добра желавших, злой постиг приказ».

Понимает ли отец, что Лили никогда не хотела причинить ему боль? Не хотела его предавать? Что все трагические события, ход которых она запустила, произошли из-за любви и стремления к свободе?

Лили судорожно вцепилась в ткань юбки, но уже через секунду заставила себя разжать пальцы. Вокруг чайки пели свою вечную жалобную песню. Взгляд Лили был устремлен в море, но смотрела она не на паруса корабля, а на раскинувшийся за ними горизонт, на бескрайние воды, которые здесь, в Англии, и зимой, и летом выглядели серыми. Ей показалось, что вдали она увидела очертания города: шпили пяти гамбургских церквей, выступающая из тумана ратуша. Но Лили понимала, что это всего лишь мираж, призрак прошлого, который вот-вот растворится в дыму.

Зазвучал туманный горн, и этот низкий, жалобный звук вызвал у Лили дрожь. «Однажды, – подумала она, – однажды я тоже окажусь там, на палубе. И поеду обратно домой».

Внезапно Лили почувствовала, как дочь потянула ее за платье и схватила за руку своей маленькой ладошкой. Она быстро взяла девочку на руки и поцеловала в щеку.

– Ты просто ледяная!

Как и всегда, Ханна молча стояла рядом с матерью и смотрела по сторонам широко раскрытыми глазами, словно видя впервые. Лили сняла перчатки и потерла лицо девочки. Недавно Ханна съела пирожное, и теперь ее румяные щечки были покрыты маслянистыми крошками. В отличие от своей матери Ханна не могла наглядеться на корабли и при виде них забывала обо всем вокруг. Ее дедушка наверняка был бы в восторге. К сожалению, они с Ханной никогда не встречались.

– На тебе столько крошек, что и мне хватит, чтобы наесться! – Лили рассмеялась и вытерла с подбородка дочери джем. Ханна хихикнула, пытаясь увернуться.

Две элегантные дамы в платьях с рюшами и в толстых меховых шапках, стоявшие неподалеку и махавшие кому-то на прощание, поморщились, бросая на них негодующие взгляды. Было не принято, чтобы женщины из высшего сословия, к которому принадлежала Лили, ласкали своих детей прилюдно. Ходить без корсета тоже было не принято.

Лили было все равно. Она чмокнула Ханну в нос и опустила на ноги. Разгладила платье, нарочито медленно провела руками по талии, которая виднелась под меховой накидкой и явно была не такой тонкой, как талии присутствующих дам. Потом в упор посмотрела на незнакомок так долго, пока те, смутившись, не отвели взгляды в сторону. Уголки губ Лили торжествующе дернулись.

– Пойдем-ка поскорее домой, а не то простудишься.

– Давай посмотрим на еще один корабль! – Ханна протянула руки к воде, словно пытаясь схватить «Корделию», которая тем временем превратилась в пятнышко на горизонте.

– Мы вернемся на следующей неделе, – заверила Лили.

– Вместе с папой? – спросила Ханна.

Лили почувствовала, как улыбка исчезла с ее лица. Она опустила вуаль пониже, пряча налившийся кровью синяк под левым глазом.

– Нет, – жестко ответила она. – Без папы.

* * *

– Ты знаешь, кто в Гамбурге поддерживает социал-демократов?

– Нет, – вздохнул Чарли и посмотрел на Йо. – Но у меня такое чувство, что сейчас ты мне об этом расскажешь.

Чарли сделал большой глоток пива, словно пытаясь спрятаться за своим стаканом. Фите рассмеялся и ободряюще похлопал Чарли по спине. Они сидели в подвале своего любимого паба и уже пили по четвертой кружке. Как и каждый вечер, окна подвала были наглухо завешены мешками, так, чтобы внутрь не проникал даже свет уличных фонарей. Под потолком клубился дым, было многолюдно и шумно, свечи на стенах уже наполовину догорели. Трое мужчин уединились в темном углу рядом с пианино. На столе валялись липкие игральные карты, но к ним уже давно никто не прикасался. Как и всегда после нескольких кружек пива, Йо начал говорить о политике. И как обычно Чарли попытался уйти от темы.

Но Йо уже вошел во вкус.

– Мужчины от двадцати пяти до тридцати пяти лет. Такие, как я. Не последние бедняки. Понимаешь? Не работяги из доков и не старьевщики. Не те, кому действительно нужна помощь! В районах, где живут люди посостоятельнее, поддержка социал-демократов гораздо выше!

– Откуда ты вообще это знаешь? – проворчал Чарли.

Фите одобрительно закивал:

– Вот-вот!

– Поверьте, так и есть! Было проведено исследование. И вообще, звучит логично, ведь район, в котором живешь, – это твоя социальная среда. Люди, с которыми ежедневно общаешься, – друзья, соседи, все они влияют на то, что ты думаешь. А оппозиция завоевывает все больше умов, особенно в наших традиционных цитаделях, таких, как Санкт-Паули и Оттенсен.

– Ну, у людей наверняка есть свои причины не поддерживать социал-демократов, – угрюмо сказал Чарли.

– Чепуха! Ты не хуже меня знаешь, что большинство просто ничего не знают. А те, кто больше всего заинтересован в изменениях, вообще не допускаются к голосованию. Что насчет их причин? – пророкотал Йо.

Чарли приподнял брови.

– Не поднимай шума, сынок.

– Мы слишком долго не поднимали шума! В этом-то и проблема! Все рабочие этого города бессильны, ведь лишь один из одиннадцати мужчин имеет право голоса. Это чертово право можно купить, но кто, скажите на милость, будет платить за него половину месячного заработка, когда большинству даже нечего есть? – Чарли устало кивнул. – Первого мая мы устроим забастовку! – пылко продолжал Йо. – Все пройдет замечательно, это я вам обещаю!

– Вы же не натворите дел, как американские забастовщики, и обойдетесь без метания бомб? – наклонив голову, спросил Фите. Он говорил о бунте на Хеймаркет, который произошел четыре года назад и положил начало международному рабочему движению. Тогда в Чикаго началась многодневная забастовка, организованная профсоюзами, чтобы добиться сокращения рабочего дня с двенадцати до восьми часов. В забастовке участвовали сотни тысяч рабочих по всей стране.

– Не «вы», а «мы»! – горячо воскликнул Йо, уставившись на друга. – И конечно же мы обойдемся без бомб! Но уже понятно, почему в американской забастовке участвовало столько людей.

– Да? И почему же? – вяло спросил Чарли, допивая пиво. Было очевидно, что эта тема его ни капельки не интересовала. Фите, напротив, подался вперед и кивком попросил Йо продолжить рассказ.

Йо был только рад.

– Незадолго до случившегося рабочие на одном из заводов организовали профсоюз и объявили забастовку, требуя повышения заработной платы. Они получали три доллара в день, работая по двенадцать часов. Говорят, этих денег хватало аккурат на скудный обед в каком-нибудь трактире. – Йо сердито покачал головой. – Администрация решила уволить всех бастующих и взять на их место иммигрантов, которые уже выстроились в очередь. Но «Чикагская рабочая газета» призывала к солидарности с забастовщиками – мол, если администрация не наберет новых работников, то завод встанет. – Йо торжествующе хлопнул по столу. – И – о чудо! Пришло всего около трехсот человек, и это на тысячу рабочих мест. Этот успех воодушевил жителей Чикаго. Понимаете? Мы должны поступить так же!

– Откуда ты все это знаешь? – фыркнул Фите.

– Читаю, – коротко ответил Йо и залпом допил свой шнапс, чувствуя, как после этих слов его пронзила тупая боль. «А ведь прошло уже почти три года», – мрачно подумал он и стиснул зубы так сильно, что свело скулы. Должна же эта боль однажды прекратиться! Но она возвращалась снова и снова, чаще всего внезапно. Йо удавалось на несколько дней выкинуть воспоминания из головы – вернее, утопить в выпивке, – но потом они всплывали в голове с прежней силой.

Книги и газеты всегда будут напоминать ему о Лили. Без нее он, возможно, никогда не научился бы правильно читать, и глаза его никогда бы не открылись.

Лили… Это имя отдавалось в сердце отголосками боли. Йо поднял руку, делая Патти знак принести ему еще рюмашку.

– Полегче! – сказал Чарли и накрыл руку Йо своей, заставляя опустить, но тогда Йо просто поднял другую руку и мило сказал:

– Не лезь не в свое дело.

Чарли вздохнул и сдался. Йо прекрасно знал, что давно уже не может совладать с тягой к выпивке. Он пытался взять себя в руки, но сдавался, стоило подумать о Лили, и начинал пить. К сожалению, последние три года он думал о Лили постоянно.

О ней. И о ребенке. У него есть ребенок… А он даже не знает, сын или дочь. И жив ли малыш вообще…

– Интересно, что придумает Министерство внутренних дел. Они не позволят нам так просто устроить забастовку, – сказал Йо просто для того, чтобы нарушить молчание.

– Даже они не настолько глупы, – хмыкнул Чарли.

– Знаете, как все случилось в Америке? – спросил Йо.

Чарли уставился на напиток в своем стакане и ничего не ответил, а Фите внимательно посмотрел на Йо и с любопытством поинтересовался:

– Как? Я знаю только о бомбе.

– Забастовка длилась несколько дней. Вмешалась полиция, несколько рабочих оказались ранены, несколько – убиты. Застрелены. Но забастовка не прекратилась. Люди были сыты по горло, понимаете? Жестокость полиции только еще больше раззадорила их. Однако несмотря на все происходящее, забастовщики не переходили к насилию, пока на четвертый день ситуация не обострилась. Пока не взорвалась бомба. Какой-то неизвестный просто бросил ее в самую гущу толпы. Семеро полицейских погибли, а остальные схватились за оружие и устроили беспорядочную стрельбу. – Йо почувствовал, как нарастающая волна ярости и негодования медленно заглушила его боль. Именно поэтому в последние годы он все силы бросил на борьбу за права рабочих. Она поддерживала в нем жизнь, эта ярость.

– Многие из организаторов забастовки были арестованы. Не нашлось никаких доказательств, что кто-либо из них имел отношение к убийству полицейских на Хеймаркет. Ни одного. Однако судья усмотрел в их речах призывы к подстрекательству. Четверо повешены. Просто за участие в забастовке. Вы можете это представить?! Просто потому, что они хотели жить лучше. Один из задержанных взорвал себя в камере. Говорят, он сунул в рот револьверный патрон, закурил и остался без головы. – Йо многозначительно замолчал и отхлебнул пивную пену из кружки, которую поставила перед ним Патти.

Фите тихонько присвистнул сквозь зубы.

– Думаешь, здесь может закончиться так же?

Йо заметил в глазах друга проблеск беспокойства. Фите был лудильщиком – иначе говоря, входил в число беднейших гамбургских рабочих. «Сходня», как их называли, находились в самом низу портовой иерархии.

– А если и здесь кто-нибудь наделает делов? А нам за все отвечать!

Не успел Йо ответить, как Чарли пророкотал:

– Подстрекательские призывы в речах… Очень напоминает рассуждения Бисмарка, которыми он обосновал свой закон против социалистов.

Йо удивленно повернулся к Чарли. Обычно тот держался подальше от всего, что касалось политики. Чарли было все равно, что происходит там, наверху. Что бы ни случалось, в какие бы условия его ни ставили, он молча выполнял свою работу. Чарли всегда был таким. По крайней мере, все то время, что они были знакомы. Йо знал, что раньше, когда Чарли еще жил в Ирландии, он был другим человеком. Однако Чарли неоднократно повторял, что того человека больше не существует. Он умер вместе с женщиной, которую любил. И всей своей семьей.

«Когда теряешь все, теряешь и себя», – подумал Йо, глядя на своего лучшего друга, великана с добрым сердцем. Чарли, который сидел, уставившись в пивную кружку, казался опасным: множество колец в ушах, взлохмаченная рыжая борода, татуировки на руках, свирепый взгляд… Однако Йо знал, что во всем мире не сыскать человека более верного и преданного. Если Чарли проникся к тебе симпатией, то, считай, он станет твоим другом на всю жизнь. Таким другом, который все ради тебя сделает. В последние годы Чарли частенько его разочаровывал: он пристрастился к опиуму и не мог побороть зависимость, постоянно попадал в передряги и терял работу, на которую Йо с таким трудом его устраивал. Но разве Йо имел право его судить? Кто знает, что было бы с Йо, если бы ему не приходилось заботиться о маме, братьях, Альме и ее детях? У Чарли не осталось никого и ничего. Родины – и той лишился. Йо не мог винить Чарли в том, что он не разделял его рвения к борьбе за права рабочих.

Йо кивнул.

– Ты прав, там была такая же риторика. – Он вздохнул. – Один из повешенных, Август Спис, выступал с речами на забастовках в Чикаго. «Вечно жить как скот нельзя!» Эта его фраза стала своего рода лозунгом рабочих. Редко кто говорил слова вернее, черт побери!

– Согласен! – сухо рассмеялся Фите. Он выпрямился и поморщился от боли. Работа сгубила его здоровье: разрушила не только спину, но и легкие. Фите день и ночь кашлял, выплевывая черную мокроту, у него начались проблемы с почками, он не мог ходить прямо. Он продолжал говорить, но перешел на кессельклопперспрок, – своего рода тайный язык, на котором общались котельщики.

– Говори так, чтобы было понятно, – проворчал Чарли, и Фите одарил его слабой улыбкой.

– Я сказал, что у нас здесь ничем не лучше, – повторил он. – Мы тоже живем как скот. Господи, скоту, по крайней мере, дают приличный корм!

– Сосиску из тебя не сделаешь, поэтому кому какое дело, если схуднешь, – рассмеялся Чарли.

Что-то пробормотав, Фите закашлялся, и Йо с тревогой посмотрел на друга. Фите был маленьким и кособоким, на его дружелюбном лице застыло удрученное выражение, и он выглядел так, словно малейшее дуновение ветерка может сбить его с ног. Впрочем, на самом деле Фите был довольно крепким – это одна из причин, по которой ему удалось так долго проработать котельщиком. Обычно эту неблагодарную работу выполняли те, у кого просто не было выбора. Из-за своей щуплой комплекции Фите мало где мог работать. Однако котельщиком он оказался превосходным – маленьким и проворным, что необходимо для этой работы.

Когда пароход прибывает в порт, котлам требуется около трех дней, чтобы остыть. Однако у судовладельцев на счету каждая секунда, поэтому они заставляют котельщиков лезть внутрь, пока котлы еще дымятся от жара. Сначала приходится протиснуться через так называемые «лазы» шириной всего около сорока сантиметров, потом сбивать твердый слой нагара с пола и стен. Там, внутри, обычно невыносимо жарко, тесно, душно и адски шумно. Вот почему во время разговора Фите частенько наклонялся вперед. Он уже плохо слышал.

– На сходнях работает более тысячи человек, – сказал Йо. – По моим подсчетам, около четырехсот котельщиков. Неужто у вас нет никаких прав? – спросил он. Фите задумчиво кивнул, но убежденным не выглядел. – В прошлом году взорвались шестнадцать котлов, погибли двадцать восемь твоих товарищей! И ты мог оказаться в их числе! – Йо повысил голос, заметив, что его слова задели Фите за живое.

– Но что мы можем сделать? Решающее слово принадлежит судовладельцам, – неуверенно отозвался Фите.

– Именно это нам и нужно изменить! – пылко вскричал Йо и ударил кулаком по столу. Зрение немного расплывалось, и он видел Чарли и Фите не так четко, как час назад. Йо любил такое состояние. Он оставался достаточно трезв, чтобы ясно мыслить, но был уже достаточно пьян, чтобы не чувствовать себя таким несчастным, таким одиноким, таким отчаявшимся. После выпивки жизнь становится легче. Конечно, утром он еще пожалеет, когда снова проснется в заднем помещении, свернувшись калачиком на полу среди других людей, которые останавливаются здесь за гроши. Но сейчас ему все равно. Он залпом допил пиво.

Вошла маленькая девочка, одетая в пестрое платье. Она босиком забралась на один из столов и чистым звонким голоском запела какую-то песню, держа перед собой раскрашенное ведерко, куда слушатели могли кинуть монетки. Йо грустно посмотрел на девочку. Что бы сказала Лили, если бы сейчас увидела? О, Йо знал ответ на этот вопрос. Лили бы с негодованием вскочила, сняла малышку со стола, вытащила ее из этой вонючей дыры и первым делом купила ей поесть. В этом вся Лили. Безнадежная идеалистка.

Трое друзей молча слушали песню, погрузившись каждый в свои мысли. Йо заметил, что глаза Чарли опасно блеснули. Чарли любил музыку, его большое ирландское сердце смягчалось, стоило кому-нибудь запеть. Сам он непревзойденно играл на скрипке, но к своей любимой губной гармошке не прикасался с тех пор, как бежал из Ирландии.

– Позор-то какой, – пробормотал Чарли себе в бороду, и Йо не мог не согласиться.

Он знал, что малышка ходит по тонкому льду – и не только потому, что в таких местах полно пьяных мужчин. Кроме них вокруг слоняется много сомнительных личностей, из-за которых по ночам опасно ходить по улицам. В Гамбурге процветала торговля женщинами. «Ведущий торговый город и главный порт Центральной Европы», – так недавно назвали Гамбург в газете. Отсюда женщин продают в бордели Южной Америки или Азии. Обычно похитители заманивают в свои сети незамужних женщин из Польши или Румынии, но когда понимают, что девушку никто не будет искать…

После того, как девочка закончила петь, кто-то снял ее со стола, и она обошла помещение, протягивая ведерко, соблазнительно улыбаясь и показывая гнилые зубы. Когда девочка приблизилась, Йо увидел, что она ужасно худенькая. И учуял исходящий от нее запах алкоголя. Девочке не было и десяти. И она выглядела мертвецки пьяной.

«Наверное, только выпивка помогает ей примириться с действительностью», – подумал Йо и полез в карман, нащупывая деньги. Он прекрасно ее понимал. Прежде чем опустить монеты в ведерко, Йо на мгновение задержал руку девочки в своей.

– Здесь все деньги, которые у меня есть. Я дам их тебе, если пообещаешь, что купишь на них еды, – сказал он.

Девочка ошеломленно уставилась на горсть монет, зажатую у Йо в руке, потом горячо закивала. Йо вздохнул. Что тут поделаешь? Не может же он забрать малышку к себе домой…

– И кто теперь будет платить за следующий круг? – проворчал Чарли, но теперь и сам принялся рыться в карманах.

– Ты, конечно, кто же еще… – начал было Йо, но осекся. Его дыхание участилось. В пивную вошла женщина с платком на голове, и на секунду Йо подумал, что это она – Лили.

Это было похоже на удар в поддых. В полумраке происходящее почти в точности воспроизводило сцену из прошлого. Йо вспомнил, как Лили спустилась в подвал, чтобы найти его. Она была в дорогом платье, с собранными волосами и невинным лицом. Ее красивое лицо… В ту ночь они впервые поцеловались. Йо уставился на женщину на лестнице, как на призрак. Но потом она сняла платок, и чары рассеялись.

– Грета! – вздохнул он.

Женщина оглядела толпу. Заметив Йо, она улыбнулась и подошла к нему. Йо поднял руку и заказал еще по стаканчику для всех за столом.

Час спустя Чарли вышел в темный переулок, остановился и отрыгнул. Ему нужно было глотнуть свежего воздуха. До чего тошно наблюдать за тем, как Грета обхаживает Йо и, воспользовавшись его нетрезвостью, пытается заманить в свои сети. Не прошло и двух недель после отъезда Лили, как Грета уже прибежала его утешать. С тех пор она уговаривает Йо вступить с ней в связь. Пожалуй, если Йо продолжит столько пить, то скоро ей это удастся. Господи боже, возможно, не самая плохая идея. Другу нужно отвлечься. Ему нужен кто-то, о ком он мог бы позаботиться. Но Чарли никогда не нравилась Грета. К тому же она была замужем, Господи прости, пусть даже она не желала этого признавать. Всякий раз, когда муж-моряк выходил в море, Грета впивалась в Йо острыми коготками и отказывалась его отпускать.

Слегка покачнувшись, Чарли схватился за фонарный столб. Над крышами сияла зимняя луна, маленькая и красная. Дым из труб беззвучно поднимался в ночном небе, стоял мороз, и на улицах почти никого не было. Что ж, по крайней мере, холодный ночной воздух скрывал зловоние гниющих каналов и помог Чарли прочистить голову.

Он беспокоился о своем друге, который так и не оправился от потери. Однако в последнее время к выпивке добавилась почти болезненная одержимость политикой. Йо читал каждую листовку, которая попадалась ему в руки, ходил на собрания, каждый вечер произносил пламенные речи в разных кабаках. Прогрессивные молодые работяги возлагали большие надежды на то, что теперь, после отставки Бисмарка, что-нибудь изменится. Хотели добиться отмены закона против социалистов. Смыслом жизни Йо стало изменить систему, помочь простым людям. Чарли фыркнул. Безнадежный идеалист, вот он кто, этот Йо. Как будто можно что-то изменить! Жизнь несправедлива, одним людям везет, другим – нет. Вот и все. Можно подумать, стоит нескольким рабочим выйти на улицы, как богатеи, эти мешки с деньгами, поспешат раскошелиться.

Чарли запрокинул голову и посмотрел в небо. Интересно, те ли же звезды светят сейчас над его родной деревушкой? Чарли на мгновение зажмурился, пытаясь справиться с волной жгучей боли. Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Когда он снова открыл глаза, взгляд его был тверд. Он не будет о ней думать!

Пытаясь отвлечься, Чарли отодвинул один из мешков, висевших перед окнами, и сквозь дым в помещении разглядел сидящих в углу Фите, Грету и Йо. В мерцающем свете свечей черты лица Греты сделались резче, чем днем, глаза – темнее, жесты – выразительнее. Йо был в стельку пьян, это было ясно по тому, как он беспорядочно шарил руками по столу, не мог удержать взгляд в одной точке и держал спину особенно прямой. Они с Гретой снова спорили. Скорее всего, придется тащить его домой на своем горбу… Чарли невольно улыбнулся. В последнее время они поменялись ролями: раньше Йо всегда заботился о нем. Но слабость Чарли отличалась от пристрастия к выпивке. Ее было легче скрыть.

Чарли невольно вспомнил о том, как познакомился с Йо. Они жили в одном доме: Йо – вместе с семьей, а Чарли снимал угол у одной вдовы. Однажды ночью его разбудил леденящий душу крик.

Супружеская пара этажом ниже снова повздорила, однако на сей раз шум стоял такой, словно муж пытался освежевать свою благоверную. Чарли сердито вскочил с кровати и подошел к двери в соседскую квартиру – одновременно с Йо. Не сговариваясь, лишенные драгоценного сна работяги в молчаливом взаимопонимании преподали соседу урок. И не зря. После этого в той квартире больше никто не шумел, а благодарная соседка следующие несколько недель угощала их пирогами. Они с Йо давно уже не живут под одной крышей, однако с тех пор стали друзьями. Лучшими друзьями.

Внезапно кто-то дернул Чарли за рукав. Обернувшись, он увидел старика с изможденным лицом. От холода его нос покраснел, и сопли стекали ему в рот. Старик протянул Чарли картину и сказал, с надеждой глядя на него:

– Я могу нарисовать вашу возлюбленную. Расскажите, как она выглядит, и я нарисую. Если останетесь недовольны, можете не платить!

Чарли вздрогнул, а потом покачал головой.

– У меня нет возлюбленной, – резко ответил он и заколебался. Старик был одет в тоненькую куртку и дрожал от холода. – Попытай счастья где-нибудь в другом месте, отец. Никто здесь не захочет тратить деньги на подобное, – дружелюбно проворчал он, похлопал старика по плечу и вернулся в кабак.

Оказавшись в подвале, где его встретила привычная смесь дыма, пота и пивного перегара, он остановился и нервно пригладил бороду. На короткое мгновение его охватило искушение… А вдруг этот старик и правда сможет ее нарисовать? Вдруг после стольких лет Чарли сможет увидеть ее снова? У него не осталось ни одной ее фотографии… От этой мысли Чарли бросило в пот, и он всем своим существом пожелал выбежать на улицу и остановить старика. Но что потом? На что он надеется? Ведь это невозможно! Как он должен ее описать? Как описать ее настороженные, задумчивые глаза, или улыбку со слегка поджатыми губами, от которой около правого уголка рта появлялась ямочка… Как описать тонкий нос, который выглядел по-разному в зависимости от того, с какой стороны на него посмотреть…

Порой Чарли начинал сомневаться в том, что память его не подводит. Пытался представить ее лицо, и оно расплывалось перед глазами, растворяясь и складываясь заново. В такие моменты страх сжимал горло, и Чарли с поразительной ясностью осознавал: он никогда больше ее не увидит. Никогда. Ее лицо будет расплываться все больше и больше, пока однажды не исчезнет полностью.

«Нет», – подумал Чарли и покачал головой. Это невозможно. И, самое главное, опасно.

– Не стоит тревожить мертвых! – прошептал он и решительно направился обратно к столу. Но он почувствовал, как покалывают ладони.

* * *

– В нашей библиотеке есть «Король Лир»? – поинтересовалась Лили, опустив вилку.

Поданный на десерт ананасовый пирог с глазированной вишней был восхитительно вкусным, однако Лили прекрасно знала, сколько стоит этот экстравагантный ужин, приготовленный из привезенных из-за границы продуктов, и не могла им насладиться. Пожив в грязи и нищите, начинаешь смотреть на расточительство другими глазами. Но Генри настоял на том, чтобы на стол подавались только самые лучшие блюда. Платил ее отец, конечно. Как и за все в этом доме.

Генри поднял голову и посмотрел на Лили. Последнее время не часто случалось, чтобы она обращалась к нему, тем более нейтральным или даже примирительным тоном. У Генри на лице отразилось удивление, а взгляд на мгновение задержался на синяке у Лили под глазом.

– Конечно, – откашлявшись, ответил он. – Почему ты спрашиваешь?

Губы Лили дрогнули. Генри понятия не имел, какие книги есть в библиотеке. Он выкупил библиотеку у обанкротившегося акционера и с тех пор ни разу не заглядывал в нее. В приличном доме должна быть библиотека – это все, что его волновало. Поначалу Лили очень обрадовалась бесчисленному количеству книг, но вскоре обнаружила, что они совершенно не соответствуют ее вкусу: научно-популярные книги на латыни, исторические исследования о войне Алой и Белой розы… Кроме того, попытавшись снять с полки томик Диккенса, Лили с изумлением обнаружила, что многие книги в кожаных переплетах – целые ряды! – всего лишь муляж. Судя по всему, английские аристократы любят украшать себя интеллектуальным фасадом, однако не готовы вкладывать в него большие деньги. «Красивая обманка», – подумала тогда Лили. Прямо как древняя Пруссия. И как многое другое в жизни Генри. Лили готова была побиться об заклад, что он никогда не читал Шекспира.

– Просто так. Мне нравятся произведения Томаса Харди, – ответила она.

Генри серьезно кивнул:

– Томас Харди – великий писатель.

Лили прикусила щеку, чтобы не рассмеяться.

– Какая из его книг твоя любимая? – спросила она, невинно вскинув глаза.

– Как тут выбрать? – Генри покачал головой.

Лили напустила на себя невозмутимый вид, пытаясь скрыть свое презрение. Почему Генри не может просто признать, что ничего не знает о Томасе Харди, а о Шекспире – и того меньше? И что он не смог бы прочитать книгу на английском языке.

Они с Генри каждую неделю брали уроки английского. Ко всему прочему, Лили начала читать английскую литературу и очень полюбила этот язык, когда поняла, что в Британии, в отличие от Германской империи, есть множество писательниц, социально-критические книги которых могут скрасить ее долгие туманные вечера. А вот Генри английский давался нелегко. Он научился сносно разговаривать, но его знаний было недостаточно, чтобы получить медицинскую степень – что стало одной из причин, почему в последнее время он был как никогда вспыльчив и нетерпелив.

– Я попрошу Мэри найти для тебя «Короля Лира».

Генри улыбнулся, и в глазах у него промелькнула надежда. Лили практически слышала его мысли: неужто в кои-то веки у них состоится непринужденная беседа за обеденным столом, как у мужа с женой? Без ссор и угнетающего молчания?

– Благодарю. Однако ей придется непросто, ведь эту пьесу написал Шекспир, – приторно-сладко ответила Лили. Потом отодвинула стул и добавила: – Я утомилась. Прошу меня извинить.

Генри уставился на Лили во все глаза. Лицо его отразило мимолетное удивление, а затем потемнело от гнева. Он сжал губы и судорожно скомкал салфетку.

Лили не боялась: на трезвую голову Генри никогда не поднимал на ее руку. Когда он не ответил, Лили встала и, нарочито медленно обойдя его, покинула обеденный зал.

«Ты – чудовище, – подумала Лили, выйдя за дверь и прислонившись к ней спиной. – Ты, Лили Карстен, – настоящее чудовище».

Она покачала головой, заметив, что все еще думает о себе как о Карстен. Она так и не смогла привыкнуть к тому, что стала госпожой фон Каппельн. Только то, что Ханна тоже носит эту фамилию, немного примиряло Лили с навязанным ей браком.

Она проворно взбежала по обитой бархатом лестнице и толкнула дверь в детскую. Ханна по обыкновению спала на спине, вытянув руки и ноги. Несмотря на то что стояла прохладная английская зимняя ночь, скомканное одеяло валялось в изножье кровати. Лили тихо подошла к спящей дочери.

«Если бы твой отец мог тебя видеть… – Эта мысль приходила ей в голову по меньшей мере пять раз в день. Несмотря на то, что прошло более трех лет. – Он бы так тобой гордился».

Лили осторожно развязал узелок на ночном колпаке, который няня всегда слишком туго завязывала на подбородке Ханны.

– Ей будет трудно дышать, – каждый вечер возражала Лили, но Конни настаивала на том, чтобы колпак был затянут потуже.

– Если завязать слабо, то волосы выбьются из-под колпака и запутаются.

Это превратилось в своего рода игру: по ночам Лили прокрадывалась к дочери и развязывала ее колпак. Наутро волосы Ханны торчали во все стороны, но, по мнению Лили, маленькой девочке аккуратные волосы не нужны. Что ей нужно, так это хороший сон.

Отчасти причина такого бунта крылась в том, что у всех в доме было больше права голоса над Ханной, чем у собственной матери. Няня и гувернантка подчинялись указаниям Генри, поскольку это он их нанял. Лили с самого начала знала, что в браке у нее не будет никаких прав и тем более – права что-либо решать. Однако она только со временем поняла, что это означает для нее как для матери. Ханна – дитя, которое Лили носила во чреве девять месяцев, а потом родила, едва не лишившись жизни. Ханна – часть нее. Мысль о том, чтобы провести без дочери хотя бы день, была для Лили невыносимой.

Однако она не могла принимать никакие решения в отношении Ханны. Лили нельзя было кормить грудью, ей пришлось использовать молокоотсос, потому что молоко не переставало течь. Ханну кормили из бутылочки, причем делала это кормилица. Лили нельзя было решать, что девочке есть, когда ложиться спать и где находиться. Впрочем, Лили знала, что должна радоваться тому, что Ханна жива, что она здесь. Мало того, что Лили сама пыталась прервать беременность, так еще Генри наверняка собирался отнять у нее малышку после родов. Такой человек, как Генри, никогда бы не стал растить чужого ребенка, тем более – ребенка, прижитого женой от любовника. После родов, когда кормилица впервые привела Генри в комнату, Лили наклонилась и схватила его за руку. «Если заберешь у меня дочь, – прошептала она потрескавшимися от многочасового крика губами, – то я прыгну в реку в тот же день».

Должно быть, Генри по глазам жены понял, что она говорит всерьез. Он побледнел, и какое-то мгновение его лицо ничего не выражало. Затем он едва заметно кивнул. Встал, бросил взгляд на маленький сверток и, не сказав ни слова, вышел из комнаты. Лили без сил опустилась обратно на подушки. На этот раз она победила.

Однако Лили понимала, что не может каждый день использовать свою жизнь как рычаг давления. По большому счету, ее жизнь была довольно сносной. Генри тщательно расставлял свои приоритеты, поэтому во многом ей уступал, чтобы избежать лишнюю головную боль, однако во время коротких приступах садизма он снова и снова демонстрировал свою над ней власть. Словно хотел убедиться, что она не забыла, кто ее муж. Напомнить, кто принимает решения. Кто главнее.

Глава 2

Эмма Уилсон уперлась руками в бока и огляделась.

– Отлично! – объявила она. – Именно так я и представляла себе это место.

Она обращалась к элегантной пожилой даме, которая, судя по всему, не разделяла ее энтузиазма. Дама критическим взглядом осмотрела стены, покрытые свежей штукатуркой.

– Немного заляпанные, не находишь? – Она поджала губы и провела по стене тростью, соскребая краску. – Посмотри, уже осыпаются!

– Конечно, ведь никто не предполагал, что ты, Герда, начнешь их обдирать! – с улыбкой ответила Эмма.

Пожилая дама наклонила голову и тихо хмыкнула. Потом властным движением перекинула через плечо меховую накидку и прошествовала в соседнюю комнату. Ее расшитые бисером юбки волочились по полу, собирая опилки и пыль. Рабочие убрались за собой не очень тщательно.

Покачав головой, Эмма не смогла сдержать полувеселый-полураздраженный стон и поторопилась за Гердой Линдманн.

– Представь, что здесь стоит мебель! – Она остановилась и обвела комнату рукой. – Здесь будет зал. В угол, рядом с печью, мы поставим несколько кресел и диванов, а за ними – красивый стол. По вечерам женщины смогут собираться вместе, вышивать, плести кружева, пить чай. До чего уютная картина… Я уже вижу, как все будет!

Герда внимательно слушала объяснения. Эмма расценила ее молчание как согласие и прошла в следующую комнату.

– Вот кухня. Как видишь, мы почти все оставили так, как было. – Она указала на печь. – Там выход во двор. Курятник уже отремонтирован.

Герда по-прежнему ничего не говорила. Решив воспользоваться этой редкой возможностью, Эмма быстро взбежала на второй этаж по находившейся рядом с кухонной печью узкой черной лестнице. Наверху она остановилась, пытаясь понять, следует ли за ней Герда. Потом довольно улыбнулась, услышав глухой звук трости по нижней ступеньке. Через некоторое время появилась запыхавшаяся Герда. Эмма наблюдала за ней, прислонившись к стене.

– Хочу посмотреть, как ты будешь прыгать по лестницам, когда станешь такой же старой, как я, – едва отдышавшись, сказала Герда и добродушно подтолкнула Эмму тростью. – Вперед, госпожа доктор, чего стоишь? Я не буду ждать тебя весь день! Покажи, на что ушли мои деньги, – сказала она в перерыве между вдохами-выдохами.

– Хорошо, – усмехнулась Эмма. – По обеим сторонам коридора расположены жилые комнаты, каждая из которых рассчитана на двух женщин и куда, если нужно, поместится детская кроватка или люлька. – Она распахнула одну из старых деревянных дверей. – Комнаты выглядят одинаково, поэтому можно не смотреть их все. Печка, туалетный столик. Выход в конце коридора и… – Эмма запнулась. Она уже успела уйти вперед, но Герда по-прежнему стояла в дверях маленькой комнаты. Когда она не ответила, Эмма вернулась обратно. – Герда?

Герда подняла голову, посмотрела на нее и тихо произнесла:

– Эта комната не больше шляпной картонки.

– Знаю, – кивнула Эмма. – Тем более, что женщинам придется жить по двое. Да, условия не идеальны, но так мы сможем принять больше людей. К тому же большинство из них привыкли жить в куда более плохих условиях. По крайней мере, здесь тепло и чисто.

Герда снова заглянула в крошечную темную комнатушку, открыла рот, чтобы что-то сказать, но потом нахмурилась и закрыла.

Эмма поняла, что та потрясена. Сама она работала врачом не только в нищих районах Гамбурга, но и в трущобах Уайтчепела, где повидала немыслимые страдания и такую ужасную нищету, какую только можно вообразить. Герда же знала их только по рассказам – до сих пор. Они с Зильтой Карстен выделили деньги, организовали сбор пожертвований, учредили комитет, нашли архитекторов и приняли участие в выборе дома, но по взгляду Герды было видно, что она только сейчас осознала происходящее в полной мере. Осознала, что такое настоящая бедность. Осознала, что есть женщины, у которых ничего не осталось. Даже крыши над головой.

Эмма осторожно взяла Герду за руку.

– Знаю, комнатки здесь маленькие и очень простые. Но это временное убежище. Женщины, оказавшиеся в беде, многого не ждут. Здесь они получат все самое главное: медицинскую помощь, еду, советы, общество. Здесь они встретят людей, которые позаботятся о них. В первую очередь – о детях…

Герда медленно кивнула, и Эмма поняла, что та взяла себя в руки.

– Неужели нельзя было поставить там хотя бы шкаф? – резко спросила она.

– К сожалению, нет, – сказала Эмма. – Для этого нам пришлось бы перестраивать весь этаж. – Она улыбнулась. – Пойдемте, я покажу вам смотровую и ткацкий станок.

Герда позволила увести себя прочь, однако ее разговорчивость сошла на нет. До конца тура она произнесла едва ли десяток слов, рассматривая все вокруг со странно мрачным выражением лица, которое Эмма не могла истолковать. Была ли она расстроена или встревожена? Или и то, и другое одновременно?

Когда Герда начала подниматься по крошечной лестнице, похожей на куриный насест, Эмма в ужасе схватила ее за руку, чтобы остановить.

– Нет! Наверху помещение для сотрудников. Тебе необязательно…

Герда оглянулась, и Эмма вздрогнула, когда в нее впился стальной взгляд серых глаз. Она поняла, что такую даму, как Герда Линдманн, наверное, редко хватают за рукав. И еще реже говорят ей «нет».

– Я хочу это посмотреть! – потребовала Герда резким командным тоном. Эмма нерешительно кивнула и отпустила ее.

– Хорошо, только не торопись. Лестница довольно опасная.

– Что ж, если я переломаю ноги, то рядом врач, который все исправит, – отрывисто ответила Герда и, тяжело дыша, принялась подниматься по ступенькам. Лестница была настолько узкой, что юбка свисала по обеим ее сторонам. Эмма поспешно подобрала подол и понесла его как шлейф невесты, идущей к алтарю.

– Конечно, исправлю. Но если сломаешь бедро, то сделать это будет не очень просто! – воскликнула она.

– Ты прижимаешься ко мне вплотную, поэтому по крайней мере у меня будет мягкая посадка, – выдавила Герда и остановилась на полпути, чтобы перевести дыхание.

Эмма закатила глаза. Герда очень отличалась от большинства своих ровесниц. Она была светской львицей и пользовалась большим уважением в кругах гамбургской элиты. Несмотря на это, Герда обычно делала что хотела, не заботясь о мнении окружающих. «Что ж, богатая, повидавшая мир вдова может позволить себе то, что не может позволить большинство женщин», – размышляла Эмма. «Она набралась этого у иностранцев!» – говорили люди, когда поведение Герды шло вразрез с общественными устоями, и нетерпеливо отмахивались, не забывая при этом улыбаться. Трудно поверить, что она была лучшей подругой покойной бабушки Лили. «Невозможно найти двух более разных женщин», – подумала Эмма, вспомнив все, что слышала о Китти Карстен.

Поднявшись наверх, они услышали доносящиеся с улицы ржание лошадей и скрип колес. Подошли к окну и увидели, как Тони спрыгнул с козел и открыл перед Зильтой дверь красно-коричневой повозки, а потом снял кепку, заметив стоявших у окна женщин. Те одновременно помахали в ответ.

– Ну наконец-то, – проворчала Герда.

– Просто ты пришла слишком рано, – успокаивающе сказала Эмма.

– А она – слишком поздно. Что ж, пора возвращаться вниз, – вздохнула она, поглядывая на лестницу.

– Не хочешь подождать здесь? Я сбегаю за Зильтой и приведу ее… – начала было Эмма, но Герда фыркнула:

– И не мечтай!

Когда они спустились вниз, Зильта Карстен стояла на кухне и оглядывалась по сторонам. Было странно видеть посреди простой мебели и древесных опилок элегантную женщину в шляпке, украшенной пером. Однако глаза ее сияли.

– Все так изменилось! – воскликнула Зильта, подходя к ним, чтобы расцеловать в щеки. Эмма заметила, что она прижимает руку к животу, и обеспокоенно спросила:

– Как твое самочувствие?

Зильта кивнула и с улыбкой ответила:

– Ты же знаешь, меня всегда укачивает в карете. Уверена, это скоро пройдет.

По позе Зильты можно было с уверенностью сказать, что ей нехорошо, но Зильта старалась этого не показывать, как и всегда.

– Давай все осмотрим, раз уж ты приехала, – сказала Герда, протягивая Зильте руку. Зильта взяла ее, и обе дамы направились в сторону подсобных помещений.

Эмма услышала, как Герда рассказывает Зильте то, что совсем недавно узнала от нее, и улыбнулась. С тех пор как Лили уехала, Герда Линдманн окружила Зильту трогательной заботой. Зильта тогда была лишь тенью себя прежней. Потеря двоих детей из троих лишила ее радости жизни. К этому прибавились недомогания, сильные лекарства, которые она принимала… В то время Эмма была всерьез обеспокоена душевным состоянием Зильты, которое колебалось между возбужденным, депрессивным и странно восторженным. Эмма просила Зильту быть сильной, постоянно напоминала о том, что Лили с Михелем живы и что однажды они снова встретятся… Через некоторое время Альфред разрешил матери навестить Михеля. За первым разом последовал сначала второй, потом третий, и теперь родители ездили к нему каждые несколько недель. С тех пор Зильта преобразилась: оживилась, стала интересоваться тем, что происходит вокруг, глаза ее прояснились. Она решила двигаться дальше, несмотря на то, что теперь на ее красивом лице лежала тень страдания, мелкие морщинки вокруг глаз стали глубже, а взгляд – жестче. Не последнюю роль в этом сыграла дружба, сложившаяся между ней, Эммой и Гердой. Все три женщины были очень разными, однако стоило им встретиться, как между ними начинало искрить вдохновение.

Герда отличалась прямолинейностью, говорила то, что думала, и знала множество интересных историй. Начитанная и умная Зильта всегда выглядела спокойно и элегантно. Женщины обсуждали как политику, так и социальные проблемы, и Эмма обнаружила, что взгляды Зильты не сильно отличаются от взглядов ее дочери, просто она не выносит их за пределы своего салона. Да и вообще старается не озвучивать. Однако в обществе Герды и Эммы постепенно начала оттаивать. Однажды Герда показала Зильте статьи, которые Лили писала для гражданской газеты под псевдонимом Л. Михель, когда жила в маленькой квартирке на Фюлентвите. Поначалу Зильта испугалась, но потом с восхищением проглотила статьи, не в силах поверить, что ее дочь способна написать подобное. Было видно, что одновременно с испугом она испытывает гордость.

Эмма много рассказывала о работе в приюте и об ужасных условиях, которые царят в бедных кварталах Гамбурга. Трудно сказать, с чего все началось. Сначала Эмма раз или два вскользь упомянула о том, что они с Лили мечтали открыть приют для попавших в беду женщин – молодых матерей и жертв домашнего насилия. К ее удивлению, Герда, а через какое-то время и Зильта загорелись этой идеей и захотели воплотить ее в жизнь. И вот их женский приют должен скоро открыться. Эмма еще раз огляделась. Герда может сколько угодно ворчать, но она безумно гордилась тем, чего они добились.

В следующее мгновение послышался крик:

– Господи боже! Эмма! Сюда!

Она бросилась в соседнюю комнату и увидела там Зильту, которая стояла на коленях, прижав руки к животу. Ее лицо побледнело, а на лбу выступил пот.

– Что с ней? – суетилась Герда, словно испуганная курица.

Эмма помогла Зильте подняться на ноги.

– Тебе нужно прилечь, – успокаивающим тоном сказала она и повела Зильту в подсобное помещение, где стоял диван. Зильта медленно села, и лицо ее исказилось от боли.

Эмма сочувственно посмотрела на нее и сказала:

– Я принесу тебе что-нибудь попить, а ты пока ложись, вытяни ноги.

Кивнув, Зильта подчинилась. Герда села рядом и осторожно похлопала ее по руке. Эмма же поспешила в лавку через дорогу за кувшином темного пива. Здешнюю воду лучше не пить: хотя приют находится не в неблагополучном Гэнгефиртеле, но вода все же поступает из каналов. Эмма обеспокоенно оглянулась на дом. С тех пор как несколько лет назад она взяла Зильту под свое наблюдение, той стало значительно лучше. Симптомы заметно уменьшились, и застарелый недуг, казалось, начал отступать. Однако лекарства не было. Зильте придется жить с этой болезнью вечно.

* * *

Лили торопливым шагом пересекла туманную Черч-стрит, прошла мимо трамвая, запряженного лошадьми, и толкнула богато украшенную деревянную дверь магазинчика «Хакаби и Хакаби», на ходу откидывая вуаль и снимая перчатки. Над головой зазвенел колокольчик, и Лили окутал запах старой бумаги. Прихожая напоминала вход в маленькую пещеру: низкие потолки магазинчика едва позволяли встать в полный рост. На полках десятки и сотни книг пылились в ожидании покупателей. Тут и там можно было увидеть стаканы с загадочным содержимым. В углу стояла лошадь-качалка, глядевшая на Лили желтыми стеклянными глазами, а над прилавком, тихо поскрипывая, висела клетка с чучелом альбатроса. Сам прилавок тонул в ворохе бумаг и разных вещей, которые, казалось, менялись каждую неделю. «Хакаби и Хакаби» был не только книжным и букинистическим магазином, но еще и антикварным.

Лили с любопытством разглядывала непонятную штуковину, похожую на деревянный протез пальца ноги, когда из-за полога появился господин Хакаби. При виде Лили он улыбнулся, отчего морщинок у него на лице стало еще больше.

– Госпожа фон Каппельн! Признаться, не ожидал, что вы так быстро прочитаете «Нортенгерское аббатство»… – Господин Хакаби запнулся и пораженно замер, наткнувшись взглядом на синяк у Лили под глазом.

– Я и не прочитала, – поспешила признаться она, не дожидаясь, пока господин Хакаби что-нибудь скажет. – Он дается мне непросто. Кэтрин со своей любовью к готическим романам и жаждой приключений… Несколько лет назад я была такой же. Это все равно что читать о себе. Кэтрин очень забавная и немного сумасбродная, но я пока не решила, как к ней относиться.

Господин Хакаби покачал головой.

– Вы пока в начале романа. Подождите, пока Кэтрин вернется из Бата. Героиню ждет удивительное преображение. – Он улыбнулся. – Я не зря рекомендовал вам эту книгу.

– Так я и думала. Обязательно дочитаю ее до конца. Скажите, у вас есть «Король Лир»? – спросила Лили, резко меняя тему, потому что взгляд господина Хакаби снова остановился на ее синяке.

– А-а-а. – Старик понимающе наклонив голову. – История о старом короле, чье властолюбие привело к великой несправедливости, и о его любимой отвергнутой дочери, которая возвращается к отцу, несмотря на нанесенную ей обиду, – произнес он и задумался, уставившись отсутствующим взглядом прямо перед собой. – Пьеса о хрупкости рукотворного мира, полного интриг, которые в конечном итоге разрушают добро, и после прочтения читатель остается совершенно опустошенным, без надежды, без объяснений. – Господин Хакаби подмигнул. – В моих закромах всегда найдется «Король Лир». Если хотите знать мое мнение, то это лучшее произведение Шекспира!

– Думаете? Я всегда считала «Короля Лира» слишком жестокой книгой. Мне куда больше нравится «Венецианский купец».

Потерев крючковатый нос, господин Хакаби заинтересованно склонился над прилавком и сдвинул брови.

– Необычный выбор. Чем подкупила вас эта пьеса? Позвольте угадать: вам понравилась хитроумная Порция, которая вышла замуж за обедневшего Бассанио, отвергнув богатых женихов, и выиграла суд благодаря тому, что воспользовалась точностью слов в своих интересах.

– Совершенно верно, – тепло улыбнулась Лили. – К сожалению, Порция выиграла суд не только потому, что трактовала слова так, как ей выгодно. Но и потому, что переоделась в мужчину. Я считаю это единственным недостатком пьесы.

– Хм-м-м… – Улыбка господина Хакаби стала шире, а глаза сверкали, как всегда, когда ему выдавалась возможность обсудить с кем-нибудь литературу. Он постучал по прилавку длинным указательным пальцем и сказал: – Возможно, это не столько недостаток, сколько отражение своего времени. Искусно скрытая критика общества.

– Несомненно. Но разве было бы не прекрасно, если бы Порция одержала победу как она сама? Возможно, если бы в прошлом мужчины-писатели осмеливались изображать своих героинь иначе, то сегодня положение женщин в обществе было бы иным.

Господин Хакаби прислонился к стоявшему позади него шкафу, отчего книги на полках опасно покачнулись.

– Вот только могли ли они это сделать? Герои Шекспира связаны правилами и условностями времени, в котором он жил. Свобода его действий была ограничена. Женщина не могла стать юристом – как, впрочем, и сейчас. Елизаветинская эпоха была еще консервативнее нашей. Несмотря на это, Шекспир сделал Порцию правительницей. Вспомните, как он описал ее царство…

– Как сказочный мир, полный лунного света и романтики, – презрительно бросила Лили.

– Который, однако, в лучшую сторону отличается от мужской Венеции, где все подчинено торгово-экономическим вопросам, – возразил господин Хакаби.

– Я считаю неправильным делить миры на «мужской» и «женский». – Лили решительно скрестила руки на груди. – Мы живем вместе. Зачем нас сравнивать? Почему один пол должен быть лучше другого?

Господин Хакаби просиял.

– Это один из важнейших вопросов всех времен! И Шекспир поднимает его посредством своих героев. Видите, насколько гениален он был?

– Конечно, можно интерпретировать пьесу и таким образом, – ухмыльнулась Лили. – Шекспир действительно бросает вызов существующим условностям.

– И таким образом заставляет читателей задуматься о них, – заключил господин Хакаби. – Я понимаю, почему вам нравится эта пьеса. Как правило, люди сопереживают героям, которые им близки. Порция – неординарная, умная и начитанная женщина, которая с помощью хитрости проникает в мир мужчин и отказывается от главенствующих ролей. Совсем как и вы!

Лили грустно улыбнулась.

– Вот только Порция чего-то добилась. А я… – Она пожала плечами. – Недостаточно отказаться от корсетов и произносить громкие речи за закрытыми дверями. С каждым годом все больше женщин выступают против существующего порядка. В Германской империи тоже. Минна Кауэр, Гедвига Дом… Они пишут и публикуются, создают ассоциации, требуют равенства и права голоса.

– Насколько мне известно, эти замечательные женщины – вдовы?

– Вы их знаете? – удивилась Лили.

– Конечно! – с улыбкой отозвался господин Хакаби. – У меня есть очерки госпожи Дом. Хотя, должен признаться, мне непросто их читать.

Лили кивнула.

– Эти женщины и правда вдовы. Но они выступали и прежде… – Она беспомощно вскинула руки.

Взгляд старика-книготорговца смягчился.

– Каждый сражается в меру своих возможностей, дорогая моя. Именно об этом я только что говорил. Вы тоже живете в рамках, которые накладывают на вас определенные ограничения.

– В рамках? Больше похоже на клетку. – Лили машинально вскинула руку к щеке, но потом торопливо опустила.

– Прутья которой вы уже научились гнуть, – улыбнулся господин Хакаби. – Садитесь к камину, я сейчас принесу «Короля Лира». Хотите чашечку чая? Мне бы хотелось показать вам кое-что еще.

Лили охотно позволила господину Хакаби отвести себя к расположенному в углу маленькому камину, где потрескивало пламя, села в старое кресло, в котором сидела уже сотни раз, взяла протянутую ей чашку и с наслаждением вдохнула. Восхитительный чай «ассам», всегда стоявший у господина Хакаби на огне, был для Лили неразрывно связан со временем, проведенным в маленьком книжном магазине за чтением или обсуждением прочитанного.

Лили наткнулась на этот магазинчик одним туманным ноябрьским днем и с тех пор частенько сюда заглядывала. Она давала господину Хакаби уроки немецкого, а тот взамен снабжал ее книгами и помогал ей практиковаться в разговорном английском. Старик-книготорговец стал Лили другом и наперсником, без которого она бы не пережила годы на чужбине.

Лили отхлебнула большой глоток из исходящей паром чашки. Только теперь, после теплого чая, она осознала, как сильно замерзла. По приезде она почти сразу поняла, что в Англии никогда не бывает по-настоящему тепло. Особенно в это время года. Нельзя сказать, что стоял ужасный холод, но прохлада пробирала до самых костей. Лили подняла взгляд и посмотрела в маленькое запотевшее окошко. По улицам плыл туман. Прохожие, опустив глаза, спешили по домам. «Вряд ли один из них забредет сюда», – с облегчением подумала Лили. Магазинчик «Хакаби и Хакаби» был ее убежищем в этом холодном, мрачном городе, в котором она чувствовала себя чужой.

– Вот ваш «Лир». Приходите, после того, как прочитаете, и мы его обсудим! Мне любопытно узнать ваше мнение. Оно как глоток свежего воздуха. – Господин Хакаби подмигнул. – Это тоже вам.

Лили удивленно посмотрела на висевшую на шнурке плоскую жестяную штуковину, которую с серьезным видом вручил старик. Лили с интересом поднесла ее к свету.

– Что это?

– Это… – господин Хакаби сделал театральную паузу, – фотографическая камера Штирна! Одна из самых маленьких камер в мире. Ее еще называют консервной банкой.

Лили нахмурилась.

– Фотографическая камера? Быть не может!

Господин Хакаби осторожно забрал у нее жестянку.

– Да, все так говорят! Привлекательность этой камеры – ее еще называют детективной – заключается в размере. Ее можно спрятать под жилетом и незаметно сфотографировать заветный объект. Вы только подумайте! Эту камеру можно спрятать где угодно: в сумочке, трости, даже в книге! – Господин Хакаби бережно погладил жестянку длинными пальцами. – Однако у этой малышки дурная репутация: судя по всему, ее часто используют для… как бы это сказать… непристойной слежки за дамами. – Он неловко кашлянул.

– Невероятно! Не знала, что такое вообще возможно! – Лили была в восторге.

Господин Хакаби гордо кивнул:

– Изобретение Рейха.

– Но зачем вы мне его показываете? – спросила Лили, которая, как ни старалась, не могла этого понять.

– Ну… – Господин Хакаби замялся и, прочистив горло, продолжил: – Я подумал, что она может помочь вам в ваших исследованиях. – Он нервно вертел в руках маленькую камеру. Уши его резко покраснели. – Один журналист из газеты «Эхо Ливерпуля» хотел бы с вами встретиться. Точнее говоря, он хотел бы поработать с вами. Ваши статьи очень его заинтересовали.

Лили уставилась на господина Хакаби, лишившись дара речи.

– Но как вы… как… Ничего не понимаю! – наконец воскликнула она.

– Надеюсь, вы простите меня за то, что я решил попытать удачу и показал ваши статьи посторонним лицам. Я не хотел давать вам ложных надежд, поэтому ничего не сказал.

Лили не могла поверить услышанному. Она молчала, пытаясь осмыслить то, что говорил господин Хакаби.

– Надеюсь, вы не держите на меня зла? Я хотел отплатить вам за все то время, которые вы так терпеливо помогали мне подтянуть мой бедный немецкий.

Лили покачала головой:

– Нет, напротив! Однако это так неожиданно, что я просто не знаю, что сказать… – пробормотала она, а потом торопливо добавила: – Да и потом, я наслаждалась каждой минутой наших занятий.

Господин Хакаби улыбнулся:

– Взаимно! Поэтому мне захотелось что-нибудь для вас сделать, и я решил задействовать свои связи. Мой знакомый журналист счел ваши статьи великолепными. Если бы они сопровождались фотографиями, то наверняка произвели бы еще большее впечатление. Печатные статьи все чаще сопровождаются фотографиями. Вот почему когда на прошлой неделе один торговец предложил мне купить камеру, я сразу же ухватился за эту возможность. – Господин Хакаби деловито склонился над камерой. – Вы только посмотрите, как все просто. Времена многочасовой экспозиции и огромных штативов остались в прошлом!

Лили заинтересованно подалась вперед.

– Затвор срабатывает, и благодаря механизму перемены кадров негатив самостоятельно поворачивается на шестьдесят градусов. Таким образом, всего можно сделать шесть фотографий! – с сияющими глазами объяснил господин Хакаби. – Их размер – всего сорок два миллиметра. Чтобы сработал затвор, достаточно потянуть за эту тонкую ниточку, – торжествующе заключил он. – Камеру можно спрятать в сумочку. Хотя, конечно, было бы лучше получить разрешение на съемку. – Он весело подмигнул.

– Просто невероятно! – Лили с благоговением и трепетом посмотрела на маленькое устройство, которое казалось самым что ни на есть колдовским творением. Для Лили фотографирование было долгим и ужасно утомительным мероприятием, во время которого приходилось часами стоять неподвижно, отчего лицевые мышцы застывали в одном положении, и человек выглядел как угрюмая восковая кукла.

– Появление новых интересных изобретений – отличительная черта нашего времени, не правда ли? – улыбнулся господин Хакаби.

– И ваш знакомый хочет, чтобы я написала статью для газеты? – Лили взволнованно потерла щеки. – Но о чем же?

– Он думал о какой-нибудь документальной хронике о бедняках. Не знаю, заметили ли вы или нет, но английское общество проявляет повышенный интерес к так называемому трущобному туризму.

Лили кивнула, а потом спросила:

– Но разве этот интерес не должен пресекаться?

– Должен. По крайней мере, в существующем виде. Ужасно смотреть на больных и бедняков как на предмет развлечения… Однако некоторым людям небезразлично, как живут нуждающиеся, что уже привело к благотворительным фондам и программам реновации… Мы должны указывать обществу на его недостатки. Богачи находятся в социальной и культурной изоляции, из-за чего даже не подозревают об ужасах, которые творятся в бедных районах. Они живут на роскошных улицах, в своих особняках, не желая иметь ничего общего с остальной частью города. Все мы несем ответственность за это!

Лили вздрогнула, невольно вспомнив, как Йо отвел ее в трущобы. В тот жаркий летний день она впервые осознала, какая глубокая пропасть существует между людьми из разных сословий и какая бездна кроется в сердце ее любимого города, всегда казавшегося таким величественным и прекрасным.

– Покажите людям, что видите! – сказал господин Хакаби с воодушевлением. – И напишите об этом! Вам всегда удавалось замечательно подобрать слова.

– Но… камера же очень дорогая… – Лили с ужасом подумала о скромном ежемесячном пособии, которое втайне от Генри выплачивали ей родители. Лили воспринимала эти деньги как своего рода контрибуцию за нежеланный брак. Она берегла каждый шиллинг и складывала деньги в банку, которую прятала глубоко в шкафу за постельным бельем. Лили не копила ни на что определенное, но накопления давали ей ощущение безопасности. Она не могла с ним расстаться. – Я не могу позволить себе такую покупку, – с грустью призналась она.

Господин Хакаби серьезно кивнул.

– Давайте считать ее ссудой. Расплатитесь со мной после того, как закончите статью.

– Нет, я не могу ее принять! – воскликнула Лили.

– Конечно, можете! Более того, должны, – возразил господин Хакаби, вложил фотокамеру Лили в руки и накрыл их своими большими ладонями. – Отказ я не приму.

Час спустя Лили взбежала по ступенькам на крыльцо современного особняка, в котором жили они с Генри и Ханной. Было уже около четырех, а ей еще предстояло переодеться. К чаю Лили ожидали в длинном платье, перчатках и шляпке, которые в этой стране было принято носить даже в помещении.

Шляпка пришлась очень кстати – помогала скрыть синяк. Генри поступил очень неосмотрительно, ударив Лили по лицу. Обычно он вел себя осторожнее. Впрочем, в тот вечер Лили и правда наговорила лишнего… Опомнившись, Генри пришел в ужас от самого себя. Окружающим было сказано, что она неудачно упала.

После того, как Мэри помогла ей переодеться и привести себя в порядок, Лили проскользнула в гостиную и с облегчением вздохнула: там никого не было. Она не знала, кто сегодня придет. Генри почти каждый день приводил домой гостей, чтобы Лили не скучала, в основном – будущих врачей, с которыми познакомился в университете, и их скучных жен, с которыми у Лили не было ничего общего. Вздохнув, она села на расшитый узорами диван. На столе уже стояли изящные чашки из дорогого британского костяного фарфора и серебряный поднос с сэндвичами, булочками, пирожными и прочей выпечкой. Сэндвичи с огурцами Лили не любила, булочки считала сухими, а выпечку – жирной. Увидев еду, она, как и каждый день, с тоской вспомнила Герту и ее абрикосовый пирог. Лили понимала, что намеренно настраивает себя против Англии, ее обычаев и нравов – в знак безмолвного бунта, доставлявшего ей невероятное удовольствие. «Женщинам только и остается, что бунтовать молча», – подумала Лили, глядя на еду. Ну, может быть, не совсем…

Лили с радостным предвкушением подумала о камере у себя в сумочке, потом вдруг поймала свой взгляд в зеркале над камином. Встала, подошла ближе и с минуту себя рассматривала. Рыжие локоны, как и обычно, непокорно вились вокруг лица и выбивались из замысловатой прически. Бесчисленные веснушки ярко выделялись на белой коже, а в освещении салона голубые глаза смотрели жестко и пронзительно.

– Ты изменилась, – частенько говорил Генри в минуты затишья, почти печально глядя на Лили поверх стакана с виски и словно пытаясь понять, кого же видит перед собой на самом деле. – Та милая девушка, которую я некогда знал, исчезла без следа.

– Я никогда не была милой, – всегда отвечала Лили с едва скрываемым презрением. Впрочем, она прекрасно понимала, что Генри имеет в виду. Просто их представления о мире отличались. Лили назвала бы прошлую себя «наивной, конформистской, непросвещенной». Генри имел в виду наивную Лили. Лили, которую мог подчинить своей воле, которая не имела ни малейшего представления о мире, о политике и социальной справедливости. Которая не имела ни малейшего представления о том, кто она и кем хочет стать.

Генри был прав: она изменилась. Она сама замечала это, когда смотрелась в зеркало. За последние несколько лет Лили повзрослела, и было видно, что ей пришлось пережить много печалей. «И горестей, – подумала она. – Я выгляжу уставшей. И грустной». Она потрогала синяк и поморщилась от боли.

Внезапно ей пришла в голову одна мысль. Она поспешила к себе в комнату, вытащила из сумочки камеру и подошла к зеркалу. Повернула голову в сторону, потянула за шнур и, не до конца понимая, зачем это делает, сфотографировала синяк.

– Фра-а-анц! – Пронзительный голос Розвиты эхом разнесся по дому.

Он закрыл глаза, глубоко вдохнул и выдохнул сквозь зубы, положил руки на комод и бросил на свое отражение встревоженный взгляд.

– Фра-а-а-анц! – Конечно, она не давала ему покоя. Она никогда не давала покоя. Через две секунды она ворвалась в дом. – Вот ты где, разве ты не слышал, как я звала?

Франц не ответил, только с легкой усмешкой приподнял брови. За два года супружества он понял, что нет особой разницы, игнорирует он жену или нет. Розвита говорила так много, что этого даже не замечала.

– Что скажешь? Мне идет? Или от этого цвета я кажусь еще бледнее, как думаешь? – Розвита покрутилась на месте, шаркнула ножкой и развела юбки своего нового платья.

Франц скривил уголки рта. Какой нелепый наряд! Дурацкие пышные рукава… И кто посоветовал ей надеть эту шляпку? Корсет зашнурован слишком туго, отчего Розвита похожа на рождественский окорок. Франц с отвращением посмотрел на ее груди, выпирающие из-под кружев.

– Ты как всегда очаровательна. Но теперь, после твоих слов… мне и правда кажется, что ты немного бледна. Как твое самочувствие?

Розвита испуганно уставилась на него.

– Прекрасное! Неужели я и правда выгляжу такой бледной?

Франц кивнул, напуская на себя обеспокоенный вид.

– Немного. Но если ты говоришь, что чувствуешь себя прекрасно, возможно, дело действительно в цвете. Почему бы тебе не надеть голубое платье? Оно очень тебе идет.

– Но… это совсем новое, – объяснила она. – Я заказала его специально для сегодняшнего вечера.

Конечно, он прекрасно это знал.

– Вот как? Понятно… Ну хорошо… – Помолчав, Франц небрежно спросил: – Шляпка тоже новая?

– Да, конечно. – Розвита удивленно посмотрела на него и коснулась полей чудовищного нечто, щедро украшенного цветами и перьями. – Почему ты спросил?

– О… – Франц покачал головой. – Я просто подумал… Знаешь, возможно, нам следует сменить портниху. У меня иногда возникает ощущение, что она недостаточно современна. Или просто она слишком стара. Ее одежда всегда немного… как бы это сказать… не всегда идет в ногу с модой. – Он практически видел, как Розвита падает духом.

– Ты так думаешь? – прошептала она.

– Дорогая, ты же знаешь, что прекрасно выглядишь в любом платье, – покровительственно заверил жену Франц. – Я просто хотел сказать, что это платье не очень модное. Но, быть может, такое ты и хотела? Быть может, ты предпочитаешь что-то классическое?

Розвита растерянно покачала головой.

– Нет, я… подумала. – Она потрогала тяжелую фиолетовую ткань. – Теперь я себе совсем не нравлюсь, – пробормотала она.

– В таком случае переоденься. – Франц дружелюбно погладил ее по руке. – Тогда ты не будешь выглядеть такой бледной.

– Но… на это нет времени! – Розвита торопливо подбежала к зеркалу, посмотрела на свое отражение и в ужасе всплеснула руками. – Ты прав, я не могу выйти на люди в таком виде.

Франц встал рядом, довольно поглаживая маленькую бородку, которую отращивал уже несколько месяцев.

– Не преувеличивай, дорогая. Фиолетовый – не совсем твой цвет, но не думаю, что кто-нибудь это заметит. В конце концов, люди не обращают внимания на такие мелочи. Конечно, ты можешь пойти и так.

Розвита обернулась.

– Очень даже обращают! – разочарованно воскликнула она, и Франц увидел, что в глазах у нее блестят слезы. – Что же мне теперь делать?!

– Выбора нет. Теперь тебе придется идти вот так. А ведь сегодня я должен представить тебя нашим новым инвесторам! – сказал Франц с важным видом. – Так хотелось произвести на них хорошее впечатление… – Когда глаза Розвиты испуганно расширились, он воскликнул: – Шучу! Дорогая, ты волнуешься совершенно напрасно. Если кто-нибудь заметит, как ты бледна, мы просто скажем, что тебе нездоровится. Все ждут, что ты окажешься в положении, поэтому никто не удивится.

Эти слова сломили Розвиту. Прошло почти два года после свадьбы, а ребенка у них с Францем все не было. Франц знал, как сильно это ее тяготит, как сильно она хочет забеременеть. И как много окружающие об этом говорят.

Розвита закусила губы и молча кивнула.

– Да, так и скажем, – пробормотала она.

Франц фальшиво улыбнулся и поцеловал ее в щеку.

– От тебя приятно пахнет. Новые духи?

– Нет, – упавшим голосом ответила она.

– Мне кажется или ты стала немного крупнее? – Франц обхватил жену за талию, словно измеряя окружность. – Ты ведь ничего от меня не скрываешь, правда? – Он посмотрел на Розвиту в зеркало. Она выглядела такой испуганной, что ему пришлось очень постараться, чтобы не рассмеяться.

Розвита застыла перед зеркалом и уставилась на свой живот. Она сильно потолстела. Впрочем, Францу не нужно было об этом говорить, Розвита и сама все знала. Вес был ее больной темой.

– Конечно нет, – вздохнула она, и Франц разочарованно кивнул.

А мысленно с облегчением вздохнул. Слава богу! Он сделал все возможное, чтобы Розвита не забеременела. Впрочем, никогда нельзя быть уверенным наверняка… Чтобы он – и стал отцом… одна мысль пугала. Франц старался не думать о том, что уже стал им. Где-то там существует маленький мальчик с его глазами. Франц невидяще уставился в окно. Интересно, что унаследовал от него мальчик? Вздрогнув, Франц отмахнулся от этих мыслей. Одно дело – ребенок, о котором ничего не известно, и совсем другое – ребенок, который бы находился здесь, в доме. Ни в коем случае! Франц уж постарается это предотвратить. По крайней мере, пока.

Он взял свою шляпу и вышел из комнаты, Розвита молча следовала за ним, покусывая нижнюю губу. Франц не смог подавить ухмылку.

Уходящая зима крепко держала Гамбург в своих ледяных объятиях. По утрам двери карет примерзали, бобровый мех продавался втридорога, служанки ночами не спали, грея металлические грелки для хозяйских кроватей. Маленькие грелки для ног, деревянные и металлические коробочки с углем, которые дамы высшего сословия могли положить под юбку, читая в гостиной, раскупались нарасхват. Огонь в чугунной печи на кухне Карстенов горел день и ночь; ни одна другая комната в доме не была такой теплой, поэтому даже мужчины заглядывали на кухню чаще обычного, чтобы погреться. Герта возродила забытую традицию и подавала на завтрак горячий суп, чему все домочадцы были несказанно рады. Зильта купила служанкам нижнее белье на подкладке и новые перчатки. По воскресеньям после церкви люди катались на санях по Бинненальстеру, стояли небольшими группками на морозе и жаловались, что весна никак не придет.

В одно из таких воскресений, когда все, кроме Агнес, катались на санях, Зильта Карстен сидела у потрескивающего камина, изучая каталог поставщика. Она была ужасно взволнована: ожидались важные гости. Чтобы отвлечься, Зильта решила заказать новую обивку для кресел и, возможно, даже новый сервант. Однако она не могла купить то, что нравится. Существовали строгие требования. Идеальный салон был стандартизирован по всей Пруссии. Зильта поджала губы и решительным движением перевернула страницу. Нет, такое не в ее вкусе, ей больше по душе сдержанность, чем помпезность и аляповатость. Но что поделать, Зильта не может пойти к портному и заказать ту обивку, какую хочет. «Это вызвало бы скандал, – подумала она и сделала глоток кофе. – И мы бы не смогли больше принимать гостей». Зильта усмехнулась при мысли о том, что «неправильный» интерьер салона померк бы на фоне скандалов, который уже пережила ее семья, однако слухи все равно разнесутся по городу быстро. Ничто не привлекает всеобщее внимание так, как неподобающее поведение.

«Новые обои тоже не помешали бы», – подумала Зильта и посмотрела на стены рядом с камином. Невозможно представить, что в Англии до сих пор не запретили использовать мышьяк в обоях, хотя давно известно, что мышьяк опасен и даже может убить. В Империи продажу мышьяка давно запретили, но Зильта беспокоилась о безопасности Лили, которая находилась в Ливерпуле, и не раз просила ее убрать из комнат все зеленые предметы. В прошлом Зильта иногда задумывалась, не стали ли обои причиной болезни Михеля (некоторые вещи кажутся безобидными, а потом выясняется, что они невероятно опасны). В конце концов, раньше и у нее в спальне были зеленые обои. Со временем наружу выходит множество ошибок: свинец в краске для стен, опиум в сиропе от кашля…

Зильта вздохнула. Врачи сказали, что болезнь Михеля наследственная. Что это еще значит?! Лили и Франц совершенно здоровы, и никто из ее семьи… Зильта замерла. Быть может, она просто не знает о наследственных заболеваниях своих родственников, потому что больных детей забирали после рождения? Избавлялись от них или прятали, как Михеля? В конце концов, в прошлом к таким вещам относились иначе, чем сегодня. Зильта никогда не рассматривала такую возможность.

Она взяла каталог и продолжила листать его. Может, стоит заказать что-нибудь для детской? Эта мысль заставила ее сердце взволнованно забиться. Нет, нельзя надеяться почем зря…

Раздался стук в дверь, и на пороге появилась взволнованная Агнес, которая поспешила сделать реверанс.

– С вами хочет поговорить один господин. Ну, этот… детектив! – Пухлая служанка сложила руки перед грудью, как в молитве, и многозначительно посмотрела на Зильту из-под чепчика.

Зильта встала. Ее сердце колотилось, как птица в клетке.

– Благодарю. Немедленно проводите его ко мне.

Стоило герру Науману войти в салон, как Зильта сразу поняла, что у него есть новости – впрочем, новости не очень хорошие, если судить по выражению лица. Нервно оглядевшись по сторонам, детектив снял шляпу-котелок и шагнул к Зильте.

– Фрау Карстен. – Он поцеловал ей руку.

– Герр Науманн, – поздоровалась Зильта и повернулась к Агнес, которая все еще стояла на пороге. – Агнес, пожалуйста, принесите нашему гостю кофе, – приказала она.

Служанка с любопытным видом сделала книксен и закрыла за собой дверь. Детектив подождал, пока они останутся одни, после чего сразу перешел к делу.

– Фрау Карстен, у меня есть новости. Хорошие и плохие. Я нашел ее. Но ребенок… ребенка у нее больше нет.

Потрясенная, Зильта жестом велела ему сесть, а сама опустилась на кушетку.

– Что вы имеете в виду? – выдохнула она. – Где вы ее нашли? С ней все в порядке? А малыш, Отто, неужели он…

Герр Науман быстро покачал головой.

– Он жив, не волнуйтесь. По крайней мере, насколько нам известно.

Зильта резко встала и беспокойно зашагала взад-вперед по комнате.

– Говорите, не томите. Что с моим внуком?

Герр Науманн расстроенно затеребил шляпу в руках.

– Похоже, малыш Отто был… Мне тяжело говорить вам об этом. – Он глубоко вздохнул, и Зильта поняла, что невольно затаила дыхание. – Несколько лет назад мальчика отдали на усыновление и увезли за границу. Мне пока не удалось выяснить его местонахождение. И боюсь, не удастся.

Кровь отхлынула от лица Зильты. Она резко вдохнула.

– Что? – спросила она и снова села.

Герр Науманн обеспокоенно кивнул.

– Я нашел фрау Зеду в жалком состоянии. Она работает на фабрике, живет в приюте для незамужних работниц. Ее психическое состояние, как бы это сказать… оставляет желать лучшего.

Зильта потрясенно уставилась на детектива.

– Ничего не понимаю! Зеда ведь получила от нас хорошие рекомендации! Почему она больше не работает прислугой? И что это значит – психическое состояние?! А мой внук Отто? Почему ей пришлось отдать его? – Зильта находилась в полном замешательстве и была уверена, что герр Науманн говорит про какую-то другую Зеду. – Вы сказали, что я хочу с ней поговорить? Вы передали мое… сообщение?

Детектив серьезно кивнул.

– Конечно, передал. Однако фрау Зеда отреагировала не так, как мы надеялись.

Зильта подождала, и герр Науманн нерешительно продолжил:

– Она дала понять, что больше не хочет иметь ничего общего с вашим семейством. Похоже, она винит вас всех в своих бедах и не готова вас простить. Ей пришлось отдать Отто на усыновление, потому что она не могла содержать его, незамужняя и без пфеннига в кармане. Она хочет, чтобы вы знали… – Герр Науманн покраснел и прервался. – Прошу прощения, фрау Карстен, но это не мои слова, а фрау Зеды. Она велела передать вам, чтобы вы… шли к черту со своей заботой.

После этих слов наступила мертвая тишина. Зильта тяжело сглотнула, переваривая услышанное. Потом кивнула.

– Что ж, я заслужила это, не так ли? – прошептала она.

Герр Науманн возмущенно покачал головой.

– Что вы, фрау Карстен! У девушки помутился рассудок. Мне показалось, она не совсем в своем уме. Возможно, пьет – такое часто бывает в ее кругах.

– И что же это за круги? – резко спросила Зильта, и детектив вздрогнул от неожиданности. – Зеда на протяжении многих лет была моим доверенным лицом. В том, что Зеду постигла такая участь, как я уже объяснила, виновата наша семья. Поэтому я запрещаю вам говорить о Зеде в таком тоне.

Герр Науманн нервно провел рукой по волосам.

– Разумеется. Прошу прощения, фрау Карстен.

– Дайте мне адрес, пожалуйста. – Зильта встала.

Герр Науманн уставился на нее, открыв рот.

– Фрау Карстен, вы же не собираетесь идти туда лично?! Это не место для приличной дамы. Поверьте мне, вы…

– Адрес, герр Науманн. В конце концов, именно за него я вам заплатила. – Зильта посмотрела детективу в глаза. – Я могу о себе позаботиться. Не беспокойтесь.

Герр Науманн нерешительно кивнул и достал из кармана жилета небольшой листок бумаги.

– Я также записал адрес женщины, которая забрала малыша Отто. Он в самом низу списка. Однако я приходил к ней уже дважды, и оба раза она отказалась сообщить местонахождение мальчика. Говорит, что должна защищать новую семью мальчика и что потеряет свой бизнес, если станет известно о том, что она выдала тайну усыновления. Но она заверила меня, что новая мать – богатая дама из Швейцарии, которая не может иметь собственных детей. Похоже, Отто с ней очень хорошо.

Зильта взяла записку. Нахмурив брови, прочитала написанное и почувствовала, как кровь в жилах заледенела.

– Элизабет Визе, – пробормотала она в недоумении.

– Вам знакомо это имя? – удивленно спросил герр Науманн.

Зильта подняла голову и, встретив его любопытный взгляд, быстро покачала головой.

– Нет. Откуда бы? – Она сама удивилась тому, как бессовестно солгала детективу в лицо. Что ж, за последние несколько лет она многому научилась.

Герр Науманн встал.

– Если я могу еще что-нибудь для вас сделать…

– Вы не выпьете кофе? – спросила Зильта.

Детектив отказался:

– Боюсь, мне нужно идти. Срочные дела. Пожалуйста, передайте вашей горничной мои извинения за то, что побеспокоил ее зря.

Зильта прошла с герром Науманном до дверей из комнаты и передала на попечение Агнес, которая уже ждала в холле, чтобы проводить его к выходу.

– Гонорар вы уже получили, – сказала она на прощание. – Примите мою искреннюю благодарность за помощь. Я полагаюсь на ваше благоразумие.

– Мне жаль, что я не смог сообщить вам лучшие вести. – Детектив поклонился. – Я всегда к вашим услугам, фрау Карстен. Можете быть уверены в моем молчании.

После того, как герр Науман ушел, Зильта грузно опустилась в кресло и уставилась на пламя камина. Элизабет Визе. Повитуха, к которой ходила Лили…

И которая чуть не погубила ее вместе с Ханной. Зильта поджала губы. Ее затошнило. Альфред перевернул небо и землю, чтобы найти фрау Визе, но та словно растворилась в воздухе. Зильта решила, что повитуха уехала из Гамбурга, но, похоже, она все еще здесь, занимается своими грязными делишками.

Зильта взглянула на записку, которую держала в руке. Возможно, эта женщина – единственный человек в мире, который знает, где находится ее внук.

Йо поднял стакан и некоторое время смотрел, как свет масляной лампы преломляется в темно-коричневой жидкости. Затем одним глотком осушил пойло и скривился. В домашнем пиве Пэтти всегда чувствовалось горькое послевкусие. Впрочем, оно делало свое дело. Задумавшись, Йо вытер несколько капель с подбородка и вскользь отметил, что ему нужно побриться. Он окинул взглядом помещение. Чарли сидел в темном углу вместе со сгорбленным стариком, которого Йо никогда раньше не видел, и с жаром говорил что-то старику. У него на лице застыло выражение, которое Йо не узнавал. Казалось, Чарли что-то описывал, чертил руками воздух, говорил без остановки. При этом глаза его лихорадочно блестели. Сегодня он был сам не свой. Йо нахмурился. На коленях у старика лежал лист бумаги. Костлявые руки держали угольный карандаш, который порхал по бумаге, что-то рисуя. Взгляд, однако, был почти неотрывно устремлен на лицо Чарли. Старик вел себя так, будто рассказ интересовал его куда больше того, что происходило на бумаге.

– Неужто этот ублюдок вздумал заказать свой портрет? – весело сказал Йо. Чем Чарли занимается? Йо уже хотел было подойти поближе, чтобы рассмотреть эту странную картину, когда один из его приятелей, с которым он сидел у стойки, потянул его за рукав.

– Эй, Йо! Слышал, что толстосумы планируют создать ассоциацию работодателей?

Йо мрачно кивнул:

– Конечно. Что-то давно замышляется! Будем надеяться, что они не успеют это провернуть до Первомая. Если ассоциация работодателей и правда появится, то доставит нам в будущем немало сложностей.

Некоторые из мужчин вокруг сердито кивнули.

– Говорю же, нам придется несладко!

– Нет, если мы будем держаться вместе как одно целое, – возразил Йо.

– Да, но нельзя рисковать всем ради забастовки, когда дома тебя ждут дети! – прокричал кто-то из глубины помещения. – Тебе, Болтен, этого не понять!

Йо поморщился. Он бы с удовольствием приложил говорящего кружкой по темечку, однако он понимал причины их беспокойства. Йо сделал глубокий вдох и ответил:

– У меня также есть семья, о которой я забочусь. Вот почему я борюсь. Для того, чтобы мы могли жить лучше, – выдавил он, с трудом сдерживаясь.

Мужчина покачал головой и отвернулся. Йо сердито уставился в свою кружку. Он видел в глазах окружающих. Но именно этим и пользуются толстосумы! Если держаться вместе, то можно будет выдвинуть любые требования. В последние годы в ганзейском городе снова начались волнения. Прошло почти тридцать забастовок. И Йо мог с гордостью сказать, что приложил к этому руку. Конечно, он – всего лишь маленький винтик в колесе. Но сейчас на счету каждый винтик.

– Думаю, мы должны… – начал было Йо, но его перебили:

– Йо, иди скорее сюда! Чарли, он… Я не знаю, что с ним. – Фите вдруг встал перед ним и с испуганным видом указал в угол, где сидели Чарли со стариком.

Йо проследил взглядом за пальцем Фите и вздрогнул. Затем вскочил и в несколько шагов оказался рядом с другом.

– Чарльз, что случилось? – обеспокоенно спросил Йо, опустившись перед ним на корточки.

С Чарли творилось что-то странное. Он выглядел так, словно увидел призрака: лицо побелело, глаза были широко раскрыты. Схватил Чарли за руку, Йо заметил, что та дрожит, сжимая листок бумаги. Йо вспомнил, что старик что-то рисовал, и попытался отнять листок, но Чарли не выпускал ее из пальцев.

– Это она, Йо! – хрипло прошептал он.

– Кто? – спросил Йо, ничего не понимая. – Дай посмотреть!

Резко потянув за листок, он наконец смог высвободить его из цепкой хватки Чарли. Потом развернул и увидел перед женщину, которая строго и в то же время с весельем смотрела на него с портрета. Йо пробрала дрожь. Женщина выглядела такой реальной, что казалось вот-вот сойдет с бумаги и заговорит.

– Это она! Не знаю, как старик это сделал. Может, он умеет колдовать, – прошептал Чарли, обеими руками поглаживая свою бороду. Взгляд его широко раскрытых от страха глаз был прикован к рисунку. Он стал еще бледнее, казалось, его сейчас стошнит.

– Я рассказал все: какой она была, как смеялась. Но… откуда ему было знать… Откуда ему было знать, как она… – Внезапно Чарли наклонился вперед, закрыл лицо руками и безудержно зарыдал.

Йо и Фите изумленно уставились на него. Йо не знал, как реагировать. Разговоры вокруг стихли, люди оборачивались и с любопытством смотрели на Чарли.

– Давай выведем его отсюда, – прорычал Йо, и Фите молча кивнул.

Они схватили Чарли под руки, попытались поднять – задача не из легких, поскольку он, значительно превосходил Йо, – и потащили к выходу, взяв под руки. Все это время Чарли сжимал в пальцах портрет молодой женщины.

Теперь Йо понял, что это Клэр. Единственная женщина, которую Чарли по-настоящему любил. Он с тревогой посмотрел на друга.

Клэр умерла более девяти лет назад.

Глава 3

При виде огромного мрачного здания Лили вздрогнула – как и всегда, когда подходила к рабочему дому Браунлоу Хилл. Башни, возвышавшиеся по обе стороны от главного крыла, представлялись ей безмолвными часовыми; бесчисленные окна, казалось, враждебно смотрели на нее. Дом был таким большим, что напоминал целый квартал. Лили работала здесь уже больше года. И хотя она не хотела пропускать ни одного дня, это место всегда казалось ей мрачным.

Интересно, что Кейт поручит ей сегодня? На прошлой неделе Лили пришлось купать вновь прибывших. Она до сих пор содрогается при воспоминании об этом. Тела, обезображенные холодом, голодом и болезнями, вызывали у нее смесь отвращения и сострадания. Но все же это было лучше, чем в «отделении для умалишенных», как официально называлось крыло, в котором содержались психически больные. Неофициально оно называлось «адом».

Открыв дверь в здание администрации, Лили остановилась от удивления. Внутри царил хаос, все бегали и суетились.

– Что происходит? – крикнула она, но было слишком шумно, и никто не обратил на нее внимания. Полная решимости, Лили протиснулась сквозь толпу. Кейт встретилась ей в коридоре. Она несла огромную кучу грязного белья и кряхтела от тяжести.

– О, Лили, слава богу! Нам пригодится любая помощь. Мы ждем инспекцию по делам бедняков!

Щеки Кейт раскраснелись, волосы растрепались.

– У нас совсем нет мест! Но что делать, не выгонять же бедняг на улицу…

Лили поспешила следом.

– Что надо сделать? – спросила она, на бегу забирая у Кейт часть белья.

– Навести порядок. Везде, где можно. Можешь пойти со мной. Уберем несколько кроватей из крыла для мальчиков. Мы уже освободили одну из тренировочных комнат, перенесем их туда, – объяснила Кейт, и женщины торопливо свернули за следующий угол.

Когда они открыли дверь, ведущую в крыло для мальчиков, то почувствовали резкий запах аммиака. Эта часть Браунлоу была самой переполненной и в то же время хуже всего проветривалась. Кроме того, многие дети мочились в постель по ночам. Отчасти из-за страха или ночных кошмаров, отчасти потому, что боялись выйти в туалет, расположенный далеко в темноте. Персонал не успевал менять постельное белье каждый день. Под некоторыми матрасами пол уже начал плесневеть, потому что регулярно пропитывался мочой. Но Лили знала: это одна из самых незначительных проблем. Сейчас в Браунлоу проживает около четырех тысяч человек, но согласно выданному разрешению может проживать не более трех тысяч шестисот человек. Здесь вечно не хватает персонала, однако при таком количестве спальных мест никто не может управиться с объемом работы.

Лили закатала рукава, стараясь не обращать внимания на резкий запах. В это время большинство детей находились на занятиях, поэтому лишь изредка из-под одеяла высовывалась маленькая детская головка. Лили огляделась. Кровати стояли так близко друг к другу, что между ними нельзя было даже просунуть руку. Многие были рассчитаны на трех человек. «Мы не справимся», – подумала Лили, когда поняла: им придется убрать почти половину кроватей, чтобы соответствовать требованиям.

Кейт уже принялась за работу. Проходила вдоль рядов, останавливалась у кроватей, состояние которых ей не нравилось, и быстрыми движениями сдергивала простыни. Лили последовала ее примеру – как была, в хорошем прогулочном платье, потому что не успела даже переодеться. Нежно погладив по голове одного из мальчиков, который был выбрит, чтобы не заводились вши, Лили принялась помогать. Торопливо осматривала кровати и стягивала самые грязные из простыней, то и дело сдерживая подкатывающую к горлу тошноту – простыни были измазаны фекалиями. Многие дети были еще маленькими, но подгузники предназначались только для младенцев. Закончив, женщины взяли одну из кроватей и, стиснув зубы, понесли по коридору в освобожденное помещение. Обычно здесь хранились ткацкие станки, на которых дети работали после уроков.

Через полчаса Лили была вся в поту.

– Неужели никто не может нам помочь? – спросила она, держась за ноющую спину.

Кейт покачала головой.

– Остальные пытаются справиться с самыми грубыми нарушениями, весь дом верх дном, – объяснила она, продолжая работать.

Лили устало кивнула и с восхищением посмотрела на Кейт. Лили никогда не слышала от нее ни слова жалобы, какой бы тяжкой ни была работа. Это необычно само по себе, но учитывая, что Кейт – одна из самых богатых женщин города, так вообще невероятно! Вот и сейчас, увидев, как Лили остановилась, чтобы перевести дух, Кейт, не раздумывая, схватила одну из тяжелых железных кроватей за бортик и потащила к двери. Ее тонкие руки задрожали. Лили сделала глубокий вдох и присоединилась к ней.

Три часа спустя, обессилевшая, она уселась за стол в столовой. Каждая косточка в теле болела. Они с Кейт убрали кровати и вымыли полы хлоркой, чтобы хоть на время скрыть запах. Кожа на руках Лили потрескалась, платье запачкалось. Она чувствовала запах собственного пота.

Кейт подошла к ней с бледным лицом и устало улыбнулась. В руках она держала поднос. Не говоря ни слова, поставила перед Лили одну тарелку с похлебкой – чем-то вроде рагу, в котором плавали мелко нарезанные овощи. На краю тарелки лежали кусочек мяса и ломтик хлеба. Выглядела еда неаппетитно, но от запаха у Лили заурчало в животе. Она взяла ложку и, как и Кейт, сидевшая напротив нее, принялась есть – да так быстро, что даже не успевала ощутить вкус. Потом глотнула теплого пива и огляделась по сторонам. «Если бы Генри увидел меня сейчас, то никогда бы не позволил сюда вернуться», – очередной раз подумала она. Скорее всего, Генри запер бы ее дома в чулане, ключ от которого потом бы выбросил. К счастью, ему и в голову не придет прийти сюда.

После того как Лили оправилась от родов и привыкла к роли новоиспеченной матери, ей довольно скоро стало скучно.

– Мне нужно что-то делать! – в один прекрасный день заявила она Генри, который в зародыше пресекал все ее попытки заняться благотворительностью. – У нас есть и сиделка, и няня, и повар, и прислуга. Я никого здесь не знаю, у меня нет друзей. Чем прикажешь целыми днями заниматься?

– Ну а чем занимаются другие женщины? – почти беспомощно ответил Генри. – Наверняка есть хоть что-нибудь, что…

– Нет! – грубо перебила Лили. – Ничего нет.

– Я купил все эти книги только для того, чтобы занять тебя! – возмутился Генри, как делал всегда, когда они заговаривали на эту тему. – Я не позволю тебе шляться по сточным канавам и подбирать нищих бродяг, чтобы очистить свою совесть! Нет, об этом может быть и речи! Однажды ты уже испортила репутацию моей семьи. Я не позволю тебе сделать это во второй раз, слышишь? – Он встряхнул Лили за плечи. По лицу Генри было видно, что он вот-вот выйдет из себя, поэтому Лили просто кивнула и не сказала больше ни слова. С Генри нужно знать, когда остановиться. Его гнев зависел от количества выпитого им алкоголя.

Когда Генри вышел из гостиной, захлопнув за собой дверь, Лили ощутила вкус крови и осознала, что прикусила щеку. Она с каменным лицом налила себе виски, прополоскала рот и выплюнула покрасневшую жидкость в огонь, который сердито зашипел в ответ. Лили поняла, что должна действовать иначе. Мольбами и просьбами она ничего не добьется. Генри был очень щедр, когда дело касалось вещей, поддерживающих видимость успеха, за которую все так отчаянно цепляются. Он покупал Лили все, что она хотела, ходил с ней в театры и на оперу, пусть даже спектакли наводили на него скуку. Однако все, что хоть отдаленно не соответствовало нормам, выводило его из себя.

Через три недели после этого разговора богатая молодая вдова, живущая по соседству, пригласила их на ужин, и жизнь Лили круто изменилась. Она часто вспоминала свое первое впечатление от Кейт: внушительный дом, красивое шелковое платье, тщательно накрашенное лицо. Генри тоже был впечатлен и весь вечер источал обаяние.

– Моя жена чувствует себя довольно одинокой. Не могли бы вы порекомендовать ей какой-нибудь клуб по интересам? – спросил он, изобразив на лице самую очаровательную улыбку. – Я не хочу, чтобы она перенапрягалась, но ей скучно сидеть дома одной…

Отвечая, Кейт смотрела не на него, а на Лили.

– Клуб по интересам? Боюсь, что нет… Однако она могла бы составить мне компанию. Видите ли, я – волонтер в рабочем доме. В основном мы занимаемся административными делами, – быстро добавила она, повернувшись к Генри, и мило улыбнулась.

– Почему бы и нет! – с энтузиазмом воскликнул Генри. – Если наша любезная соседка возьмет тебя под свое крыло, то мне не придется беспокоиться о твоей сохранности! – Ему не нужно было говорить, что он беспокоится не о сохранности Лили, а о репутации своей семьи; всем присутствующим это было ясно как день.

Еще по дороге в «Браунлоу» Лили поняла, что предстоящая работа не имеет ничего общего с административными делами.

– Не знаю, чем вы занимались раньше, но эта работа может вас потрясти, – осторожно начала Кейт, и Лили решила быть с ней откровенной. Она поняла, что доверяет Кейт – там чем-то напоминала Эмму. Лили рассказала о том времени, когда жила в трущобах и писала газетные статьи.

– Я бывала на рыбных заводах и в домах у бедняков. Я знаю, каково это, – объяснила она. – Мы с моей лучшей подругой хотели открыть женский приют. Это было нашей мечтой. Но… обстоятельства не позволили.

Кейт удивленно распахнула глаза, а потом хлопнула в ладоши.

– Я так подумала! Это видно по вашему лицу. Видно, что вы отличаетесь от остальных.

С годами Лили поняла: рыбак рыбака видит издалека. Единомышленники чувствуют друг друга, слышат не то, что было сказано, а то, что осталось между строк.

И вот сегодня, пока они ели, Лили поведала Кейт о камере и статье.

– Как здорово! – воскликнула Кейт, схватив ее за руку. – Лили, это прекрасная возможность!

Лили кивнула:

– Но я не знаю, с чего начать. Хроника бедности… Это может означать что угодно.

Кейт покачала головой.

– Я точно знаю, куда тебе нужно сходить. На север. В районы рабочего класса. Там живут дети, которые работают на фабриках, самые бедные из бедных. Там ужасно. Намного хуже, чем здесь. Вот с чего нужно начинать.

Франц услышал тихий плач в темноте и подавил раздраженный стон. Неужто придется спрашивать, что с ней стряслось? Некоторое время он лежал, глядя на складки занавесок у кровати. Свет луны отбрасывал тени на выцветшие обои, откуда-то снизу доносились шорохи – наверное, то возились служанки на кухне.

Огонь в камине тихо потрескивал, почти догорев. Франц чувствовал себя грязным и в то же время удовлетворенным – как и всегда, когда спал с женой. Дело сделано, теперь у него есть несколько недель передышки. Стаканчик виски, который он пропускал перед этим делом, помогал думать о другом. Он и сам удивлялся, как хорошо ему это удается. И все же больше всего ему сейчас хотелось отбросить одеяло в сторону и помыться. Произошедшее казалось неправильным: живот Розвиты был слишком мягким, бедра – большими и мясистыми. И пахла она как… женщина. Это потрясло его. Хотелось пить, но если сейчас он встанет и подойдет к графину, Розвита поймет, что он не спит.

Лежащая рядом Розвита тихонько всхлипнула и шмыгнула носом. Потом перевернулась на другой бок, и по ее резким движениям Франц понял, что она пытается его разбудить. Он едва слышно вздохнул и посмотрел на жену. Та лежала на боку, одеяло у нее на заду натянулось. И когда Розвита успела так растолстеть? Она же не выглядела так раньше? Франц терпеть не мог распустившихся людей. При этом в его присутствии Розвита ела как птичка, отчего Зильта, беспокоясь об ее аппетите, чуть и не силой заставляла Розвиту брать добавку. Зильта всегда поднимала шум из-за того, что Розвита мало ест. Франц знал, что его жена наслаждается вниманием, и обычно говорил что-то вроде: «Мама, оставь ее. Пусть сама решает. С голоду она не умрет». Розвита всегда обиженно смотрела на него, а он невинно улыбался, словно не знал, как действуют на нее такие замечания. Потом Розвита отодвигала от себя тарелку и отказывалась от еды, за что на нее обижалась Герта.

Терпение отца по отношению к невестке тоже было на исходе, путь даже он никогда бы этого не сказал. Как правило, отец просто игнорировал Розвиту, как это предпочитал делать и сам Франц.

Розвита заплакала громче. Неужели она не понимает, что Франц видит ее насквозь? Он не сомневался, что если повернется к ней, то не увидит в ее глазах ни слезинки. Но он поклялся, что никогда не покажет ей свою ненависть. Розвита – дочь Олькерта, и у нее не должно быть причин жаловаться на него. Нет, следует действовать тоньше.

Франц закатил глаза, а потом глубоко вздохнул и сел в постели.

– Розвита? – прошептал он.

Ее сопение немедленно прекратилось.

– Розвита? Дорогая, ты спишь? – Он чуть не рассмеялся. Можно подумать, ее театральные вздохи не слышны на всю округу.

– Да, – раздраженно ответила она, и Франц сжал губы, чтобы не фыркнуть.

– Да? – спросил он, удивленный тем, как ласково прозвучал его голос. – Тогда с кем я разговариваю?

Теперь ей пришлось улыбнуться, это было видно по ее подрагивающей щеке.

– В чем дело, дорогая? – Франц осторожно убрал прядь волос с ее уха. – Я ведь не… причинил тебе боли, правда? – осторожно спросил он.

Франц прекрасно знал, что жесток с ней, что иногда заходит слишком далеко в своей злости по отношению к ней – и ко всему миру. Но он не мог иначе. А Розвита, к счастью, понятия не имела об отношениях между мужчиной и женщиной. Как и полагается девушке ее сословия, Розвита шла под венец в полном неведении о таких вещах, и Францу надлежало просветить ее. Что он и сделал. Но несколько иначе, чем можно было ожидать.

– А теперь скажи, что с тобой, – умоляющим тоном сказал Франц и даже ухитрился поцеловать Розвиту в щеку. Ему даже немного нравилась роль заботливого мужа. «Во мне умер актер», – часто думал он, особенно в последнее время. Но учитывая, что Франц играл половину своей жизни, причем каждый день, неудивительно, что он был искусен в сокрытии своих истинных чувств.

Наконец Розвита повернулась и села. Полог кровати был задернут не до конца, и Франц увидел ее опухшее лицо. Розвита и правда плакала. Ее ночной колпак сполз и висел на волосах. Неудивительно, учитывая, что Франц не сдерживался. Несколько раз ее голова даже стукнулась о спинку кровати, что доставило ему совершенно нелепое удовольствие. В полутьме нос Розвиты казался еще больше обычного. «Нет, моя жена далеко не красавица», – подумал Франц, ожидая, когда она наконец ответит. Он посмотрел на ее поджатые губы, на темные волосы над узким лбом и вынужден был признаться себе, что редко встречал женщину непривлекательнее. Он заслуживает орден за то, что каждую ночь проводит в одной с ней постели.

– Мне было больно, – наконец призналась Розвита, вытирая руками слезы со щек. – Но я знаю, что без этого никак, – добавила она почти вопросительно и бросила на него робкий взгляд.

Франц кивнул.

– Боюсь, дорогая, что так и есть. Женщина не может получать удовольствие во время исполнения супружеского долга. Напротив, ей должно быть неприятно. Так задумал Бог. Плотское наслаждение испытывают только мужчины. Я же давал тебе книгу, в которой все объясняется.

Розвита снова кивнула.

– Знаю. Но Франц… ты уверен, что мы… – Она запнулась. – Что мы все делаем правильно? – добавила она шепотом и тут же испуганно зажмурилась.

Не сдержавшись, Франц рассмеялся. Оказывается, Розвита не полная дура. Конечно, она ни при каких обстоятельствах не должна узнать, что вероятность забеременеть от того, что он с ней вытворяет, примерно равна вероятности вырастить в декабре клубнику. Поймав на себе полный ужаса взгляд жены, Франц опомнился и принялся оправдываться:

– Извини, дорогая. Просто я нахожу твою невинность забавной и очаровательной.

– Я хочу сказать… – Даже в темноте было видно, что Розвита покраснела. – Это так… неприятно. Прошло уже почти два года, а я все никак не беременею. Может… Может, мы делаем что-то не так?

Теперь Франц начинал злиться. Середина ночи, ему, как обычно, предстоит тяжелый рабочий день, он только что выбросил за борт последние остатки гордости, чтобы заставить жену замолчать, а теперь она еще и пристает к нему с такими вопросами.

– Если ты считаешь, что я не выполняю свои супружеские обязанности должным образом, почему бы тебе не спросить своих подруг о том, что они делают со своими мужьями? – холодно спросил он.

Розвита пораженно уставилась на него. Франц прекрасно знал, что она никогда не осмелится на такое, со стыда провалится под землю.

– Уверяю тебя, они не смогут рассказать тебе ничего другого. Только посмеются над твоей наивностью.

– Я не имела в виду… – беспомощно начала было Розвита, но Франц, почувствовав ее неуверенность, быстро перебил жену.

– Довольно легко обвинять в неудачах меня, не так ли? – спросил он ледяным голосом. – Быть может, дело в тебе? Ты об этом не думала?

– Что ты хочешь сказать? – взволнованно выдавила Розвита, удивленная его быстрой сменой настроения.

– Быть может, тебе стоит питаться разумно, а не притворяться за столом, что тебе кусок в горло не лезет, а потом тайком бегать в кондитерскую? – сказал Франц громче необходимого.

Розвита разинула рот и уставилась на него с таким ужасом, что он едва не рассмеялся снова.

– Что? – вздохнула она.

– Думаешь, я дурак? Ты почти ничего не ешь, но продолжаешь набирать вес. Одежда становится тебе мала. Так не должно быть. Ты должна правильно питаться, если хочешь выносить ребенка.

– Я не бегаю тайком в кондитерскую! – пронзительно произнесла Розвита, лишив Франца тех остатков терпения.

– Да что же это такое?! – воскликнул он. – Думаешь, я не хочу завести наследника? Я стараюсь изо всех сил! И ты тоже должна! Мама считает, что ты ешь как птичка, и не может объяснить твою полноту. Может, ты больна? Может, нам стоит сходить к врачу?

У Розвиты перехватило дыхание.

– Ты… говорил об этом со своей матерью? – прошептала она в полном ужасе.

– А что мне оставалось делать? – Теперь Франц изображал отчаявшегося человека. – В конце концов, я тоже волнуюсь! Думаешь ты единственная, кто замечает, что что-то не так? Думаешь, я не переживаю из-за того, что женился на женщине, которая не может подарить мне ребенка? Думаешь, я не переживаю из-за того, что если ты не выполнишь свой долг, то наш род прервется? – Возможно, теперь Франц немного переигрывал – но раз уж они говорят об этом, то нужно поднажать как следует. – В любом случае, с твоей стороны было бы неправильно пытаться переложить ответственность на меня. Не беременеет женщина, а виноват мужчина. Да где это слыхано… – Возмущаясь, он ударил по подушке. – В любом случае, мне пора спать. В отличие от тебя утром мне рано вставать и идти на работу. Тем не менее я выполняю свой долг! А потом еще выслушиваю обвинения в своей несостоятельности как супруга. Ты, если хочешь, можешь не спать и на досуге подумать о том, кого винить в нашей неудаче. Спокойной ночи! – прошипел он, перевернулся на другой бок и укрылся одеялом.

Розвита не двигалась. Сначала Франц подумал, что теперь он так разъярен, что не сможет заснуть, но вскоре почувствовал, как на него нахлынуло странное удовлетворение. Как же здорово, что он смог выпустить пар! По крайней мере, теперь у Розвиты действительно будет причина для слез. А еще Франц может быть уверен, что она никогда не побежит жаловаться родителям. Она слишком стеснительная. А даже если побежит, то уж точно не станет рассказывать подробности о том, что произошло в супружеской спальне. Поэтому пока можно ни о чем не волноваться. Франц улыбнулся и даже не заметил, как сон овладел им, и он провалился в успокаивающее забытье.

Розвита сидела в постели, широко раскрыв глаза. Она вся дрожала. В животе стоял неприятный ком. Застыв, Розвита прислушивалась к дыханию мужа, которое становилось все более глубоким, и пыталась держать себя в руках, чтобы успокоить свое собственное, которое вырывалось из нее мелкими, сдавленными рыданиями. Зажав рот руками, она сидела и смотрела в темноту. Только убедившись, что Франц заснул, она снова смогла пошевелиться. Тихонько перекинула ноги через край кровати. Потянулась за халатом, натянула его холодными руками и вышла из комнаты. Слова мужа жгли, как удары по коже; Розвита не могла припомнить, чтобы когда-либо раньше испытывала такой стыд. До чего наивна она была! Думала, что никто не заметит, как сильно она поправилась… Что корсет и многочисленные юбки скрывают это. За столом она почти ничего не ела. До чего глупа она была… Окружающие посмеиваются над ней, наверное, весь дом говорит о толстой Розвите, которая не может забеременеть. Как же невыносимо…

Слезы побежали по ее щекам. Розвита крадучись спустилась по лестнице, прошла мимо огромного зеркала, висевшего в зале над камином… а потом остановилась и вернулась к зеркалу, вглядываясь в свое отражение. В зале было темно, но ее уродство бросалось в глаза: красные щеки, покрытые пятнами, опухшие глаза… Розвита никогда не была красавицей, и у нее не было заблуждений на этот счет. Но сегодня она выглядела просто ужасно. Может, оно и к лучшему, что она не может иметь ребенка. Так она не передаст по наследству этот нос, этот низкий лоб, делающий ее похожей на лягушку… Розвита ущипнула себя за щеку и оттянула кожу. Та казалась дряблой и покрытой испариной. Розвита шмыгнула носом, пригладила растрепанные спутанные волосы, которые торчали из-под ночного колпака. Она была похожа на ведьму. Неудивительно, что Франц ее презирает.

Розвита пошла по ледяному полу в сторону кухни. Даже тапочки из кроличьего меха не могли защитить от холода, исходящего от мраморной плитки. Она открыла дверь и с опаской огляделась, но потом облегченно вздохнула: на кухне было тепло. Вечером Герта по обыкновению положила в камин несколько толстых поленьев, чтобы утром было легче его протопить, и комната не слишком остыла. Пахло хлебом и пирогами. На буфете стояло дрожжевое тесто, поднявшееся за ночь.

Розвита любила кухню. Это было единственное место в доме, где она действительно чувствовала себя как дома. Она спускалась сюда несколько раз в неделю и втайне мечтала о том, чтобы приготовить целый поднос своих любимых блюд и спокойно съесть их за столом, не боясь, что ее обнаружат. Но этого, наверное, никогда не случится. Вместо этого приходится проявлять изобретательность.

Она тихонько подкралась к буфету, с остекленевшими от жадности глазами сняла с крюка колбасу и отрезала себе кусок, достаточно большой, чтобы набить рот, и достаточно маленький, чтобы пропажа не бросалась в глаза. То же самое Розвита проделала с беконом и ветчиной. Жуя, она смотрела в темноту за окном. Она почти не чувствовала вкуса, во рту было горько. Тем не менее она снова подошла к буфету. Кусочек пирога, ломтик хлеба с салом… Розвита ела все подряд, однако перед тем, как взяться за следующее блюдо, убирала на место предыдущее. Никто никогда не спускался сюда ночью: девочки-служанки дорожили каждой минутой сна, которого было у них так мало. Но если однажды Розвиту все-таки поймают, то поймают крохотными ломтиками в руках, а не с целой тарелкой. Она проскользнула в кладовую и один за другим съела кусочек пряного пирога, немного рыбы, оставшейся после ужина, одну холодную картофелину… Отковыряла немного масла и даже отхлебнула бульон из кастрюли, потом окунула палец в банку с медом, облизала и несколько раз сунула его в мешочек с сахаром…

Ее голова была отключена, как всегда во время этого ритуала. Она думала обо всем и ни о чем одновременно, взгляд оставался стеклянным. Она знала, что делает, но в то же время отказывалась думать об этом. Она просто делала то, что требовало от нее тело, почти впав в некий транс.

Закончив, Розвита села за стол, освещенный единственной маленькой свечой, и подперла подбородок руками. Теперь пришел стыд. Обида накатывала на нее волнами, пугая своей силой. Несмотря на то, что на кухне было тепло, Розвита дрожала. У нее кружилась голова. Впрочем, это состояние продлилось недолго.

Она подождала еще минуту, после чего встала, подошла к стоящему в углу ведру с пищевыми отходами, подняла крышку, наклонилась над ним, засунула палец как можно глубже в горло и, отплевываясь и давясь, вырвала то, что сейчас съела. Она снова и снова засовывала пальцы в рот, пока не начала выплевывать только оранжевую желудочную жидкость. Должно быть, последние несколько месяцев Розвита избавлялась не от всего содержимого своего желудка, потому и растолстела. Дрожа, она вытерла слезы с глаз, подошла к плите, взяла деревянную ложку и сунула в ведро, перемешивая рвоту с остатками мусора и пищевых отходов, пока не убедилась, что ничего не видно. Затем вымыла ложку и вернула на место. Подошла к бочонку с пивом и торопливо отхлебнула из черпака, чтобы смыть с языка горький привкус, смахнула с полки крупинки сахара и проверила, плотно ли закрыта крышка банки с медом. После этого задула свечу, запахнула халат и выскочила из темной кухни.

Порой, лежа в темноте рядом со спящим Генри, Лили бормотала имя Йо. Пыталась вспомнить его лицо. Почти каждую ночь доставала маленькую фигурку, которую вырезал для нее Йо, – единственное осязаемое воспоминание, которое осталось от него. Лили понимала, что теперь существует два Йо – тот Йо, кто был для нее дороже всех на свете, по кому она скучала и кого оставила в Гамбурге, и тот, которым он стал после их расставания. Если однажды они встретятся снова, Йо будет уже не тем человеком, которого Лили когда-то знала. Да и сама она будет уже не той.

Через несколько недель после того, как Лили переехала в Англию, Эмма написала ей письмо, в котором сообщала, что Йо по-прежнему находится в Гамбурге. Судя по слухам, он активно включился в борьбу за права рабочих. «Ему подходит», – подумала Лили. Йо всегда отличался обостренным чувством справедливости. За последние годы он обрел опыт и уверенность в себе и понял, что нельзя всегда мириться с происходящим. Лили подумала, что, возможно, она тоже сыграла в этом определенную роль, и помогла ему понять, когда лучше отступить, а когда – дать отпор.

Лили тысячу раз представляла себе сцену их встречи, снова и снова проигрывала ее в голове. Порой, сидя за ужином и слушая рассказ Генри о прошедшем дне, видела перед собой лицо Йо и чувствовала запах его кожи. Порой играла с Ханной и представляла, как Йо стоит рядом, наблюдая за ними, и смеется во весь голос, да так, что на щеках появляются ямочки, которые она так любила… Однако Лили понимала, что это – прежний Йо. Сейчас он стал другим человеком – человеком, который отпустил ее, а потом не искал, который никогда не спрашивал ни о ней, ни о своем ребенке, который вычеркнул их из своей жизни… Этого человека она знать не хотела.

Поначалу Лили казалось, словно у нее из груди вырвали сердце. Словно она лишилась половинки души. Всякий раз, когда Лили вычитывала то, что, по ее мнению, могло заинтересовать Йо, она поднимала глаза, чтобы рассказать ему о прочитанном, и обнаруживала, что рядом никого нет. Всякий раз, когда Лили сталкивалась с событиями, которые ее огорчали, она умирала от желания поговорить с Йо, услышать его ободряющие слова, его мнение, которое зачастую удивляло и могло изменить ее отношение к происходящему. Йо понимал Лили как никто другой. А она понимала его.

Но потом случилось то, что она до сих пор не может осознать. Поехать в Англию и выйти замуж за Генри было самой большой ошибкой в ее жизни. Теперь она это знала. Надо отдать Францу должное: инсценировать смерть Михеля было умным ходом. К тому же не существовало другой возможности уберечь Ханну… Поэтому Лили сделала то, что считала правильным.

Теперь, когда Лили обрела уверенность в своих силах, она смотрела на вещи иначе. Она думала, что справилась бы, даже если бы осталась в Гамбурге. У нее были подруги – умные, сильные женщины, которые бы ей помогли. У нее были знания. Лили могла работать не жалея сил. Она бы как-нибудь справилась, смогла бы обеспечить и себя, и ребенка. Но ее решение было необратимым: она вышла замуж. Теперь Ханна принадлежит Генри. Как и сама Лили.

Лицо Йо возникало в ночной темноте, порой настолько реальное, что Лили протягивала руку, чтобы дотронуться до него… но оно расплывалось. Казалось, что воспоминания сотканы из воздуха и растворяются, не успев собраться воедино…

Лишь во снах Йо по-прежнему был рядом, являясь ей почти каждую ночь. Лили искала его по городу, бегала по гавани, отчаянно выкрикивая его имя… В этих снах ее торопили, подгоняли, она чувствовала напряжение каждой клеточкой своего тела. Лили знала, что Йо где-то там, в переулках и подворотнях. Но город прятал его, скрывая, словно тоже чувствовал себя преданным. Йо всегда был где-то рядом, и в то же время – недосягаем. Его присутствие можно было сравнить с витающем в воздухе запахом, с теплой простыней, с которой только что встали, с эхом только что умолкнувшего голоса… Порой Лили видела Йо вдалеке. Знала, что он ждет за следующим углом, и за следующим, и за следующим…

В такие ночи она беспокойно ворочалась в постели, скрипела зубами, сбрасывала с себя одеяло. Генри нетерпеливо будил ее. «Ты разговаривала во сне», – шипел он, больно тряся Лили за плечо. Потом сердито вскакивал и выходил из комнаты. Лили казалось, что она вот-вот заплачет, горло судорожно сжималось, она с трудом могла дышать.

Самым страшным было проснуться, не найдя Йо. Порой он прятался от нее нарочно. Эти сны были самыми страшными. Сны, в которых Лили знала, что Йо не хочет, чтобы она его находила.

Но иногда… иногда ей снилось, что все стало как прежде. Снилось, что они с Йо вернулись в маленькую квартирку в Фюлентвите, сидят у камина, читают и разговаривают. Или лежат в постели, занимаясь любовью. Такие сны помогали Лили жить дальше, помогали переносить одиночество, гнев Генри, унижения, которым он ее подвергал…

Первое время Лили была уверена, что не выдержит, но она оказалась сильнее, чем думала. Она сделала то, что делала всю свою жизнь: нашла спасение в книгах. Как герои романов побеждали свою душевную боль? Чем заканчивались их истории?

Мадам Бовари выпила яд. Хитклиф ожесточился. Только Джейн Эйр подарила Лили немного надежды, но через какие страдания пришлось пройти им с Рочестером, прежде чем они обрели счастье? Элизабет и мистер Дарси в конце концов нашли свою любовь, как и Эдмунд с Фанни. Но от этих историй остался привкус затхлости. «Они совсем не реалистичные», – сердито думала Лили, закрывая книги и пряча подальше. Ей казалось, что эти романы в первую очередь предназначались для удовлетворения страстных сердец читательниц и заканчивались не так, как того требовали правила общества. Они не утешали ее, а оставляли обманутой.

Поэтому вскоре она оставила любовные романы там, куда сама и засунула, и вместо них читала «Остров сокровищ», отправлялась в приключения на борту «Испаньолы» с Джимом Хокинсом, сражалась вместе с Алисой против Червонной Королевы, оплакивала умирающего дядю Тома… Она знала: такая любовь, какая была у них с Йо, случается нечасто. Возможно, всего раз в жизни. То, что люди из таких разных миров нашли друг друга… Это почти чудо. Пусть даже теперь у Лили была Ханна, она все равно одинока. Оторвана ото всех.

При мысли о дочери взгляд Лили, который смягчился, пока она сидела в салоне и смотрела на огонь, предаваясь воспоминаниям, снова стал жестким. Да, Лили бы справилась, останься она в Гамбурге. Она села прямо, провела рукой по волосам. Впрочем, теперь у нее новая жизнь, которая защищает Ханну, позволяя ей расти в безопасности и достатке. Лили с Йо никогда не смогут быть вместе. Пора бы с этим смириться.

И все же Лили ничего не могла с собой поделать – мысль о том, что однажды они снова встретятся, была для нее лучиком надежды, который помогал выносить все невзгоды.

Лили взяла в руки Овидия, но через несколько секунд снова отложила в сторону, полезла под диванную подушку и достала другую книгу, которую сама же там и спрятала. Прислушалась, пытаясь понять, нет ли поблизости Мэри или Конни, а затем начала читать. Приключенческие романы были не единственным, что было у Лили на уме.

Лили затаила дыхание. Изучая библиотеку, она нашла серию книг, которые с тех пор тайно читала: эротическую литературу. Целый ряд полок был посвящен этому виду развлечений. После своего открытия Лили стала проводить в кресле у камина даже больше времени, чем обычно. Книги подсказывали ей, что она не одинока в своих желаниях. Эмма снова и снова уверяла ее, что женщина не должна стыдиться того, что находит удовольствие в таких вещах, но для Лили все было не так просто. Она выросла в мире, где физической любви просто не существовало. Поэтому впоследствии та всегда казалась ей чем-то запретным. И, строго говоря, так оно и было. В конце концов, в учебниках говорилось, что женщины не должны испытывать похоть, что грешно думать о ней. С Йо Лили не могла не наслаждаться любовью, однако во время своего брака поняла: акт между мужчиной и женщиной может быть и совсем другим – болезненным, унизительным, постыдным. И узнала, что у тела есть своя воля, не всегда подвластная разуму: иногда в темноте Лили забывала о том, что ненавидит Генри, и позволяла себе увлечься, наслаждалась прикосновением его губ к своей коже, наслаждалась ощущением его тела, прижимающегося к ее, и позже презирала себя за это.

Любовь и похоть оказались связаны не так сильно, как Лили предполагала. Эмма и раньше пыталась ей это объяснить. Большинство любовных романов были написаны анонимно, в них люди вытворяли самые странные, причудливые, захватывающие, а иногда и ужасные вещи. Книга, которую Лили сейчас держала в руках, была не похожа ни на что, что она когда-либо читала. Ее щеки пылали. «Грехи городов равнины» был поистине скандальным произведением. Лили слышала, что некоторые мужчины желают других мужчин, даже любят их. Это считалось преступлением, но в книге описывалось как нечто естественное. Что-то, чего не выбирают, но что, тем не менее, презирается обществом. Разве можно осуждать человека за то, каким он родился?

Лили была настолько поглощена своими размышлениями, что даже не заметила, как вошла Мэри.

Вдруг она услышала испуганный вздох.

– Миссис фон Каппельн! – Мэри стояла позади нее, расширенными от ужаса глазами глядя на книгу в руках Лили.

Лили вздрогнула.

– Мэри… Я не слышала, как ты вошла, – заикаясь, пролепетала она и прижала книгу к груди, но так растерялась, что книга выскользнула у нее из рук и упала на ковер перед Мэри.

Экономка медленно наклонилась и подняла книгу. Скользнула по ней взглядом и уставилась на Лили, которая стремительно покраснела.

– Я… – начала она, но Мэри прервала ее.

– Миссис фон Каппельн, такие вещи греховны!

Лили быстро закивала. Нельзя допустить, чтобы Мэри рассказала об этом Генри.

– Я нашла книгу в библиотеке… – заикаясь, проговорила она. – Я не знала, о чем там написано, просто начала листать, а потом…

Внезапно выражение лица Мэри стало сочувствующим.

– Отвратительно. Этой мерзости не место в благородном доме! Не знаю, чью библиотеку приобрел мистер фон Каппельн, но это был явно больной человек.

Лили машинально кивнула. Мэри протянула руку, и она передала ей книгу, как маленький ребенок, которого поймали на воровстве.

– Лучше избавиться от нее сейчас, пока не пошли пересуды, – сказала Мэри, заговорщически приподняв брови, подошла к камину и бросила книгу в огонь.

Глава 4

Поначалу он разговаривал с ней. Часами сидел и рассказывал все, что пережил за последние несколько лет. Засыпал, глядя на ее лицо, а проснувшись, машинально смотрел на нее, чтобы убедиться: она все еще там. Поначалу Чарли думал, что счастлив. Теперь он больше не одинок. Пусть даже ее нет рядом.

В какой-то момент он начал злиться. Злиться на то, что Клэр не отвечает. Что только смотрит на него, немая, укоризненная, прекрасная. Что вернулась к нему, но не по-настоящему, что теперь она у него в голове, у него в сердце, что он не может думать ни о чем другом и в то же время знает, что назад дороги нет. Он больше никогда не сможет дотронуться до него – лишь до этого клочка бумаги. И теперь ему предстоит заново пережить всю боль потери.

Образ Клэр преследовал Чарли, куда бы он ни пошел. Работая, он видел ее перед внутренним взором, а по дороге домой ускорял шаг, подгоняемый мыслями о ней. Впрочем, перед самым подъездом его иногда одолевал страх. У двери он останавливался и мешкал, прежде чем повернуть ключ в замке. Он не знал, чего именно боится – то ли не найти ее снова, то ли увидеть ее. Было в этом рисунке что-то, что пробирало его до самых костей.

Дело было даже не в том, что женщина на рисунке выглядела в точности как Клэр. Это была Клэр… и все же не Клэр. Иногда Чарли казалось, что кто-то наложил поверх ее лица лицо другой женщины и они слились, стали одним целым, но при этом постоянно пытались отделиться друг от друга. Рисунок стоял на маленьком умывальнике и смотрел на него. Взгляд женщины следовал за ним по комнате. Время от времени ему казалось, что краем глаза он видит ее движение. Но когда он оборачивался, она была молчалива и неподвижна. Запертая на бумаге. Прекрасная и ужасная одновременно. Клэр и в то же время не Клэр.

Вскоре она стала преследовать его во снах. Когда лунный свет косо падал в окно, порой казалось, что черты ее лица меняются, а взгляд искажается от гнева. Чарли не раз просыпался с криком и в поту от того, что во сне видел, как она склоняется над ним. У Клэр из сна было лицо другой женщины с пустыми глазницами, а улыбка превращалась в злобную гримасу, женщина кричала, спрашивала, почему он позволил ей умереть. Почему не спас ее.

– Я не мог! – кричал Чарли, просыпаясь от слез, текущих по лицу.

Он начал проклинать этот рисунок и в конце концов начал его бояться. Однако все равно смотрел на него каждый день. Теперь Чарли проводил ночи вне дома, работая лишь для того, чтобы хватило на очередную трубку опиума. Но даже тогда он не находил покоя. Лежа среди других наркоманов, в синих клубах дыма на потолке он видел лицо Клэр. Он знал, что должен уничтожить рисунок, если хочет жить дальше. И знал, что никогда не сможет этого сделать.

– Эй, Квинн!

Чарли резко повернул голову.

– Какого черта ему нужно? – процедил он сквозь зубы, увидев направляющегося к нему человека. Сделав вид, что ничего не услышал, Чарли перевел взгляд на грязный пол и угрюмо перекатил сигарету из правого уголка рта в левый. Он драил палубу, удаляя остатки последнего улова. На рыбацких судах это было особенно неблагодарным занятием: вонь стояла ужасная. По крайней мере, сейчас зима. Летом, когда рыба гниет, рабочие то и дело перегибаются через поручень, чтобы вырвать за борт.

– Эй, Квинн, двигай сюда! – Чарли молча кивнул и бросил метлу в кучу раздавленных креветок.

Бреннер, один из старшин порта, стоял на причале и махал ему рукой:

– У меня есть для тебя работенка!

– У меня уже есть работенка, – проворчал Чарли, подходя ближе. – Я пас.

– Сначала послушай, – проговорил Бреннер.

Пять минут спустя Чарли в недоумении покачал головой.

– Я должен что сделать?

– Погрузиться на дно, – бесстрастно ответил Бреннер и тоже прикурил. – Послушай, все очень просто. Вчера кто-то уронил в воду ящик с очень дорогим оборудованием. Конечно, для таких дел у нас есть профессиональные водолазы… Но их всего трое – и это на всю гребаную гавань! Двое дежурят в Шпайхерштадте, им приходится целый день работать на шлюзах, с третьим на прошлой неделе произошел несчастный случай, и он… выбыл из строя. Можно было бы обратиться в одну из частных водолазных компаний, но они дерут сумасшедшие деньги.

– Что за несчастный случай? – спросил Чарли, но Бреннер отмахнулся от него.

– Да так, ерунда. Не забивай себе голову. Конечно, обычно мы задействуем только профессионалов, но тебе не придется ничего чинить. Просто обвяжи веревку вокруг ящика, другой ее конец прикрепи к лебедке и можешь всплывать.

– Но… почему я? – изумленно спросил Чарли.

Бреннер смерил его взглядом.

– Потому что больше никто не берется, – признал он, пожав плечами, и глубоко затянулся сигаретой. – Все боятся. Я могу их понять. Не полезу под воду ни за какие коврижки. Но ты берешься за любую работу. Тебе на все плевать. Кроме того, мне нужен кто-то сильный, кто сможет поднять ящик. Что скажешь? Получишь надбавку к своему сегодняшнему жалованью. Уж лучше я заплачу тебе, чем этим обдиралам из водолазной компании.

Чарли изучающе посмотрел на Бреннера, потом повернулся и скользнул взглядом по темным водам Эльбы. Река была зелено-черной, ни один луч света не проникал в ее глубины. Чарли почувствовал, как по спине пробежала дрожь. Были веские причины, по которым он никогда не записывался в моряки. Глубокие воды всегда вызывали у него трепетный страх.

Чарли покачал головой.

– Как глубоко нужно нырнуть? – спросил он на всякий случай.

– Не очень глубоко. Метров на пять или около того. Ты легко справишься. Там, наверное, даже не очень темно, – заверил его Бреннер. – Дело-то плевое. Иначе я бы не стал тебя просить. К счастью, на прошлой неделе лед растаял. Ты будешь дышать через шланг, здесь будут люди из насосной станции, если что-то пойдет не так, тебя сразу же поднимут наверх.

Чарли уже собирался сказать «Нет. Не может быть и речи», но потом подумал о Клэр. На обещанные деньги он сможет провести по меньшей мере пять ночей в сладком забытье.

Он посмотрел на Бреннера и скрестил руки на груди.

– Значит, все остальные отказались? – уточнил он, и Бреннер радостно кивнул в ожидании согласия.

– Верно.

– Я возьмусь, – решил Чарли, – если заплатишь мне трехдневное жалованье. А еще я хочу, чтобы ты дал мне нормальную работу. Надоела эта вонь.

Бреннер скривился, и на мгновение Чарли подумал, что перестарался. Но потом Бреннер протянул ему руку.

– Черт, согласен.

Они ударили по рукам.

– Осталось засунуть тебя в водолазный костюм. К счастью, водолаз, который погиб, тоже не был карликом….

– Подожди-ка. Погиб? Я думал, ты сказал…

Но Бреннер уже пошел прочь и только пренебрежительно махнул рукой.

– Заканчивай свои дела и приходи в четвертый зал! – крикнул он, ступая так тяжело, что под его шагами закачался мост.

Над голыми кустами роз в саду имения Карстен висела пелена вечернего тумана. Шла противная морось, в воздухе пахло дождем и мокрыми листьями. На коричневом фоне живых изгородей блестели плоды шиповника, в костлявых ветвях деревьев висело несколько сморщенных яблок, как забытые воспоминания о лете. Близился закат. Зильта стояла на террасе, наслаждалась последним дыханием зимы, и представляла, как будет выглядеть сад, когда наконец-то потеплеет: представляла, как в реке будет отражаться солнце, представляла беседку, заросшую густыми глициниями…

Представляла, как Михель с Лили устроятся на белом одеяле в окружении книг и игрушек… Зильта на мгновение закрыла глаза.

Нет, этого больше никогда не случится. Те времена потеряны навсегда. И Отто, маленький внук, на которого Зильта возлагала столько надежд, никогда не появится в ее доме.

Зильта мысленно вернулась в прошлое. Она почти слышала смех своих детей, их разговоры. Разве это не голос Лили доносится сквозь туман? Разве не Михель только что попросил сестру поиграть с ним в мяч?

– Так и заболеть недолго! – Герта с обеспокоенным видом вышла на террасу и зябко передернула плечами.

Зильта вздохнула и с восторженной улыбкой повернулась к кухарке.

– Я просто хотела насладиться запахом сада, – объяснила она. – Мне нравится воздух после зимы. Мох чудесно пахнет, верно?

Герта окинула ее удивленным взглядом.

– Я предпочитаю запах своих горячих булочек, – прагматично ответила она, с тревогой глядя на Зильту, словно сомневаясь в том, что ее хозяйка сейчас в здравом уме. – Они уже готовы, и я хотела спросить, куда их вам подать?

Зильта тихонько вздохнула.

– Я не люблю есть в одиночестве…

Герта удивленно приподняла брови.

– Разве фрау Розвита не спустится?

Зильта покачала головой.

– Розвита сегодня не в духе. Она прилегла. Ее нельзя винить, этот туман, каким бы красивым он ни был, действует угнетающе, – сказала она, глядя на сад.

– В таком случае разрешите подать чай в салон?

После скандала с Лили репутация семьи до сих пор не восстановилась. Подумать только – незамужняя дочь, которая жила одна, шлялась по городу и работала, как мужчина! Зильту осуждали и порицали. Вычеркнули из «приличного общества», пусть даже никто не говорил об этом вслух. В хорошие времена дом Карлтонов всегда полнился смехом и разговорами, почти каждый день кто-то приезжал на чай или ужин, вдоль всей подъездной аллеи стояли кареты… Зильта устраивала салоны и игровые вечера, проводила чтения, заседания женского клуба и летние вечеринки. Здесь пели, танцевали, декламировали стихи… Прежде они с Альфредом были неотъемлемой частью гамбургской элиты.

Со временем их снова начали принимать в высших кругах, однако гости стали редкостью. Большую часть дня Зильта проводила в салоне в одиночестве. В последние годы она частенько думала о том, что совсем зачахла бы, не будь с ней Эммы и Герды. Оглядываясь по сторонам, Зильта порой вспоминала богатые вечеринки, запах множества свечей и духов, смешивающийся с голосами и смехом… Но в глубине души ей было все равно. У нее больше не возникало желания вести так называемую «светскую жизнь». С годами Зильта поняла, что популярность в высших кругах не сделает ее счастливой, да и в любом случае, жизнь в этих «высших кругах» была пустой и бессмысленной. Однако Зильта все равно чувствовала себя одинокой.

Она кивнула.

– Хорошо. Где сказано, что нельзя наслаждаться горячими булочками без компании? – спросила она, и женщины вернулись в дом.

– Когда вернутся ваши подруги, фрау Уилсон и фрау Линдманн? – спросила Герта. – Обе отличаются прекрасным аппетитом!

Зильта улыбнулась.

– Сейчас они очень заняты: женский приют готовится принять своих первых посетительниц. Герда с головой окунулась в работу. Я бы, конечно, помогла, – объяснила она немного грустно, – если бы только Альфред позволил мне.

– Уверена, так будет лучше. Не пристало вам заниматься такими делами, – ворчливо произнесла Герта. – Кто знает, с каким сбродом вам пришлось бы там столкнуться?

– Герта! – Зильта рассмеялась, слегка удивленная услышанным.

Кухарка поджала губы.

– Что будет, если все милостивые женщины начнут заботиться о бедных и больных? В конце концов, для того и существует прислуга. Не хватало, чтобы вы чем-нибудь заразились.

Зильта вздохнула:

– На что мне еще тратить свое время? От меня никакого толку: дети разъехались, домом занимаются слуги… Мне нечем заняться.

Герта потрясенно уставилась на свою хозяйку.

– Фрау Карстен! Что вы такое говорите! – воскликнула она. – Вы – сердце дома! Без вас мы бы все пропали!

– Неужели? – Зильта разгладила свои юбки и села у камина. – Спасибо, Герта, это очень мило с вашей стороны. Но я ничего не делаю, только и сижу в салоне.

Глаза Герты стали большими, как блюдца.

– Фрау Карстен! – задыхаясь от возмущения, произнесла она, но Зильта отмахнулась от нее.

– Я просто думаю вслух, – объяснила она, увидев, что кухарка не в состоянии понять ход ее мыслей, которые, похоже, совершенно противоречат ее мировоззрению. – Не могли бы вы принести мне булочки? Они чудесно пахнут!

Зильта (как и Лили всего несколькими годами ранее) обнаружила, что книги служат не только развлечением и помогают скоротать долгие зимние вечера, но также могут полностью изменить человека – встряхнуть, заставить пересмотреть собственную жизнь и увидеть то, чего раньше не видел.

Около года назад Зильта, мучимая бессонницей, стала приходить в комнаты своих детей, которых потеряла. Подолгу сидела на кровати Михеля, рассматривая его детские рисунки, висящие на стене, его оловянных солдатиков, которые стояли на серванте. Потом шла в комнату Лили, проводила пальцами по письменному столу, доставала с полки несколько романов и пролистывала их, шла на балкон и глядела на темные блестящие воды Альстера, пытаясь понять: когда ее прекрасная, спокойная жизнь приняла такой ужасный оборот? Зильта чувствовала себя призраком. Безмолвный дом окружал ее предательским коконом смутных воспоминаний. В эти ночи прошлое и настоящее словно пересекались. Все было таким, как всегда… и в то же время по-другому.

Она скучала даже по Китти. Кто бы мог подумать, что такое возможно? Свекровь, как поняла Зильта после ее смерти, была хранительницей порядка и блюстительницей нравов. Зильта недооценила ее влияние. Она была уверена, что многое сложилось бы иначе, будь Китти жива. Частичка старого мира, которая их поддерживала, умерла вместе с ней. Общество менялось. И семья Карлтон не могла противостоять этим переменам.

Однажды Зильта получила от Лили длинное письмо, которое напомнив о былом, заставило ее скучать по дочери с новой силой. Как это частенько бывало, ночью Зильту потянуло наверх, в комнату Лили. Когда она повернула дверную ручку, ей на мгновение показалось, что из-за двери слышится голос Лили, ее смех, чувствуется едва уловимый запах духов… Но когда Зильта распахнула дверь, в комнате было как всегда темно и пустынно, а мебель, накрытая белыми простынями, в бледном лунном свете казалась призраком. Зильта понимала: это отголоски прошлого не дают ей покоя. Возможно, еще долгие годы, открыв дверь, она будет ожидать знакомых образов и запахов. Той ночью Зильта долго сидела на кровати, глядя перед собой и почти погрузившись в некий транс. В какой-то момент ее взгляд остановился на коробках, которые горничные поставили рядом со шкафом.

На следующий день Эмма с Гердой нашли Зильту в маленьком салоне, окруженную листовками, журналами и книгами. Она была взволнована, ее щеки пылали. Она и помыслить не могла, что кто-то осмелится сказать нечто подобное – не то что записать! Эти писательницы были так откровенны, так бесстыдны. А их требования? А то, в каком тоне они писали о таких, как Зильта? С каким презрением отзывались об их бессмысленных жизнях…

Зильта возмущалась, снова и снова качала головой, невольно прищелкивая языком во время чтения. Но в какой-то момент, к своему удивлению, она поняла, что испытывает нечто похожее на стыд. Это была правда. Все, что она прочитала, было правдой. О том, как мало женщины, подобные ей, делают для блага общества, жизни, бытовых вещей… Всего.

О том, что они, по сути, совершенно лишние.

Дочитав, Зильта согласилась помочь Герде и Эмме с женским приютом – причем с куда большим энтузиазмом, чем сама ожидала. Зильта разом почувствовала бессмысленность своей жизни. Что она сегодня сделала? Оделась, съела поданный ей завтрак, переоделась с помощью Лизы, обсудила с Агнес предстоящую стирку, снова переоделась, пообедала с Францем и Розвитой и немного отдохнула. Она спала, ела, думала. Больше ничего. До чего же стыдно… Раньше Зильта была матерью, но теперь и эту роль перестала выполнять.

Герта принесла из кухни серебряный поднос с горячими сладкими булочками и поставила его перед Зильтой. Ловко разрезала одну из них, намазала обычным кремом из масла, сахара и корицы.

Зильта, которая уставилась перед собой остекленевшим взглядом, улыбнулась:

– Спасибо, Герта.

Кухарка умоляюще посмотрела на хозяйку и явно не собиралась уходить, поэтому Зильта откусила кусочек.

– Очень вкусно! – заверила она, хотя крем ей совсем не понравился. – Сегодня на ужин жареная рыба?

Герта кивнула:

– Лиза уже приготовила горчичный соус.

– Замечательно! – Зильта положила булочку обратно на тарелку. – На днях нужно будет приготовить суп из угря с мучными клецками. Альфред так его любит! В последнее время он столько работает… Доктор Зельцер все повторяет, что ему нужно поберечься, но куда там… – Она говорила и говорила, внезапно испугавшись, что стоит Герте уйти, как ее снова окутает тишина салона. Зильте захотелось попросить кухарку сесть рядом и составить ей компанию, но это было бы слишком. – Недавно я думала о прекрасных красных фруктах, которые нам довелось попробовать тем летом. Как они назывались?

– Томаты, – ответила Герта. – Не понимаю, что в них такого прекрасного. На вкус – сплошная вода.

– Неправда! – воскликнула Зильта с улыбкой. – Они были очень сладкими и вкусными. Как бы то ни было, надеюсь, в этом году мы снова их купим. Нужно сказать Альфреду, чтобы он не забыл об этом, когда придет корабль из Италии.

– Даже не знаю, что из них можно приготовить. Но у вас гораздо более изысканный вкус, – всерьез сказала Герта.

Зильта моргнула. Она хотела было ответить, упрекнуть Герту за такие слова, но потом поняла, что это бесполезно. Бытовало устоявшееся мнение о том, что существуют биологические особенности, отличающие господ от слуг. «Быть, может, – подумала Зильта и откусила кусочек булочки, поскольку взгляд Герты снова замер на почти нетронутой тарелке, – быть может, куда легче смириться с обстоятельствами, если убедить себя в том, что жизнь строится в соответствии с неким существующим порядком».

– Ладно, посмотрим, – сказала она, подумав.

Герта откашлялась.

– Фрау Карстен… Прошу извинить мне мое любопытство, но я не могу не спросить… Что с ними стало? С Зедой и малышом Отто? – Кухарка с беспокойством посмотрела на нее.

Зильта сложила руки на коленях.

– К сожалению, у нас плохие новости, Герта. Отто отдали на усыновление. У него теперь новая семья, он живет где-то за границей. Герр Науманн не смог его найти. Женщина, которая нашла ему новую семью, боится за свою репутацию и отказывается сообщить его местонахождение.

Герта схватилась за сердце.

– Господи боже! – прошептала она.

Зильта с горечью кивнула. И вдруг услышала, как сама говорит:

– Но я схожу к ней лично и предложу цену, от которой она не сможет отказаться. Я найду его, Герта. Я просто обязана его найти! – До этой секунды Зильта не собиралась этого делать. Но так будет правильно. Ей надоело плыть по течению, надоело быть игрушкой в руках жизни.

Кухарка смотрела на нее во все глаза. Зильта ожидала, что Герта посоветует оставить все как есть, скажет, что такая дама, как она, не должна заниматься такими вещами…

Но Герта сказала:

– Зеда всегда была славной девушкой.

На секунду Герта посмотрела Зильте в глаза, а потом опустила взгляд.

– Я должна вернуться к рыбе. – Она глубоко вздохнула, сделала книксен и собралась было покинуть комнату.

– Вы же понимаете, что мой муж и сын пока не должны знать о моих планах? – спросила Зильта.

Герта замерла.

– Вы можете на меня положиться, фрау Карстен, – помолчав, серьезно произнесла она, и Зильта поняла, что так оно и есть.

Она проводила Герту взглядом, пока за ней не закрылась дверь. Потом пододвинула к себе тарелку с булочками. Внезапно у нее проснулся аппетит.

– Ты похож на снеговика, Квинн! Тебе идет.

– Модное бельишко, скажи? – усмехнулся Чарли.

Он стоял в белом шерстяном белье и с безразличием слушал насмешки. По знаку сигнальщика Чарли принялся надевать лежащий на земле водолазный костюм.

– А теперь натянем эту штуковину до колен! Посмотрим, налезет ли на тебя резиновый воротник.

Чарли сделал, как было сказано. Его окружили четверо мужчин из команды водолазов, которые дружно подтянули костюм ему до уровня груди и закрепили воротник.

– Впритык, – проворчал Бернхард, сигнальщик, и поднял странный чугунный инструмент. – Не волнуйся, я тебя не задену. Это растяжка для манжет. Я использую ее, чтобы растягивать рукава, – объяснил он. – Ты будешь покрепче остальных наших водолазов. – Наконец удовлетворившись тем, как сидит костюм, Бернхард сказал: – Сойдет. В любой другой раз я бы не дал добро, но сегодня погружение неглубокое.

Кивнув, Чарли шагнул в чугунные ботинки, которые уже стояли наготове. Он чуть не упал: не ожидал, что ботинки окажутся такими тяжелыми и останутся на месте, когда он попытается пошевелить ногой.

– Осторожней, каждый весит по восемь килограммов, – предупредил Бернхард и криво усмехнулся. Похоже, у предыдущего водолаза были огромные ноги – ботинки казались очень широкими. «Что ж, – подумал Чарли, – зато обойдусь без мозолей».

Мужчины обвязали его ноги кожаными ремнями, чтобы прикрепить обувь к костюму, после чего подошли к нему с огромным темным шлемом. Чарли почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Если бы его не окружала толпа зевак, он бы пошел на попятную.

– Вот сопло для подачи воздуха, – объяснил Бернхард. – Мы присоединим к нему шланг. А здесь, слева, воздух выходит из шлема. Выпускной клапан управляется головой, это очень просто. Только не выпускай слишком много воздуха, а не то вода попадет внутрь.

– Ну, большое спасибо! – прорычал Чарли. Ему стало плохо.

– Не волнуйся, Квинн, здесь неглубоко. Это детская забава.

– Если что-то, дерни за сигнальный трос, и мы тебя поднимем. Все будет нормально!

– А насколько глубоко опустился бывший владелец этого костюма? – спросил Чарли.

Все вокруг принялись отводить глаза.

– Глубже, чем ты, – пробасил сигнальщик, и мужчины подняли шлем и надели его на Чарли. Он был таким высоким, что им пришлось встать на цыпочки. Вокруг все потемнело, в ноздри ударил едкий запах. Чарли боролся с нарастающей паникой.

– Ты там в порядке? – Бернхард постучал по смотровому окошку.

Чарли вздрогнул и поднял большой палец. Ему хотелось крикнуть, чтобы его немедленно освободили. Мужчины тем временем начали прикручивать шлем к костюму. Теперь стало жарко, хотя на улице было очень холодно. Чарли почувствовал себя в ловушке, все тело начало покалывать.

– Теперь водолазные утяжелители. Нужно закрепить их на спине и груди одновременно, иначе шлем выбьет и отполирует тебе морду, – засмеялся Бернхард.

Чарли хмыкнул и почувствовал, как ему на плечи надевают тяже-ленные железные гири.

– Черт, сколько же они весят? – крикнул он.

– Около девятнадцати килограммов каждый! Теперь закрепляем паховый ремень между ног…

– Эй, поосторожнее там! – закричал Чарли, испугавшись, когда ремень, соединяющий две гири вместе, протянули между его ног и натянули. – Вы что, кастрировать меня собрались?

Мужчины рассмеялись.

– Поверь, я и сам не в восторге от происходящего, – усмехнулся Бернхард. – Но мы скоро закончим, потерпи.

– Чарльз! Ты что, серьезно?! – Йо появился словно из ниоткуда и стеной встал перед ним.

– Черт, – промычал Чарли в шлем.

– Ты не должен этого делать!

– Все нормально, – ответил он беззаботно и сам удивился тому, как уверенно прозвучал его голос. Из-за шлема он звучал с небольшим эхо.

– Ничего?! Ты и так еле дышишь! – сердито крикнул Йо и повернулся к сигнальщику. – У него проблемы с легкими. Его нельзя туда спускать.

Это правда: несколько лет назад Чарли жил в только что построенном доме, стены которого высохли не до конца, и подхватил воспаление легких. С тех пор ему трудно дышать, особенно зимой. Еще одна причина, по которой ему следует держаться подальше от опиума.

– Йо, не лезь! – крикнул Чарли, но Йо не обратил на него внимания.

– Это безответственно! – бушевал он. – Бреннер не должен был просить его.

– Ну… Чарли говорит, что в порядке. – Бернхард задумчиво почесал затылок. – Я просто делаю свою работу. Куинн, наверное, сам знает, на что идет?

– Вот именно. Это мое дело, Болтен! – взревел Чарли. – Не лезь.

– Ты спятил! Неужто хочешь подохнуть, как жалкая канализационная крыса? – Желваки у Йо на щеках дернулись. Чарли видел, что он вот-вот сорвется.

– Все не так уж страшно, – успокаивающе сказал один из мужчин. – Он пробудет под водой совсем недолго. Если хотите, можете остаться и посмотреть.

– Останусь, не сомневайтесь! – Йо покачал головой. – Не знаю, что с тобой творится, – прошипел он Чарли. – В последнее время ты ведешь себя еще более странно, чем обычно!

– Успокойся уже, – только и ответил Чарли. – Будет забавно, вот увидишь!

Жаль, что сам Чарли был в этом не столь уверен. Но теперь, когда Йо здесь, отступать нельзя. Йо – его лучший друг, но Чарли не хотел потерять перед ним свое лицо. Снова.

– «Труд есть источник всякого богатства и всякой культуры»… – Изабель стукнула чашкой по столу. Она читала вслух плакат, призывающий к отмене антисоциалистического закона. На плакате стояла фотография Маркса. Изабель посмотрела на него. – Какие верные слова!

Марта отпила глоток кофе и улыбнулась в чашку.

– Ну, может быть, не всякого богатства…

– Конечно нет! – Голубые глаза Изабель сверкнули сталью.

Эмма переводила взгляд с нее на Марту. Воздух потрескивал.

– Но если у тебя ничего нет, если тебе нельзя работать, нельзя бастовать за повышение заработной платы или за равную оплату труда, или за продолжительность смены, которая не убьет тебя за десяток лет, тогда все средства хороши! Пока эти ужасные законы запрещают выходить на улицы, у нас нет шансов.

Марта кивнула, и темные локоны упали ей на лицо.

– Не понимаю, почему ты так сердишься. Мы ведь согласны.

Изабель сразу же успокоилась, и уголок ее рта примирительно дернулся.

– Ну да.

Эмма улыбнулась. За последние несколько лет ее небольшой круг соратниц сильно сократился. Теперь их осталось всего трое. Но это означало лишь то, что они с Мартой и Изабель еще более горячо поддерживали пролетарское женское движение. Теперь им приходилось бороться и за других, которые вышли замуж или, как Луиза, уехали. Иногда эта страсть кипела так сильно, что заканчивалась ссорами – но только потому, что они были ограничены в своих возможностях, у них было так много планов, которые им не позволяли осуществить. Изабель порой напоминала Эмме тигра в клетке – в ней было столько энергии и желания бороться, но она не могла их реализовать. Она стала еще красивее, ее светлые волосы сияли на фоне ее щек. На улице прохожие оборачивались ей вслед, но она думала только о деле.

Изабель с Мартой жили вместе в маленькой каморке в Шанценфиртеле. Марте пришлось отказаться от своей квартиры, а Изабель потеряла свою, когда хозяева узнали, что она незамужняя – и, ко всему прочему, социалистка. Это было еще одной причиной, по которой девушки постоянно ссорились по пустякам: они слишком много времени проводили вместе. Да и денег у них не было. Изабель работала учительницей в гимназии «Иоганнеум», но ее работа постоянно находилась под угрозой. Если бы о ее взглядах стало известно, она была бы немедленно уволена. Все, что она зарабатывала, она вкладывала в листовки, плакаты, книги, поддерживая политических беженцев за границей. Марта жила на деньги, которые ей выдавала семья, но их становилось все меньше и меньше. Дочь-отступница стала для родителей позором, они порвали с Мартой все связи и, по сути, платили ей, чтобы она держалась подальше и не вовлекала их в новые скандалы. Таким образом, рвение обеих девушек, и без того подавляемое социалистическими законами империи, подвергалось дополнительному испытанию.

Вопреки всему, они продолжали работать в подполье. Ходили на собрания других женских ассоциаций, писали письма и петиции в Министерство культуры.

– Возможно, женщины наконец поймут, что должны держаться вместе, чтобы противостоять авторитарному патриархату! – теперь кричала Изабель.

– Все не так просто, – попыталась успокоить ее Эмма. – Для этого сначала нужно осознание того, что все может быть по-другому.

Изабель яростно закивала:

– На прошлой неделе я ходила на хлопчатобумажную фабрику и распрашивала тамошних работниц об их заработной плате. – Она достала листок бумаги и прочитала: – Шестьдесят три пфеннига за смену. – Она подняла глаза. – Знаете, сколько получает неквалифицированный мужчина?

Марта с Эммой выжидательно смотрели на Изабель, зная, что ответ не заставил себя ждать.

– Одну марку и девять пфеннигов! – Она сделала многозначительную паузу. – Но это нормально, мы ведь знаем. Хуже всего то, что эти работницы даже не возмутились! Они сказали, что дома работают за бесплатно, а на фабрике им хотя бы платят. Только теперь, придя домой, они выполняют еще и домашнюю работу. Большинство спят всего по четыре часа в сутки!

Эмма вздохнула:

– Буржуазное представление о том, что мужчина должен содержать семью, а женщина, в лучшем случае может приносить карманные деньги, слишком глубоко укоренилось в головах людей. Как с этим бороться, если женщины даже не понимают, что им недоплачивают? И то, что мужчины приходят вечером домой и ложатся спать, а женщины после работы занимаются домашним хозяйством и присматривают за детьми до поздней ночи, тоже кажется им само собой разумеющимся.

Изабель кивнула.

– Это мы и должны изменить. Женщины должны очнуться! Но мои слова были как об стенку горох. Они просто устало смотрели на меня. По лицам было видно, что они сочли меня сумасшедшей. А ведь они даже не могут распоряжаться деньгами, которые зарабатывают! И не видят в этом ничего плохого!

– Необходимо ограничить продолжительность рабочего дня на законодательном уровне. Фабрики множатся, все больше женщин выходят на работу, и нет никаких законов, которые бы их защищали. Даже матерей! Это самое малое, что мы можем сделать, не так ли? И детям все еще разрешено работать после школы.

Марта махнула рукой.

– Пока мужчины не присоединятся и не изменят свое мышление, ничего не изменится. Они не чувствуют совместной ответственности за дом и детей, но общество меняется. Если сейчас все женщины пойдут на работу, то и в семьях что-то изменится. Нельзя стоять на фабрике по тринадцать часов, а потом взваливать на себя всю домашнюю работу, от которой и раньше уставала.

– Пока удел женщины – дом и дети, ничего не изменится. – В голосе Изабель зазвучали нотки презрения.

Эмма кивнула.

– Избирательное право женщин должно наконец стать партийной программой.

– Основание Второго Интернационала в прошлом году было первым шагом. Как бы я хотела сама оказаться в Париже! А ведь Клара Цеткин сыграла в произошедшем большую роль. – Лицо Изабель приобрело мечтательное выражение. Она говорила о Международном социалистическом конгрессе; Вильгельм Либкнехт возглавлял немецкую делегацию. Она была самой сильной на всем конгрессе, хотя законы о социалистах запрещали ее участие. Но поскольку Либкнехта все равно уже изгнали из Германской империи, это его, вероятно, не слишком беспокоило. Похоже, что меры кайзера по подавлению социалистов имели обратный эффект: сопротивление становилось все сильнее и сильнее.

В маленькой квартирке Марты и Изабель фотография Либкнехта висела над обеденным столом рядом с фотографиями Клары Цеткин и других социалистических деятелей, закрывая собой трещины на цветочных обоях.

Изабель снова встала – она никогда не могла долго усидеть на месте.

– Вчера вечером в пивнушке я слышала тираду одного мужчины. Он просто кипел от энтузиазма, в какой-то момент даже запрыгнул на стол! Остальные слушали его. И ему было все равно, что он ведет запрещенные речи!

– Женщины проводят вечера дома у плиты, – вмешалась Марта. – Нам до них не добраться.

– Тогда надо пойти туда, где мы сможем до них добраться! – заявила Изабель.

– Единственное место, где собираются женщины, – это рынки. Отправиться туда было бы настоящим безумием, – обеспокоенно сказала Эмма. – Нас тут же арестуют.

– Но только представь, до скольких мы сможем достучаться! – возразила Изабель, оставив опасения Эммы без внимания.

– Не будь наивной! – Эмма встала, упершись руками в стол. – Тебя уже арестовывали, и ты едва смогла сохранить работу. На что ты собираешься жить, если останешься без дохода?

– Мы найдем способ!

– Мы никому не поможем, если нас вышлют из страны.

– Либкнехта тоже выслали! И посмотрите, чего он достиг…

– Он мужчина, Изабель. Мне неприятно это говорить, но ты знаешь, что разница есть. Либкнехта поддерживает множество политиков со всего мира.

– Тогда я буду работать в подполье, как Лили. Ты и сама знаешь. Как здорово, что она снова собирается писать! Лили никому не позволит заткнуть себе рот.

Эмма кивнула.

– Что есть, то есть. Но Генри ничего об этом не знает. Лили играет с огнем. Если Генри узнает правду, то заберет у нее Ханну и превратит ее жизнь в ад. Женщины с ребенком особенно зависимы.

– Однако Лили не сдается! – Изабель вздернула подбородок.

Эмма посмотрела на нее.

– Да. Я просто не знаю, понимает ли она… Какую цену ей придется заплатить… – тихо закончила Эмма.

Изабель обвела рукой убогую каморку.

– Что ж, все мы платим свою цену.

Чарли камнем пошел на дно. Резко потемнело, вода окружила его со всех сторон. До чего ужасное ощущение – погружаться в холодные глубины, не имея возможность ничего изменить.

Что там Бреннер говорил? «Погружаться легко!»

Собственное дыхание гулко отдавалось в голове. Чарли опускался все глубже и глубже. Это должно скоро закончиться! «Ни за что не поверю, что здесь всего пять метров», – подумал он в панике. Он дышал слишком быстро, он слышал, как бьется его сердце. Неужели это вода попала в шлем? Чарли быстро нащупал шланг. Нет, показалось. Внезапно он с силой ударился о землю, удивленно ахнул и чуть было не перевернулся. Казалось, он стоит по колено в грязи. Вокруг царила кромешная тьма. Чарли вытянул руки, пытаясь что-нибудь нащупать.

– Ты спятил, Куинн, совсем спятил, – пробормотал он, старательно выравнивая дыхание. – Держись, старина, половина дела уже сделана. Хуже стать не может! – пытался подбодрить он себя. Но это, конечно, было глупостью.

Может стать гораздо хуже. Трос может порваться, и тогда он застрянет здесь. Шлем может лопнуть, и тогда Чарли затопит водой. Внезапно он заметил, как тихо здесь внизу. Ни звука, кроме его собственного хрипловатого дыхания и стука сердца. «Теперь понятно, каково это – быть погребенным заживо», – подумал Чарли, и дрожь пробежала по его телу, когда он понял: так и есть – он заживо погребен в Эльбе. Чарли вспомнил легенды, которые рассказывали мужики в порту. О прекрасных женщинах, своим пением заманивающих рыбаков в воду. Об утонувших моряках, мстящих живым. О коварных водных духах, которые своим плачем сбивают путников с пути. О гигантских рыбах с острыми как бритва зубами. Что, если они действительно существуют? Что, если они живут здесь и захотят забрать его? В безмолвной темноте все казалось возможным. Черт побери! Он должен найти этот ящик с оборудованием, пока не сошел с ума.

Чарли медленно ставил одну ногу перед другой, вытянув руки, как сомнамбула. Он снова и снова спотыкался: земля была неровной. Видимо, за долгие годы на дне скопилось множество вещей, которые выбрасывали в воду. Ничего удивительного. Когда жители Гамбурга хотят от чего-то избавиться, то сбрасывают это в Эльбу. Чарли даже думать не хотел о том, что у него сейчас под ногами.

Ящик должен быть где-то рядом.

– Мы опустим тебя прямехонько на него, – сказал Бреннер, прежде чем Чарли сбросили в воду. Но чертова ящика нигде не было видно. Ладно: здесь вообще ничего не было видно. В следующее мгновение Чарли ударился обо что-то коленом и тихо вскрикнул. Ящик! Он нашел его! От облегчения Чарли почти впал в эйфорию.

Теперь осталось обвязать его веревкой и можно подниматься наверх, к свету, к теплу. Чарли никогда не думал, что будет так сильно скучать по гавани. Он быстро нащупал доски и закрепил веревку. Пришлось действовать на ощупь. Убедившись, что веревка держится, Чарли снял с пояса крюк для лебедки и закрепил на ней.

Вдруг он услышал голос. Чарли замахал руками, дернул головой. Задыхаясь, огляделся, но с таким же успехом мог бы просто закрыть глаза – настолько было темно. Но ведь кто-то произнес его имя?

– Кто здесь? – хриплым голосом крикнул Чарли. А потом понял, что делает.

Он находится на глубине пяти метров. Здесь никто не может его звать.

– Это все твоя тупая голова, Квинн. Опиум лишил тебя рассудка, – пробормотал он.

– Чарли!

Он повернулся на голос. В темной воде перед ним появилось лицо. Оно шло рябью и блестело, как лучи солнца на реке. Оно было там и – в то же время не там. Чарли закричал. Клэр.

Действительно ли он ее видит? Или это все-таки игра света, проникающего сюда? Чарли почувствовал головокружение, кровь громко стучала в ушах. Лицо Клэр расплывалось, когда он пытался вглядеться в него. Однако он его все же видел.

– Чарли… Останься со мной! – послышался ее голос, тихий и умоляющий. Что происходит? «Может, это эффект опиума?» – подумал он. Или давление воды? Накануне вечером он хорошенько приложился к бутылке, может, у него в крови до сих пор слишком много спиртного? А может, это из-за кислородного голодания?

«Может, – подумал Чарли, внезапно осознав, что его чувства угасают, – может, вся боль последних нескольких лет была ее способом позвать меня к себе?»

Может, ему стоит остаться здесь… По крайней мере, здесь спокойно. Мирно и спокойно. Больше никакой рутины. Никакого одиночества. Это сразу показалось ему заманчивым. «Может, здесь миры пересекаются? – подумал он и моргнул. – Может, здесь миры пересекаются, и мертвые могут говорить с живыми?

Клэр не может быть здесь. Где-то на краю своего сознания он это прекрасно понимал. Однако она здесь.

– Черт возьми! Я же говорил тебе, да? Говорил, что это безумие!

Голоса. Чарли услышал крик чаек у себя в голове. Моргнул. Во рту появился странный привкус. Закашлявшись, он повернулся на бок, и из него хлынул целый поток воды. Чарли беспомощно отплевывался, хватая ртом воздух, желудок скрутило, и его содержимое оказалось на причале. Казалось, все органы перемешались и теперь находятся не на своих местах. Чарли почувствовал страшную слабость.

– Бреннер, я подам официальную жалобу! Это было безответственно. Он чуть не погиб!

– Йо, чего ты раскричался, – выдавил Чарли. Он снова перевернулся на спину и упал на доски, вытянув руки и ноги. Рядом стояли мужики из команды водолазов. Чарли скользнул взглядом по их бледным лицам. Йо и Бреннер выглядели не менее обеспокоенно. У последнего в уголке рта торчала сигарета, а брови сведены.

– Живой, Квинн? Какого хрена ты вытворяешь? – спросил он, но это прозвучало не сердито, а испуганно.

– В смысле? – спросил Чарли. Его голос звучал грубо, и он чувствовал вкус своей рвоты.

Йо отодвинул остальных в сторонку, опустился на колени рядом с Чарли и осторожно, но тщательно вытер воду с его лица.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответил Чарли, и они с Йо обменялись кривыми ухмылками.

– Что там случилось? – поинтересовался Йо тем же тоном, что и Бреннер. Его лицо снова стало серьезным, темные глаза изучающе сверлили Чарли. Он выглядел взволнованным.

– О чем вы вообще? Я ничего не помню. – Это была не совсем правда. Перед внутренним взором промелькнуло лицо… но сейчас он предпочитал об этом не думать. Над Йо сияло серое зимнее небо. При виде него Чарли испытал странное облегчение.

– Шланг оказался вырван, Чарльз, – тихо сказал Йо. – Мы заметили это вовремя и вытянули тебя. Шлем уже почти полностью залило. Еще минута, и… – Он покачал головой, поджал губы и потуже затянул воротник своего толстого матросского свитера, как будто хотел защититься от этой мысли.

– Шланг оказался вырван? – Чарли откинул голову. – Но как это могло случиться?

– Вот и нам интересно, – проворчал Бернхард. – Дело в том, что… Он вообще не мог оторваться. Он был прикручен. Я сам его вкручивал. Резьба была тугой. Я точно знаю.

Чарли моргнул. Окружающие смотрели на него, ожидая объяснений.

– Ты где-то застрял? – спросил Йо. Он все еще стоял на коленях рядом с ним. Чарли увидел, что его свитер, а также брюки и рабочие ботинки полностью промокли. Должно быть, Йо помогал вытащить его из воды.

– Резьба бы не сорвалась, даже если бы он застрял… – проворчал один из мужиков.

– Что ты пытаешься этим сказать? – повернулся к нему Йо, внезапно разозлившись. Мужики смущенно переглянулись. Никто не ответил.

– Хватит уже этого дерьма. Кому какое дело, что там произошло? Куинн жив, ящик у нас. Что тебе еще нужно? – хмыкнул Бреннер.

Йо поднялся.

– Чтобы он получил недельный оплачиваемый отпуск, – сказал он резко.

Бреннер замешкался.

– Что-что? – переспросил он неуверенно. – Куинн даже на меня не работает!

– И тем не менее он чуть не умер из-за тебя, – бесстрастно возразил Йо. – Неделя отпуска. Оплаченная.

Ему не нужно было произносить угрозу, которая витала в воздухе. Они с Бреннером были равны по положению, но все в порту знали, что Йо водит дружбу с Людвигом Олькертом, самым богатым человеком в городе.

Обычно они ладили, но сейчас Бреннер возмущенно шагнул к Йо.

– В последнее время ты слишком много на себя берешь, Болтен. Тебе не кажется? – Он медленно затянулся сигаретой. Оба напряженно смотрели друг на друга.

– Что ты хочешь этим сказать? – Йо выглядел совершенно невозмутимым.

– Я хочу сказать, что твоя репутация уже не та, что прежде. Твой босс, возможно, пока ничего не заметил, но все мы знаем, что ты стал частенько прикладываться к бутылке.

Йо сохранил невозмутимое выражение лица.

– Неделя отпуска, Бреннер.

Бреннер с минуту смотрел на неподвижное лицо Йо, потом смачно сплюнул в воду.

– Договорились, – сказал он презрительно. – Иди домой, Куинн. Жду тебя во вторник. Будешь выполнять ту работу, которую я тебе поручу, и беспрекословно. Понятно?

Чарли кивнул.

– Да, пока мне не скажут спуститься туда снова, – пробормотал он.

Бреннер бросился прочь, и его люди последовали за ним. Йо протянул Чарли руку и помог ему подняться. Они на мгновение замерли друг перед другом, и взгляд Йо пронзил Чарли до глубины души.

– Что там случилось? – тихо спросил он.

На секунду у Чарли возникло искушение рассказать обо всем Йо. Но как можно выразить происходящее словами? После появления рисунка у Чарли возникло ощущение, что солнечные лучи, падающие через окно, больше не освещают комнату как следуют. Воздух в комнате искривился, свет луны поглощал мрак, царящий в углах. Словно реальность растворялась, сливаясь с мечтами. С желаниями. Когда Чарли стоял перед потускневшим зеркалом, подстригая бороду, ему казалось, что в зеркале мелькает чья-то тень.

Как будто реальность больше не отражалась должным образом.

– Ничего не случилось! – сказал он хрипловато, не глядя Йо в глаза.

Йо молча кивнул. Затем похлопал его по плечу.

– Пойдем, нам нужно поскорее согреться.

С этими словами он стремительным шагом направился в сторону складов, на ходу прикуривая сигарету.

– Идешь? – позвал он, приостановившись, когда заметил, что Чарли не двигается.

– Да, иду, – тихо прошептал Чарли и бросил взгляд на темные, поблескивающие воды Эльбы. В голове он услышал голос. Дрожь охватила его тело. Чарли повернулся и последовал за другом.

Глава 5

– Где ты была днем?

Лили подняла взгляд от своей тарелки.

– В книжной лавке, как обычно. Я же тебе говорила.

Генри скривился.

– Ты почти не проводишь времени со своим ребенком.

Лили глубоко вздохнула. Упрек был таким несправедливым, что она с трудом удержалась чтобы не закричать, но вместо этого положила ложку, взяла салфетку и задумчиво вытерла рот.

– Думаешь? – медленно спросила она. – Если тебе так кажется, то я немедленно прекращу работать с Кейт. Но тогда ты должен пообещать, что я смогу сама воспитывать Ханну. Может быть, нам стоит уволить Конни?

Генри прищурился, мгновенно раскусив ее замысел. Лили намеренно показывала, насколько противоречивы его заявления.

– В этом нет необходимости. Ребенок должен учиться быть самостоятельным. Няня останется. Ханна и так слишком привязчива. Я просто хотел сказать, что тебе не стоит проводить все свободное время вне дома. В конце концов, у нас есть своя библиотека. Зачем тебе ходить в книжные лавки?

Лили тихонько вздохнула.

– Я беру там уроки английского, ты же знаешь. Посмотри, как хорошо я научилась говорить! Но как уже было сказано, я сделаю то, что ты скажешь; если хочешь, чтобы я проводила больше времени с Ханной, то я буду меньше работать.

Генри фыркнул – наполовину презрительно, наполовину удивленно.

– Конечно, ты сделаешь то, что я скажу. Ведь я твой муж.

Лили невинно захлопала ресницами.

– Тебе не нужно напоминать мне об этом, – ответила она. – Просто мы оба знаем, что мне нельзя сидеть целыми днями без дела. Если я перестану работать, то захочу больше времени проводить с Ханной. А уроки пропускать мне нельзя: в конце концов, должна же я выучить английский. Хотя бы один из нас должен знать язык, ты не находишь? – не сдержавшись, поддела супруга Лили.

Генри побелел. Он резко встал.

– Можешь не бросать работу. Она идет тебе на пользу. Делает тебя менее капризной. Но ты можешь брать уроки и здесь. Я найму учителя, который будет приходить на дом, – сказал Генри, и Лили с трудом сдержалась, чтобы не вскочить и не наброситься на него.

Она судорожно сжала вилку.

– В этом нет необходимости, – ответила она так спокойно, как только могла.

– Не тебе решать! – Генри бросил салфетку на стол и вышел из комнаты.

Ханна следила за разговором, широко распахнув глаза. Она посмотрела вслед Генри, ее маленький ротик был открыт от удивления. Лили осторожно взяла дочь двумя пальцами за подбородок, закрывая ей рот.

– Ешь спокойно, – сказала она с любовью, и Ханна снова начала жевать.

– Папа сердится, – сказала она, накалывая кусочек жаркого на свою маленькую вилку.

Лили отодвинула от себя тарелку. Она больше не была голодна.

– Да, – сказала она, – папа сердится. Но ничего страшного. Он успокоится. – Лили улыбнулась. – Мама сейчас с ним поговорит. Он что-то не так понял.

Ханна нахмурилась, и между бровями у нее появилась маленькая морщинка, которая была и у Лили, когда та напряженно размышляла.

Однако у Ханны она появлялась еще и тогда, когда она злилась или грустила.

Лили знала, что ей придется унижаться. От этой мысли во рту появился горький привкус. Она очень дорожила компанией мистера Хакаби и ни за что не хотела от нее отказываться. Но, похоже, ей придется заплатить высокую цену, возможно, даже переспать с Генри. Лили сжала губы. После переезда в Англию она узнала, что можно продаваться собственному мужу. Но секс был один из немногих имеющихся у нее инструментов давления.

Ханна с трудом насадила картофелину на вилку и с ее помощью вытолкнула из тарелки несколько горошин, которые покатились по скатерти.

– Ой! – Лили принялась их собирать.

Ханна рассмеялась, когда одна горошинка укатились прочь, и быстро вытолкнула вилкой еще несколько штук.

– Ах, вот же непослушная девочка! – Лили игриво уперлась руками в бедра, и Ханна согнулась от смеха. Когда Лили увидала, как довольна ее дочурка, у нее отлегло от сердца. Она встала, наклонилась над ней и расцеловала в щеки и шею. Ханна засмеялась еще сильнее, потому что ей стало щекотно.

– Ты у меня дождешься, шалунишка! – закричала Лили и принялась целовать девочку с удвоенной силой.

– Миссис фон Каппельн! – Мэри стояла в дверях с десертом в руках и возмущенно смотрела на представшую перед ней картину.

Лили выпрямилась и произнесла:

– Входите, Мэри. Мы просто решили немного поиграть.

Мэри неодобрительно поджала губы. Она любила Ханну, но считала, что игры за столом плохо на нее действуют. Увидел горох, разбросанный по всей скатерти, Мэри бросила на Лили осуждающий взгляд.

– Это я виновата. Вилка соскочила, – торопливо объяснила Лили, сделав виноватое лицо. – Можете убрать это позже.

Лили села на место и сделала вид, что вернулась к трапезе, но стоило Мэри отвернуться, чтобы поставить десерт на буфет, как Лили быстро наклонилась к Ханне и скользнула по ее щеке нежным поцелуем. Дождавшись, пока Мэри выйдет, мать и дочь рассмеялись, как дети, пойманные за шалостью.

Лили радостно смотрела на сияющее улыбкой личико своей дочурки. В такие минуты ей трудно было представить, что когда-то Ханна вызывала у нее раздражение.

Лили было непросто привыкнуть к роли матери. Всю жизнь ей твердили, что предназначение женщины – иметь детей, что нет ничего более естественного и прекрасного. Однако для Лили ничего естественного в этом не было. И прекрасного тоже.

Несмотря на наличие помощников, первые недели после рождения Ханны прошли в тумане изнеможения, боли и постоянной подавленности. Лили не могла понять, почему столь маленькое существо забирает у нее столько сил? Почему так мало спит и так много плачет? Материнство казалось очередной борьбой, через которую нужно пройти. Тело казалось чужим, груди пульсировали, желая избавиться от скопившегося молока, кровотечение продолжалось неделями, и Лили ходила, морщась от боли. На животе у нее появились синие растяжки, она оставалась толстой, хотя ребенок давно родился. От нее странно пахло, она не могла уснуть, целями днями была мрачной и в плохом настроении, плакала по поводу и без и пребывала в таких растрепанных чувствах, что места себе не находила.

Генри вызывал врача за врачом, но они не воспринимали ее жалобы всерьез, говорили, что у нее послеродовая депрессия, что ей поменьше нервничать и побольше спать. Лили до того сильно мечтала увидеть Эмму, что было больно. Эмма наверняка поняла бы, что с ней не так, а не приказывала бы взять себя в руки. Эмма бы отнеслась к ней серьезно, утешила бы ее своим спокойным, мудрым голосом. Но Эммы рядом не было, она находилась на другом конце света, в Гамбурге.

Лили все время беспокоилась о Ханне. Она боролась за то, чтобы побыть рядом с ней лишнюю минуту, спорила с Генри, кричала и угрожала. Но когда ей удавалось остаться с Ханной наедине, дочь казалась ей чужой. Лили смотрела на маленькое нежное личико, которое так часто сердито морщилось, и спрашивала себя: как она дошла до этого?

А ещё: полюбит ли это маленькое существо ее когда-нибудь?

Лили настаивала на том, чтобы самой укладывать Ханну в постель. Однако на руках у Лили малышка начинала кричать, и Лили устало сдавалась и позволяла кормилице забрать ее.

– Что тебе нужно? – кричала она, когда Ханна непрерывно ревела. «Она ненавидит меня, – думала Лили в такие моменты. – Она ненавидит меня, она знает, что я хотела от нее избавиться».

– С ребенком что-то не так, – порой заявлял Генри, качая головой, когда Ханна плакала весь день и всю ночь.

– Все с ней так, все дети плачут, – сердито отвечала Лили. – Ты ничего не знаешь о детях!

Неприязнь Генри объединила Лили с малышкой. Если Ханна не нравится Генри, то Лили должна ее защищать. Лили не знала, что делать с этим кричащим маленьким комочком, но уж точно не позволит Генри ее обижать.

И в какой-то момент становилось легче, наступали минуты покоя. Когда они сидели вместе в кресле-качалке и Ханна вдруг заглядывала глубоко в глаза и тянулась нежными руками к ее носу, исследуя черты лица, словно перед ней было чудо. Когда на лице ее дочери появилась первая настоящая улыбка и она смотрела на мать с пониманием и радостью, на глаза Лили навернулись слезы умиления. Она начала читать Ханне, чтобы та заснула, и казалось, что ее голос успокаивает девочку. Лили часами ходила взад-вперед по комнате, качая малышку, читая вслух Гюго и Диккенса – все что угодно, только не любовные истории. Ее дочь должна с детства узнать, что не стоит отравлять свое сердце этими небылицами. Ханна лежала на ее плече с настороженным выражением на маленьком личике, засунув в рот крошечный кулачок, и, казалось, внимательно слушала. Иногда при взгляде на малышку Лили охватывала волна умиления, такая сильная и могучая, что напоминала рану в сердце. Лили начала вести дневник, в котором записывала развитие Ханны. Она не признавалась в этом даже себе, но втайне надеялась, что Йо когда-нибудь прочтет его.

Чем старше становилась Ханна, тем больше Лили ее любила. На второй день рождения Лили подарила малышке самодельные открытки с картинками. Лили проводила бесчисленные вечера, сосредоточенно сидя в гостиной, и, пока в доме завывал ветер, рядом потрескивал камин, а Генри был неизвестно где, тонкими мазками кисти рисовала на маленьких карточках рисунки, которые, как надеялась, понравятся Ханне: кроликов, кошек, пушистого птенца. Ханна была еще слишком мала, но когда они раскладывали карточки на столе и Лили брала одну из них в руки и просила найти соответствующую картинку, у Ханны это почти всегда получалось. И Лили с гордостью покрывала лицо малышки поцелуями и говорила ей, что она самая умная девочка на свете и когда-нибудь обязательно пойдет учиться, как ее тетя Эмма, которую однажды встретит. Когда они вернутся домой.

Чем старше становилась Ханна, тем больше становилась похожей на своего отца. Поэтому Лили удивило то, что Генри полюбил малышку. Она ожидала, что с годами он будет ненавидеть ее все больше и больше, особенно когда стало ясно, что она унаследовала от Йо каштановые волосы и темные глаза. Когда Ханна была совсем маленькой, Лили иногда замечала, что Генри смотрит на нее и хмурится. Казалось, он представлял, что позволил птенцу кукушки поселиться в своем гнезде. В такие моменты Лили вздрагивала от страха.

Тем не менее нельзя было отрицать, что Генри хотя бы пытался быть хорошим отцом для Ханны. Ему нравилось наблюдать, как малышка учится и растет, он радовался ее первым словам почти так же, как Лили, носил по саду на плечах, позволял сидеть у себя на коленях. Во время походов в церковь Генри гордо вел Ханну за руку, шагал медленно, чтобы девочка не отставала, представлял ее дамам, которые наклонялись и влюбленно смотрели на Ханну. Это пугало.

Лили бы предпочла, чтобы сохранился старый расклад – она с дочерью против всего мира.

Но Генри не испытывал ненависти к Ханне – напротив, она с каждым днем нравилась ему все больше и больше.

Это вызывало у Лили странное чувство тревоги. Что, если однажды Генри отнимет у нее дочь? Что, если настроит Ханну против нее? Расскажет девочке неправду о матери? Что, если он расскажет ей правду?

Но Генри отличался непостоянством. Сегодня носил Ханну на руках, а завтра становился задумчивым и импульсивным, слишком много пил, беспокойно ходил по дому, взрывался по пустякам. Ханна обижалась на него за такую переменчивость. Она как будто знала, что не может на него положиться, что его любовь непостоянна.

Генри никогда не бил Ханну. Но он бывал несправедлив и груб, громко ругал девочку, доводил до слез, а потом возмущался еще громче и сильнее: плач его раздражал. Вот почему Ханна всегда предпочитала общество Лили и плакала, когда Генри не отпускал ее к матери. Когда у Генри было хорошее настроение, Ханна это чувствовала и позволяла ему взять себя на руки, дергала его за бороду своими маленькими пальчиками. Но чаще всего Ханна отворачивалась, когда Генри подходил, чтобы взять ее на руки. Она трясла головой так, что кудряшки разлетались в разные стороны. Став постарше, Ханна скрещивала руки на груди, отчего становилась похожа на сердитую куклу. Она упиралась ногами в пол своими маленькими лакированными туфельками и кричала, пока ее лицо не становилось красным.

– Я твой отец! Если я говорю подойти, ты приходишь! – кричал Генри почти так же громко, как Ханна. Но малышка его не слушалась.

Втайне Лили была довольна, хотя никогда не говорила плохого слова о Генри в присутствии Ханны.

– Однажды ты станешь прекрасным борцом за права женщин, – прошептала она Ханне на ухо, когда девочка раскапризничалась и Генри, потеряв терпение, сдался и вышел, хлопнув дверью.

– Мы не обязаны мириться с происходящим. Может, когда ты вырастешь, тебе не придется этого делать. Как знать? Может, к тому времени многое изменится.

Конечно, Лили пришлось взять вину на себя.

– Она проводит с тобой слишком много времени, ты настраиваешь ее против меня! – кричал Генри, и в течение следующих нескольких дней Лили виделась с Ханной всего по несколько часов или не виделась вообще. Лили научилась манипулировать мужем. Когда она чего-то хотела, то умела быть дружелюбной и милой. Генри каждый раз на это попадался. Лили почти жалела его. «Ты такой глупый, – думала она, в очередной раз заставляя мужа отступить от правил, которые он сам и установил. – Неужели ты не знаешь, как я тебя ненавижу? Неужели думаешь, что однажды я сдамся и мы станем настоящей семьей?»

То, что Генри пил все больше и больше, она использовала в свою пользу. Выпивка делала его слезливым и податливым, и только время от времени, когда Лили говорила что-то неосторожное в неподходящий момент, алкоголь становился ее погибелью. Тогда Генри выплескивал на нее весь свой гнев и разочарование. Он никогда не извинялся, но в последующие дни был особенно внимателен и учтив, разрешал ей видеться с Ханной, когда она хотела, ездил с ними в город и покупал Ханне новые игрушки, например, кукольный домик или даже маленький паровозик. Ханна радовалась, но уже через несколько дней новые игрушки оказывались забытыми в углу. Игрушкам Ханна предпочитала сказки.

Поскольку детских книг со сказками было мало, Лили стала придумывать сказки сама, сочиняла разные истории, записывала, а по вечерам читала их Ханне. Это было самое счастливое время в ее жизни.

Однако не проходило и дня, чтобы Лили не вспоминала о своем младшем брате. Порой приходилось отгонять мысли о нем, чтобы сосредоточиться на Ханне. Тем не менее Лили писала ему каждую неделю, время от времени отсылала с письмами рисунки или переписанные рассказы, придуманные для Ханны. Михелю было почти десять, но из-за болезни он взрослел медленнее, чем другие дети. Он наверняка радовался этим письмам. Если, конечно, они вообще попадали ему в руки. «Я передаю твои письма персоналу, но не знаю, читают ли они их ему вслух. Ему нельзя слишком часто напоминать о прежней жизни, это его огорчает», – написала Зильта, и Лили в гневе смяла письмо в руках.

Порой Лили думала, что переезд в Англию дался бы ей легче, если бы Михель с Йо были мертвы. Затем она виновато вздрагивала и коротко щипала себя за руку. Нельзя так думать! Но осознание того, что Михель уже три года живет без нее, в месте, где его никто не любит и где никто о нем не заботится, заставляло ее не спать по ночам, с тревогой глядя в потолок. А мысль о том, что Йо все еще в Гамбурге, работает в порту, вечерами сидит у камина, ходит по улицам с кепкой на голове, возможно, завел себе новую женщину… Эта мысль больно ранила ее. «Может, он уже и женился, – подумала Лили, потому что не могла не мучить себя. – Может, на красильщице с фабрики? Ведёт ли он себя ней так же, как вел с Лили? Нравится ли ей запах его кожи, как нравился Лили? А множество маленьких морщинок вокруг глаз, которые появляются, когда он смеется? Обсуждают ли они часами социализм и права женщин, спорят и ругают друг друга, а потом снова мирятся и падают в постель? Конечно нет, – подумала она тогда. – У нас было что-то особенное. Йо был особенным для меня. Впрочем, это все равно не имеет значения, верно?» – сказала она себе, пытаясь отогнать грусть, которая давила на самое горло, заставляя слезы навернуться на глаза. Это не имело никакого значения. То, что у них было, было уникальным и особенным.

Но оно осталось в прошлом.

Грета глубоко вздохнула и убрала волосы с потного лба.

– Это было невероятно, – удовлетворенно простонала она и повернулась к Йо. Она тяжело дышала и улыбалась, глядя на него с любовью.

– Ты кричала слишком громко, – проворчал Йо, нащупывая табак на полу рядом с кроватью.

– Ну и что? – пожала Грета плечами, смеясь.

– Соседи дважды стучали в потолок. – Йо усмехнулся и свернул себе сигарету.

– Правда? – Грета погладила его по животу. – Я не слышала.

– Неудивительно. – Йо сел, сбрасывая ее руку.

– Если тебя беспокоят мои крики, то просто будь нежнее, – поддразнила Грета.

Йо поморщился.

– Нежности – это не ко мне, – бросил он, наклонился и укусил Грету за плечо. Та театрально вскрикнула и попыталась оттолкнуть его от себя. – Не притворяйся, я прекрасно знаю, что тебе нравится! – прорычал Йо и начал целовать ее грудь. Грета застонала от удовольствия.

– Эй, поосторожнее с сигаретой, – испуганно произнесла она.

Йо полулежал на ней, вытянув руку с сигаретой в сторону.

– Хорошо, – спокойно ответил он и сделал затяжку.

Грета притянула его к себе и поцеловала в шею.

– Ты весь потный, – засмеялась она и лизнула его щетину.

– Неудивительно, учитывая, как ты меня заездила!

Она резко рассмеялась, но тут же изумленно округлила глаза, когда Йо поднялся и нащупал брюки.

– Что ты делаешь?

– Мне пора, – ответил он.

– Сейчас? – в недоумении уставилась на Грета. – Сейчас середина ночи.

– У меня работа, – только и сказал Йо и застегнул ремень. Потом подбросил полено в маленький камин и натянул свитер. На окне проступили ледяные узоры. Сегодня будет жутко холодно. Когда же наконец закончится эта зима? Весна уже давно должна была прийти… Йо достал из сундука две пары теплых носков.

– Но тогда я останусь совсем одна, – проворчала Грета.

Йо сел на кровать, чтобы надеть ботинки, и Грета обвила его руками, прижимаясь обнаженным телом к его спине так, что он почувствовал ее твердые соски.

– Может, все-таки останешься?

Йо почувствовал, как в нем поднимается раздражение. Двумя пальцами нащупал бутылку с тминовым шнапсом, стоявшую рядом с кроватью, поднес к губам и сделал глубокий глоток, который приятно обжег горло.

– Нет! – отрезал он.

Грета напряглась, услышав его резкий тон.

– Пожалуйста! – промурлыкала она и укусила Йо за мочку уха.

Йо машинально повернулся и резким движением стряхнул с себя Грету. Она упала на кровать, испуганно вскрикнув.

– Ты чего такой грубый? – вскричала Грета, обидевшись.

Йо вздохнул, сделал еще один глоток из бутылки. Затем перегнулся через кровать, схватил Грету под коленки, рывком притянул и подмял под себя.

– Просто мне нужно идти, – заявил он и поцеловал ее, замечая, что она тут же расслабилась. – Когда я вернусь, мы продолжим с того места, на котором остановились, хорошо? – Он выдавил из себя улыбку. Затем встал. – Запри за мной! – произнес он, забирая свой нож, деньги и кепку. Потом повернулся и, не сказав больше ни слова, направился к выходу.

– И тебе хорошего вечера! – крикнула Грета ему вслед, но он проигнорировал ее и захлопнул за собой дверь.

Йо глубоко вздохнул. Воздух был настолько чистым, что его можно было пить, однако холод на улице стоял просто собачий. Он проникал в каждую клеточку тела, вызывая дрожь в руках и напряжение во всем теле. Мать совсем недавно связала Йо толстый свитер из овечьей шерсти, но воздух был влажным и напитывал влагой шерсть, отчего становилось только холоднее. Йо с тоской подумал о своей теплой постели. И все же он надеялся, что Грета уйдет к тому времени, когда он вернется домой.

Он взял бутылку шнапса, сделал три больших глотка и передал ее мужчине, очертания которого можно было разглядеть в темноте.

Рой молча взял бутылку и поднес к губам. Это был домашний самогон, огнем проникающий во все внутренности. Зато сразу становилось теплее.

В небе висела бледная молодая луна. Йо наблюдал за узким серпом сквозь пар своего дыхания, который клубился в воздухе. Как и в порту, он видел в луне надежду, которая успокаивала его. Йо мало на что мог положиться, но луна была рядом, даже если иногда ее не было видно. Каждый день она была новой версией себя. То тусклая и полупрозрачная, то полная и сияющая. Карл частенько говорил, что там, наверху, живет Песочный человек, и во время полнолуния он выглядывал в окно и махал рукой лицу, которое, казалось, подмигивало в ответ.

Сердце Йо сжалось при мысли о покойном брате.

– Фите, дай мне погрести, – сказал он хрипловато и отодвинул Фите в сторону. Он сел и уже через несколько гребков почувствовал, что замерзшие конечности немного согрелись. На Эльбе было темно – они находились слишком далеко от береговых огней. Впрочем, вдали уже виднелся причал. Надо повернуть, обогнуть два больших парохода, и вот они на месте. смотрел в воду и, как это часто бывало, когда он плавал по ночам, думал о том, каково это – спрыгнуть в реку и положить всему конец. Толстый свитер и тяжелые ботинки быстро намокнут и утянут его на дно. Йо отчетливо представил себе эту картину.

Вот он опускается в пучину, его поглощают тишина и темнота, и он наконец обретает вечный покой. Он медленно исчезнет в темных, пенящихся водах, пульс города будет звучать в его ушах, а легкие медленно наполнятся Эльбой. Разве это не достойная смерть для такого человека, как он, который привязан к этому городу душой и телом? Йо представил, как с открытым ртом опускается на дно и как его затягивает тина. Над ним бы проплывали корабли, происходили бы приливы и отливы, и он бы стал частью мироздания… И смог бы наконец забыться.

«Да», – подумал Йо и снова глотнул из бутылки. Он не хотел после смерти оказаться запертым в деревянном ящике, где его будут грызть черви. Нет, его место здесь, рядом с рекой, под луной, в гавани…

Йо поднял голову и увидел, что они уже почти прибыли. На причале один из ночных сторожей подбежал к ним, чтобы бросить трос.

– Проклятый отлив, – ворчал рядом с ним Рой. Из-за отлива набережная почти на четыре метра выступала из воды.

Йо ничего не ответил. Они пришвартовали маленькую шлюпку к причалу и стали карабкаться по лестнице, которая доходила только до груди и была облеплена мелкими ракушками и водорослями. Йо подставил обе руки, чтобы Фите оперся на них ногой и подтянулся. Фите был слишком маленьким и хилым и не мог подняться самостоятельно. Дождавшись, пока все покинут лодку, Йо стал подниматься на берег. Шрам на животе болезненно напрягся, и он невольно застонал. Даже забавно, что человек, всадивший в Йо нож каких-то три года назад, теперь поджидает его всего в нескольких метрах. Но Рой был незаменим. Он шел на все ради денег. Именно такие люди были нужны Йо.

Йо стал подниматься по лестнице, стараясь не обращать внимания на боль в животе. Когда он достиг вершины, ладони его были испещрены мелкими порезами в тех местах, где острые края раковин впились в кожу. Йо вытер руки о свитер и кивнул охраннику.

– Все в порядке? – спросил он, роясь в кармане брюк. Потом протянул охраннику несколько монет, и тот удовлетворенно хмыкнул.

– Все в порядке, Болтен. Спокойная ночь. На борту только несколько ремонтников и уборщиков, но они занимаются своим дерьмом. До начала смены есть время. Можете начинать прямо сейчас.

Они работали быстро, тихо и слаженно, каждый знал свою роль и мог положиться на другого. Йо с особой тщательностью подбирал людей для своего небольшого отряда. Они поднялись на борт огромного корабля. Йо кивнул нескольким рабочим, попавшимся по пути.

Если те и задавались вопросом, что он здесь делает, то не подали виду. У него были свои дела, которые их не касались, вот и все. В порту все знали, когда нужно смотреть в другую сторону.

Воняло ужасно. Во время рейса люди теснились под палубой, как скот, и Йо лично слышал, как несколько лет назад, когда строилась Калькуттская линия, Франц Карстен и Олькерт планировали сделать каюты для команды еще меньше, чтобы освободить место для хранения опиума. Для опиума, который они украдут сегодня ночью.

Йо прошел между гамаками, освещая путь масляной лампой. Корабль достроили только в прошлом году, и на его борту было электрическое освещение. Но Йо предпочел не привлекать к себе слишком много внимания, хотя иллюминаторы были настолько малы, что свет едва ли был бы виден на Эльбе. В узких каютах валялось несколько одеял, на которых можно было свернуться калачиком, чтобы поспать. Вдоль стен стояли бочки с водой, и Йо подозревал, что зловонный смрад исходил в основном оттуда. Теперь, в конце долгого перехода, они были почти полностью пусты, и последние остатки грязной воды, которой команда мылась каждый день, тухли в бочках.

Йо остановился перед одной из стен и посветил на нее фонарем. Потом прижался к балке, за которой, как он знал, скрывался тайник. Ему пришлось надавить на нее всем своим весом. Фите подскочил и помог ему, остальные молча ждали. Наконец балка поддалась, и Йо заглянул в полость. Там они лежали, бесчисленные тюки.

– Давайте, помогайте, – проворчал он через плечо, и мужчины, не говоря ни слова, сдвинулись с места.

Некоторое время спустя они вернулись в шлюпку и поплыли обратно. Мешки с опиумом, который они будут распространять в городе, стояли у них между ног. Рой наладил нужные связи, он знал, в какие опиумные притоны не поставляет Олькерт, какие управляются конкурентами, отдельными мелкими преступниками, почуявшими выгоду в бизнесе с маковым соком.

А ещё Рой помог Йо открыть свои собственные притоны. Нашел помещения и работниц-китаянок и все организовал – молча и с недовольным лицом, но надежно и незаметно. «Да уж», – с горечью подумал Йо и сплюнул через край лодки в темную воду. Он, Йо Болтен, мальчишка со Штайнштрассе, теперь не просто поставщик и посредник, он обзавелся четырьмя собственными притонами, которые находятся на темных задворках города, где богатые ганзейцы, моряки и заблудшие души со всего города прячутся от мучительной реальности. Йо радовался тому, что ничего не сказал Чарли. Было странно находиться здесь без него, но Йо хотел уберечь друга от таких вещей. К тому же Чарли ненавидел Роя всей душой. То была застарелая ненависть, но Йо не сомневался, что Чарли не поймет, почему Йо теперь работает со своим заклятым врагом.

Йо сделал это не из жадности. Напротив, Йо первым же делом вложился в борьбу рабочих и поддержал СРП, Социалистическую рабочую партию Германии, не желая иметь ничего общего с грязными деньгами. Он сделал это потому, что знал: по-настоящему больно ударить Людвига Олькерта можно только в одно место – по его деньгам.

Завтра Йо явится на верфь на смену, а контролер, нанятый для взвешивания и проверки товаров, придет к нему и сообщит, что списки снова не соответствуют действительности. Йо с мрачным видом доложит об этом лично Олькерту и вызовет команду на серьезный разговор – или, по крайней мере, сделает вид. Конечно, Йо понимал, что играет с огнем. Когда Олькерт узнает правду – а он узнает, это всего лишь вопрос времени, – участь Йо будет предрешена. Но ему было все равно, он хотел отомстить человеку, который отнял у него Лили. И его ребенка.

Из лодки они перенесли мешки с опиумом в арендованное Йо подвальное помещение на набережной, после чего Йо принялся раздавать товар.

– Ты пойдешь на Шмукштрассе, – обратился он к Рою, а потом бросил Фите сверток: – А ты на Штерншанце.

Рой взял свою долю, кивнул и исчез. Йо распределил остальное, а затем взвалил на плечи тяжелый мешок. Он собирался пойти в Санкт-Паули, но в сторону Вергнюгунгсмайле, а не китайского квартала. Там находились два его притона, которые он предпочитал снабжать сам, чтобы заодно и проверить, как обстоят дела.

Йо свернул в узкий проулок. В воздухе висела дымка, где-то жалобно мяукала кошка. Йо посмотрел вверх, но луна была скрыта домами, которые стояли так близко друг к другу, что достаточно было вытянуть руки, чтобы коснуться обеих стен одновременно. Йо внимательно осмотрелся, поднял тяжелую деревянную заслонку, закрывающую вход, и спустился по ступенькам.

Как и всегда, Йо старался не присматриваться. Люди были повсюду – лежали на старых креслах, обшарпанных кушетках и самодельных деревянных койках. В них было что-то призрачное, в этих людях, которые жили, дышали, но на самом деле находились где-то далеко.

Дела шли хорошо, Рой поработал на славу. Притон был полон, – несмотря на то, что открылся совсем недавно и пришлось немного подождать, пока слухи о нем разнесутся по городу.

С мрачным лицом Йо отогнал в сторону сизый дым, который проникал в нос и легкие. Йо ненавидел этот запах – он напоминал о том, как Чарли чуть не захлебнулся собственной блевотиной у него на глазах. Хотелось как можно скорее убраться отсюда.

На стуле в темном углу сидела маленькая китаянка. Увидев, кто вошел, она встала и подошла к нему.

Йо кивнул в знак приветствия, и они с китаянкой прошли за угол в заднюю комнату. Йо передал девушке товар, та молча уложила свертки в ящик и заперла на ключ, который потом повесила себе на шею, пряча в декольте. Йо удовлетворенно усмехнулся. Китаянка не говорила по-немецки, они могли общаться только знаками. Так было задумано. Молчаливые сотрудники – лучшие сотрудники, а кто может быть молчаливее того, кто не знает языка? Однако Йо смущало, что он не мог с ней разговаривать. Почему-то ему казалось, что это ее унижает, а незнание языка делает уязвимой. Йо боялся, что кто-нибудь станет к ней приставать, если увидит, насколько она беспомощна. Опиум делает с людьми странные вещи, лишает их рассудка. Большинство впадают в блаженство, погружаясь в сладкие сны и грезы, но некоторые становятся жадными до секса.

Однако притоны Йо не были борделями, и он не хотел, чтобы его сотрудницы подвергались домогательствам. «Я найму кого-нибудь следить за порядком», – подумал он. На всякий случай. Йо жестом указал в сторону главного помещения.

– Все в порядке? – спросил он тихо. – Никто не приставал?

Китаянка сразу все поняла и улыбнулась, обнажив ряд гнилых зубов, которые уродовали ее в остальном красивое лицо, потом наклонилась и показала маленький тонкий нож, спрятанный в сапоге.

Йо удовлетворенно кивнул.

– Хорошо, – сказал он, несколько успокоившись. – Ты умеешь постоять за себя. – Он протянул девушке несколько монет. В ее обязанности входило следить за тем, чтобы трубки клиентов всегда были набиты опиумом и чтобы не возникло пожара. Йо повернулся, направляясь к выходу, пересек основное помещение… и внезапно остановился. В углу мелькнула рыжая шевелюра. Йо пригляделся застонал. Этого не может быть! Только не снова…

– Чарльз! – прорычал он.

Это было похоже на дежавю. Чарли, его лучший друг, с блаженным видом лежал на одной из узких коек и смотрел в потолок. В обмякшей руке он все еще сжимал трубку, которая перенесла его сознание в другие миры.

Йо растерянно покачал головой и пнул друга по голени. Чарли издал странный звук, но больше никак не отреагировал. Йо потер лицо руками.

– Я думал, ты справился со своей зависимостью, – прошептал он в темноту. «Черт, только не это, – виновато подумал Йо и тихо вздохнул. – Не здесь, не в моем подвале». Он огляделся. Секунду назад вошел новый клиент, который теперь оглядывался по сторонам в поисках китаянки.

– Эй, ты! – позвал Йо. – Помоги мне!

Свесив ногу с подлокотника кресла, Генри сидел в маленькой квартирке Эленор, находившейся в районе Аберкромби, и задавался вопросом: «Чем я все это заслужил?» Он находился в холодной, дождливой стране, обычаи и язык которой ему чужды, не мог закончить образование, жил за чужой счет в доме, где ему ничего не принадлежало, с ребенком, который был не от него. Жена ненавидела его и разрешала прикоснуться к себе только под угрозой чуть ли не смерти, любовница, которую он специально привез из Гамбурга, страдала от депрессии и находила утешение в покупках, за которые ему приходилось расплачиваться. Генри ждал здесь уже полчаса. Весь день он только и думал, что о ее шелковистой коже. Генри вздохнул и сделал глоток глинтвейна. Туманный вечер как нельзя лучше соответствовал его мрачному настроению. Где, черт возьми, она пропадает? Наверное, опять у портнихи, тратит кучу денег на ненужную ей одежду! На прошлой неделе Эленор пришла с новой муфтой, при том, что нее уже было две! Генри с трудом сдержался, чтобы не повысить голос. Эленор просто не понимала всей ситуации, видит только большой дом, внешнюю помпезность и не хочет понимать, что ей с этого ничего не причитается. Генри наклонился к камину. Даже этого Эленор не может сделать! Ему приходится самому, как лакею, подкладывать поленья. Он получил занозу! «Чего не сделаешь ради хорошего секса», – подумал Генри, замечая, как настроение падает все ниже и ниже.

Никто не представил Эленор обществу, по-английски она почти не говорила и, кроме того, должна была держаться в тени, поэтому за те два года, что жила в Ливерпуле, она почти не завела знакомств. Генри это вполне устраивало: в конце концов, она находится здесь ради него. Однако для Эленор это стало поводом для вечного нытья.

– Я чувствую себя пленницей! – кричала она, когда была не в настроении. Генри вздыхал, сдерживаясь из последних сил.

– Ты вольна идти куда хочешь, дорогая!

– Да, но мне некуда пойти. Что прикажешь делать весь день? Я не знаю здесь ни души!

«Тогда зачем тебе столько дорогущих платьев?» – подумал тогда Генри, но побоялся произнести это вслух. Эленор отличалась вспыльчивым характером. И красотой. Она была женщиной, о которой многие мужчины могли только мечтать, и Генри знал, что ей не составит труда найти кого-нибудь другого, того, кто будет готов содержать ее и мириться с ее капризами. Поэтому ему приходилось терпеть. Эленор жаловалась на все: на квартиру, на прислугу, на погоду – особенно на погоду, на людей, на язык, на одежду, на еду… Если так подумать, то Генри не мог вспомнить ни одного хорошего слова, которое она когда-либо говорила об Англии. Впрочем, Генри и сам не находил ничего положительного в здешней жизни, только на это у него были другие причины.

Господи боже, Эленор умела быть невероятно утомительной! Однако время, проведенное с ней перед камином их маленькой квартирки, было прекрасным. Генри нравилось прижимать Эленор к себе, нравилось вдыхать ее аромат, нравилось чувствовать шелковую кожу, нравилось, как свет пламени отбрасывает тени на ее прекрасное тело… Эленор была создана для любви: большая грудь, нежный живот, еще не испорченный беременностью, грудной смех, который ему так нравится… С ней Генри хотя бы на несколько часов чувствовал себя менее одиноким.

Генри тяготил фарс, которым был его брак. С годами он понял, что любит Лили, но любит эгоистичной любовью. Любит ее как драгоценность, которую ни за что на свете не отдаст. Будь его воля, он увез бы Лили куда-нибудь подальше, в далекую страну, возможно, на необитаемый остров, где опасность того, что однажды она сбежит от него, была бы исключена. Когда Генри разговаривал с другими женщинами, они надоедали ему до смерти. Ему казалось, что он общается с детьми. Лили, однако, была с ним на равных. Правда, иногда у Генри возникало тревожное чувство, что она даже умнее и втайне потешается над ним. Лили знала о мире то, чего он сам даже не замечал, читала газеты, интересовалась политикой, имела собственное мнение, могла вести с мужчинами такие дискуссии, что те порой не находились с ответом. За последние несколько лет Лили стала другим человеком, женщиной, лишенной кокетства и страха, которая могла постоять бы за себя и неистово боролась за свои права. Генри уважал ее, пусть даже и не хотел признаться в этом самому себе. Но одно было ясно как день: если бы не Ханна, Лили не провела бы с ним ни секунды. Генри знал, что никогда не сможет добиться ее любви. Или хотя бы симпатии. И это одновременно приводило Генри в невероятную ярость и невероятное отчаяние.

Дверь открылась, и вошла Эленор. Генри тут же поднялся и поспешил к ней. Капли дождя стекали с ее накидки и падали на влажные локоны. Как всегда, первым делом Генри подумал о том, какая же она красивая! Точеное лицо, кошачьи глаза… Но сегодня что-то было не так, как обычно.

– Дорогая! Наконец-то ты здесь. Я прождал целую вечность, – немного ворчливо произнес Генри и помог ей снять пальто.

Эленор поцеловала его в щеку, но ничего не ответила. Ее кожа была прохладной, в нос ему ударил запах волос и лошади. Должно быть, она ехала на дрожках.

– Я забыла, что ты придешь, – наконец сказала Эленор, медленно снимая перчатки.

«Мило, ничего не скажешь», – подумал Генри, но улыбнулся.

– Приятно слышать, – пошутил он и снова сел. Что случилось? Эленор казалась такой странной, рассеянной, как будто ее что-то беспокоило. Генри с изумлением наблюдал, как она расхаживает взад и вперед по комнате. На мгновение она остановилась перед окном и всмотрелась в темную дождливую ночь, затем обернулась, опустилась на колени перед камином и разглядывала пламя, как будто в нем можно было что-то увидеть.

– Может быть, скажешь мне, что случилось? – спросил Генри. – Кучер снова тебе нагрубил?

Эленор вскинула глаза и нахмурилась, как будто он сказал какую-то глупость. Потом поднялась, встала перед ним и положила руки на бедра.

– Ну и натворил ты делов! – сказала Эленор, и Генри с удивлением понял, что она сердится. – Я беременна, Генри!

Генри потребовалось несколько секунд, чтобы осознать услышанное, после чего он испуганно вскочил.

– Что ты сказала?

Эленор вздрогнула, ее взгляд потемнел.

– Да, ты все правильно услышал. Я беременна!

Генри провел пальцами по волосам.

– Но как такое возможно?! Ведь мы пользовались этими невероятно дорогими и неудобными вещицами, лишь бы ничего не произошло!

Эленор раздраженно скрестила руки на груди.

– Ну, значит, они не помогли!

Глаза Генри сузились.

– Ты ведь меня не обманываешь? – спросил он, крепко схватив ее за руку. – Не забывай, что я уже воспитываю чужого ребенка. Если изменяла мне, клянусь, я…

– Да как ты смеешь?! – Эленор ударила его в грудь, ее лицо исказилось от негодования.

Генри сразу же пошел на попятную:

– Прости, я вспылил. Иди сюда, мне очень жаль! – Он глубоко вздохнул и прижал Эленор к себе.

Сначала Эленор сопротивлялась, но потом позволила себя обнять. Генри гладил ее по волосам, пытаясь успокоить свое сердце, которое, казалось, вот-вот выскочит из груди. Ребенок. Он станет отцом. Настоящим отцом. А это означает прежде всего одно: огромные расходы. Теперь Генри придется не только платить любовнице, но и содержать ее ребенка. Это большое обязательство. Генри судорожно сглотнул. От самой Эленор он мог избавиться в любой момент – заменить ее на более молодую и менее требовательную любовницу. Но теперь? Никто никогда не женится на одинокой женщине с ребенком, если, конечно, та не вдова. Иными словами, Эленор лишалась всех шансов на другую жизнь – и теперь Генри до конца своих дней будет нести ответственность за нее и ребенка. У него закружилась голова при мысли о том, чего ему это будет стоить.

– Черт, – тихо пробормотал он. Самое время вернуться в Гамбург, где он сможет закончить учебу. Или ему придется придумать, как выпутаться из этой истории.

После его ухода Эленор еще некоторое время смотрела в огонь. Она сняла туфли с ноющих ног, откинулась в кресле и потянулась за бокалом глинтвейна, который оставил Генри. Потом осторожно погладила руками свой живот. Она уже давно знала о том, что беременна. Даже удивительно, что Генри ничего не заметил: груди ее стали огромными, а живот уже начал округляться. Но все мужчины одинаковы: мурлычешь им что-то на ухо, сбрасываешь одежду, и они перестают замечать что-либо вокруг. А сейчас уже слишком поздно, чтобы избавиться от ребенка.

Все произошло так, как Эленор и планировала. Генри женат, а значит, Эленор всегда бы оставалась на вторых ролях. Довольно скоро ей исполнится тридцать, и тогда ни один мужчина на нее даже не взглянет. У нее не было ни денег, ни богатой семьи, ни желания горбатиться всю жизнь. Но даже красота не смогла привлечь к Эленор богатого мужчину. Она начинала паниковать. Сомневаться не приходится: рано или поздно Генри бросит ее. Но с ребенком все будет иначе. Генри – благородный человек, он никогда не отречется от собственной плоти и крови. А жена Генри, скорее всего, больше не может иметь детей, на что он ей бесконечно жаловался… Эленор улыбнулась. Если бы Генри знал, что она проколола презервативы иголкой для вышивания… Эленор сделала глоток вина, посмотрела в огонь, и улыбка заиграла на ее губах.

Но он никогда ничего не узнает.

Глава 6

Альфред Карстен скользнул взглядом по Эльбе. Из окна его конторы в Розенхофе открывался прекрасный вид. Небольшие льдины плыли по воде, баржи с пароходами таранили их, толкая туда-сюда, заставляя собраться в белые островки, которые потом снова таранили. Над сотнями мачт, парусов, кранов и понтонов бесшумно поднимался к небу белый дым из корабельных труб. По мостовой грохотали кареты. «Красота», – подумал Альфред Карстен и сделал глоток кофе, который только что принесла секретарь. Стояло раннее утро, и люди готовились к новому дню.

Здесь, в гавани, бился пульс большого города. Именно здесь располагались склады, лодочные мастерские, таверны и кофейни… Вечное движение туда-сюда, разговоры рабочих, которые по утрам сотнями толпились в очередях на работу… В порту жизнь никогда не заканчивалась. Только ночью становилась медленнее. Серебристый свет фонарей на берегу превращал канал в темную сверкающую змею, лениво скользящую навстречу утру. В молодости Альфреду нравилось стоять по ночам у черной реки и прислушиваться к окружающим звукам. Барж видно не было, только слышались удары весел, время от времени раздавались всплески и крики. Теперь река освещается, однако этим зрелищем можно только восхищаться.

Мимо проходил паром, и Альфред принялся наблюдать за пассажирами на палубе. Рядом с водомером развевался флаг гамбургского адмиралтейства. После основания портовой компании HADAG в пассажирских перевозках воцарился относительный порядок. Раньше паромщики переманивали друг у друга пассажиров, вместо того чтобы договориться о расписании. Там царил полнейший хаос, но потом сенат установил концессию, что было крайне необходимо, поскольку разрастание жилых и рабочих кварталов означало увеличение потребности в паромном сообщении. Сейчас на причалах даже устанавливают турникеты, чтобы пассажирам было сложнее уклоняться от оплаты проезда. Эта и другие мелкие детали свидетельствуют о расширении гавани.

После завершения строительства Шпайхерштадта строительный шум наконец немного утих. Сколько дополнительных портовых гаваней было создано за последние несколько лет, сколько новых набережных и транспортных путей! Чего стоит одна гавань для парусных судов!

Альфред был сторонником перемен, поэтому искренне радовался строительству Шпайхерштадта. Но все же было очень жаль старые кварталы. Великолепные дома в стиле барокко, в которых жили богатые торговцы тканями, просто исчезли… Четыреста лет назад этот квартал построили жившие здесь голландские эмигранты. А теперь… Альфред со вздохом поставил чашку на стол. Теперь он уничтожен, а на его месте появился новый квартал. Таков ход событий, которому невозможно противостоять. В конце концов, правитель у них теперь тоже новый. За год сменилось три императора. Кто бы мог подумать, что такое возможно?! Сначала умер старый император, потом, через несколько недель, новый, и теперь на троне сидит Вильгельм II. Альфред видел последнего императора своими глазами, когда два года назад в октябре тот приехал в Гамбург на открытие Свободного порта. Тогда Вильгельм взошел на престол всего как четыре месяца назад, и неуверенность читалась у него лице.

Альфред придвинулся к своему столу. Нужно просто научиться справляться с переменами. Это относится как к немецкому народу и его императору, так и Альфреду и его судоходной компании. Он тоже должен привыкнуть к нововведениям. Мир, город – все меняется, становится быстрее и современнее. Кажется, что бизнес и условия работы меняются каждый день. Даже Свободный порт – кто бы мог это предвидеть? – сначала вызвал стремительный рост цен, но также очень быстро увеличил товарооборот в порту. За последние годы почти на полтора миллиона тонн.

Вместе с Куксхафеном Гамбург занимает сорокапроцентную долю немецких морских перевозок. Такими темпами они станут одним из ведущих портов мира, если не самым ведущим. Конечно, Антверпен и Роттердам тоже не стоят на месте, так что, возможно, не стоит возлагать слишком больших надежд, но Альфред должен был признать, что Свободный порт стал отличным стимулом для роста судоходной компании. Эмигрантский бизнес неуклонно растет, Гамбург становится воротами в мир. Судоходная компания всюду раскинула свои щупальца, стремясь оказаться на самом верху. Однако бизнес – это всегда лотерея с непредсказуемым результатом. Как бы усердно ты ни работал, как бы тщательно ни просчитывал варианты и как бы ни боролся с конкурентами, ты беспомощен перед тенденциями мирового рынка и торговли и даже перед погодой. А теперь у них появился еще и сопряженный с огромным риском Калькуттский морской путь, новый проект, который занимает все внимание Франца. Мальчик практически живет ради него. Оставалось надеяться, что с «Люксорией» все пройдет хорошо. Никогда еще они не вкладывали столько денег в один корабль.

Взгляд Альфреда упал на чертежи «Артезии» – первого корабля, построенного не в Ливерпуле и не в Фленсбурге, а в Гамбурге, на верфи Олькерта. По просьбе Франца. Альфред так долго сопротивлялся, так долго цеплялся за старые традиции, но в какой-то момент у него больше не было сил противостоять сыну. Особенно после того, как Олькерт получил контрольный пакет акций. Альфред покачал головой. Олькерт, этот старый лис, хитер. Хитер и безжалостен. В конце концов он победил. Они с Альфредом стали одной семьей, Розвита живет у него в доме. От сотрудничества никуда не деться.

Почти все суда Калькуттского морского пути будут построены на верфи Олькерта, и лишь несколько – в Ливерпуле и Фленсбурге. Среди них – «Корделия», строительство которой только что завершилось. «Интересно, – подумал Альфред, – наблюдала ли Лили за спуском корабля на воду? Поняла ли, что я хочу, но не могу ей сказать?» Он вздохнул. Он и сам не совсем понимал. Как там было в «Короле Лире»? Горе тому, к кому слишком поздно придет раскаяние…

Король обезумел и сказал дочери, что поступил с ней несправедливо, но было уже слишком поздно.

Порой Альфред боялся, что и для него уже слишком поздно. Погрузившись в мысли, он обдумывал предстоящие планы. Последние несколько лет Франц все больше прибирал к рукам управление компанией, Альфред все больше оказывался не у дел… Но так и должно было случиться, однажды ему придется передать все бразды правления сыну. Франц, конечно, не виноват, но как же им не повезло с Тихоокеанской компанией! При одной мысли об этом сжималось сердце. А все из-за того, что Лили уехала. Она увезла с собой удачу. По крайней мере, удачу Альфреда, как теперь понимал он.

Конечно, потери были всегда, это в порядке вещей. Но невезение, преследовавшее их последние несколько лет, казалось каким-то роком.

Все началось с «Олимпии». Ах, какое гордое судно! Железный винтовой пароход, две мачты, шхунное парусное вооружение, четыреста пятьдесят лошадиных сил. Альфред мог наизусть перечесть все детали, хотя «Олимпии» уже давно больше нет. В перерыве между двумя рейсами в Америку она использовалась в каботажном плавании по Балтике. «Олимпия» везла в датский город Орхус семена кунжута, но столкнулась в Каттегате с дрейфующими льдинами.

Его прекрасная «Олимпия»… Она просто переломилась пополам. По крайней мере, экипажу удалось спастись. И на том спасибо. Неподалеку находился британский пароход, который подобрал людей. После этого настала очередь «Миранды». Четыре тысячи тонн дедвейта, самое большое судно, когда-либо ходившее под флагом Карстен, – и полная гибель. Капитан взял курс на Кессант. Вечером маяка не было видно, но капитан все равно решил, что идет правильным курсом, и направился прямо к скалам. Альфред содрогнулся, вспоминая об этом. После этого «Клеопатра» села на мель в Магеллановом проливе у мыса Вирхенес.

Альфред не верил в провидение, но сейчас эта полоса невезения внушала ему страх. Он вздохнул и потер ноющую шею. В последнее время он чувствовал себя все хуже и хуже. Возраст понемногу давал о себе знать, в груди постоянно что-то щемило, отдавало в шею, челюсть и лопатки. Он часто уставал, страдал от головокружения, иногда задыхался. Доктор Зельцер уже давно советовал ему сократить нагрузку, не перенапрягаться. Но Альфред не перенапрягался. Он прекрасно понимал, что причина в другом. Он уже более трех лет был несчастлив. После отъезда Михеля и Лили в нем как будто что-то угасло. Он ходил на работу, делал то же, что обычно, и не чувствовал удовлетворение. Но ради кого он все это делал? Кто есть отец, лишенный своих детей? Порой Альфреду казалось, что у него больше нет семьи. Он перестал радеть за дело всей своей жизни с прежней страстью. Бывали дни, когда казалось, что нет никакой разницы, пойдет он в контору или нет. В любом случае оставался Франц, живший в ожидании того момента, когда Альфред полностью оставит работу. В последнее время Альфред все яснее ощущал, какое давление на него оказывает судоходная компания, новые морские пути, «Люксория», в которую они вложили столько денег, что от одной только мысли голова кругом… И теперь все выглядит так, будто они потеряли еще один корабль…

Альфред устало потер лоб. От «Артезии» уже несколько дней не было никаких вестей. Снова Магелланов пролив… Как такое возможно? Да еще чтобы так скоро… Альфред беспокойно провел рукой по чертежам. И зачем он попросил, чтобы ему их принесли? Это не поможет кораблю…

В эту секунду раздался громкий стук в дверь, и вошел Франц. Он выглядел бледным.

– Пришла телеграмма, – сообщил он, и Альфред сразу понял, что у него плохие новости. – Она затонула, – тут же объявил его сын. – В заливе Элизабет.

Альфред глубоко вздохнул. Опять эта боль в груди.

– Как? – только и спросил он, но Франц покачал головой.

– Я мало что знаю. Экипаж уже погрузил селитру и весь остальной груз в Вальпараисо, и корабль возвращался обратно. Они прошли вдоль английского канала и, вероятно, взяли севернее и налетели на рифы. Шкипер и еще несколько членов экипажа выжили. Они были на глубине в пять саженей, когда это случилось. За штурвалом был первый помощник…

– Почему? – Вдруг Альфред почувствовал себя смертельно уставшим. Грудь сдавливало, ему хотелось встать и открыть окно.

– Было раннее утро, шкипер прилег поспать…

– Что?! Но это безответственно! – Альфред возмущенно стукнул кулаком по столу. – Если это правда, то нужно аннулировать его лицензию!

– Знаю, отец. Мы все проверим.

– Порой мне кажется, что над нами висит проклятие, – пробормотал Альфред, тяжело откидываясь на спинку кресла.

– Отец, там пороги… рифы! Нет никакого проклятия, это просто опасный маршрут.

Альфред устало кивнул. Почему рука вдруг так разболелась?

– Тебе нехорошо? Ты побледнел. – Франц обеспокоенно посмотрел на отца.

Внезапно Альфреду стало трудно дышать. Он ослабил узел галстука.

– Здесь немного душно, – хотел сказать он, но не смог произнести не слова. Встал и уже собирался подойти к окну, чтобы открыть, но услышал за спиной испуганный крик Франца и почувствовал острую боль в груди… Задыхаясь, Альфред ухватился за стол и медленно опустился на колени. В следующее мгновение все вокруг потемнело.

– Розвита, дорогая, ты выглядишь… очаровательно. – Зильта с изумлением уставилась на свою невестку, одетую в серебряное платье с оборками на груди. Пышные рукава, кружева, черные туфли, перевязанные бархатными лентами, из-под которых выглядывали тонкие ажурные чулки… Темные волосы Розвиты были разделены пробором, собраны на затылке и украшены живыми розочками, а на висках вились кудряшками. Все это можно было описать одним словом: чересчур!

«Какая безвкусица», – подумала Зильта и улыбнулась.

– Новое платье?

Розвита кивнула и села рядом. Зильта сразу заметила, что ее что-то беспокоит, и вздохнула. Что же теперь натворил ее сын? Зильта махнула рукой, и Лиза налила Розвите чаю. Зильта доброжелательно наблюдала за тем, как хорошо девушка справляется со своей работой.

Они так и не нашли замену Зеде. После отъезда Лили и смерти Китти двум горничным здесь делать было нечего, однако у Лизы с тех пор работы прибавилось. Но она никогда не роптала. Зильта ценила ее, каждое воскресенье давала ей выходной и старалась как можно чаще показывать, что очень ею довольна. Зильта знала, что Зеда и Лиза дружили и что теперь Лиза чувствует себя одинокой. Тем не менее она всегда была внимательна, вежлива, учтива, трудолюбива и спокойна. Полная противоположность Кларе.

Когда Розвита переехала к ним после свадьбы, то, конечно же, привела с собой свою служанку – Клару. Эта Клара была для Зильты как бельмо на глазу. Грубая, с мрачным выражением лица, которое отражало ее тяжелый характер. Клара вела себя едва ли не хуже, чем ее хозяйка. Клара постоянно вносила сумятицу в домашние дела и осложняла жизнь остальным служанкам, которыми Зильта так гордилась и которые всегда хорошо ладили между собой.

Розвита взяла чашку, не удостоив Лизу и взглядом.

– Спасибо, моя дорогая, – поблагодарила вместо нее Зильта. – Можешь оставить нас. – Она ободряюще подмигнула Лизе, и та ответила ей легкой улыбкой и книксеном.

– Как скажете, – пробормотала она и быстро покинула салон.

Зильта прекрасно знала, что служанки не любят не только Клару, но и Розвиту. И прекрасно понимала, почему. Розвита не была злой – просто невоспитанной, много требовала и мало благодарила. Что удивительно, учитывая, что ее отец – один из самых богатых людей в Гамбурге. Признаться, Зильта ожидала от дочери Олькерта большего. Впрочем, времена изменились, в наше время те, у кого есть деньги, не слишком заботятся о хороших манерах. Китти не раз это повторяла. Таких людей называют «нувориши». Что ж, Зильта тоже была нуворишем в самом прямом смысле этого слова. Тем не менее она знала, как себя вести. Розвита же сидела здесь, наряженная и разукрашенная, словно кукла. Лили умерла бы от смеха, если бы она увидела ее в таком виде.

– Что тебя беспокоит, дорогая? – Зильта положила руку на колено своей невестки. – И по какому поводу ты так… нарядилась?

Розвита вздохнула, и у нее на глазах выступили слезы.

– Ох, – театрально вздохнула она, и Зильте пришлось обуздать свое нетерпение.

– Франц опять тебя обидел? – спросила она и, видимо, попала в самую точку, потому что Розвита тут же достала из своей жемчужной сумочки кружевной платочек и промокнула глаза.

– Мы собирались в «Бель Альянс», – всхлипнула она. – Франц должен был заехать за мной. Сегодня там состоится танцевальный концерт. Мы хотели поужинать и вместе посмотреть концерт. Но теперь мы опоздаем!

Розвита шумно высморкалась, и Зильта потрясенно подняла брови. «Жаль, что Китти этого не видит», – подумала она и мысленно улыбнулась.

– Что ж, моя дорогая, значит, в компании произошло что-то очень важное. Франц бы не стал опаздывать без причины, – заверила Зильта, прекрасно зная, что ее сын вполне мог расстроить жену намеренно. – К тому же «Бель Альянс»… Довольно смелый выбор, ты не находишь? Не уверена, что твоя мать бы одобрила…

Розвита отмахнулась:

– Теперь туда все ездят.

Зильта ничего не ответила, но задумалась.

– Если бы только у нас был телефон! – запричитала Розвита уже не в первый раз. – Папа давно провел себе телефон. В Гамбурге уже десять лет как существует телефонная связь! Не понимаю, чего тут сложного!

Зильта поджала губы.

– Ну, мы не в Харвестехуде, а в Бельвью. Но ты права, – успокоила она, когда Розвита посмотрела на нее с испугом. – Было бы здорово, если бы нам могли позвонить из конторы. Наши мужчины могут связаться с половиной мира, но только не с собственной семьей, – снисходительно улыбнулась она. – Я поговорю с Альфредом. Ну вот, а теперь перестань плакать. Уверена, что Франц будет здесь с минуты на минуту.

Но Розвита уже не могла успокоиться. Стоило ей начать, как слезы полились рекой. Зильта понимала, что причиной ее горя был не только пропущенный концерт. Франц не любил Розвиту. Все знали это еще до свадьбы – да и сам Франц никогда особенно не скрывал – но, как и Зильта, вероятно, надеялись, что он привыкнет к ней, возможно, даже научится любить ее, как это бывает. Зильта никогда не понимала, почему Франц так внезапно согласился на брак, от которого раньше отпирался, но подозревала, что это как-то связано с новым морским путем и теми многочисленными судами, которые за последние несколько лет были построены на верфи Людвига Олькерта. Что ж, брак – это в первую очередь бизнес, так было всегда. Люди делают то, что должны. После женитьбы Франц начал тесно сотрудничать с Людвигом, однако все видели, что он презирает свою жену. Постепенно Зильта перестала его винить. Если бы Розвита наконец забеременела, то ей было бы чем заняться и она бы не действовала окружающим на нервы своим постоянным нытьем.

Зильта задумчиво посмотрела на девушку, сидящую рядом с ней. Современная молодежь такая несдержанная! Зильта никогда бы не повела себя так, как Розвита, это было немыслимо. Ни на людях, ни перед свекровью! Поколение Зильты было совсем другим, они не позволяли себе лишних эмоций. Любой намек на сентиментальность был бы уничтожен. Зильта даже не могла припомнить, чтобы мать ее хоть раз поцеловала.

Успокаивающе поглаживая невестку по руке и бормоча ничего не значащие слова, Зильта вспоминала свое детство и строгое воспитание бабушки. Сколько горьких слез она пролила! Но, глядя на Розвиту, Зильта была почти благодарна своей семье за суровую школу жизни. Конечно, ее родители могли бы быть более любящими… Но так Зильта научилась самостоятельности и подобающему поведению. Розвита же была живой демонстрацией того, что бывает, когда перестараешься с опекой.

Розвита плачущим голосом попросила еще одну чашку чая.

– Дорогая, может, тебе нужно немного перекусить? Подкрепиться? Наверняка ты такая чувствительная, потому что у тебя нет сил. Герта испекла булочки…

Она встала и хотела было позвать Лизу, но Розвита поспешно сказала:

– Нет, не надо! – И пояснила, когда Зильта удивленно посмотрела на нее: – Мы же собирались поесть в ресторане… – Розвита запнулась и снова расплакалась.

Зильта поджала губы и вернулась на место. Розвита некоторое время всхлипывала, а потом вдруг подняла голову.

– Можно… спросить вас кое о чем? – Она вдруг показалась странно застенчивой. Ее щеки запылали, она беспокойно заерзала.

Зильта удивленно кивнула.

– Конечно.

– Однако это… личное! – Глаза Розвиты стали круглыми, она выглядела почти испуганной.

Зильта вздрогнула.

– Дорогая, если речь о моем сыне, то, возможно, тебе лучше поговорить со своей матерью? – Она сочувственно улыбнулась. – Иначе это было бы несколько неуместно, не находишь?

Розвита кивнула:

– Конечно, я так и собиралась поступить. Но мама такая… Она всегда поднимает такой шум, и… Я просто не знаю, как быть. И я подумала…

– Ты всегда можешь прийти ко мне. Теперь мы одна семья. – Зильта наклонилась вперед. – Однако когда дело касается… ну, брачного ложа, – прошептала она, – может, тебе стоит поговорить с кем-то другим?

Розвита покраснела, как помидор, и едва заметно кивнула. Значит, Зильта попала в точку.

Говорить о таких вещах было неуместно, особенно в салоне и уж тем более с собственной свекровью. Но Зильта и сама знала, какой запутанной порой бывает супружеская жизнь, знала, что собственное тело и его потребности могут пристыдить и сбить с толку. В свое время рядом с ней не было никого, с кем можно было бы откровенно поговорить.

Розвита сначала кивнула, потом покачала головой.

– Нет, на самом деле это довольно старая проблема, – прошептала она.

Зильта тоже кивнула.

– Дорогая, я бы очень хотела дать тебе совет… Не хочешь сначала поговорить с Эммой Уилсон? Ты ведь ее знаешь.

Розвита уставилась на свекровь во все глаза.

– С этой странной особой? У нее даже нет мужа, какой совет она может мне дать? – выпалила она.

– Розвита! – возмущенно воскликнула Зильта. – Эта странная особа – одна из моих лучших подруг, что тебе наверняка известно. Она врач, она может…

– Но ведь не настоящий врач! – перебила Розвита и испуганно округлила глаза. – Простите, я не… Я просто хотела сказать…

У Златы кончилось терпение. Она встала.

– В моем доме попрошу не отзываться о фрау Уилсон в таком тоне. Я предлагаю тебе поговорить с ней. В прошлом она оказала мне неоценимую помощь. Однако если ты считаешь, что знаешь лучше, то я не могу тебе помочь.

Розвита смотрела на свекровь широко раскрытыми глазами, и та на мгновение задумалась, не была ли слишком строгой. «Что ж, – подумала она. – Кто-то должен когда-то начать».

В эту секунду дверь распахнулась, и в комнату без стука вошла Агнес.

Зильта обернулась. Агнес была белой как полотно.

– Госпожа! Пожалуйста, простите, – заикаясь, пролепетала она, сжимая в руках телеграмму. – Это из больницы! Что-то случилось! Вы должны немедленно ехать туда!

Йо с мрачным видом брел по узким переулкам старого города. Шум стоял невероятный, и воняло ужасно. Весна принесла не только теплые деньки, но и прежде всего гнилостный воздух. Сточные трубы еще не были спрятаны под землю, и экскременты коричневым потоком просачивались между ног прохожих, прокладывая себе путь к реке. Переулки были настолько узкими, что порой не могли проехать даже телеги. Конечно, некоторые все равно пытались, чем создавали дополнительную толчею. Каждый день с пяти утра на улицы выходила толпа людей: мужчины отправлялись на смену в порт, женщины спешили на фабрики, дети – в школу или на работу, домработницы – на рынок, из окрестностей приезжали продавцы со своими товарами…

«Надо было выйти попозже», – подумал Йо, увернувшись от тележки с хлебом, и чуть было не споткнулся. Однако ему тоже нужно было на работу.

У купальни в начале улицы Штайнштрассе он свернул направо, затем поспешно спустился по нескольким ступенькам, прошел в узкий переулок и оказался в самом сердце нищеты. Штайнштрассе, Шпиталерштрассе и Нидернштрассе были настолько узкими, что два человека с трудом могли разойтись, не задев друг друга. Сотни узких переулков, некоторые из которых проходили под домами и дворами, соединялись, образуя непроходимый лабиринт туннелей и переходов. Любой, кто не знал дороги, терялся. Из бесконечных переулков зачастую можно было выйти только на главные улицы, потому что они вели во дворы или в тупики. Даже в нерабочее время здесь было множество людей, сотни бельевых веревок, висящих между домами, защищали их от солнца. Стайки детей играли среди мусора, крыс и других паразитов. По прикидкам Йо, только между Штайнштрассе и Якобикирхе проживало около восьми-девяти тысяч человек – в жуткой тесноте, как скот. Появлявшиеся новостройки были одна выше другой. В большинстве квартир царила кромешная тьма, и только тем, кто жил на самом верху, доставалось немного дневного света. Ходили слухи о том, что бедные кварталы снесут, а на их месте построят новое, более дорогое жилье. Йо мог это понять: эти кварталы были прогнившим ядром города и находились в опасной близости от гавани. Властям нужно было место для расширения – но рабочим нужно было место для жилья. В Нойштадте, где когда-то жила Лили, дела обстояли еще хуже. Долго так продолжаться не сможет. Уже сейчас в кварталах для бедноты прокладывались новые улицы, открывались все новые и новые «конторы» и универмаги. Город трещал по швам, перестройка велась везде, где только можно, гавань расширялась все больше и больше, а в пригородах возникали новые районы для рабочего класса…

За последние десять лет городской пейзаж изменился настолько, что только здесь, на улицах его детства, все казалось таким же, как раньше. Стоило Йо появиться на заднем дворе дома Альмы, как Мари с Хайном уже побежали к нему. При виде детей сердце заныло: уж слишком сильно они напоминали Лили. Альма с детьми были тем связующим звеном, которое объединяло их с Йо. «Теперь Лили отвернулась и от них», – с горечью подумал он. Он знал, что у Лили, скорее всего, не было возможности связаться с Альмой, которая за последние несколько лет не один раз переезжала в более тесные, узкие и дешевые комнаты. Однако ему становилось легче, когда он мог злиться на Лили. Гнев немного залечивал рану в душе.

Хайн и Мари были безмерно рады визиту Йо, но он сразу увидел, что дети нездоровы. У Мари под глазами темнели круги, а Хайн похудел настолько, что одежда висела на нем мешком. Йо следил за тем, чтобы дети хорошо питались, но не мог восполнить годы, которые те прожили в нищете. Как и у всех здешних детей, у Хайна с Мари были кривые ноги. Но это было нормально. Дети, которые росли с прямыми ногами, вызывали всеобщее восхищение, и их с почтением называли «господскими ребятишками». С первого взгляда было ясно, что Мари и Хайн не были «господскими ребятишками». Несмотря на то, что Йо уже несколько лет помогал Альме материально, у них развился рахит от недоедания. На детях сказывались сырой воздух в квартире и работа, которую они выполняли, чтобы помочь матери.

– Эй, чего это вы делаете на улице так рано? – Йо ласково взял Мари за подбородок.

Альма с детьми переехали сюда около года назад. Двор представлял собой темное подземелье, куда выходили десятки дверей. Дети целыми днями играли здесь, и матери, бравшиеся за любую мелкую работу, которую можно выполнять на дому, могли наблюдать за ними из окон. Несмотря на ранний час, шум здесь стоял неописуемый.

– Маме нездоровится, – объяснила Мари, с тревогой глядя на низенькую дверь на первом этаже.

Йо проследил за ее взглядом и нахмурился. Перед дверью стоял молочник, рядом с ним – его собака, запряженная в тележку с маслом и творогом. Молочник нетерпеливо стучал, очевидно, уже некоторое время.

– Мама сказала нам пойти играть, а мы еще даже ничего не ели! – Хайн с надеждой потянул Йо за рукав. Йо рассеянно взъерошил его волосы и дал детям несколько монет.

– Тогда бегите скорее на рынок. Но сразу возвращайтесь, слышите? И всегда держитесь вместе.

Мари с Хайном убежали, за ними последовала стайка детворы, которые с блестящими глазами подслушивали разговор. Йо подумал, что они наверняка накупят карамелек, и ему потом придется самому идти за едой для них.

– Фрау Хердер не открывает дверь, – проворчал молочник, когда Йо подошел ближе, и погладил по спине своего уставшего пса. – А ведь она каждое утро что-нибудь берет. – Он указал на ведро, стоящее рядом с ним.

Йо кивнул и постучал в дверь.

– Альма? Эй, Альма? – позвал он. Когда никто не ответил, он нажал на ручку. – Это Йо! Я вхожу!

Комната была крошечной и темной. В очаге не горел огонь. Йо подошел к единственному окну рядом с дверью и открыл его.

Альма лежала на кровати в углу, повернувшись лицом к стене и свернувшись калачиком. Ее дыхание было свистящим.

Йо подошел ближе, чувствуя, как громко колотится сердце у него в груди. С годами состояние Альмы становилась все хуже. Теперь она настолько истощилась, что кожа у нее на щеках обвисла. Эмма предсказывала, что Альма проживет шесть, может, десять лет с болезнью, которая разъедала ее легкие, как мотылек – шерсть. После этого Альма категорически отказывалась снова видеться с Эммой, но советы, которые та дала – хорошенько проветривать помещение, пользоваться плевательницами, держаться на расстоянии от детей, кипятить белье, избегать говядины из-за бычьего туберкулеза – в основном выполняла. Ей не удалось спасти самого младшего из своих детей. Болезнь, как предсказывала еще тогда Эмма, удалось лишь приостановить. В последнее время Альма постоянно кашляла кровью.

Осторожно взяв Альму за плечо, Йо почувствовал, какое оно костлявое. Альма вздрогнула, и он быстро сделал шаг назад. Он никогда не забывал предупреждение Эммы о том, что не стоит слишком близко подходить к ней.

Альма повернулась, и Йо вздрогнул. Прошло всего две недели с тех пор, как они виделись в последний раз, но за эти две недели Альма изменилась почти до неузнаваемости. Йо не смог скрыть своего ужаса. Болезнь оправдала свое название: Альма чахла на глазах. Она смотрела на Йо, но в ее лихорадочно блестящих глазах не было признаков узнавания.

– Альма, это я, – тихо прошептал Йо.

Она не ответила.

– Ну так что? Мне нужно идти дальше! – нетерпеливо крикнул молочник.

Йо подошел к двери.

– Передайте мне бидон. Фрау Хердер больна, вам не стоит заходить. – Он взял молоко, наполнил стоящий в углу кувшин и заплатил молочнику. После того, как он ушел, Йо некоторое время стоял посреди комнаты в растерянности. Здесь давно не убирались: на плите стояли покрытые грязной коркой кастрюли, повсюду царил ужасный беспорядок. Альма по-прежнему неподвижно лежала на кровати, и только свистящее дыхание свидетельствовало о том, что она еще жива. Ее грудь медленно поднималась и опускалась, казалось, что легким не хватает воздуха и она задыхается. «Наверное, так оно и есть», – с содроганием подумал Йо.

Йо быстренько убрал основную грязь, вышел и закрыл за собой дверь. Он знал, что Альму не вылечить, но не мог оставить ее мучиться. Вообще-то у Йо было полно дел, он просто заскочил на минутку, чтобы проверить, как там дети… Йо нахмурился, вспомнив, что забота об этой семье – его обязанность. Больше у детей никого нет…

Врач, склонившийся над Альмой два часа спустя, даже не потрудился осмотреть ее.

– Она умирает, – сказал он с безучастным видом. – Даю ей еще несколько дней.

Йо не смог подавить стон. Он предполагал такой ответ, но все равно растерялся.

– Удивительно, что дети еще живы, – произнес врач и встал. У него тоже были глубокие круги под глазами, и он выглядел так, словно не спал несколько недель. Йо пришлось умолять его практически на коленях, чтобы он пришел.

– Не все. Младенец умер от этой болезни два года назад, – ответил Йо. Врач кивнул.

– Она поражает в первую очередь малышей. – Он бросил последний взгляд на Альму, которая лежала с восковым лицом и закрытыми глазами, тихо задыхаясь, пожал плечами и направился к двери.

Йо, который заплатил огромную сумму за визит на дом, испуганно схватил врача за рукав.

– Подождите-ка. Что мне теперь делать?

Врач остановился.

– Ничего. Ждите, пока умрет. Это не займет много времени.

– А дети? – в отчаянии спросил Йо.

– Детей заберут в приют, если никому не будет до них дела. – С этими словами врач вышел. Йо остался на месте, растерянно глядя ему вслед.

Спустя некоторое время он колотил в дверь очень похожего дома.

– Чарльз! Открывай, я знаю, что ты дома! – В его голосе звучали нотки раздражения.

Йо налил Альме немного молока и заплатил одной из соседок, чтобы та присмотрела за ней. Йо знал, что женщина рискует заразиться, о чем честно сказал, но она только пожала плечами и жадно схватила деньги. Чахотка была распространенной болезнью, в трущобах ее было не избежать. Йо не мог оставить детей наедине с умирающей матерью. Он купил им связку сухариков и немного сыра и пообещал вернуться на следующий день. Учитывая работу, ему будет непросто выполнить свое обещание.

С тех пор как Йо захлопнул за собой дверь, его мысли отчаянно блуждали в поисках решения. Хайн и Мари окажутся на улице, если он не позаботится о них. Гамбургский приют для сирот на Уленхорсте переполнен, в нем проживают более семисот детей. Многие не задерживаются там надолго, предпочитая возвращаться на знакомые улицы, где могут играть с друзьями. По ночам они прячутся под лестницами на задних дворах. Хайн и Мари разделят судьбу сотен, если не тысяч детей, и никто даже глазом не моргнет. Возможно, первое время соседки и подруги Альмы из жалости будут их подкармливать, но ни у кого нет достаточно средств, чтобы на протяжении долгого времени содержать еще двоих детей. Хайн и Мари начнут подворовывать, попрошайничать и в конце концов погибнут от холода или голода. Йо видел такое множество раз. И он не мог этого допустить. Но пока не знал, что делать, чтобы спасти детей от этой участи.

– Чарльз! Я выломаю дверь, если ты не откроешь! – взревел Йо. С каких это пор он стал ответственным за весь этот проклятый город? У него и своих забот хватает!

– Заткнись уже! – закричали из соседней квартиры.

Йо закрыл глаза. Чарли жил в Хазенмуре, в квартале для сезонных рабочих, который был едва ли не мрачнее, чем квартал, где жила Альма. Наспех построенные дощатые лачуги, похожие на курятники, узкие лестницы… Запах такой, какой бывает, когда большое количество людей теснится в маленьком пространстве. Йо добирался сюда дольше обычного: Шаармаркт снова затопило, и ему пришлось ехать в объезд. Он не видел Чарли уже несколько дней. По вечерам его не бывало в пабах, днем его не было в кафе, где они частенько встречались за обедом. Йо спрашивал о Чарли в забегаловках, где его часто нанимали в качестве подсобного рабочего, но никто не знал, где он.

Йо уже собирался сдаться, как дверь вдруг открылась. Чарли выглядел ужасно. Под глазами у него синели круги, лицо было белым и блестящим от пота. Он не сказал ни слова, просто открыл дверь и впустил Йо внутрь.

– Черт! Воняет так, будто здесь кто-то умер! – выдохнул Йо, прикрывая лицо рукой. Потолки в комнате были такими низкими, что мужчины едва могли стоять во весь рост.

– У меня проблемы с желудком, – только и ответил Чарли. Он захлопнул дверь и поплелся обратно к кровати.

Йо скрестил руки на груди.

– Ты заболел?

– Можно и так сказать. – Чарли упал на смятую простыню и уткнулся носом в предплечье. – Так всегда бывает, когда я… пытаюсь остановиться.

Йо тихо вздохнул. Затем его взгляд упал на картину. Со стоящего в углу маленького умывальника на него смотрела Клэр. По спине пробежала дрожь. Клэр казалась такой реальной, ее взгляд пронизывал насквозь. Неудивительно, что этот рисунок сводит Чарли с ума.

Разозлившись, Йо в два шага пересек комнату.

– Этот проклятый портрет виноват в том, что тебе паршиво. Ты сам не свой с тех пор, как он с тобой! – Йо схватил рисунок и хотел было разорвать его, но Чарли вскочил так быстро, что он вздрогнул.

– Не смей! – закричал Чарли, со всей дури прижимая Йо к стене и схватив за горло. Йо издал гортанный рык, в испуге вытаращил глаза. Чарли вырвал у него рисунок и отпустил.

Йо закашлялся, на мгновение у него перед глазами заплясали яркие пятна света. Он уперся руками в колени, тяжело дыша.

– Ты спятил? – спросил он, когда снова обрел дар речи.

– Он помят! Ты помял ее! – Чарли присел на корточки, положил рисунок на пол и дрожащими руками попытался его разгладить.

Йо уставился на Чарли во все глаза. Тот был явно не в себе.

– Что с тобой? – спросил Йо. Гортань горела. – Чарльз, так больше не может продолжаться. – Он шагнул к Чарли, все еще тяжело дыша. – Ты должен избавиться от этого рисунка! Клэр мертва, слышишь меня? Она не вернется, сколько бы ты на нее ни смотрел! Поры бы уже забыть о ней!

Чарли поднял взгляд. Его зрачки были темными, а черты лица настолько исказились, что Йо не узнавал своего друга.

– Убирайся отсюда! – прорычал он.

Йо покачал головой.

– Нет.

– Убирайся! – снова взревел Чарли, встал и угрожающе подошел к нему.

– Хорошо! – крикнул Йо в ответ. – Подыхай в своей дыре! Видимо, об этом ты и мечтаешь! Но знай: никто другой не постучит в твою дверь, чтобы вытащить тебя из дерьма! У меня хватает своих забот, кроме как жертвовать своим единственным выходным, искать тебя по всему городу, а потом быть вышвырнутым вон!

На лице Чарли промелькнула растерянность. Йо почти пожалел его. Чарли открыл рот, чтобы что-то сказать, и снова закрыл его. Подошел к двери и, не говоря ни слова, открыл ее.

Йо нерешительно замер, а потом выскочил на улицу. Чарли захлопнул дверь у него за спиной.

Глава 7

– Лутц, еще кружок, и выходи. Ты же простудишься!

Людвиг Олькерт возвел глаза к потолку, но кивнул своей жене Еве.

– Ты же знаешь, что я спускаюсь сюда, чтобы расслабиться? – произнес он со вздохом.

– Конечно, дорогой, – резко ответила Ева, но не сдвинулась с места. Она стояла на краю бассейна и наблюдала за ним. Людвиг снова вздохнул и продолжил плавать в ледяной воде. Несколько лет назад в доме построили лечебную комнату Кнейппа – врач рекомендовал. Она якобы сохраняла молодость. Людвиг не мог ничего сказать по этому поводу, но ему нравилось проводить здесь время, наблюдая за парком, который был виден через панорамные окна. У таких мужчин, как он, почти не было времени на себя. Почти не было времени, чтобы отдохнуть. Он всегда работал, а когда не работал, то размышлял о работе. Но здесь, внизу, ему удавалось расслабиться, хотя бы несколько минут. Вода была настолько ледяной, что отгоняла любые мысли. Именно это ему и нравилось. Он чувствовал себя бодрее, энергичнее и наслаждался возможностью перезарядиться. Судя по всему, Ева каким-то образом узнала об этом и теперь была полна решимости мешать.

– Ты знаешь, что сегодня Зедерлунды приедут кататься на коньках?

– Ты уже говорила мне об этом за завтраком, – спокойно ответил Людвиг. Почему, черт возьми, она не могла оставить его в покое?

– Грегор, полотенце. Достаточно! У него уже губы посинели. Ты похож на сливу, весь сморщился. – Ева подозвала слугу, который послушно поднес огромное полотенце, готовясь укутать в него Людвига.

Вздохнув, Людвиг вылез из бассейна.

– Разве ты не говорила, что у тебя сегодня много дел? – Он подошел к тазу с водой, наклонился и опустил предплечья в ледяную воду. По позвоночнику побежали мурашки, но Людвиг не подал виду. Когда Ева продолжила говорить пронзительным голосом, ему захотелось опустить под воду и голову. Он любил жену, но ему было бы достаточно видеться с ней за ужином.

– Доктор Богерт говорит, что процедуры Кнейппа помогают от варикозного расширения вен, – сказала Ева, приподняв брови.

– Вот как? – Людвиг прекрасно понимал, на что она намекает.

– Думаю, сейчас самое время для визита.

– Дорогая, это неприлично. Давай подождем, пока Альфред вернется домой.

– Но ведь мы теперь семья! Разве мы не должны…

Людвиг решительно покачал головой и вытащил руки из таза. Грегор подскочил к нему с полотенцем наготове.

– Давай подождем, – сказал он. – Спасибо, Грегор. Подай мне чай на террасу!

– Дорогой, на улице холодно, – запротестовала Ева.

– Я надену халат. После плавания мне хочется выпить чай на свежем воздухе, – ответил он, кутаясь в свой махровый халат. – Не хочешь составить мне компанию?

– Ради всего святого! Я же простужусь. Да и ты тоже, вот увидишь, – отозвалась Ева.

Людвиг удовлетворенно кивнул:

– Тогда тебе лучше вернуться наверх.

Она обиженно поджала губы.

– Вечно ты со своим чаем! Почему бы тебе не выпить настоящего кофе? По крайней мере, он на вкус не как помои!

Людвиг рассмеялся, добродушно покачал головой, но не ответил.

– Что значит болезнь Альфреда для судоходной компании? – спросила Ева, и Людвигу стало ясно: так просто она не отстанет.

– Пока ничего, дорогая. Франц будет представлять его интересы. Он готов к этому.

Ева задумчиво кивнула.

– Я беспокоюсь только о Розвите, – сказала она, – в конце концов, на карту поставлено ее будущее.

– На карту ничего не поставлено, Ева. Мы с Францем тесно сотрудничаем. Он достойно представляет своего отца, уверяю тебя. К тому же у него есть я. Я помогаю ему принимать правильные решения. – «Те, которые считаю правильными», – подумал Людвиг с удовлетворением. – Через несколько лет Альфред все равно отойдет от дел. Лучше, чтобы мальчик научился управлять компанией уже сейчас. – «И мы наконец-то избавились от старого барана с его устаревшими идеалами», – мысленно добавил он. – С Розвитой все будет хорошо. Случись что, мы всегда сможем оказать ей финансовую поддержку.

Ева раздраженно нахмурила брови.

– Я говорю не о деньгах, Лутц. Конечно, мы сможем поддержать ее деньгами. Но что подумают люди, если ее муж доведет бизнес до краха? Хочешь, чтобы люди над ней смеялись?

Людвиг тихонько вздохнул.

– Ты напрасно волнуешься, дорогая! Как и всегда.

Ева на мгновение сжала губы.

– Ты знаешь, что она несчастлива? – спросила она, и от удивления Людвиг отпустил ручку двери во внутренний дворик.

– О чем ты?

– О нашей дочери, Лутц! – Ева становилась все нетерпеливее. – Ты когда-нибудь слушаешь меня? Она несчастлива в браке.

– Это она тебе сказала?

– Не словами. Но мать чувствует подобные вещи. Розвита до сих пор не беременна. Франц и так много работает, а теперь ему приходится еще и заменять отца. Как же они будут… – Ева запнулась и, покраснев, быстро сменила тему: – Думаю, Розвита тоскует по дому. Она такая бледненькая. Почему-то вчера она выглядела нездоровой. И была такой молчаливой! И еще… ну… ты сам видел. Она очень пополнела, тебе не кажется? Думаю, она слишком много ест, потому что муж пренебрегает ею.

Людвиг вздохнул. Кто бы говорил… Ева пополнела много лет назад, от ее некогда стройной талии не осталось и следа… Впрочем, она родила нескольких детей.

– Если тебе станет легче, я поговорю с Францем. Но они еще так молоды. И совсем недавно поженились. Нужно время, чтобы привыкнуть друг к другу. С нами было так же. – Он подмигнул и быстро поцеловал Еву в щеку, которая, как он с удивлением заметил, была немного шершавой.

– Возможно, сначала ему нужно научиться выполнять свои обязанности мужа. Впрочем, с нашей Розвитой тоже непросто!

Ева обеспокоенно кивнула. Она хотела сказать что-то еще, но появился Грегор с чаем, и она закрыла рот.

Людвиг оставил ее и, выйдя на просторную каменную террасу, окинул взглядом розарий и лабиринт живых изгородей, наслаждаясь запахом мокрых листьев и земли.

Ева всегда немного преувеличивала, здесь было совсем не холодно. После ледяной воды воздух казался совсем теплым. Наконец-то можно было почувствовать запах весны.

Людвиг задумчиво помешивал свой чай, наблюдая, как над чашкой клубится пар. История с пропавшим опиумом беспокоила его сильнее, чем он хотел признать. У него не было ни объяснения, ни плана, как решить эту проблему. Впрочем, это было мелочью. В остальном дела шли как нельзя лучше. Болезнь Альфреда, которая пришлась как нельзя кстати, вчера в Фольксдорфе ему подстрелили здоровенного кабана, кашель спал, а Ева вскоре отправится на море, чтобы восстановить силы, и на две недели оставит его в покое. В общем-то все было прекрасно. Людвиг весело фыркнул при мысли о том, что Ева собирается от чего-то там лечиться. Впрочем, женщины всегда переживают из-за своего здоровья. Все эти мелкие житейские проблемы, которые его совершенно не беспокоят, представляют для них невероятные трудности. Возможно, ему следовало бы быть немного внимательнее… Просто женщины устроены совсем по-другому. Людвигу не понять, что они чувствуют и думают, но это вполне естественно.

Что ему нужно сделать, так это поговорить со своим зятем. Возможно, Франц не дает Розвите забеременеть, потому что боится, что у них родится такой же уродец, как его младший брат? По крайней мере, такая вероятность оставалась. Но Людвиг уже сказал ему, что в таком случае позаботится о ребенке. Розвита должна обзавестись потомством, в противном случае люди скоро начнут судачить.

Пусть лучше она забеременеет и потеряет дитя после родов, чем не забеременеет вообще. Но конечно, Людвиг бы хотел иметь здоровых внуков. А еще он хотел, чтобы его дочь была счастлива. Франц должен выполнить свой долг.

Наслаждаясь вкусом крепкого чая, Людвиг думал о словах своей жены. «Вечно ты со своим чаем». Его завораживала мысль о том, что увиденное зависит от мира собственных мыслей, от накопленных знаний. Жена не понимала, почему ему так нравится чай и почему он предпочитает его ароматному кофе, который пила она.

Людвиг видел стоящую за чаем историю. Он усмехнулся. Если посмотреть с другой стороны, то можно сказать, что пристрастие британцев к чаю заставило китайцев пристраститься к опиуму. По крайней мере, сыграло в этом значительную роль. Британцы были жадны до китайского шелка, из которого дамы шили свои халаты, до чая, который любили подавать в своих салонах, до изысканного фарфора, в который разливали чай… Поначалу им приходилось дорого за это платить. Теплый, плодородный Китай с его самодостаточной тысячелетней экономикой был мало заинтересован в товарах, которые дождливая Англия могла предложить в обмен на вожделенный чай, и поэтому в обмен на экспортные товары получал в основном серебро. Но в какой-то момент англичане нашли достойную альтернативу. Опиум. Опиум, который уже открыли для себя англичане и которым они набивали свои трубки. Вскоре Китай охватила опиумная зависимость, и император запретил этот наркотик. Но как это обычно бывает в случае возникновения зависимости, запрета оказалось недостаточно. Англичане осознали, что китайцы с радостью купят опиум, несмотря на запрет. Разумеется, власти никогда бы не стали заниматься торговлей сами; они предоставили это частным предпринимателям. Именно такие компании, как компании Людвига, заложили основу для торговли наркотиками.

Уже тогда англичане получали опиум из Индии, точнее, из Калькутты. В то время на субконтиненте правила Ост-Индская компания, объединение богатых британских купцов и торговцев. Маковый сок производился на огромных фабриках в Индии и перевозился торговцами через море на китайское побережье. Там товар распределялся внутри страны и, прежде всего, сбывался врагам императора. В Китае торговля опиумом была запрещена, но наказания применялись недостаточно сурово. Говорят, что некоторым пойманным торговцам приходилось расплачиваться отсечением верхней губы, но про более жесткие наказания Людвиг не слышал. Всегда и везде было одно и то же правило – подкуп, это работало. В том числе и с опиумом. До чего же удивительно наблюдать за невероятными путями его распространения по континенту! Казалось, у опиума была собственная воля, он распространялся медленно и коварно, как чума.

Людвиг предвидел, что это продлится недолго – еще несколько лет, и продажу опиума запретят и здесь, в Германской империи. Даже сейчас получить концессию было непросто. Вот почему Людвиг так торопился. Сейчас наступило время расцвета опиума в Гамбурге, у него был безошибочный нюх на эти вещи. Нужно извлекать прибыль, пока это возможно. Людвиг своими глазами видел, что этот наркотик делает с людьми. Подрывает устои общества. Незаметно проникает с кораблей и из портовых пивнушек в салоны высших классов. Действие слишком сильное, слишком быстро вызывает зависимость. В Китае уже давно поняли, что с наркотиком нужно покончить. Там он постепенно разрушал страну, стал наркотиком для всех слоев населения, парализовал армию, в результате чего солдаты частично оказались неспособными сражаться. Китай участвовал в двух войнах, чтобы избавиться от наркотика. Их называли «опиумными войнами», но с таким же успехом их можно было назвать чайными войнами, потому что все началось с чая. Людвиг сделал большой глоток. Поражение Китая было позорным. Британцы не собирались отказываться от этого надежного и прибыльного источника дохода. После поражения во Второй опиумной войне император сдался, легализовал наркотики и открыл свою страну для торговли. Да, он даже использовал налоги, взимаемые с продажи опиума, для финансирования расширения железнодорожных сетей и попыток укрепить вооруженные силы. И, наконец, поощрял своих собственных крестьян выращивать опийный мак, чтобы хоть как-то сдержать поставки из Индии. Но это привело лишь к тому, что люди стали еще более зависимыми. Опиум стоил Китаю его тысячелетней независимости, превратил в несчастную жертву империализма. Колонизаторы буквально отравили китайский народ опиумом.

Но волна, которую породили заокеанские хозяева, теперь медленно возвращалась к ним. Через китайских кули, которых использовали как дешевую рабочую силу, наркотик медленно проник в Америку и Европу и извилистым путями добрался до портовых городов мира. Не без помощи таких торговцев, как он, Людвиг. Конечно, здесь опиум был уже давно; у каждой женщины среднего класса на тумбочке стояла бутылочка с настойкой опия – средством от всех болезней, – и его можно было купить в любой аптеке в составе многих лекарств. Но тогда ганзейцы еще не познали опьяняющий эффект от курения трубок. Действовать следовало с осторожностью. Здесь, на Западе, возникало все больше движений за запрет опиума. Христианские миссионеры пытались рассказать о последствиях, были предприняты первые попытки разрешить продажу только в медицинских целях. Но на это уйдет время. Такие люди, как Людвиг, все видят – нужно только внимательно читать знаки времени. Если повезет, распространение опиума будет настолько медленным, а торговля – настолько тайной, что пройдет десять, может быть, пятнадцать лет, прежде чем начнутся серьезные репрессии. К тому времени Людвиг выйдет на пенсию, а Франц пусть разбирается с последствиями.

Опиум также обеспечивал Людвига дешевой китайской рабочей силой: кули, которых он нанял для добычи удобрений из гуано, заложивших много лет назад основу его состояния. На их спинах он построил свое богатство. Когда в результате военного поражения были открыты порты Китая, многие люди поехали искать работу по всему миру. А позже они привезли с собой опиумные трубки, благодаря которым у Людвига появилась идея заняться торговлей.

Портовые власти строго следили за тем, чтобы китайцы не селились поблизости, но те скрывались, жили нелегально в Санкт-Паули. По оценкам Людвига, их было всего несколько сотен, возможно, даже меньше. Но так будет продолжаться недолго. В Америке, где счет шел на тысячи, китайцы уже стали причиной волнений. Скоро истечет срок принятого десять лет назад акта об исключении китайцев, согласно которому Америка больше не должна была принимать китайских рабочих. Интересно, что произойдет тогда… На основании этого можно будет строить предположения о том, что произойдет здесь. Людвиг любил размышлять о мировой политике и торговле. Даже забавно, что почти никто не разбирается в таких вещах. Знали ли английские джентльмены, что их чай отчасти стал причиной падения империи? Знали ли элегантные гамбургские фрау, какие страдания таятся в маленьких стеклянных бутылочках, которые их служанки покупают в аптеке? Что там Джордж Флеминг писал в своих путевых заметках? Больной человек Азии? Что ж, довольно точное описание. И этот больной человек теперь отправился к ним из-за океана. По приглашению Людвига. Людвиг оплатил ему проезд, поселил в доках, в прачечных, в магазинчиках посуды, в темных переулках и на задворках Гамбурга. Людвиг позаботился о том, чтобы он чувствовал себя здесь как дома. И захотел остаться. Желательно навсегда.

– …Постоянного нет во Вселенной, все в ней течет – и зыбок любой образуемый облик, – пробормотала Лили, словно пробуя эти слова на вкус. Потом отложила Овидия в сторону и уставилась на улицу.

– Каждый облик создается по мере рождения…

Как можно одним предложением так красиво описать самую глубокую, самую печальную суть жизни? Лили смотрела, как за окном клубится туман. Он прижимался к стеклам, заставляя казаться белыми и непрозрачными, и заливать комнату тусклым светом. В камине потрескивал огонь. В доме было странно тихо. Ханна спала, Генри был неизвестно где. Возможно, у своей любовницы.

Лили вздохнула, снова взяла книгу, но не могла сосредоточиться. Слова все еще эхом звучали у нее в голове. Они затронули что-то глубоко внутри нее, заставив погрузиться в раздумье.

Это правда. В мире нет ничего постоянного, все меняется с каждым днем, с каждой минутой – когда что-то появляется, то потом исчезает. Моргнешь – и осень превратится в зиму, моргнешь снова – и крокусы зацветут. События, которых с нетерпением ждешь, превращаются в воспоминания. Особенно отчетливо понимаешь это, наблюдая за взрослением ребенка.

Ханна меняется с каждым днем. И каждый прошедший день означал еще один день, который Йо пропустил. Который никто никогда не сможет вернуть. Йо никогда не узнает, как выглядела его дочь, когда только родилась. Как пахла, такая сладкая, теплая и неповторимая. Он никогда не услышит ее первого слова, не увидит первых шагов, не узнает, каково это – гладить ее маленькие пальчики. С каждым днем Ханна взрослеет. И с каждым днем они с Йо отдаляются друг от друга.

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге появился Генри. Лили поняла, что он пьян, еще до того, как почувствовала волну исходящего от него перегара. Ее сердце забилось с удвоенной силой, но она оставалась спокойно сидеть на месте.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровалась, хотя прекрасно знала, что в таком состоянии ее вежливый тон действует на Генри как красная тряпка на быка.

Генри захлопнул за собой дверь и стянул перчатки. Его щеки пылали, на волосах блестели капли тумана. Что-то случилось. Лили показалось, что воздуха в комнате вдруг стало не хватать, словно стены сузились.

– Эленор беременна, – произнес Генри со смесью гордости и гнева.

Лили не ответила.

– Ты слышала? – Он шагнул к ней. – Эленор. Беременна. Мой первый ребенок. И от кого? От моей любовницы.

Лили моргнула.

– Я… рада, – медленно произнесла она.

Генри уставился на нее во все глаза.

– Ты рада? – недоверчиво переспросил он. Его голос прозвучал опасно тихим. – Рада, говоришь?

Кожу Лили начало покалывать.

– Я только хотела… – начала она, но Генри в два шага оказался рядом с ней, схватил ее за подбородок и вдавил в диван всем своим весом.

– Ты в своем уме? Тебя это радует? – прорычал он, забрызгивая ее слюной. – Ты моя жена, ради всего святого! И ты радуешься, что другая женщина ждет от меня ребенка? Ты должна быть беременна! Ты!

Лили ничего не могла ответить. Она попыталась оттолкнуть Генри, но тот перехватил ее руку и вдавил колено ей в живот. Было ужасно больно, но Лили не издала ни звука.

– Тебе должно быть стыдно. Прошло два года, а ребенка все нет!

Лили знала, что Генри надеется получить от нее какую-нибудь реакцию, знак того, что он все-таки что-то для нее значит. Безразличие Лили злило его так, как никогда прежде. Внезапно Генри схватил ее за волосы. Это было так больно, что она вскрикнула. Генри начал задирать ее юбки грубыми движениями, и когда она поняла, что он задумал, ее охватила холодная паника.

– Генри, прекрати сейчас же! – закричала она, сопротивляясь изо всех сил, но Генри вдавил ее лицо в подушку дивана. Лили с ужасом поняла, что ничего не может сделать. Он намного сильнее.

Она заставила себя сохранять спокойствие, хотя сердце бешено колотилось у нее в груди. Не то чтобы этого никогда не случалось. Будь воля Лили, они бы никогда не прикоснулись друг к другу, но Генри еще до свадьбы ясно дал понять, чего ожидает от их отношений. Однако Лили пыталась любым способом избежать близости – жаловалась на боли, усталость и тошноту, вела себя так холодно и пренебрежительно, что у Генри самого пропадало всякое желание. С тех пор, как у него появилась Эленор, Лили лишь изредка приходилось терпеть его прикосновения, но приходилось – когда она слишком упорствовала, или вела себя слишком нахально, или когда он сильно выпивал. И он имел полное право так поступать. В конце концов, сексуального насилия в браке не существовало – с юридической точки зрения.

Стиснув зубы, Лили подумала о том, скольким женщинам приходится терпеть подобное каждый день. Генри только что вернулся от Эленор. Его действия преследуют единственную цель – унизить ее. Он хочет, чтобы она умоляла, злилась, боялась. «Не дождешься», – подумала Лили, несмотря на ужасную боль.

Закончив, Генри рухнул на нее, как мешок с песком. Лили замерла и прислушалась к себе. «Ничего не изменилось», – подумала она, и это придало ей сил. Что бы Генри ни сделал, Лили справится, как справлялась последние несколько лет. На секунду она подумала о прежней Лили, о той юной девушке, которой Генри дарил серьги и читал стихи. Она была такой невинной и наивной, так жаждала любви… На мгновение Лили увидела ее перед собой. Юная девушка стояла, прижав руки ко рту, и дрожала от ужаса.

«Что ж, ты ничего не знала о жизни, и тебе пришлось через многое пройти», – подумала Лили. Она моргнула, и образ Лили из прошлого исчез. Осталась только молодая, разочарованная женщина с жестким взглядом, которой она стала за последние несколько лет.

Генри тяжело дышал ей в шею, и она сморщилась от отвращения. Потом оттолкнула его от себя. Села, опустила юбки и поправила волосы. Она почувствовала резкое жжение между ног, низ живота пульсировал.

Придя в себя, Генри принялся натягивать брюки.

– По крайней мере, теперь я знаю, что дело в тебе, – невнятно пробормотал он. – Ты… Как там говорят? Бесплодная. Ты бесплодная. У тебя больше не может быть детей. Наверное, старая ведьма изуродовала тебя, и у меня никогда не будет наследника.

Лили глубоко вдохнула и выдохнула. Она подозревала нечто подобное. Врачи не исключали того, что Лили может забеременеть, но говорили, что это маловероятно, и Лили каждый день благодарила Господа за то, что это пока не произошло. Она не знала, сможет ли выдержать такое испытание.

– Можно мне уйти? – спросила она, ее голос был как лед. Она смотрела не на Генри, а на точку рядом с его ухом. У нее кружилась голова. Она делала вид, что ей нет дела до того, что сейчас произошло, однако внутри у нее все кричало от ярости и отвращения. Она чувствовала, что ее сейчас вырвет, и ей совершенно не хотелось делать это в присутствии Генри.

– Нет, – сказал он, и по его голосу Лили поняла, что они еще не закончили. – Налей мне виски.

Она колебалась не дольше мгновения.

– Встань и сам налей.

Генри ударил ее по лицу. Лили отлетела назад, ударилась боком о сервант и сморщилась от боли.

Генри подошел к ней так близко, что она почувствовала его дыхание, схватил ее за подбородок и толкнул к стене.

– Налей мне виски, – медленно повторил Генри, впиваясь пальцами ей в кожу. У него в глазах светилось бешенство, превратившее обычно привлекательное лицо в маску ярости.

Лили смело встретила его взгляд и тихо сказала:

– Нет.

На лице Генри промелькнуло удивление, а потом на него словно опустилась невидимая вуаль. Удар кулака пришелся ей в живот.

Лили охнула. От боли перед глазами засверкали искры. Она не могла дышать, хватала ртом воздух, но тот больше не поступал в легкие. Лили прислонилась к стене, пытаясь за что-нибудь ухватиться. Она чувствовала, как Генри бьет ее ногами, но боли не ощущала. Перед глазами расплывались круги.

Потом она услышала тихий голос.

– Мадам, прошу простить… Срочная телеграмма. – Мэри стояла в дверях, широко раскрыв глаза. Руки, державшие поднос, на котором лежала телеграмма, дрожала.

Генри немедленно остановился. Торопливо шагнул назад, провел рукой по волосам, чуть откашлялся. Лили попыталась встать. Генри протянул было к ней руку, но она оттолкнула ее. Лили судорожно дышала, ощущая вкус крови. Поднявшись, она благодарно кивнула экономке. Конечно, та уже давно ждала за дверью. Если Генри уволит Мэри с плохой рекомендацией, ее будущее будет разрушено. Лили была благодарна ей за то, что она все-таки вошла в комнату. Обычно слуги стараются делать вид, что ничего не видят. Впрочем, что им еще остается?

– Большое спасибо, Мэри. Пожалуйста, поставьте поднос на стол, – выдавила из себя Лили.

Мэри прошла мимо нее и поставила маленький серебряный поднос на столик рядом с креслом. Стояла тишина, нарушаемая лишь треском пламени в камине.

Генри стоял у окна и вглядывался в туман. Его плечи казались высеченными из камня.

– Телеграмма из Гамбурга, – тихо сказала Мэри.

У Лили вырвался короткий возглас. Она хотела броситься к подносу, но Генри оказался быстрее. В два шага он оказался у столика и развернул записку.

– Это мне! – зашипела Лили, но Генри на нее даже не посмотрел и поднял телеграмму так высоко, что она не смогла дотянуться. Через мгновение у него между бровями появилась складка. Он опустил телеграмму и посмотрел на Лили.

– Твой отец болен, – сказал он.

Испуганно прижав руки ко рту, Лили увидела, как у Генри на лице промелькнуло выражение удовлетворения.

Никогда раньше она не испытывала к нему такую ненависть, как сейчас.

– Очень болен. Мы должны немедленно вернуться в Гамбург.

– Когда «Гогенцоллерн» будет готов, как думаешь? – Франц говорил непринужденно, однако Олькерт все равно понял, к чему он ведет.

Он искоса посмотрел на своего зятя. Они с Францем прогуливались бок о бок по палубе «Люксории», первого прогулочного парохода судоходной компании Карстен. В руках оба держали по стаканчику золотистого виски. Садилось солнце, заливая гаванью мягким светом.

Впрочем, внешность бывает обманчива. Тон беседы был вежливым, как и всегда, – но только на первый взгляд. Олькерт прекрасно знал, что Франц его ненавидит, но, конечно, никогда бы этого не сказал. Кто бы ни увидел этих двух господ в элегантных костюмах, никогда бы не догадался о том, что происходит между ними на самом деле.

Олькерт подошел к перилам и посмотрел на город. Патина на вершинах Гамбурга всегда была прекрасным зрелищем – зрелищем его детства. Ему нравилось сочетание красных кирпичей с медными крышами, окрашенными в зеленый цвет.

На всякий случай он снял шляпу. Вечер был мягким и теплым, но здесь, на палубе, частенько дует ветерок. Будет обидно, если такая дорогая вещь упадет в воду.

Олькерту до сих пор не давало покоя то обстоятельство, что в прошлом году компания из Штеттина вырвала у него контракт на переоборудование императорской яхты «Гогенцоллерн». Для него случившееся стало личным оскорблением. Это не имело никакого отношения к опиуму – репутация Олькерта оставалась безупречной. Однако именно из-за таких вещей следует соблюдать предельную осторожность. Любые слухи должны пресекаться на корню.

– Думаю, до конца года, – медленно произнес он.

Франц кивнул, встал рядом и погладил рукой перила.

– Давно пора было перестроить судно! Оно работало как колесный пароход.

Олькерт одним махом осушил стакан. Франц прекрасно знал, что он мечтал выиграть тендер на ремонт «Гогенцоллерна» и очень злился из-за того, что его обошли. Раньше у Олькерта везде были свои люди, однако после ухода Бисмарка связи с императорским дворцом стали рушиться. Как говорят, Олькерт поставил не на ту лошадку. Подумать только! Он столько времени и денег вложил в дружбу с имперским канцлером… А ведь всего два года назад он гостил у него в Фридрихсрухе и подарил ему дога. Олькерт никогда не понимал, что так восхищает Бисмарка в этих отвратительных тварях. А сколько они стоят?! Уму непостижимо! За что тут платить?! За то, что они могут разодрать кому-нибудь штаны?

– Судно оставляет желать лучшего. Я видел чертежи, – безразличным голосом ответил Олькерт, подошел к небольшому бару, который был установлен специально для них, и подлил себе виски. – Потеря в скорости, возможно, будет небольшой, но маневренные характеристики иначе как посредственными не назовешь.

Франц скривил губы в едва заметной ухмылке.

– Вот как, – протянул он.

Олькерт прикусил губу.

– Помяни мои слова, Франц. Судно сконструировано с ошибками. Теперь оно еще меньше подходит для дальних плаваний. Экипажу придется хорошенько запастись углем, чтобы иметь достаточный запас хода.

Франц взглянул на своего тестя. Он был уверен, что Олькерт позвал его на встречу не просто так. Он что-то задумал, вот только что?

Они прогулялись по носовой палубе, оценили спасательные шлюпки, смотровую площадку и бар под открытым небом, а затем через стеклянный проход прошли на прогулочную палубу. Зрелище было настолько ошеломляющим, что у Франца перехватило дыхание. Казалось, они очутились в сказочной стране. Не последнюю роль в этом сыграли деревянные животные, которые стояли в ряд и смотрели на воду. Франц погладил лошадь по голове, любуясь изящной уздечкой и с любовью раскрашенной вручную мордой.

В прошлом году судоходная компания гамбургско-американского акционерного общества придумала нечто невероятное, с чем теперь приходилось конкурировать и Карстенам, а именно – морское путешествие для удовольствия пассажиров. Судно «Августа Виктория» вышло в море из Куксхафена в двухмесячный круиз, что стало оглушительным успехом для судостроительной компании.

Сначала в судоходных кругах смеялись над этой идеей. Альберт Баллин, директор гамбургско-американского акционерного общества, был обеспокоен загрузкой судов. Зимой немногие решались на опасное путешествие через Атлантику в Северную Америку, поэтому суда оставались полупустыми, простаивали в доках и приносили убытки.

Для того, чтобы компенсировать этот простой, Баллин предложил пассажирам отправиться зимой в «образовательную и развлекательную поездку в теплые края». Ему удалось распродать сто семьдесят пять билетов стоимостью от тысячи шестисот до двух тысяч четырехсот золотых марок.

Билеты раскупили в мгновение ока пассажирами из высшего общества – в основном немцами, но также англичанами и даже американцами. Они назвали это «увлекательным путешествием на Восток». Франц лично беседовал с некоторыми людьми, которые по возвращение рассказывали о своих экзотических приключениях в Средиземноморье. Они даже побывали в Египте. Корабль оказался настоящим дворцом в стиле рококо с первоклассными каютами, где еду готовили лучшие повара страны, а гостей ждала интересная развлекательная программа.

Главным конкурентом Карстенов стала судоходная компания гамбургско-американского акционерного общества, которая теперь была у всех на слуху. В портах их корабль приветствовали как чудо: в Константинополе на борт с визитом прибыл султан, а в Пирее король устроил салют в его честь.

Франц сразу почуял перспективу таких круизов. Будущее за увеселительным бизнесом. Люди всегда жаждали развлечений – пусть даже во многих местах это до сих пор считается аморальным – и прежде всего хотели одного: похвастаться. А что подходит для этого лучше, чем роскошные путешествия в места, о которых не знают другие? На борту были даже женщины, причем немало – шестьдесят семь. Франц предвидел, что скоро такие путешествия покорят весь мир. Возможно, когда-нибудь корабли будут строиться исключительно для путешествий. Ему не терпелось приступить к работе. Это все еще казалось немыслимым, но немыслимое не означает невозможное. Франц сам не знал, почему никогда не бывал удовлетворен, почему всегда хотел большего, всегда ставил перед собой новые задачи для того, чтобы вывести судоходную компанию на вершину, чтобы быть везде первым. Имя Карстенов должно стать известным во всем мире! Не может быть и речи о том, чтобы их обошла судоходная компания гамбургско-американского акционерного общества со своей новой идеей!

Удивительно, но отец согласился взяться за новое предприятие, хотя поначалу как всегда осторожничал. Баллин был проницательным бизнесменом, Альфред им восхищался и был готов воплотить его идею в жизнь (предложи такое Франц – Альфред бы лишь посмеялся). И вот один из кораблей Карстенов был переоборудован – разумеется, на верфи Олькерта. Именно на этом корабле, «Люксории», они сейчас стояли и любовались роскошным убранством, которое придумал Франц. Увиденное потрясло его до глубины души. Как жаль, что отца здесь нет! Альфред бы поразился тому, как здесь все облагородили. Два музыкальных салона, курительная и дамская комнаты… В каютах появились паровые обогреватели и вентиляторы на случай жары. Франц заказал двум парижским художникам роспись потолка, а столяру – резьбу на лестничных перилах.

Скоро «Люксория» сможет отправиться в плавание. Уже готовы рекламные плакаты, на которых изображены египетские пирамиды и дельфины. Франц решил не скупиться на убранство и превзошел себя. Большие деревянные звери, которыми он сейчас любовался, были лишь одной из многочисленных деталей, созданных в рекордно короткие сроки. Звери предназначались для маленьких пассажиров, которых, конечно, тоже нужно было чем-то занять во время продолжительного пребывания в море. Малыши могли кататься на них и смотреть на воду через панорамное стекло второй палубы. Изнутри корабль выглядел как роскошная вилла в Харвестехуде или Бельвю. Если бы не вода за окнами, можно было бы представить, что находишься в поместье Олькерта. Здесь были площадка для игры в шаффлборд, бассейн, бальный зал, библиотека с отделкой из красного дерева, несколько каминных залов и даже небольшой зоопарк под палубой. Франц выкупил у Карла Хагенбека несколько экзотических животных и установил резервуар с водой для тюленей. Ему сказали, что животные, скорее всего, не переживут длительного путешествия, но зато они привлекут пассажиров. Как Франц и хотел.

Кроме того, на борту появятся дикая кошка и морские свинки, которых можно будет погладить. «Многочисленные остановки в иноземных портах должны обеспечить достаточно развлечений», – считал Франц. Было запланировано десять наземных экскурсий. Это немного меньше, чем у судоходной компании гамбургско-американского акционерного общества, но организовать их невероятно сложно, тем более издалека. Для этого пришлось даже нанять трех новых сотрудников. Большинство портов не подходили для высадки пассажиров с такого большого корабля, и корабль пришлось переоборудовать. Обычно разгрузка груза осуществляется с помощью лодок или кранов, однако для того, чтобы сотни богатых господ могли благополучно высадиться, не запачкав при этом одежду, требовался новый подход. Едва ли они захотят ходить по грязным коридорам или плыть на берег в маленьких шлюпках. А ведь в некоторых портах зачастую не было даже причала.

К счастью, Баллин и здесь был на шаг впереди, поэтому Олькерт с Францем просто могли воспользоваться плодами его труда – Саутгемптон, Гибралтар, Генуя… Когда-нибудь и Франц отправится в плавание. Почему бы и нет? В первом плавании Баллин был на борту – говорят, по вечерам он развлекал гостей своими остроумными речами… Это было приятным развлечением, и люди охотнее рекомендовали круиз другим. До чего же здорово было бы проснуться утром и увидеть за окном бесконечную синеву… Интересно, как пахнет воздух в Италии? До чего же здорово было бы хоть на денек забыть о работе и просто расслабиться… Какая абсурдная мысль. Расслабиться, почитать книгу… Франц мог бы взять с собой Кая… В больших каютах были отделения для прислуги.

Нет, слишком рано об этом думать. Работы непочатый край. И все же, стоя на борту этого корабля, зная, что вся эта роскошь и великолепие созданы им, что скоро люди будут сидеть в его бальном зале и наслаждаться путешествием, Франц на мгновение почувствовал себя королем мира.

В последнее время им не везло: сплошные убытки, непредсказуемые происшествия… Но теперь ситуация изменится. Франц знал, что благодаря ему калькуттский судоходный путь скоро станет прибыльным. А этот корабль «Люксория» вознесет их на вершину судоходной индустрии. Франц перестанет быть лакеем Олькерта, зависимым от его прихотей, и создаст что-то свое – прогулочный флот для мировой элиты.

Олькерт встал рядом.

– Что ж, получилось неплохо, – сказал он, глотнув виски.

Губы Франца дернулись. «Неплохо»?! Они находятся на палубе самого роскошного корабля в стране!

– Я хотел обсудить с тобой еще одну вещь. Точнее, две вещи.

Франц незаметно вздохнул. Он подозревал нечто подобное. Осмотр корабля был лишь предлогом.

– В чем дело? – спросил он, стараясь сохранить спокойный тон.

– В том, – многозначительно начал Олькерт, подойдя к панорамному окну, – что мы понесли потери.

Франц удивленно моргнул.

– Что? Какие потери?

Олькерт ответил не сразу, и Франц почувствовал, как у него сжался желудок.

– «Бьянка», – наконец ответил его тесть.

– Но… она в гавани! Целая и невредимая! – Франц покачал головой. – О чем ты говоришь?

Олькерт повернулся к нему. Его лицо не выдавало ни малейших эмоций.

– «Бьянка» находится в гамбургской гавани, ты прав, – медленно произнес он. – Целая и невредимая. По крайней мере, на первый взгляд. К сожалению, сегодня мне сообщили о том, что у нас опять недостача. – Внезапно он закричал: – Пропала почти четверть товара!

Франц вздрогнул.

– Мой доверенный человек на борту клянется, что когда они покидали Индию, все подсобки были заполнены до отказа.

Олькерт шагнул к Францу.

– Кто-то держит нас за дураков. Помнишь, в первых партиях не сходились накладные? Болтен все перепроверил. Мы-то думали, что это в Индии что-то напутали. Небрежно сделали свою работу. Вот что случается, когда ведешь дела на расстоянии, не контролируя ситуацию лично. – Олькерт сухо рассмеялся. – Какими наивными мы были!

– Болтен? Ты продолжаешь с ним работать? – мрачно спросил Франц. – Людвиг, ты же знаешь, сколько горя он принес моей семье!

– Болтен – один из самых надежных моих людей. Я знаю его десятки лет и не собираюсь рвать с ним только потому, что твоя младшая сестра не умеет себя вести, – холодно ответил Олькерт. – Поставки и так под угрозой. Если сейчас мы потеряем опиумный бизнес… – Он покачал головой. – Ты все испортил.

– Я? – Франц не мог поверить своим ушам.

– Это ведь твой корабль, верно? Ты заботишься о грузе и его разгрузке. Поэтому я спрашиваю тебя: как так получилось, что шайка воров смогла пройти на борт, взять наш опиум и исчезнуть? И что никто ничего не видел?

Франц застыл.

– Но это же… твой склад! – пролепетал он.

Олькерт обернулся и бросил на него пронзительный взгляд.

– Я обо всем позабочусь. Мы выясним, кто за этим стоит, – поспешил заверить его Франц.

– Нужно выставить охрану, слышишь? – закричал Олькерт. – Никто не должен сойти с палубы без разрешения! А не то отправишься в Индию на следующем корабле и сможешь лично проверить, что там происходит. – Олькерт глубоко вздохнул. – Ты понимаешь, сколько мы потеряли за эти месяцы? – спросил он.

Франц вытер лоб. Всего две минуты назад он чувствовал себя королем мира, но теперь… Олькерт отвернулся к окну.

– Разберись с этим. Говорят, в Гамбурге появилось несколько новых притонов, которые нам не принадлежат. Узнай, что происходит. Что продают, кто продает. За последние несколько лет случались кражи, но чтобы в таких масштабах… Это совершенно немыслимо.

Франц кивнул.

– Это должен быть кто-то из своих. Команда не пустит чужака на корабль, – наконец сказал он. – Неужели у тебя нет никаких подозрений? Что насчет Болтена, он…

Олькерт перебил:

– Нет. Я готов дать голову на отсечение, что он ни при чем. Мальчишка никогда на такое не осмелится. У него даже мозгов не хватит, чтобы провернуть дельце таких масштабов.

Олькерт некоторое время молчал, и Франц вдруг вспомнил, что тот хотел поговорить с ним о двух вещах. Его прошиб пот.

– Розвита, – сказал Олькерт в ту же секунду, и Франц вздрогнул.

– А что с ней? – спросил он и сам услышал, как неуверенно вдруг прозвучал его голос.

Олькерт сцепил руки за спиной. Франц смотрел на его редеющую прядь волос, гадая, что теперь последует. Его тесть вздохнул:

– Почему моя дочь еще не беременна, Франц?

Франц уставился на Олькерта. Он ожидал всего, но только не этого.

– Эм… – Он открыл рот, но из него вырвался только хриплый звук. – Я… Тебе придется спросить у нее, – заикаясь, произнес он.

Олькерт медленно повернулся к нему лицом.

– Но я спрашиваю у тебя.

– Я делаю все возможное, уверяю тебя! – Франц надеялся, что его слова прозвучали искренне. – У нее не очень хорошее здоровье, может…

Олькерт поднял руку, перебивая:

– Не хочу об этом слышать. Розвиту осматривают лучшие врачи. Они говорят, что с ней все в порядке.

Франц только и мог, что смотреть на воду. Он не знал, что ответить.

– Порой нужно время.

Олькерт кивнул.

– Это ведь не связано с мальчиком? – спросил он, и Франц не сразу понял, что он имеет в виду.

– С мальчиком? С Михелем?! Ради всего святого, конечно же нет! – вырвалось у него.

Олькерт вдруг шагнул к Францу и, к его удивлению, положил руку ему на плечо:

– Хорошо. Ты же знаешь, что в случае чего я обо всем позабочусь?

Франц ошеломленно моргнул. Олькерт оставил его стоять и направился к двери, ведущей на палубу.

– Я знаю, что порой на такие вещи невозможно повлиять. Но моя дочь несчастна, Франц. Она хочет ребенка.

Олькерт оглянулся на Франца, и тот не мог не кивнуть.

– Хорошо. Я рассчитываю на тебя.

С этими словами Олькерт вышел. Франц проводил его взглядом и почувствовал, что у него внезапно закружилась голова. Он подошел к одному из столиков, тяжело опустился на стул и вытер лоб. Его рука стала мокрой от пота.

Глава 8

Зильта вышла из кареты перед больницей Эппендорф и поправила шляпку.

– Спасибо, Тони. Я надолго. Можешь пока присмотреть за лошадьми, – сказала она и прижала к себе сумку. Больницы заставляли ее нервничать.

Тони захлопнул за ней дверь, кивнул и с беспокойством произнес:

– Пожалуйста, передайте герру Карстену мои наилучшие пожелания!

– Обязательно. – Зильта улыбнулась.

Тони вскочил на козлы и повел лошадей за угол. Зильта стояла в тени голых деревьев и рассматривала территорию, похожую на парк. Наконец-то завершилось строительство новой больницы, которая должна была разгрузить больницу Святого Георга. Впечатляющее зрелище. Новая больница представляла собой не одно большое здание, а множество маленьких, которые соединялись переходами. Так легче предотвратить распространение инфекции. Большие окна, побеленные стены, сад, беседки. Нет, это место определенно не похоже на больницу, скорее на парк отдыха. «Конечно, в хороших условиях люди выздоравливают гораздо быстрее», – подумала Зильта и осторожно поднялась по обледенелым ступенькам. Медсестра в чепчике и белом фартуке до пола сразу же подвела ее к Альфреду. Зильту здесь знали: она лично помогала собирать пожертвования на строительство больницы, и судоходная компания, само собой, тоже внесла свой вклад.

Альфред лежал в светлой палате с несколькими другими пациентами. Серая занавеска между кроватями создавала иллюзию уединения. Зильта подошла к мужу, думая о том, насколько он постарел. Его волосы почти полностью поседели. Он, очевидно, не причесывался сегодня утром, его длинные усы торчали вниз, как зубы моржа, придавая ему еще более болезненный и печальный вид. Сердце Зильты сжалось от нежности. Когда он успел так исхудать? Альфред казался беспомощным и беззащитным, почти как маленький мальчик. Она придала себе беззаботный вид и поцеловала мужа в щеку. Тот устало улыбнулся и взял ее за руку.

– У тебя жар? – испуганно спросила Зильта, потому что его кожа блестела от пота. – И почему у тебя забинтованы ноги? – Только сейчас она увидела толстые бинты. – Вчера бинтов не было!

– Вчера они были спрятаны под одеялом, – слабо улыбнулся Альфред и поморщился, пытаясь сесть. – Мне удалили несколько варикозных вен. Без анестезии! – Он поднял брови. – Я бы и злейшему врагу такого не пожелал, но, говорят, это поможет сердцу.

Зильта в ужасе всплеснула руками.

– Господи! Какой ужас! Надеюсь, тебе дают какие-нибудь обезболивающие? – Зильта хотела было немедленно встать и позвать медсестру, но Альфред остановил ее, взяв за руку.

– Не волнуйся, дорогая. Доктор Зельцер уже приходил. Сейчас он советуется с врачами.

Зильта внимательно посмотрела на мужа. Над верхней губой у него выступили мелкие капельки пота, щеки были бледными.

– Альфред, не рассказывай мне сказки! Я прекрасно вижу, что тебе больно! Однако ты как всегда слишком горд, чтобы признаться в этом. Я сейчас же позову кого-нибудь. – Зильта отвернулась и решительно зашагала прочь. Альфред подавил вздох.

Нигде поблизости медсестры не оказалось, поэтому Зильта вышла в коридор, огляделась и услышала голоса, доносившиеся из палаты в конце коридора. Войдя туда, она замерла от удивления. Вдоль стен стояло несколько десятков маленьких железных кроватей. На окне висели бумажные цветы, а посреди комнаты возвышался стол, на котором были разложены плюшевые медведи. Зильта в изумлении подошла ближе. Один медвежонок сидел за маленьким деревянным пианино, другой был одет в расшитое бальное платье.

– Фрау Карстер? – Медсестра подошла к ней с дружелюбной улыбкой. – Любуетесь нашим новым детским крылом?

– Да, – ответила Зильта и опустила руку, которой собиралась погладить мех одного из игрушечных медведей. Она задумалась. – То есть нет. На самом деле мне нужна помощь. Моему мужу, Альфреду Карстену, очень плохо. Я хочу, чтобы кто-нибудь немедленно его осмотрел!

Тон Зильты был таким строгим, что медсестра вздрогнула, а потом кивнула.

– Сейчас я его осмотрю, – заверила она и поспешила выйти из палаты.

Зильта обвела взглядом палату. Этой больнице действительно нет равных – она никогда не видела ничего подобного. Солнечные лучи отбрасывали тени на пол и занавески. Почти все койки были заняты детьми, но атмосфера здесь царила тихая и умиротворенная, немногочисленные посетители приглушенно разговаривали друг с другом, медсестра толкала по помещению тележку с чаем. Зильта уже собиралась вернуться к мужу, как вдруг остановилась.

– …на медведей! – раздался голос, который она знала лучше, чем любой другой.

Громкий детский голос, который нельзя было перепутать ни с одним другим.

Зильте показалось, словно на нее вылили ушат ледяной воды.

– Хочу посмотреть на медведей!

Вот он, снова. Неужто ей кажется?..

Зильта на ватных коленях подошла к занавеске, отгораживающей одну кровать от других, и медленно, дрожащей рукой, отодвинула ткань в сторону.

– Михель! – прошептала она.

Он был там. Ее маленький мальчик. Ее сын. Перед глазами все замелькало. Ноги подкосились, и Зильте пришлось схватиться за занавеску, чтобы не упасть.

Голова у Михеля была перебинтована, ноги – тоже. Мальчик уставился на нее, будто на привидение. На фоне рыжих волос его кожа казалась особенно бледной. После нескольких секунд лицо мальчика озарилось недоверчивым удивлением.

– Мама? – пробормотал он.

Зильта шагнула к сыну. Тот с трудом выпрямился и протянул к ней свои маленькие ручки.

– Здравствуйте. – Медсестра, которая возилась с тележкой, подошла и нахмурилась брови. – У вас запись?

Зильта выпрямилась. Она была в смятении и не могла поймать ни одной ясной мысли.

– Нет, – объяснила она, торопливо вытерев слезы с глаз, – я оказалась здесь случайно и услышала голос…

– Да, голос Михеля ни с чем не перепутаешь. Вы знаете его? – спросила медсестра, теперь уже улыбаясь. Ее первоначальное недоверие, очевидно, уже прошло; внешний вид Зильты не оставлял сомнений в ее благородном происхождении.

– Я… да, он… я знаю его! – только и сказала Зильта. – И очень хорошо. – Она посмотрела на Михеля, который продолжал улыбаться, и понадеялась, что он ее не выдаст. Откашлялась и спросила: – Что он здесь делает?

– О, маленький господин выпал из окна. Потому что был очень непослушным, не так ли, Михель? – Медсестра строго посмотрела на мальчика, и тот кротко кивнул. – Он сломал обе ноги и повредил голову. Чудо, что его едва удалось спастись. К сожалению, мальчику придется остаться здесь на некоторое время.

– Но почему… Почему его родителей не известили? – пронзительно закричала Зильта.

Женщина нахмурилась. Она взяла медицинскую карту, висевшую на краю кровати, и пролистала ее.

– Ну, Михель не живет со своей семьей, – объяснила она, с любопытством глядя на Зильту. – Так откуда вы его знаете?

– Я… всегда знала. Я знала его всегда, – уклончиво ответила Зильта. Она сделала глубокий вздох. – Не могли бы вы оставить нас одних на минутку? – скорее приказала, чем попросила она.

Медсестра открыла было рот, чтобы возразить, но Зильта выпрямилась во весь рост и строго посмотрела на нее.

– Я настоятельно прошу вас немедленно пойти и проверить моего мужа. Его зовут Альфред Карстен. Вам, конечно, знакомо это имя? Мы пожертвовали больнице деньги на отдельное крыло. У него была операция, и он мучается от болей, но здесь, похоже, никому нет до него дела!

Медсестра на секунду замерла в нерешительности, затем кивнула.

– Конечно, фрау Карстен. – Она прошла мимо Зильты и отодвинула занавеску, чтобы выйти наружу. – Однако я бы попросила вас отодвинуть занавеску смотровой. Мы не хотим пугать других детей.

Кипя от негодования, Зильта проводила медсестру взглядом. Ей хотелось влепить этой женщине пощечину, и она сжала руки в кулаки. Потом глубоко вздохнула и с улыбкой повернулась к Михелю. Села у кровати, заключила сына в объятия и, почувствовав знакомый детский запах, больше не могла сдерживать слезы.

– Миленький мой, что же с тобой случилось? – прошептала она, расцеловав мальчику щеки, и посмотрела на его лицо. Маленькие раскосые глаза, приплюснутый нос, рот, который всегда был немного приоткрыт… Другим Михель мог показаться пугающим, но Зильта всегда находила его просто очаровательным.

– Упал с окна! – заявил он с серьезным видом. – Потом больница!

Михель взволнованно рассказал Зильте о том, что произошло. Зильта терпеливо слушала, снова и снова кивая и с улыбкой поглаживая его по рыжим волосам. Тем временем мысли ее метались. Почему им не сообщили? Как долго Михель лежит здесь в одиночестве? Что ей теперь делать? Она поверить не могла, что обнимает сына. Последние годы Зильта регулярно навещала его, но эти встречи проходили в строгих условиях. В приюте настаивали на том, что пребывание наедине с родителями вредит Михелю – затормаживает его развитие и усиливает тоску по дому.

Поэтому Зильте никогда не давали видеться с сыном без присмотра, не разрешали подробно расспрашивать о жизни в приюте – чтобы не натолкнуть на мысль о том, что существует альтернатива. Кроме того, для предотвращения срывов, многодневных слез и непослушания, которые начинались у Михеля после визитов, Зильте позволяли обнять его только один раз – при встрече или на прощание – и не разрешали давать мальчику никаких обещаний на будущее. Каждый раз после таких визитов Зильта чувствовала себя выжатой как лимон. Для нее не было большей муки, чем снова и снова оставлять своего маленького сынишку грустить в этом странном месте.

Встреча с Михелем здесь и сейчас была почти чудом. Зильта подумала о своем муже. Позвать ли Альфреда? Но он не может ходить, как и Михель. При мысли о том, что отец с сыном находятся всего в нескольких метрах друг от друга и не могут увидеться, сердце Зильты заныло, однако что-то останавливало ее от того, чтобы сразу пойти к Альфреду.

Сначала она хотела все обдумать. Зильта нежно гладила Михеля по волосам и щекам, поправляла его одежду, брала его маленькие ручки в свои. Восхищалась гипсом, который он с гордостью ей показывал.

– Ты такой худенький. Наверное, плохо ешь? – спросила она, но Михель не ответил и принялся рассказывать о другом маленьком мальчике в палате, который всегда плачет по ночам. Зильта глядела на него, впитывая каждое его слово, как умирающий от жажды впитывает воду.

Зильта заметила, что одна из пуговиц у него на пижаме расстегнулась, и уже собиралась застегнуть ее, как вдруг увидела нечто такое, что заставило ее замереть.

– Михель, дорогой, ты не мог бы на минутку снять пижаму, – перебила она сына, который продолжал взволнованно лепетать.

Михель послушно выскользнул из пижамы. Увидев его живот, Зильта зажала рот руками, чтобы сдержать крик.

– Откуда взялись эти синяки? – спросила она в ужасе.

Из-за загипсованных ног Михель двигался с трудом, поэтому Зильта осторожно повернула его, чтобы осмотреть спину. Спина и плечи тоже были покрыты синяками, некоторые уже посветлели, другие были темными и явно свежими.

Зильта стиснула зубы.

– Спасибо, Михель. А теперь давай наденем пижаму обратно, а то ты замерзнешь, – пробормотала она, чувствуя, как от злости темнеет в глазах. Ясно одно: эти травмы не от падения из окна. Она замерла в оцепенении, пытаясь понять, что только что увидела.

Михель тем временем взволнованно объяснял, что должен вести себя хорошо, тогда ему разрешат посмотреть на медвежат, выставленных в зале на столе. Зильта сразу вышла из оцепенения.

– Думаю, сегодня ты вел себя хорошо. Я принесу тебе медведя! – твердо сказала она, и у Михеля загорелись глаза.

Зильта резко отдернула занавеску, подошла к столу и взяла медведя, сидящего за роялем.

– Простите, но игрушки нельзя трогать… – запротестовала медсестра, но Зильта бросила на нее такой сердитый взгляд, что та ошарашенно замолчала.

– Я отнесу медведя мальчику, которого прячут за занавеской. В конце концов, игрушки предназначены для всех детей, не так ли? – резко проговорила Зильта.

Во взгляде медсестры промелькнула неуверенность.

– Да, – нерешительно произнесла она. – Но они очень дорогие… а этот мальчик, он…

Зильта не дала ей закончить.

– Этот мальчик – такой же ребенок, как и все остальные, – холодно ответила она, положила медвежонка на грудь Михелю, после чего вернулась к медсестре, схватила за руку и оттащила в сторону.

– Я немедленно хочу знать, почему у мальчика все тело в синяках и ссадинах!

Медсестра уставилась на нее широко раскрытыми глазами.

– Таким его привезли к нам. Руководитель приюта сказал, что мальчик отличается необузданностью и частенько дерется с другими детьми. Его приходится наказывать.

Зильта стиснула зубы так сильно, что у нее свело челюсть. Медсестра наклонилась вперед и прошептала:

– Знаете, это все болезнь. Детки с монгольской идиотией не могут держать себя в руках. Необходимо обращаться с ними строго, иначе они садятся на шею.

– Что за жестокое обращение! – ахнула Зильта.

Брови медсестры сошлись вместе.

– Нет, что вы! – потрясенно возразила она. – Такие меры необходимы, уверяю вас. У приюта, где мальчик живет, отличная репутация. У нас тоже были с ним сложности, он не слушается, кричит, капризничает. Неудивительно, что в приюте его лупят тростью. Мальчик не дает нам покоя, несмотря на сломанные ноги. Мне страшно представить, каким он станет, когда сможет ходить. – Она поморщилась. – Наверное, придется его забинтовать… Представляете, что будет, если остальные дети его увидят? Он ведь такой уродливый… Отвратительно, скажите? Страшно представить, что скажут остальные родители… Они ведь не знают, что это не заразно. – Она покачала головой, даже не замечая, какой эффект произвели ее слова на Зильту. – Я должна вернуться, мне нужно разливать чай. С вашей стороны очень по-христиански беспокоиться о мальчике. Но будьте уверены, с ним все в порядке. Он происходит из богатой семьи. – Медсестра тихо вздохнула. – Всего несколько лет назад таких, как он, утопили бы в реке после рождения. Мальчику очень повезло, – пробормотала она и ушла.

Когда четверть часа спустя Зильта встала, чтобы вернуться к Альфреду, который ее уже заждался, плюшевый медвежонок сидел на прикроватной тумбочке Михеля. Михель не понимал, почему мать, которая только что приехала, снова бросает его. Он плакал и кричал, метался по кровати и никак не мог успокоиться.

– Не волнуйтесь. – Медсестра пыталась удержать его. – Мальчик все время зовет свою мать. Это вполне нормально.

Зильта сглотнула.

– Михель, – сказала она, подойдя к кровати и взяв сына за руку. – Мне нужно идти. Но если ты будешь себя хорошо вести, я вернусь завтра и принесу книгу!

Михель посмотрел на нее сквозь слезы. Глаза за маленькими очками казались огромными.

– Сказки? – тихо спросил он, шмыгая носом.

Зильта с трудом сдержалась, чтобы не заплакать. Но если за последние несколько лет она чему-то и научилась, так это быть сильной ради своих детей. Михелю ее слезы не помогут. Она тихо кивнула.

– Да, сказки, – заверила она сына. – И я почитаю ее тебе!

Михель неохотно кивнул.

– Завтра? – испуганно воскликнул он, когда Зильта отдернула занавеску.

Зильта повернулась к нему и снова изобразила самую лучезарную улыбку, какую только смогла выдавить из себя.

– Завтра, Михель. Я обещаю!

Агнес тихонько напевала себе под нос, делая запись в домовой книге. Поставив точку после очередного имени, она закончила песенку трелью. Герта подняла глаза от овощей, которые чистила, и улыбнулась.

– Да ты в хорошем настроении?

Агнес кивнула:

– У меня прекрасное предчувствие насчет этой женщины!

Она и в самом деле находилась в хорошем настроении. Спина не болела, а в такие дни она чувствовала себя заново родившейся. Кроме того, она только что наняла прачку. Прачке полагалось семьдесят талеров в год и еще десять – на Рождество. Обе стороны остались довольны. Теперь герру Карстену оставалось только уладить бумажные вопросы. Конечно, последнее слово остается за хозяевами, но когда дело касалось простой прачки, Герте доверяли и прислушивались к ее мнению.

Она была уверена, что эта девушка станет хорошей помощницей. Семейство Хагенбек дали ей отличные рекомендации – они сократили число слуг. С такими рекомендациями легко устроиться, но возможность работать в такой семье, как Карстены, выпадала не каждый день. Агнес понравилось, с каким благоговейным взглядом девушка осматривала дом. Агнес почувствовала прилив гордости. Все слуги были счастливы работать в этом доме. Конечно, когда Китти была еще жива и сама заправляла хозяйством, все было совсем по-другому. У Агнес сердце уходило в пятки, когда старуха просовывала свой длинный кривой нос в дверь кухни. Можно подумать, слугам было не обойтись без ее указующего перста. Все здесь отличались трудолюбием. Все, кроме Клары. При мысли о ней у Агнес на лбу образовалась крутая складка. Интересно, чем она занималась на прежнем месте? Агнес никогда не видела девицы ленивее и злее. Со дня приезда Клара не уставала рассказывать о сказочном замке Олькертов, постоянно ворчала, что дом Карстенов недостаточно хорош, а утварь – недостаточно современна. И даже осмелилась придираться к Гертиной готовке! Клара со всей серьезностью сказала кухарке, что ее мать недавно начала добавлять в бульон «Магги» и что Герта тоже должна попробовать, тогда это будет намного вкуснее. Вкуснее! Агнес закипала от злости, стоило ей об этом вспомнить. Герта была лучшим поваром из всех, кого она знала! При других обстоятельствах Агнес не стала бы держать Клару в доме ни дня. Но та служила молодой госпоже, что значительно усложняло жизнь всем им.

На кухню вошла Лиза, и по ее выражению лица было видно, что что-то не так.

– Что случилось? – спросила Агнес, закрывая домовую книгу. И куда делось ее хорошее настроение?

Лиза села на стул и взяла яблоко, которое после долгой зимы в погребе стало маленьким и сморщенным. Агнес посмотрела на часы над дверью. У Лизы каждое утро был перерыв в четверть часа – чтобы выпить кофе или перекусить – но он еще не наступил. Впрочем, Агнес закрывала на это глаза. Лиза была прилежной и послушной, да и Агнес с Гертой порой позволяли себе передохнуть.

– Лучше съешь что-нибудь полезное, – наставительно сказала Герта, обеспокоенно глядя на Лизу. – Вредно питаться одними фруктами. В последнее время ты слишком худая и бледная.

– Как же иначе, когда я работаю за двоих! – пожаловалась Лиза и, нахмурившись, откусила кусочек яблока. – Клара оставляет всю тяжелую работу на меня. У нее всегда что-то болит – то живот, то голова, то она палец прищемила. Сейчас у меня работы больше, чем когда я была одна.

Агнес мрачно кивнула.

– Знаю. Клара очень чувствительная.

– У нее вечно плохое настроение, – продолжала Лиза, и Агнес с Гертой одновременно расхохотались. Пока они смеялись, дверь открылась, и вошла Клара.

Агнес уставилась на нее во все глаза.

– Клара, что это значит? Ты прекрасно знаешь, что горничной не пристало носить в волосах гребень! – строго сказала она и посмотрела на волосы Клары, выбившиеся из-под чепца. Потом подошла ближе и в ужасе принюхалась. – Мне кажется, или от тебя пахнет духами?!

Клара дерзко взглянула на Агнес.

– Я получила гребень от фрау Розвиты! – пояснила она. – И сегодня утром она побрызгала на меня своими духами, когда я укладывал ей волосы.

Агнес вздохнула. Как, скажите на милость, поддерживать порядок в доме, когда юная Клара так себя ведет?

– Уверен, что фрау Розвита дала тебе гребень не для того, чтобы ты носила его дома. Он подойдет для воскресной мессы, но все же не для уборки. И что на тебе надето?!

Клара раздраженно оглядела себя сверху вниз.

– А что не так?

Лиза закатила глаза.

– Это сервировочный фартук, Клара!

Агнес кивнула:

– Верно. Ты же сейчас была наверху? Постель застилают в другом фартуке. Ты знаешь, как важна одежда для репутации дома! Неужели ты хочешь опозорить свою хозяйку?

Клара пожала плечами.

– В конце концов, никто ничего не видел, – пожала плечами она. – И потом, фрау Розвите нет дела до таких мелочей.

Все трое в ужасе уставились на Клару. Лиза разинула рот от удивления. В этом доме никогда не видывали такого нахальства.

– Клара, не могла бы ты подойти? – откашлявшись, попросила Агнес, прошла в столовую и остановилась перед сервантом. По лицу Клары было видно, что она прекрасно понимает, к чему та клонит. Она смотрела на Агнес вызывающе и виновато одновременно.

Агнес с сердитым видом подошла к буфету. Прищурившись, достала бокалы для шампанского, затем – бокалы для рейнского вина, осмотрела их один за другим, большинство вернула на место с кивком, но несколько штук поставила на стол перед собой и приподняла брови. На бокалах были пятна. К одному даже прилипли крошки.

Клара вздрагивала всякий раз, когда Агнес брала очередной стакан, и лицо ее становилось все мрачнее и мрачнее. Агнес строго посмотрела на девушку. Та стояла, сцепив руки за спиной, и смотрела в пол.

– Ничего не хочешь сказать? – спросила Анхес.

– Я этого не видела.

Агнес покачала головой.

– У тебя что, глаз нет?! Как можно этого не видеть? – воскликнула она. – Не рассказывай мне сказки, лентяйка! Как ты станешь хорошей горничной, если будешь работать спустя рукава?

Клара в ответ молчала.

– Сегодня после работы снова помоешь бокалы. Все! А потом почистишь серебро. – приказала Агнес.

Клар вскинула голову:

– Я чистила его в субботу!

– Тогда почистишь снова!

Девушка кивнула, поджав губы.

– Завтра придет мальчик, который будет натирать пол и выбивать ковры. Поможешь ему, – сурово приказала Агнес.

– Но я уже занималась этим на прошлой неделе!

– И на этой неделе займешься снова. Или ты возражаешь? Может, мне самой заняться этой работу? Или сразу попросим господ?

Покрасневшая Клара закрыла рот, но взгляд не опустила. Агнес была вне себя. Давно пора было поставить на место эту выскочку. Даже не верится, что раньше Клара работала в замке Олькертов! Видимо, там было столько слуг, что воспитанием некоторых из них пренебрегали. Если бы только последние несколько лет Зильта не была так занята… Вообще-то это она должна была проинструктировать Клару и объяснить девушке ее обязанности. Однако теперь Агнес приходилось делать это самой, потому что Зильта почти полностью отошла от домашних дел. Агнес не винила ее, хозяйка действительно прошла через многое за последние несколько лет. Агнес хотела, чтобы Зильта гордилась своими служанками, и поскольку теперь это ей предстояло держать их в узде, она всерьез отнеслась к своей задаче.

– И не гляди так угрюмо! Хорошая служанка всегда напускает на себя благочестивый вид. Окружающие не должны видеть твои проблемы, к чему мы в итоге придем? Ты представляешь семью! – Агнес покачала головой. К счастью, в последние годы Карстены почти не устраивают приемов, а значит, никто не заметит расхлябанность Клары. Страшно представить, что было бы, если бы на стол поставили такие бокалы! Когда приходили гости, за столом всегда прислуживала Лиза, на нее можно было положиться. Порой Агнес скучала по праздничному волнению, по шуму и небольшим спорам, по гордости, которую испытывала, когда после работы все собирались в помещении для слуг, ели оставшиеся блюда и делили чаевые из вазы в прихожей. Но сейчас было гораздо меньше хлопот, поэтому Агнес не жаловалась. И ее спина тоже!

– Можно мне уже идти? Мне еще нужно почистить дверцы духовки. – Голос Клары был ледяным.

Агнес не смогла подавить стон.

– Мы чистим духовку по четвергам. Мне что, написать расписание у тебя на лбу? В конце концов, я составляю его только для вас. От вас всего-то и требуется, что на него посматривать. К тому же расписание почти не меняется. Сегодня твоя очередь мыть посуду.

– Я думала, что сегодня очередь Лизы. – Клара скривилась.

– Сегодня Лиза чистит мебель.

– Хорошо, – холодно сказала Клара.

Агнес положила руки на бедра:

– Хорошо, фрау Агнес.

– Хорошо, фрау Агнес, – механически повторила Клара, демонстративно поморщившись.

– А еще… Вчера ты плохо прибралась, тебе придется все переделать! Слышишь? – продолжала Агнес. Да эта девушка – олицетворение наглости!

Клара, которая уже собиралась выйти из комнаты, остановилась. Агнес увидела, как напряглись ее плечи.

– Хорошо, – сказала она натянуто. И после долгой паузы добавила: – Фрау Агнес.

Агнес почувствовала, как от злости у нее начинает болеть голова.

– И не забудь завтра утром надеть перчатки! Тебе прекрасно известно, что без перчаток нельзя входить в господскую спальню! – крикнула ей вдогонку Агнес. – А в пятницу большая уборка!

Она посмотрела вслед Кларе, которая взбежала по лестнице так быстро, что завязки от фартука развевались у нее на спине, и покачала головой. При случае нужно будет поговорить с Зильтой. В доме Карстенов довольно мало правил, но Клара то и дело умудряется их нарушать: громко поет во время работы, что совершенно неприлично, любезничает с Каем и поставщиками и отличается абсурдной склонностью к тщеславию, что совершенно неуместно для горничной.

Гребень для волос и духи! Да где это видно?! А сколько всего она разбила… Пусть радуется, что Зильта не заставила возмещать деньги за разбитый фарфор, как это принято, иначе последние несколько месяцев Клара бы работала впустую. Агнес тяжело вздохнула и вернулась на кухню. Чем она заслужила такое на старости лет?

Клара бросилась вверх по лестнице. Мерзкая толстуха Агнес! Как же она ее ненавидит! А Герта и того хуже. Они используют Клару! Спихнули на нее половину обязанностей. Превратили в девочку на побегушках, гоняют ее и в хвост и в гриву! Даже Лиза вздумала ей приказывать! В замке Олькертов было множество слуг, но никто не относился к Кларе свысока. Замок настолько велик, что его можно убирать неделями. Здесь работы намного меньше, но за ее выполнением следят гораздо строже. В замке Кларе частенько удавалось ускользнуть, покурить тайком за сараем. Здесь ругают даже за то, что она застилает кровати без перчаток.

Клара прекрасна знала, что прислуга не любит фрау Розвиту и переносит свою неприязнь на Клару, ее служанку. Клара с первого дня заметила, что не нравится Агнес. Клара частенько слышала, что в ее лице есть что-то такое, что не нравится другим.

– Не смотри так злобно! – нередко бросали ей вслед.

Ну а как тут не смотреть, когда изо дня в день только и делаешь, что убираешься? Не следовало сегодня тайком брать духи фрау Роз-виты, они слишком сильно пахнут. А вдруг Агнес спросит об этом Розвиту и ложь всплывет наружу?

Когда Клара поднялась на верхнюю ступень лестницы, Кай как раз выходил из хозяйской спальни. Клара обрадовалась и направилась к нему. Кай был удивительно хорош собой. Эти точеные черты лица… Кларе не хотелось вечно быть служанкой, особенно в этом ужасном доме. Но единственным шансом спастись было замужество. А где в наши дни можно познакомиться с мужчиной, будучи служанкой? Нужно хватать того, кто попадется под руку. У Клары уже давно был план.

Она с улыбкой подошла к Каю, но тот ответил ей хмурым взглядом.

– Ты сегодня заправила кровати?

– Да, а что?

– Я так и думал. Ты все делаешь неряшливо. Неужели даже не можешь расправить простыню?

– Какая муха тебя укусила? – удивилась Клара. Во всем доме только Кай относился к ней по-дружески; время от времени они вместе тайком курили в подвале.

– Вечно мне приходится за тобой переделывать, – огрызнулся Кай. – Вот какая.

Клара схватила его за руку.

– Ой, да ладно. Прости меня. Я исправлюсь. – Она шагнула еще на шаг ближе и теперь стояла к нему почти вплотную. От Кая пахло мылом и лосьоном для волос. – Я могу… загладить свою вину другим способом! – сказала она, многозначительно подмигнув, и провела рукой по его груди.

Кай отшатнулся.

– Даже не мечтай! – рявкнул он, лицо его выражало неприязнь.

Клара опустила руку.

– Но… – начала было она и запнулась. Она была уверена, что тоже нравится Каю.

Но он уже промчался мимо, крикнув:

– Правду говорят остальные: ты – ходячая неприятность!

Клара стояла на лестничной площадке и потрясенно смотрела Каю вслед, сгорая со стыда после отказа. Ее нижняя губа дрожала. Через несколько секунд она услышала, как внизу, на кухне, раздался приглушенный смех. Клара сжала кулаки. Как же она ненавидела этот дом и всех его обитателей!

Герта с хмурым лицом расставляла тарелки. Место Клары она оставила пустым. Агнес права: девочку следует проучить. Разговоры не помогают, нужно действовать жестче. Герта тихонько фыркнула, вспомнив, как Клара разговаривала с ней на днях… «Магги». Можно подумать, они потерпят в доме эту новомодную ерунду. Спасибо, конечно, но Герта и сама может приготовить мясной бульон, и если на вкус Клары он недостаточно соленый, то Герта готова высыпать ей столько соли, пока из ушей не полезет.

Слуги один за другим проходили и садились. Клара, как это часто бывает, явилась последней. Толкнула дверь и без приветствия прошла на свое место, а потом замерла как вкопанная. Медленно подняла глаза.

– Где моя тарелка?

Герта не торопилась с ответом.

– Мы с Агнес решили, что тебе следует поголодать до ужина и подумать о своей работе.

Клара переводила взгляд с одного на другого. Все смотрели куда-то в сторону – даже Кай сложил руки перед грудью и уставился в свою тарелку. Тони смущенно кашлянул, Лиза комкала фартук в руках.

– Я имею право поесть! – громко сказала Клара.

Агнес встала.

– Ты имеешь право поесть в обмен на работу, – холодно парировала она. – Перерыв на обед – это милость, которую фрау Карстен оказывает нам по доброте душевной и которую мы получаем, потому что она всегда довольна нами. О тебе такого сказать нельзя.

Клара побледнела.

– Я скажу об этом фрау Розвите, – прошипела она.

Герта кивнула.

– Хорошо, скажи, – спокойно произнесла она. – А мы расскажем о том, что ты дерзишь и плохо работаешь. Все мы. Мне не терпится услышать, что она ответит.

Клара уставилась на Герту с такой злобой, что у той по спине пробежала дрожь. Не говоря ни слова, Клара вышла из помещения, громко захлопнула за собой дверь и побежала наверх. После ее ухода все выдохнули.

Глава 9

Йо выбросил сигарету и, выпустив дым через нос, открыл кладбищенские ворота. Липкими пальцами сунул в карман запрещенную «Берлинер Фольксблатт», которую читал по дороге, и медленно пошел вдоль парка. Он низко надвинул кепку и надел два свитера, однако холод все равно пробирал до глубины души. А может быть, холод был там с самого начала. Где-то очень глубоко.

Теперь ему нужно навещать троих – брата с сестрой и отца. Однако здесь лежал только Карл. Когда Лени с отцом умерли, Ольсдорфского кладбища еще не существовало. На мгновение в голове промелькнула мысль о Хайне и Мари. Что будет с ними после смерти Альмы?

Пройдя мимо богатых могил гамбургской знати, Йо скользнул взглядом по трогательным надписям, искусно вырезанным на надгробии. Сейчас, на исходе зимы, голые кусты и деревья покрыты тонким слоем инея. В ветвях над головой каркают вороны. Йо вздрогнул. Зима в этом году тянулась бесконечно, время от времени давая поблажку, а потом возвращаясь с новой силой.

Йо с нетерпением ждал весны, тепла, пения птиц. Может быть, это поможет ему немного оттаять, прийти в себя. Впрочем, он, конечно, знал, что его состояние никак не связано с погодой – давно заметил, что его руки подрагивают. Дошло до того, что он не может протянуть без выпивки ни дня. Полдень, а он только и думает о том, чтобы позволить себе первую рюмку. Ну а почему бы и нет? Ему нечего терять. Что он должен, так это дожить до совершеннолетия своих братьев, до того времени, когда они смогут сами о себе позаботиться. Это его единственная цель в жизни. Однако Йо поклялся, что никогда не придет к Карлу пьяным. Когда он проходил сюда, то становился прежним Йо, образцом для подражания, которым он всегда хотел быть для своей семьи. Если бы родные знали, кто он на самом деле… Губы скривились в горькой усмешке. Они бы стыдились его.

Пытаясь отвлечься, Йо сосредоточился на том, что видел. Китти, бабушка Лили, тоже лежит здесь – чуть поодаль, под большими елями. У Карстенов, конечно же, семейный склеп – серое мраморное здание размером с дом. Йо однажды подошел к нему и долго стоял, глядя на огромную золотистую надпись «Карстен» над воротами. Одной фамилии оказалось достаточно, на Йо нахлынули воспоминания. Он не мог оторвать взгляда от надписи. Через некоторое время один из кладбищенских смотрителей приблизился и смерил Йо подозрительным взглядом. Возможно, подумал, что это грабитель могил. Иначе с чего бы такой как он стал слоняться здесь без дела? Йо ушел и больше не возвращался. Но сегодня что-то заставило его свернуть на тропинку, ведущую к Китти Карстен. Йо и сам не знал, почему – возможно, хотел еще немного оттянуть момент, когда окажется перед могилой Карла и когда утрата снова сожмет сердце в железные тиски, в сотый раз напоминая о том, что умершим возврата нет.

Йо медленно шел между могилами, засунув руку в карман и поглаживая лежащую внутри деревянную фигурку. Он приходил сюда нечасто, но всегда приносил что-нибудь своему младшему братишке. Могила Карла уже напоминала зверинец: за долгие годы Йо вырезал для него столько фигурок, что вокруг креста почти не осталось свободного места.

Вдруг Йо остановился. Перед могилой Китти кто-то стоял. Мужчина, одетый в элегантное пальто и шляпу. На мгновение Йо подумал о том, чтобы повернуть назад. Карстены его не жалуют.

А Йо не жалует их.

Однако ноги продолжали двигаться, словно сами по себе. Йо с осторожностью подошел ближе. Мужчина просто стоял и не двигался, он казался полностью погруженным в свои мысли. Йо остановился в нескольких метрах от него и, спрятавшись за деревом, принялся наблюдать.

Франц. Йо охватило омерзение. Он так сильно ненавидел старшего брата Лили, что ему стоило большого самообладания не наброситься на него с кулаками. Йо не сомневался, что именно Франца должен благодарить за нападение, ножевое ранение и тюрьму. Франц хотел, чтобы Йо держался подальше от Лили, наверняка наговорил ей черти что, чтобы она уехала в Англию с Генри. Что бы там ни было, Лили уехала по собственной воле. Ее не потащили на корабль в кандалах. Она сама приняла решение. Поверила, что Йо больше не хочет ее видеть, что он трусливо сбежал, пока она лежала в больнице и боролась за свою жизнь. И за жизнь их ребенка. Осознание этого убивало. Оно было одна из причин, почему Йо никогда не искал Лили, не пытался выяснять ее местонахождение. Лили не поверила в него. Предала их любовь. Ушла в новую жизнь с человеком, которого ненавидела. В жизнь без него.

Однако была и другая причина, по которой Йо никогда не искал ее. Он хотел, чтобы Лили с ребенком были счастливы. А ему нечего было им предложить. Только жизнь в опасности и в нищете. Лили будет лучше без Йо. С Генри она ни в чем не будет нуждаться – по крайней мере, в деньгах. Ребенок не умрет от холода и голода, как Лени, его младшая сестренка. Или отец, покалечившийся на работе в порту, или Карл – улицы в бедных кварталах кишат опасностями. Зато ребенок растет в доме человека, который никогда не примет его как свою плоть и кровь. Йо стиснул зубы. Если бы не Франц Карстен, его жизнь сложилась бы совершенно иначе! Однако Франц – дядя его ребенка. При этой мысли Йо содрогнулся.

Франц стоял как статуя. Йо смерил взглядом дорогую одежду и сжал маленькую деревянную фигурку так крепко, что руку свело судорогой. Вдруг он заметил, что кончики усов Франца подрагивают. Удивленно присмотрелся и понял, что плечи тоже дрожат.

Франц плакал. Йо не знал, почему так удивился. Конечно, у Франца Карстена тоже есть чувства, пусть даже Йо считал его беспринципным чудовищем. Но все равно странно… Почему взрослый человек так горько оплакивает свою бабушку, которая умерла много лет назад и которая, как говорят, была настоящей драконихой? Йо подкрался поближе, опустился на колени и спрятался за одним из надгробий. Теперь он явственно слышал: Франц Карстен рыдает, как дитя. Вдруг тот достал из кармана платок и яростно принялся вытирать слезы. Высморкался, глубоко вздохнул. Потом сделал шаг вперед, протянул руку и коснулся надгробия.

– Прости меня, – тихо прошептал он, на мгновение закрыв глаза. – И дай мне, наконец, обрести покой!

Йо вообще перестал что-либо понимать. Что происходит? Франц резко повернулся и пошел прочь. Йо отшатнулся, потом снова выглянул из-за надгробия и мельком увидел лицо Франца. Его глаза опухли, у губ обозначилась сердитая, угрюмая складка. Он выглядел так, словно ужасно страдает.

Йо смотрел Францу вслед. Чем дальше тот уходил от могилы, тем больше становился самим собой, пока, наконец, не зашагал с высоко поднятой головой и прежним высокомерием.

Йо встал и вытер влажные от инея руки. Он многое бы сейчас отдал, чтобы узнать, что сейчас у Франца на уме.

Оказавшись в бедной части кладбища, где был похоронен его младший брат, Йо по-прежнему размышлял о Франце – пока не остановился от удивления во второй раз за этот день.

Перед могилой Карла, раскинув юбки элегантного голубого платья по земле, сидела женщина. Она наклонилась, чтобы поправить одну из фигурок, и Йо с изумлением глазел на узкую талию, элегантную шляпку. Сердце пропустило удар… однако у женщины были каштановые, а не рыжие волосы. Йо шагнул ближе, и женщина испуганно обернулась. Йо уставился в прекрасные карие глаза и удивленно вздохнул.

– Эмма, – тихо произнес он.

Эмма знала, что однажды это случится. Но теперь, после стольких лет, встреча застала ее врасплох.

Она не виделась с Йоханнесом Болтеном с тех самых пор, как уехала Лили, но снова и снова представляла, что произойдет, если они однажды встретятся. Что она скажет. Что он ответит. Поначалу, в первые дни после отъезда Лили, Эмма ожидала, что Йо придет к ней кипя от ярости, и потребует объяснений, и ночами не спала, прокручивая в голове вопрос: говорить ли правду?

Эмме всегда очень нравился Йо. Он был человеком честным и искренним, мрачноватым, но с добрым сердцем. Он был слишком умен, чтобы до конца жизни трудиться простым грузчиком. А еще Эмма знала, что он по-настоящему любил ее подругу. Однако отношения с Йо едва не стоили Лили жизни. С Йо у нее не было будущего. К тому же, он предал ее, разбил сердце. Просто оставил в больнице после того, как она чуть не умерла от кровопотери. Трусливо исчез и не давал о себе знать.

«Нет», – в какой-то момент решила Эмма. Правду она не скажет. Лили должна обрести покой. Она вышла замуж за Генри и будет воспитывать своего ребенка под защитой семьи, а не в затхлой, грязной квартирке в бедных кварталах.

Эмма всегда считала, что любовь превыше условностей, а свобода выбора – общественных устоев. Но в этом случае она видела, что может случиться, если рисковать слишком многим.

Йо не вернулся, и Эмма пришла к выводу, что Лили права: он не мог ее простить и не хотел больше иметь ничего общего с ней и ребенком. Через некоторое время она услышала, что Йо в городе, участвует в борьбе за права рабочих. Но они никогда не пересекались, и Эмма испытывала облегчение от того, что ей не пришлось скрывать от него местонахождении Лили.

Эмма начала было вставать и, к ее удивлению, Йо протянул руку и помог ей подняться. Смутившись, Эмма смахнула с юбки мелкие камушки. Она редко когда не знала, что сказать. Йо тоже молчал, лишь пристально смотрел на нее, явно не зная, как начать разговор. Он по-прежнему был очень красив, но казался измученным. В темных глазах были видны красные прожилки. Эмма смерила Йо внимательным взглядом. Выглядел он нездорово.

Вдруг Йо вытащил из кармана маленькую деревянную фигурку. Опустился на колени и поставил к остальным. Поправил маленького кролика, поднял упавшего солдатика и стряхнул с его каски несколько крупинок земли. Эмма наблюдала за ним, чувствуя комок в горле.

– Я оставлю тебя одного, если ты…

– Не уходи, – тихо, но твердо сказала Йо. Он еще секунду постоял на коленях перед могилой, было видно, как на щеках у него заиграли желваки. Потом Йо поднялся, и взгляд его прояснился.

Он сложил руки на груди и посмотрел на Эмму таким пристальным взглядом, от которого у нее по спине пробежала дрожь.

– Что ты здесь делаешь?

Эмма слабо улыбнулась.

– Я прихожу сюда каждые две недели, – сказала она и увидела, как Йо удивленно нахмурился. – Я чувствую, что должна навещать его.

– Мы никогда ни в чем тебя не винили, ты же знаешь.

Эмма прикусила губу.

– Твоя мать – винила, – возразила она, но Йо отмахнулся.

– На самом деле она прекрасно понимает, что ты сделала все возможное, чтобы спасти Карла. Наш семейный врач подтвердил, что с бешенством ничего нельзя сделать. Он поступил бы так же. Мама знает, Эмма, поверь!

Тяжело сглотнув, Эмма кивнула.

– Однако мне все равно ужасно жаль!

Йо грустно улыбнулся.

– Карл часто мне снится, – сказал он, и каждое слово резало Эмму, как нож. – Он стоит у моей кровати, смотрит на меня и спрашивает, когда сможет вернуться к нам…

Йо замялся. Потер руками лицо, словно пытаясь избавиться от кошмара, который продолжал преследовать его наяву.

Эмма не знала, что ответить.

– Карл сейчас на небесах, и… – начала она неуверенно, но Йо прервал ее, фыркнув:

– Уж кто-кто, а ты… Ты ведь не веришь в это?

Эмма замерла и, помолчав, наконец признала:

– Нет. – На самом деле, она столько всего повидала, что давно утратила свою без того нетвердую веру. – Не совсем.

Йо покачал головой.

– Не для меня. Я не могу лгать себе только для того, чтобы не смотреть фактам в глаза. Смерть – это конец. Я больше никогда не увижу Карла.

Эмма задумчиво посмотрела на могилу, на маленькие фигурки, покрытые инеем.

– Я не верю в рай. Однако между жизнью и смертью есть промежуточные состояния, которые не объясняет религия, – сказала она.

– Да? И что, например? – спросил Йо, удивленно склонив голову набок.

Эмма на мгновение задумалась, а потом ответила:

– Сны, например. Мое представление о смерти больше похоже на… Некоторые лекарства переносят нас в другое состояние, позволяют видеть разные вещи и переживать разные события. Кто сказал, что этих вещей на самом деле не существует? Есть люди, чья душа давно покинул тело, но они продолжают дышать, и есть люди, которых признали клинически мертвыми, но они открывают глаза и начинают говорить. Где начинается жизнь и где она заканчивается? В ходе своей работы я повидала столько странностей, что не могу с уверенностью дать определение смерти.

Она посмотрела на Йо.

– Ты, конечно, прав: какой бы утешительной ни была концепция рая, где все однажды встретятся вновь, она совсем не реалистична. Я не верю в религию или учение Церкви о спасении, но если изучаешь медицину и биологию, то понимаешь, что в мире все взаимосвязано. У всего есть своя цель, свое предназначение. Все продумано до мелочей, понимаешь? – Эмма улыбнулась. – Не знаю, кем продумано, но жизнь – это величайшее чудо. И если кто-то или что-то – высшая сила, Бог, кто угодно, – смог все это сотворить, значит, он знает, что делать с нами после смерти. Я в этом абсолютно уверена.

Эмма с удивлением заметила, что на губах Йо заиграла слабая улыбка.

– Твои слова звучат куда убедительнее всего, что я когда-либо слышал от священников, – пробормотал он.

Они медленно направились прочь. Парк был огромен: Ольсдорфское кладбище считалось одним из самых больших кладбищ в мире. Им предстояли идти бок о бок довольно долго, но вести светские беседы о пустяках не хотелось ни одному из них. Некоторое время они молчали. Эмма посмотривала на Йо краем глаза. Йо выглядел иначе, чем она его помнила. Что-то в нем изменилось. Щеки казались более впалыми, глаза – более темными. Он был плохо выбрит, и пахло от него… странно. Внезапно Эмма остановилась. Она должна сказать ему. Должна предупредить. Нельзя, чтобы Йо узнал об этом случайно.

– Йо… – начала было Эмма, глубоко вздохнула и закончила: – Лили возвращается в Гамбург.

Она никогда не видела, чтобы кровь так быстро отливала от лица человека. Йо побелел как полотно и уставился на нее широкими от испуга глазами.

– Когда? – спросил он охрипшим голосом.

– Скоро. Герру Карстену нездоровится. Сердце.

Йо нахмурился.

– У него что-то серьезное?

Эмма кивнула, затем покачала головой.

– Неизвестно наверняка. Сердце – сложная штука, нужно провести множество анализов… Герр Карстен очень слаб и нуждается в полноценном отдыхе. Зильта уже телеграфировала в Англию.

Йо кивнул. Он, казалось, начал приходить в себя.

– Я… она… – начал Йо и замолчал, не зная, как продолжить. – Тебе известно, как она… – снова оборвал он себя и потер рукой лицо. – Значит, тебе известно…

Эмма кивнула.

– Лили в порядке. Они обе в порядке. Она и Ханна.

Йо медленно снял с головы кепку.

– Ханна? – бесцветным голосом спросил он.

Эмма почувствовала, как на глазах навернулись слезы. Йо выглядел таким печальным, таким растерянным, почти… испуганным. Однако в следующую секунду Эмму захлестнула волна гнева, удушливо сжавшая горло.

– Да, – тихо сказала она. – Ханна. Твоя дочь. Дочь, которую ты бросил.

Йо напрягся и почувствовал, как в ушах зашумела кровь.

– Не понял? – громко спросил он. Ярость все сильнее охватывала его. Он сделал шаг к Эмме, и та испуганно отпрянула назад. – Что ты сейчас сказала?

Эмма вытерла слезы с глаз, и взгляд ее посуровел.

– Ты меня слышал, – сказала она ему в тон.

Йо неверяще покачал головой.

– Я? Бросил ее? – Он с трудом сдерживался, чтобы не схватить Эмму за плечи и не встряхнуть. – Разве это я сбежал? Разве это я женился на другой? Разве это я забрал нашу дочь и перевез ее в чужую страну? – спросил Йо, срываясь на крик. Эмма отступила, чем разозлила его еще сильнее. Йо схватил ее за руку и толкнул к колонне одного из склепов. – Да как ты смеешь говорить, что я ее бросил!

Взгляд Эммы вспыхнул, однако в голосе не было ни малейшего намека на испуг.

– Отпусти меня немедленно, Йоханнес Болтен, – сказала она таким тоном, словно разговаривала с непослушным пациентом. Йо замешкался на мгновение, затем сделал шаг назад. Эмма, нахмурившись, потерла запястье. – Но ты ведь сбежал, разве нет? – шикнула она. – Ты просто взял и исчез. Мы повсюду тебя искали. Лили чуть не умерла, а ты даже не удосужился навестить ее. Не удосужился поинтересоваться ее здоровьем. Здоровьем ребенка. Что она должна была подумать? После всего, что ты сделал…

Йо с силой прикусил щеки. Обвиняющий взгляд карих глаз Эммы пронзал его насквозь. Он глубоко вздохнул и на мгновение закрыл глаза.

– Да, – тихо сказал Йо. – Это я виноват в том, что случилось с Михелем. Что есть, то есть. Но я не знал, что случится. Понятия не имел. Ни малейшего.

Эмма поджала губы и, скрестив руки на груди, склонила голову набок, как будто не знала, верить ему или нет.

– Я не навещал Лили потому, что не мог, – добавил Йо. Внезапно он почувствовал страшную усталость. Ему нужно выпить. И поскорее.

– Что значит не мог? – с раздражением спросила Эмма. – Конечно же мог!

Йо безрадостно улыбнулся.

– Я был в тюрьме, Эмма. С колотой раной в животе. Пошло заражение, я чуть не сдох. – Задрав свитер, он продемонстрировал выпуклый шрам.

Глаза Эммы расширились. Она, врач до мозга костей, машинально протянула руку, чтобы ощупать рану, но Йо сделал шаг назад и опустил свитер.

– Но… – только и сказала она и покачала головой. – В тюрьме? Я не понимаю…

– Я тоже, – холодно ответил Йо.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

Йо вздохнул. Какой смысл обсуждать это сейчас, после стольких лет? Прошлого ничего не изменит.

– Конечно же, я был в больнице! Где еще мне было быть?! Если помнишь, это я отвез туда Лили. Я умолял Франца, ее брата, позволить мне увидеть ее. – Стоило об этом вспомнить, как сердце сжалось. – Но Франц выгнал меня. Сказал, что я больше никогда ее не увижу. Что он лично проследит за этим. И он свое слово сдержал. На меня напали. Очнулся я два дня спустя, в каталажке. Не знаю, как я там оказался. Не знаю, почему меня выпустили. Олькерт, Карстены – они сговорились против меня. Сделали все возможное, чтобы держать меня подальше от Лили. Я даже могу это понять. Правда, могу! – Йо горько рассмеялся и снова посерьезнел. Он просто обязан спросить. – Ты знаешь… ты что-нибудь о ней знаешь? Ну, о Ханне?

Эмма задумчиво наклонила голову набок.

– Я никогда ее не видела. Генри не хотел, чтобы мы приезжали. Наверное, боялся, что Лили затоскует по дому? – объяснила она.

Йо кивнул, чувствуя, как от ее слов в груди разливается горькое разочарование.

– Но я знаю, что у девочки твои глаза. И волосы, – тихо продолжила Эмма. – Она ужасно на тебя похожа. От Лили у нее только эта маленькая морщинка на переносице…

Йо уставился на нее во все глаза.

– Морщинка мыслителей, – пробормотал он, чувствуя легкое головокружение.

– Точно. У Ханны морщинка проявляется, когда она сердится. Девочка очень упрямая, но в то же время веселая и милая. Она любит корабли и гавань. И кошек. Лили писала, что Ханна просто обожает кошек. С самого детства кричит от радости, едва завидев какого-нибудь котенка, – с улыбкой сказала Эмма, а потом схватила Йо за руку. – Йо, тогда почему ты никогда не пытался найти ее? Почему ты никогда не спрашивал о ней? Ты ведь знал, где меня найти?

Йо стало ясно, что Эмма так ничего и не поняла.

– Чарли нашел меня в день отплытия корабля, – тихо сказал он. – Успел до отплытия.

– Но… – Побледнев, Эмма отступила на шаг назад. – Почему ты не попытался ее остановить?

Йо взглянул на свои руки и грустно рассмеялся.

– Потому что Лили бросила меня, Эмма. Она уже все решила. Она собиралась начать новую жизнь с Генри! Не я ее бросил. Она просто ушла. Она не ждала меня.

Эмма посмотрела в глаза Йо, которые потемнели от боли, и недоверчиво покачала головой.

– Ты, право, шутиiь, – прошептала она.

Йо нахмурился.

– Йо Болтен, ты правда хочешь сказать, что просто взял и отпустил любимую женщину? Потому что был слишком горд, чтобы остановить ее?

Когда Йо гневно сжал губы в ответ, Эмма воскликнула:

– Как думаешь, что чувствовала тогда Лили? Сначала ты предал ее брата. Потом она оказалась в больнице, на грани жизни и смерти, а от тебя не было никаких вестей…

Йо хотел было возмутиться, но Эмма схватила его руки и крепко сжала в своих.

– Йо, послушай меня хоть раз. Лили была больна и испугана. Она думала, что ты не сможешь ее простить. Франц хотел, чтобы она уехала в Англию, все вокруг убеждали ее, что ты сбежал из города. Какой у нее был выбор? Она не могла растить ребенка одна, без поддержки семьи. А семья отказала ей в поддержке. У Лили не было другого выбора, кроме как переехать в Англию. Она каждый день ждала от тебя весточки. Ты бы видел, какой отчаявшейся и потерянной она выглядела! Она хотела поступить правильно. И ты даже не представляешь, что они сделали, чтобы заставить Лили… – Эмма замолчала.

– Что они сделали? – спросил Йо, поднимая взгляд.

– Обманули ее. Сказали, что Михель умер. Это известие разбило Лили сердце. Только после этого она согласилась уехать. Она превратилась в тень себя прежней. Перестала есть, перестала разговаривать. Ее больше ничего не интересовало. – Эмма покачала головой, наблюдая за тем, как на лице Йо отразилась целая гамма чувств – словно ветер, вызывающий рябь на поверхности воды. На мгновение ей показалось, что Йо все понял, он вскинул брови, открыл было рот, но осекся. Поднял руку, снова опустил. Но потом его взгляд посуровел.

– Лили должна была знать, что я ее не брошу, не исчезну, – заявил он.

Эмма вздохнула. Господи боже, до чего же он упрям!

– Ты не хуже меня знаешь, что Лили любила тебя. Она просто была в отчаянии.

– Да. Представь себе, я тоже, – прошипел Йо и внезапно ускорил шаг.

Эмма удивленно посмотрела ему вслед и бросилась догонять.

– Ты куда? – воскликнула она.

– Выпить, – крикнул Йо через плечо, быстрым шагом уходя прочь.

– Йо, подожди! Что ты будешь делать, когда Лили вернется? – спросила Эмма, и, к ее удивлению, Йо остановился.

Он не обернулся, но по вздрагивающим плечам Эмма поняла, каких усилий стоит ему сохранить самообладание. Он сжал кулаки.

– Ничего! – ответил он ледяным голосом. – Я ничего не буду делать, Эмма. Не волнуйся. Можете не бояться, что я появлюсь из прошлого, словно призрак, и разрушу ваш мирок, построенный на лжи. Лили Карстен для меня больше не существует.

Следующие три дня Йо пил не просыхая. Пропустил свою смену в порту, пропустил визит к матери. Чарли напрасно ждал его в подвальной пивнушке, а Грета напрасно стояла перед его дверью и колотила в нее четверть часа, прежде чем ушла. Йо не хотел никого видеть, не хотел ничего слышать, не хотел говорить или думать. Выпивка помогала ему в этом. Он напился до потери сознания. Но толку не было.

С темнотой они снова вернулись – призраки, которые преследовали его. Карл молча стоял у кровати с кровоточащей раной на руке. Йо просыпался, чувствуя, как Лени пальцами впивается ему в кожу, и слыша нежный детский голосок, спрашивающий, почему он позволил ей умереть. Отец тоже приходил – стоял черной тенью где-то за камином. Мари и Хайн тихо плакали по больной матери, которая кашляла кровью. А теперь появилась еще и маленькая девочка с сердитой морщинкой на переносице. Девочка укоризненно смотрела на Йо мокрыми от слез глазами, такими же, как у него. Йо подбежал к девочке и попытался взять ее за руку, но та увернулась. Она не хотела иметь с ним ничего общего.

Лили он не видел, но она была у него в голове. Она всегда была у него в голове… Йо не мог признаться себе в этом, но последние несколько лет он каждую секунду проживал с раной на сердце.

Было трудно поверить, что у него есть дочь, которая скоро приедет в Гамбург. Он мог смириться с тем, что Лили живет где-то далеко, в другой стране. Можно было сделать вид, что ее больше не существует. Но если она вернется в Гамбург…

Вечером четвертого дня голод заставил Йо подняться с постели. Простыни пропахли потом, в маленькой комнатушке стоял ужасный холод: он уже целую вечность не разжигал огонь. Не побрившись и даже не взглянув в зеркало, Йо вышел на улицу и отправился в ближайшую закусочную, где проглотил тарелку жирной похлебки. Глаза у него опухли, голова раскалывалась.

Вернувшись домой, Йо допил последнюю бутылку, после чего растопил печь. Достал инструменты и начал работать в красном отблеске углей. Сначала он просто строгал, как получится, но вскоре понял, что должно получиться из грубого дерева. Постепенно у него в руках формировался силуэт маленькой кошки.

Глава 10

Франц с сосредоточенным выражением лица поднял бумагу и поднес ее к свету. Одобрительно кивнул, провел рукой по черным буквам.

– Осторожно! Они могут размазаться.

Раздраженно нахмурившись, Франц посмотрел на ладонь, на которой и правда осталось небольшое черное пятнышко. Собеседник услужливо протянул ему платок.

– Объявление будет напечатано в следующую среду? – не поблагодарив, спросил Франц, вытирая руку.

Редактор охотно закивал. Франц скользнул взглядом по надписи:

ПАРОХОДНЫЙ МАРШРУТ ГАМБУРГ – КАЛЬКУТТА

ИЗ ГАМБУРГА ДО МАДРАСА И КАЛЬКУТТЫ

Путешествие с заходом в Нагатапам, Пондишери, Масулипатам,

Коконаду, Визагапатам, Бимлипатам, Порто-Ново, Терумулвасал,

Караикал, Рангун и Мулмауиу.

Высадка и посадка в Гамбурге на Кайзеркай,

пристани № 10 и 11.

Пароход: ВОЛЮМИНА, капитан Шерс, 14 марта

Пароход: МОДЕСТИЯ, капитан Лассенс, 29 марта

Пароход: ДЕЛИЯ, капитан Крименс, 7 апреля

Незабываемое путешествие для пассажиров 1-го класса и промежуточной палубы. Для получения подробной информации фрахте и переходе свяжитесь с А. Карстеном.

Как и всегда, экзотические названия вызвали у Франца приятную дрожь. Трудно поверить, что их корабли действительно направляются в эти далекие порты. Франц в тайне завидовал капитанам. Он никому не говорил, даже Каю, но угроза Олькерта отправить его в Индию не напугала его – напротив, он давно собирался однажды туда отправиться. Своими глазами увидеть сказочные дворцы и храмы, тигров и змей. Порой Франц думал, что полюбил судоходство потому, что в нем пропал искатель приключений. В юности Франц зачитывался романами о короле Артуре, Робинзоне Крузо и графе Монте-Кристо и, как и многие мальчишки его возраста, мечтал повидать далекие страны. Вырваться из этого мира и убежать на другой конец света.

Но, повзрослев, Франц вернулся в реальный мир и занялся коммерцией. У него больше не оставалось времени на чтение. Франц начал относиться к книгам с легким презрением, считая их дамским отвлечением от скучных будней. Кроме того, чем старше Франц становился, тем больше чувствовал, что эти истории написаны не для него. Он не мог отождествлять себя с главными героями и от того еще больше чувствовал себя не таким, как все; в юности это ощущение «инаковости» держало его за горло. Иногда Франц думал, что, возможно, это связано с тем, что Лили всегда так любила книги. Относясь к книгам с презрительной усмешкой, он смог отделить себя от сестры. В глубине души Франц знал: неприязнь к Лили проистекает из того факта, что она – единственный нормальный ребенком в семье. У нее было все: ум, красота, образованность, любовь родителей… Она полностью соответствовала ожиданиям, которые общество возлагает на девушку их круга. Франц ненавидел ее за это. Почему он должен нести бремя, в то время как Лили жила, беззаботно смеясь и все получая на блюдечке с голубой каемочкой? И даже не ценила своего счастья. Неблагодарная девчонка.

Франц закипал от злости при мысли о том, что Лили сделала с семьей из-за своего эгоизма. Но они нашли решение. Франц нашел решение. Как и всегда. Он взял дело в свои руки, когда отец не смог. И как его отблагодарили? Никак!

Франц ожидал, что после того, как Лили отправится в Англию, тем самым избавив семью от проблем, родители воздадут ему должное. Признают, как мудро и продуманно он поступил. Признают, что он спас семью от общественного позора. Вместо этого родители презирали его.

Не открыто, конечно, но он все равно чувствовал. С самого первого дня. Родители винили Франца в том, что потеряли дочь. И Михеля – а ведь это Лили не смогла удержать язык за зубами! Однако во всем был виноват он. Хорошо еще, что они не знали о Китти…

Франц с досадой уставился на газетное объявление, которое все еще держал в руках. Он сделал то, что должен был. Только благодаря ему компания столько добилась, только благодаря ему смогли так быстро открыть «Калькуттский морской путь».

Он отбросил эти мысли в сторону и снова сосредоточился на газете, внимательно вчитываясь в каждое слово. Честно говоря, можно было обойтись и без рекламы – все равно никто не едет в Индию без причины, а те же немногие, кто ехали, знали куда обратиться. Но компания хотела показать гамбуржцам, что на них не экономит. Взгляд Франца задержался на последних двух словах, и губы дернулись. Он спас эту семью и продолжал ее спасать, жертвуя собой каждый день, причем не только на работе, но и дома. Он женился на женщине, которую ненавидел. Ради семьи, ради судоходной компании, ради бизнеса. Пришло время признать это.

– Еще можно внести изменения в объявления?

Мужчина напротив него, который все это время терпеливо ждал, вздрогнул.

– Это будет трудно, – начал было он, но под пронизывающим взглядом Франца опустил глаза и пошел на попятную. – Само собой разумеется! – Он кивнул и достал ручку, чтобы записать изменение.

– Для получения подробной информации свяжитесь с Ф. Карстеном, – продиктовал Франц.

Мужчина растерянно моргнул.

– О, я н-не знал… – запинаясь, произнес он. – Я думал, что ваш уважаемый отец…

Он осекся под испепеляющим взглядом Франца.

– Мой уважаемый отец, – язвительно сказал тот, передразнивая собеседника, – болен и в ближайшие дни не сможет работать.

– О, мне очень жаль. Передайте пожалуйста мои наилучшие пожелания!

Франц холодно кивнул.

– Эта информация конфиденциальна, – сказал он, и мужчина посмотрел на него почти со страхом.

– Выпишите чек и отправьте его на адрес компании.

– Конечно!

Выйдя на улицу, Франц сердито покачал головой. Заискивающие, лебезящие люди приводили его в ярость, и в какой-то момент ему захотелось пнуть этого нервного человечка. В последнее время Франц постоянно находился на грани нервного срыва. На днях мать отвела его в сторону и сказала, что Розвита жаловалась на семейные неурядицы. Его жене, видимо, нечем заняться, кроме как выставлять свои личные проблемы на всеобщее обозрение. Редко когда Франц бывал так зол, как после разговора с Олькертом о детях. В ту ночь Франц отбросил всякую осторожность и лицемерие и показал Розвите свое истинное лицо.

Можно подумать, у него нет проблем поважнее… С мрачным выражением лица он сел в пролетку, ожидающую у дома.

– В Довенфлит, – рявкнул он, и кучер тронулся.

– Осторожно! – Зильта наблюдала, как две медсестры усаживают Альфреда в инвалидное кресло, и вздрогнула, когда он тихо вскрикнул от боли.

Раны на ногах не полностью затянулись и причиняли ему больше мучений, чем можно было ожидать.

– Со мной все в порядке, дорогая, – отмахнулся Альфред, но Зильта видела, что это неправда.

– Тебе обязательно всегда упрямиться и делать вид, будто все хорошо?!

Альфред улыбнулся.

– Конечно, обязательно. Иначе ты будешь волноваться, – ответил он. – Кроме того, ты поступаешь так же.

Зильта неодобрительно нахмурилась, но потом погладила его по щеке.

– Хорошо. Пожалуйста, вывезите его в парк, ему нужен свежий воздух.

Медсестра с сомнением посмотрела на Зильту.

– Вы уверены? Сегодня довольно прохладно.

– У него болит сердце, а не легкие, – ответила Зильта, весело улыбаясь. – Свежий воздух еще никому не вредил, не так ли, Альфред? И зачем строить больницу в парке, если в нем не гулять?

Альфред слабо улыбнулся. И когда только его супруга стала такой решительной? За последние несколько лет она действительно изменилась. После того, как они потеряли Михеля и Лили, бывали моменты, когда Альфред боялся, что Зильта не выдержит. А потом случилось то ужасное нападение… Он до сих пор не мог вспоминать о случившемся без содрогания. Она была такой сильной, его жена, намного сильнее, чем он когда-либо думал. С тех пор, как Зильта сблизилась с Эммой и Гердой, характер у нее тоже изменился. Порой Альфреду казалось, что даже ее голос стал тверже. В конце концов, он правильно сделал, что позволил Зильте заняться приютом. Ей нужно было отвлечься.

Альфред взглянул на супругу, и его захлестнула волна любви. В волосах Зильты появилась проседь, но глаза смотрели по-прежнему тепло и мудро, а изящно очерченные губы были такими же розовыми, как раньше. Зильта была прекрасна, он всегда это знал.

И, несмотря ни на что, она поддерживала его. Зильта была его опорой, и он мог лишь быть благодарным женщине, которая оставалась рядом с ним, хотя не всегда понимала или одобряла его решения.

Медсестра надела на него халат, укрыла ноги одеялом и молча выкатила коляску из палаты. Зильта шагала рядом с ними и безостановочно говорила. Альфред искоса посмотрел на нее – сегодня она будто бы нервничала. Он взял ее за руку, и Зильта в ответ с улыбкой сжала пальцы. Они прогулялись по парку, и после прогулки Альфред осознал, насколько устал. Хотелось надеяться, что совсем скоро он вернется домой, к своей обычной рутине, но с каждым днем он становился все слабее. Быть может, ему все-таки стоит пройти курс лечения, который ему советовал врач? Впрочем, мысль о том, чтобы опустить руки, пугала его сильнее всего.

– Позвольте мне взять кресло. – Альфред услышал голос жены.

– Вы уверены, мадам? Это не так-то просто, – запротестовала медсестра, которая до сих пор катила кресло, но Зильта не мягко ответила:

– О, глупости, у кресла есть колеса.

И прежде чем Альфред успел опомниться, Зильта покатила инвалидное кресло по коридору.

– Куда ты меня везешь? – со смехом спросил Альфред. Зильта ответила со внезапной серьезностью:

– Я хочу показать тебе кое-что.

– И что же? – нахмурился Альфред.

– Это сюрприз.

Они свернули за угол, и он с удивлением уставился на открывшуюся перед ним картину. В центре комнаты стоял стол, на котором разместилось семейство плюшевых мишек.

– Это новое детское крыло, – объяснила Зильта. – Разве не чудесно выглядит?

– Очень красиво, – кивнул Альфред, – но я немного устал, может быть, вернемся и выпьем чаю?

К его удивлению Зильта покачала головой.

– Не сейчас. – Она подвезла его кресло к занавескам, которые скрывали угол комнаты. – Альфред, только не нервничай, постарайся оставаться спокойным. – Зильта отодвинула занавеску в сторону, и Альфред увидел небольшую кровать.

Дыхание перехватило. Прежде чем он понял, что происходит, Зильта шумно втянула воздух:

– Есть кое-что, что ты должен знать. Когда ты заболел, я телеграфировала в Англию. Лили вернется в Гамбург на этой неделе.

Потрясенный, мистер Хакаби рассматривал фотографии, лежавшие на прилавке. Его темные глаза сузились от волнения, он подносил фотографии к свету одну за другой, подолгу разглядывая. На несколько минут в маленьком магазинчике воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом цепей, на которых висела клетка с альбатросом. Лили решила дать ему время – она прекрасно знала, насколько пугающими были фотографии. Наконец, мистер Хакаби расстроено выдохнул.

– Британия – владычица морей! – пробормотал он, качая головой в недоумении. – Патриоты гордятся тем, что мы властвуем в океанах, торговле, колониях. Но о каком господстве может быть речь, если у нас самих дела в стране обстоят таким образом? Это позор! – Сейчас он смотрел на фотографию маленькой девочки.

Ее тело было покрыто синяками, просвечивавшими сквозь дыры домашнего платья. Сжавшись в комочек, он сидела в углу комнаты, зажимая уши ладонями, глаза были широко распахнуты от испуга. Лили сделала этот снимок украдкой. В тесной комнатушке ютилась семья из шестнадцати ирландских иммигрантов. Жизнь девочки проходила в бедности. Она явно часто голодала… Синяками наградили ее старшие братья, которые били сестру тогда, когда никто не видел.

– Какая мрачная картина жизни, – пробормотал мистер Хакаби.

Лили кивнула. Он попал в самую точку. По большей части Лили обращала внимание на детей. Грязные, худые, в рваной одежде… Многие из них ходили по улицам Ливерпуля без обуви, несмотря на зимнюю стужу, работали в угольных шахтах, на фабриках, трубочистами и продавцами. Хотя в правительство поступали предложения сократить рабочий день для детей до десяти часов, дальше предложений дело не зашло.

Один из снимков особенно запал в душу Лили. На фотографии ватага мальчишек, которых Кейт заманила корзинкой с пряниками, устроилась у фонтана Себле, что в центре города, и позировала на камеру. У каждого из них были впалые щеки, истощенные тела, мальчишки улыбались беззубыми ртами. Ни у кого из них не было обуви. Но на фотографии был запечатлен краткий миг счастья, подаренный нежданными сладостями. И это счастье заставило их глаза сиять. Лили внимательно рассматривала фотографию. Головы детей казались непропорционально большими относительно хилого тела, надутые животы походили на мячи. Эмма как-то говорила Лили, что недоедание влияет на рост и структуру костей.

Мальчишки были еще детьми, но внешне напоминали маленьких старичков. В сущности, может быть они и были стариками: за свою короткую жизнь они повидали и пережили слишком многое. Вздохнув, мистер Хакаби собрал фотокарточки и положил их в конверт. Он выглядел потрясенным.

– Я знаю, как лучше ими распорядиться. Уверен эта бедная девочка будет преследовать меня сегодня во сне. Речь ведь о детской хартии?

Лили кивнула. Она знала о законе, потому что Кейт была одним из председателей Общества по предотвращению жестокого обращения с детьми, которое добилось принятия этого закона. Это был первый в Британии закон о защите детей, и благодаря ему детям можно было помочь в самых ужасных ситуациях. Но детей, нуждающихся в защите, было слишком много, и не было возможности приютить их всех. Наконец, мистер Хакаби собрался с силами.

– Давайте поговорим о чем-нибудь более жизнерадостном. – Он улыбнулся и повел Лили в заднюю часть магазина. – Мне срочно нужна чашка чая! – Прищурившись, он поднял крышку с ржавого чайника. – И я уверен, что вам тоже не помешает, учитывая, как холодно на улице.

Они сели у маленькой печки. Некоторое время мистер Хакаби помешивал чай в своей чашке, погрузившись в раздумья. Лили никогда не видела его таким задумчивым, обычно он кипел энергией.

– Мне показалось странным воссоединение Лира и Корделии, – сказала она, пытаясь отвлечь его. – Я совсем забыла об этом! Прошло столько времени с тех пор, как я в последний раз читала пьесу.

Он словно сбросил сковавшее его оцепенение. Еще несколько мгновений назад его глаза казались остекленевшими, но сейчас взгляд стал задумчивым и сосредоточенным.

– Но разве это не трогательно? Лир наконец-то примирился с дочерью, а теперь она умирает по его вине. Теперь он умоляет ее остаться еще хоть ненамного, но уже слишком поздно… Я всегда находил эту сцену особенно трогательной.

Лили сглотнула.

– Я никогда не думала об этой сцене в подобном ключе, – тихо ответила она.

Мистер Хакаби увидел, что ее чашка опустела, и осторожно налил ей дымящийся чай. Дрова потрескивали в камине, чай источал пряный, успокаивающий запах.

– Эта пьеса повествует об абсурдности человеческого существования. Может быть, кто-то считает иначе, но я думаю, что Шекспир хотел показать в ней неспособность выразить сложность человеческих чувств словами, – осторожно пояснил он, поставив чайник обратно на плиту.

Лили уставилась на него с изумлением, пытаясь осмыслить сказанное. Если даже Шекспиру было не по силам, то, возможно, ничего странного в том, что Лили всю жизнь страдала из-за невозможности выразить свои переживания словами?

– В конце концов, в любом случае, отец и дочь погибли, – сказала она. Концовка пьесы занимала все ее мысли последние несколько дней.

– Но они воссоединились! – Мистер Хакаби отпил глоток чая. – Лир понял, что Корделия всегда любила его. Удивительно видеть, как сильно она заботится о нем, несмотря на то, что он изгнал ее. В конце концов, их любовь друг к другу безгранична, несмотря ни на что, вам не кажется? – Он коротко улыбнулся. – И вы должны помнить, что это драма. Зрителей нужно было развлекать. Смерть и страдания были во всех театральных постановках в елизаветинские и якобинские времена. Шекспир и Марлоу славятся своими жестокими трагедиями. Не обязательно верить каждой сцене.

Он ободряюще подмигнул, и Лили с облегчением кивнула.

– Думаю, вы правы. – На мгновение она сделала паузу. – Я возвращаюсь, мистер Хакаби. – Он удивленно посмотрел на Лили. – Я еду домой. Мой отец нездоров.

– Болезнь настолько серьезна?

Лили кивнула. Внезапно на глаза навернулись слезы.

– Это сердце.

Мистер Хакаби цокнул языком.

– Сочувствую. Конечно, тогда вам необходимо поспешить. Уверен, что он будет счастлив увидеть вас вновь, спустя годы разлуки.

– Мне бы вашу уверенность. – Лили быстро вытерла лицо. – Вы ведь знаете, что мы не всегда сходились во мнениях.

– Как и Лир с Корделией. – Он снова подмигнул, и Лили невольно рассмеялась.

– О, но я буду так скучать по вам! – воскликнула она. – Что бы я делала без вас?

Мистер Хакаби моргнул, растроганный.

– Такая женщина, как вы, всегда справится. У вас есть все, что для этого необходимо: ясный разум, отвага и упрямство. С другой стороны… общение с вами – одно из немногих удовольствий, которые остались в жизни одинокого старика, – с грустью в голосе заключил он.

– Но теперь я чувствую себя ужасно, потому что оставляю вас! – воскликнула Лили, легонько сжав его пальцы.

– Ну не стоит, – улыбнулся мистер Хакаби. – У меня есть мой магазин и мой чай, я тоже справлюсь. Просто напишите мне, Лили Карстен, простите, фон Каппельн. Напишите мне о том, что происходит в Германской империи. О том, что вы читаете, как поживает ваша дочь, чего добились ваши храбрые друзья, которые так неустанно и мужественно борются за свои права.

– Я обещаю! – торжественно ответила Лили. Она достала из кармана маленький фотоаппарат. – Я привезла его с собой. К сожалению, он мне больше не понадобится.

Мистер Хакаби отмахнулся:

– Нет, Лили. Оставьте камеру себе. Это мой прощальный подарок. Я уверен, что она вам еще пригодится.

– Я дам согласие лишь при одном условии. – Альфред посмотрел на жену. Она устроилась рядом, задернув занавеску, создавая иллюзию уединения. Небольшое пространство освещалось светом масляной лампы. – Лили не должна об этом знать.

Зильта вздрогнула от неожиданности.

– Но почему нет? – спросила она.

Альфреду показалось, голоса за занавеской на мгновение стихли, и он предостерегающе приложил указательный палец к губам. Они провели с Михелем почти час. Зильта объяснила, что произошло, и незаметно для Михеля показала мужу следы на маленьком теле. Альфред почувствовал тошноту и головокружение. Тем не менее, он знал, что сейчас должен мыслить рационально. Зильта привезла его обратно, и теперь они сидели за занавеской, шепотом обсуждая ситуацию. То, что она написала Лили, беспокоило его не меньше. Сначала он рассердился, но Зильта твердо ответила, что опасается за его жизнь и хочет, чтобы дочь снова увидела его.

Как он мог на нее злиться? За последние несколько лет Зильте пришлось пережить многое, в частности по его вине. Она всегда поддерживала его, и он знал, что она никогда стала бы расстраивать его умышленно. В отсутствие мужа решения в их семье принимала жена, и она решила. Теперь Лили и Генри были уже в пути. И ему предстояло выбрать манеру поведения. Но сначала нужно было обсудить более насущные проблемы. Он вздохнул.

– Подумай еще раз, дорогая. Я согласен с тобой: мы не можем вернуть Михеля. Ты бы не смогла спокойно спать по ночам, да и я тоже. Можно найти новый приют, но что это изменит? – Альфред устало потер лицо обеими руками, а затем пригладил бородку. – Он не сможет там прижиться и снова начнет бунтовать, такова уж его природа. Они снова его накажут. А такой ребенок, как Михель, никогда не поймет, за что на него сердятся.

Зильта побледнела. Она уже было собиралась ответить, но он поднял руку в знак того, что не закончил.

– Может быть, это неплохая идея – оставить его здесь, в городе, и нанять кого-нибудь, чтобы присматривать за ним. В Штифте нет никого, кто представлял бы для нас опасность. Жители окрестных районов редко обращают внимание на что-то, кроме себя самих. Вряд ли кто-то заметит, если мы время от времени будем навещать мальчика и проверять, как у него дела. Кроме того, за ним может присмотреть Эмма. Герда и так знает Михеля, так что ее тоже можно ввести в курс дела.

Зильта нетерпеливо кивнула.

– Да, я собиралась предложить то же самое! – ответила она. Сердце в ее груди взволнованно стучало. Ей не верилось, что Альфред согласился так быстро.

– Но Зильта, – добавил он суровым тоном. – Лили наверняка захочет его увидеть. Мы ни в коем случае не должны поставить под угрозу их брак. Что, если Генри прознает о Михеле? Он разведется с Лили, если узнает, что в нашей семье есть наследственное заболевание. Быть может, даже подаст в суд за то, что мы скрывали от него этот факт. Нам повезло, что Ханна – нормальная девочка и что Лили до сих пор не забеременела снова. Развод действительно стал бы вершиной позора.

Зильта сглотнула. Сердце бешено колотилось в груди, но она понимала, что Альфред прав.

– Лили наверняка захочет навестить его в приюте? – тихо сказала она, хотя знала, что эта битва уже проиграна.

Альфред с грустью кивнул.

– Знаю, – кивнул он. – Ты должна была подумать об этом прежде, чем телеграфировать в Англию.

Прямо сейчас он не знал, как лучше поступить, и это раздражало его сверх всякой меры. Альфред всегда бывал недоволен, когда ситуация грозила выйти из-под контроля.

– Тогда я ничего не знала о Михеле, – робко возразила она.

Он взял Зильту за руку.

– Все в порядке, дорогая. Это лишь временная мера. Пока что он останется здесь до тех пор, пока не поправится. Мы скажем Лили, что сейчас визиты в приюте запрещены. И ты, Зильта, можешь время от времени видеться с ним. Время от времени! – подчеркнул он, сурово глядя на нее. – Нельзя давать повод для слухов.

– Ты тоже будешь навещать его, – сказала она, и Альфред кивнул. На губах его играла улыбка.

– Да, и я, – подтвердил он. Стоило произнести эти слова вслух, как с плеч свалился тяжелый груз. – Может быть, нам поступить так раньше, но у приюта были превосходные рекомендации. Я хотел как лучше, – пробормотал он.

Зильта заметила, что он расстроен, и сжала легонько плечо. Когда она заговорила, ее голос был полон сострадания, но, тем не менее, тверд и решителен.

– Я понимаю это, Альфред. Мы приняли неверное решение, и теперь нужно все исправить.

Альфред посмотрел на свои руки, лежащие на простыне.

– Францу пока что тоже лучше ничего не знать. Введем в курс дела лишь Эмму и Герду. В Штифте скажем, что он мальчик-сирота, о котором мы решили позаботиться. Будем доплачивать за их молчание, в конце концов, у нас большой опыт сокрытия секретов. – Он закрыл глаза. – Боже, когда же прекратятся все эти тайны?

– Я думаю, никогда, – тихо сказала Зильта, и он едва заметно кивнул в ответ и сжал ее руку.

Герта в ночной рубашке спускалась по рассохшейся лестнице. Помещения для прислуги находились рядом с чердаком, и старое дерево поскрипывало на каждом шагу. В доме царила кромешная тьма, но она не осмелилась зажечь лампу. Подушку она зажала под мышкой, а одеяло накинула на плечи как плащ. К счастью, в доме была лестница, соединявшая все этажи, поэтому ей не пришлось тайком пробираться по хозяйскому коридору. Она не знала, кого встретит на вилле сегодня вечером, но была готова ко всему.

Спустившись вниз, она, не зажигая свет, прошла на кухню. Она натянула домашний халат и расстелила одеяло рядом с плитой. Пол был твердым, и ее старые кости заныли. Но, по крайней мере, здесь было уютно и тепло. Она подбросила полено и тихонько закрыла заслонку. Тихое потрескивание убаюкивало, и глаза так и норовили закрыться сами собой. Но она не должна была спать!

Герта устроилась за печкой – она любила это теплое, тихое по ночам царство. Кухня была в ее полном распоряжении, она знала, где лежит каждая мелочь. Темнота, царившая за пределами комнаты, создавала ощущение уютного одиночества. Но это было уже второе ночное дежурство – во время первого Герта заснула уже спустя несколько минут и проснулась лишь на рассвете.

Кто-то воровал еду, и это происходило на протяжении нескольких недель. Герта хотела получить веские доказательства, прежде чем беспокоить господ.

Сначала старая служанка думала, что дело в ее рассеянности. Припасы с кухни исчезали, записи не соответствовали остатку продуктов. Вечерами Герта начала тщательно переписывать содержимое полок, ящиков и бочонков. Сомнений больше не оставалось: кто-то крал еду из дома Карстенов. Вот только Герта никак не могла поймать виновника за руку. Подозрения ее пали на новенькую, Клару. У Герты складывалось ощущение, что Кларе только в радость пакостить, иного мотива она не находила. Всех работников кормили досыта, уж об этом Герта позаботилась.

Кормежка была трехразовой, плюс перерыв на чай с кусочком хлеба или перекус из каши с компотом для всех, кто был голоден. В Бельвю никто не жаловался на пустой желудок, даже слуги.

Должно быть, дело было не в голоде. Кто-то из работников воровал, чтобы после продать еду и заработать немного монет, либо же вор пробирался снаружи. Но двери всегда крепко запирались. Кай каждый вечер обходил дом, а Тони запирал ворота.

Старая кухарка закрыла глаза, жмурясь от приятного тепла, исходящего от печи. Завтра каждая косточка будет болеть, но дело того стоило. На кухне Греты должен царить идеальный порядок.

Сон сморил ее очень быстро: Герта весь день провела на ногах, и с каждым днем она все яснее понимала, что уже с трудом справляется с обязанностями. Усталость и уютное тепло кухни – и вот уже спустя несколько минут Герта начала похрапывать. Из сна ее выдернул громкий грохот.

– Держи вора! – взвизгнула она, вскочив на ноги. Впрочем, Герта тут же замерла, широко распахнув глаза.

Когда Герта вылетела из-за печки, словно взъерошенная сова, Розвита отступила к стене, на лице ее застыло выражение глубокого ужаса. В руке Розвита сжимала кусок вяленого мяса.

– Герта, ради всего святого! Как ты меня напугала! – воскликнула она. Слова ее звучали невнятно из-за набитого рта.

– Фрау Розвита! – Герта все еще не могла пошевелиться, словно увидела привидение. – Что вы делаете здесь в такой поздний час?

У Розвиты словно язык отнялся. Она, часто моргая, смотрела то на кухарку, то на кусок вяленого мяса, который был зажат в ее руке. На столе рядом открытый горшочек с медом.

– Я… была голодна, – наконец пробормотала она. – У меня не было аппетита во время ужина, а ночью я проснулась от урчания живота.

Герте потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями. Сердце учащенно билось, затылок покалывало. Вдобавок ко всему, из-за того, что она слишком быстро вскочила на ноги, теперь болело колено. Кухарка смотрела на молодую госпожу, которая сейчас от стыда была готова провалиться сквозь землю.

– Меня это не удивляет. – Герта, наконец совладав с собой, поправила чепец халат. – Вы так мало едите, что я уж решила, что готовлю недостаточно хорошо для вас.

Розвита промолчала, опустив глаза в пол. Щеки алели от стыда. Герта осторожно взяла ее за руку и подвела к стулу.

– Садитесь.

Розвита без возражений повиновалась. Она не стала спрашивать, что Герта делала на кухне в такой час. Она лишь смотрела перед собой на темное дерево стола.

Герта достала небольшую кастрюльку из шкафа и поставила греться немного молока на плиту. Дальше на столе оказались пирог с красной вишней и жаркое, которое было оставлено для завтрака. Пока она работала, никто из них не проронил ни слова. Когда молоко закипело, Герта капнула в него немного меда, добавила корицы, наполнила чашку и пододвинула Розвите.

Розвита подалась вперед. Теперь они сидели за столом напротив друг друга. Теперь Герта понимала, почему молодая хозяйка с каждым днем все сильнее поправлялась, хотя она почти ничего не ела.

«Вообще-то мне стоило бы догадаться», – с жалостью подумала Герта. Розвита была похожа на ребенка, весь ее вид вызывал сострадание. Когда она взяла чашку, ее руки дрожали.

– Фрау Карстен, – тихо сказала Герта. Трудно было поверить, что Розвита и Франц женаты, ведь молодая госпожа выглядела так молодо.

Розвита подняла глаза.

– Пожалуйста, никому не говори! – прошептала она.

– Но я… – Герта покачала головой, пораженная. – Конечно, нет, – пообещала она. – Вы не… Может быть, вы… на что-то надеетесь?

Розвита поморщилась, а затем безрадостно рассмеялась.

– Думаешь, я беременна?

Герта кивнула.

– Такой хороший аппетит! Так бывает, когда ждешь ребенка. По крайней мере, у некоторых женщин.

Розвита с трудом поднялась с места.

– Я лучше пойду, – заикаясь, произнесла она.

– Сядьте, пожалуйста, – сказала Герта тоном, не терпящим возражений. Она со всей строгостью следила за горничными и знала, как разговаривать с человеком, чтобы заставить его повиноваться.

Удивительно, но Розвита сразу же села.

– Фрау Карстен, моя дорогая госпожа. Я хочу помочь вам. Тогда что это такое? – Внезапно Герта поняла, откуда мог взяться такой аппетит, и в испуге прикрыла рот рукой. – Вы не здоровы? Эта та болезнь, когда ты… когда ты ешь, а потом избавляешься от съеденного, – прошептала она. – Ради всего святого, скажите мне, что я ошибаюсь? С тех пор как императрица Сиси стала знаменитой благодаря своей тонкой талии, все девушки думают, что должны ей подражать!

Лицо Розвиты позеленело. Она уставилась на Герту, как на привидение. Затем, к ужасу кухарки, она разрыдалась. Розвита громко всхлипывала, и все ее тело сотрясалось от рыданий.

Герта вскочила и поспешила к ней.

– Фрау Карстен, не плачьте! – Она заколебалась. Будь это Лили или даже Зильта, Герта бы положила руку на их плечо, чтобы утешить, но новая хозяйка вела себя отстраненно и холодно с прислугой. Поэтому Герта на мгновение смущенно замерла рядом с плачущей девушкой. Впрочем, решение она приняла быстро: в конце концов, сейчас они обе были в ночных рубашках, и совсем недавно Герта поймала хозяйку с поличным на краже вяленого мяса. Вряд ли сейчас имели значения разница в сословиях. Герту не уволят за желание утешить хозяйку и помочь ей. Потому она устроилась рядом с Розвитой и взяла ее за руку. Розвита никак не могла успокоиться, ее душили рыдания, и она едва могла дышать. Герта обняла ее, успокаивающе поглаживая по волосам и шепча ласковые слова. Розвита плакала на ее плече до тех пор, пока не иссякли слезы.

Наконец, она с трудом выпрямилась. Ее глаза опухли и покраснели, ресницы слиплись от слез.

– Простите меня, – прошептала она.

– Не нужно. Вам не нужно извиняться. А теперь будьте хорошей девочкой и выпейте молоко, пока оно совсем не остыло. – Герта взяла чашку и поднесла ее ко рту Розвиты. Послушно, как маленький ребенок, хозяйка выпила. Когда она опустила чашку, на верхней губе Роз-виты остался молочный след, похожий на усы, и Герта улыбнулась. – Вот, еще один глоток. Потом я принесу нам немного хереса, он согреет нас изнутри. – Герта встала со стоном. – А вы расскажите мне, что вас беспокоит! Безвыходных ситуаций не бывает, вместе мы все уладим. – Она заговорщически подмигнула, и Розвита робко улыбнулась в ответ. Затем она внезапно воскликнула:

– Просто… Мне кажется, что мой муж меня ненавидит! – На ее глаза снова навернулись слезы.

Герта с беспокойством смотрела на нее. Действительно семейное счастье больше не определялось деньгами семьи. Затем она принесла херес.

Глава 11

Щеку нещадно жгло. Чарли моргнул, невольно принюхиваясь. Почему здесь так пахло гарью? Его губы были настолько сухими, что слиплись, и Чарли с трудом разлепил их. Изо рта пахнуло перегаром. Он издал хриплый звук; картинка перед глазами расплывалась, зрение не желало фокусироваться. Где это он? Щеку снова начало жечь, боль была резкой и острой. Чарли провел рукой по лицу.

Раздалось злорадное хихиканье, потом – торопливые шаги. Чарли с трудом сел и потер пульсирующие виски. Ему наконец удалось рассмотреть четыре пары глаз, которые смотрели на него с любопытством.

– Что это вы делаете?! – рявкнул он, и мальчишки, которые склонились над ним, испуганно вскрикнули и бросились врассыпную.

– Густав, он проснулся! Значит, ты проиграл, – крикнул один из них, и остальные рассмеялись, прежде чем скрыться за углом.

Все еще плохо соображая, Чарли поднялся на ноги. Оказывается, он лежал под лестницей. Но почему щека так горела? Он переступил с ноги на ногу, и пустая бутылка, которую он задел, зазвенела, откатившись. Чарли поднял ее, удостоверился, что она пуста, и бросил в сточную канаву. Он подошел к окну, глядя на свое отражение в стекле.

– Вот маленькие ублюдки! – пробормотал он, увидев ожог на щеке и почерневшую щетину на бороде. Они его подожгли и заключили пари на то, сколько времени потребуется, чтобы разбудить пьяного бездомного. Чарли пришел в бешенство.

Затем рядом с ним распахнулась створка окна, и показалось сморщенное лицо беззубой старухи.

– Убирайся отсюда немедленно, негодяй, или я позову полицейского. Нам самим нечего есть! – крикнула она.

Он вздрогнул и попятился. Сбитый с толку, он бродил по переулкам. Как он сюда попал? Ему потребовалось напрячь память, чтобы вспомнить где он живет. Воспоминания возвращались с трудом, будто бы неохотно. Он вспомнил что арендовал угол в доме, где жила семье с четырьмя детьми, поэтому обычно брал ночные смены в порту. Тогда он мог спать днем, когда дома оставались только жена и малыши. У него была раскладная кровать, которая стояла за раздвижной дверью в коридоре. Когда он раскладывал ее, то голова и торс оказывались в шкафу, а ноги – в коридоре. Если кто-то хотел пройти, ему приходилось переползать через спящего Чарли. Может, кому-то было и неудобно, но если Чарли засыпал, то спал крепко. Жилье обходилось ему всего лишь в полторы марки в неделю, а по соседству можно было дешево перекусить. Кашель усилился с тех пор, как он поселился в этом доме, потому что здесь часто стирали и кипятили белье, и испарения въедались в стены, просачивались сквозь прогнившие обои. Но Чарли был рад теплому углу, и ему нравился шум и гам, который издавали дети.

Чарли скрутило приступом кашля, и голова отозвалась звенящей болью. Казалось, череп вот-вот лопнет. Черт возьми, на этот раз он действительно перестарался – он даже не мог вспомнить, какой сегодня день! Коротко потерев ноющую шею, Чарли вздохнул. Боже, от него воняло, словно от выгребной ямы! Ему бы поспать часок-другой, а потом перекусить в ближайшей таверне. Тогда станет понятно, что делать дальше. Определившись с планом, Чарли зашагал дальше.

На заднем дворе, где смешались запахи кухни, конюшни и фабрик, он решил, что поспать бы лучше подольше. Но поднявшись по скрипящей лестнице, усталый и замерзший, Чарли обнаружил, что все его вещи валяются за дверью.

– Черт! – пробормотал он. Когда он в последний раз платил аренду? Внезапно его пробрало ледяным ознобом. Он бросился к куче вещей, начал рыться в вонючей одежде. Слава всем святым, его губная гармошка была на месте. Когда он нашел и рисунок, то застонал. В глубине души он надеялась, что не найдет его. Но она все также смотрела на него с бумаги, красивая, как и прежде. Клэр. Она улыбалась с любовью. Чарли повернул рисунок немного в сторону, и улыбка превратилась в гримасу. Как старику удалось сделать так, чтобы Клэр выглядела по-разному в зависимости от освещения или угла, под которым смотрели на рисунок?

Он собрал свои немногочисленные вещи в дорожный мешок. Все ценное, что у него было, он всегда носил с собой. Внезапно его кольнуло страхом… Испуганный, он похлопал по карманам, но маленькая сумка, в которой хранились деньги и рабочие бумаги, была на месте. Чарли выдохнул с облегчением. Стоило все же быть осторожнее.

Он перекинул дорожный мешок через плечо, но вдруг остановился. Куда ему идти? Чарли стоял в приземистом темном коридоре, вокруг какофония звуков, которые издавали десятки людей, пытавшихся выжить в этом больше похожем на курятник, доме. Они спорили, смеялись, говорили, и среди этого гомона он как никогда остро ощутил свое одиночество. Сил думать о будущем у него не осталось. Усталость брала свое, головная боль мешала сосредоточиться. Пошатываясь, Чарли шагнул в темный угол и обессиленно сполз по стене. Так он сидел, глядя перед собой, пока тени не удлинились, а звуки в доме постепенно не стихли. Чарли с трудом спустился по лестнице и, наконец, оказался на улице.

Взошла луна, смотревшая на него с неба, бледная и укоряющая. Он подхватил свой мешок и зашагал прочь. Он не впервые лишился крова над головой, но сегодня, впервые за долгое время, он ощутил себя бездомным. Хотя, если разобраться, бездомным он стал уже давно. Что же изменилось сегодня?

Он зашел в бар, купив там бутылку дешевого вина. На ходу выдернув пробку, Чарли жадно выхлебал несколько глотков. А ведь когда-то он был нормальным трудягой, который любил музыку, хорошую еду и был готов на все ради своей семьи. От того, прежнего Чарли, ничего не осталось. Сейчас он шел в сторону Ювелирной улицы, чувствуя исходившую от него вонь, уместив все свои пожитки в небольшой дорожный мешок, который висел на спине… Этой темной ночью Чарли искренне пожалел, что не умер тогда, в Ирландии, вместе со своей семьей.

Опустошив бутылку, он выбросил ее в канаву и вытер рот. Алкоголь подействовал – Чарли стало тепло, он больше не чувствовал голода или тоски. Конечно, хуже всего было по ночам, когда Чарли уставал недостаточно и выпивал слишком мало, чтобы не думать. Он старался, чтобы это происходило как можно реже.

Среди поденщиков и рабочих-мигрантов в порту Чарли чувствовал себя, словно рыба в воде. Ему нравилась тяжелая монотонная работа, за которой не тянулись цепи обязательств и ответственности. По утрам он шел в порт без особой цели – он просто ждал, что принесет ему грядущий день. Гавань Чарди знал, как свои пять пальцев, перебивался жильем то в Санкт-Паули, то в районе Генге, работая сменами, когда были нужны деньги, или спал и пил дни напролет, когда в кармане звенели монеты. Все равно он никогда не знал, на что их потратить, кроме выпивки. Проводя ночи в кабаках и тавернах, Чарли чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Впрочем, иногда – самым несчастным.

Но в основном шум и веселая обстановка в подвальных помещениях, карточные игры, музыка, сплоченность рабочих, их смех и споры подбадривали его. Большинство приходило в кабак, чтобы отвлечься, вырваться из тесного дома, где кричали дети, стиралось белье, и не было возможности остаться в одиночестве. С Чарли же дело обстояло иначе: в барах он пытался спастись от тишины.

Многие потеряли больше, чем он, но все равно продолжали двигаться вперед: снова женились, создавали новые семьи. То, о чем Чарли и помыслить не мог. Он сам не знал почему. Пустота, появившаяся после смерти его родных, не становилась меньше, напротив – она росла, с каждым днем делаясь все больше.

Пошатываясь, он шел по переулку, и лишь мысль о трубке с опиумом поддерживала в нем силы, когда перед ним появились два силуэта.

– Доброго вечерочка, – с издевкой в голосе сказал один из мужчин. В уголке его рта свисала папироса, от которой исходил вонючий дым. – Хороший дорожный мешок.

Чарли даже фыркнул от удовольствия. Эта парочка хулиганов едва доставала ему до груди. Даже сейчас он мог с легкостью с ними справиться, а небольшая драка пойдет ему на пользу.

– Ага, – спокойно ответил он.

Внезапно позади него раздался другой голос.

– Может, тогда оставишь его нам?

Чарли обернулся. Позади него стояли еще двое. Не громадины, и в Чарли вполне мог бы справиться с ними всеми разом, не будь он так пьян, устал и голоден. Ему было не жаль вещей, но рисунок Клэр он отдать им не мог. За него он готов был умереть. Что ж, эти ребята никак не могли знать, что именно сегодня Чарли особенно не хотел жить.

– Почему-то мне не очень нравится эта идея, – ответил он ухмыляясь.

Теперь окружили с четырех сторон. Внезапно он схватил дорожный мешок и швырнул в стоящего впереди мужчину. Тот бросился в сторону, чтобы увернуться, и едва не сбил с ног второго. Чарли наклонился, чтобы вытащить нож из сапога, но не успел – на него набросились сзади и сбили с ног. Они пинали его, не разбирая, куда бьют – по лицу, животу, спине. Слышался злорадный гогот, а Чарли погрузился в море боли. Он думал о Клэр и надеялся, что быстро потеряет сознание.

– Эй, немедленно расходитесь!

Чарли услышал стук копыт, а когда с трудом разлепил глаза, то увидел трех всадников в остроконечных шлемах, приближавшихся к ним. Мужчины разбежались в разные стороны, а полицейские на лошадях погнались за ними.

Задыхаясь, он пытался встать на колени, но не мог. Он кашлял кровью, в лунном свете блеснул выбитый зуб. Чарли тяжело упал на спину, в затылке покалывало, тело онемело. Он не чувствовал боли, по телу расползалось пульсирующее тепло.

Начал моросить мелкий дождь, но постепенно капли дождя собирались на коже, стекая в рот. Чарли сморгнул капли, застрявшие не ресницах, но подняться так и не смог. Над головой расплывалось ночное небо, дождь постепенно усиливался, хлестая по лицу. Чарли закрыл глаза, позволяя темноте окружить его.

За окном грохотал город. Франц на мгновение зажмурил глаза – он ненавидел шум и тряску кареты. Как только потеплеет, он сможет ездить в контору на велосипеде, по крайней мере, сможет насладиться поездкой. Виски пульсировали болью. Он снова поругался с Розвитой, в последнее время он не скрывал неприязни к ней, теперь на это уже не оставалось сил. Да и зачем, в конце концов, она ее не смущало рассказывать о самом личном на каждом углу, даже если это бросало тень на имя Франца.

Они остановились у аптеки, и кучер ловко соскочил на землю. В последнее время Францу почти каждый день требовалось что-то расслабляющее. Во время работы он так сильно сжимал зубы, что челюсть сводило судорогой. Обычно он не замечал этого, пока не становилось слишком поздно, и тогда весь день раскалывалась голова. Может быть, стоило заказать ту самую «Кока-колу» из Америки, о которой все говорили. Якобы это чудодейственное средство от головной боли.

У него была жена, которую он ненавидел, больной отец, который не хотел уступить ему место в компании, мать, которая вдруг стала социалисткой, младший брат, о котором никто не должен был знать, и недавно основанный новый пароходный маршрут в Индию… Он управлял всеми делами, но контрольный пакет акций принадлежал тестю. Франц действительно глубоко жалел, что вообще связался с этой семейкой. А еще была «Луксория». В нее они вложили почти все деньги, которые смогли собрать… Ах да, ко всему прочему он еще пытался наладить успешную торговлю опиумом на черном рынке Гамбурга. Франца бросило в пот при одной мысли об Олькерте. Как он мог быть настолько наивным? Неужели он действительно думал, что они станут партнерами? Что Олькерт даст ему право голоса? У таких людей, как Олькерт, не было партнеров – лишь подчиненные. Хуже того, в Гамбург возвращалась Лили, его сестра-феминистка с ублюдочным и никчемным мужем. Лили никогда не делала то, что следовало. Возможно, Генри уже успел вбить в нее немного здравого смысла. Но, скорее всего, характер ее не улучшился.

– Принесите мне вчерашнюю стенограмму – приказал Франц секретарше, входя контору. – И кофе. Черный.

Пройдя к столу, он сразу же увидел газету. Кэти, несомненно, хотела оказать ему услугу и открыла страницу с новым объявлением. Он медленно сел, и его взгляд скользнул по буквам. Сердце екнуло, когда он увидел букву «Ф» перед фамилией, и его охватило странное чувство. Отец, несомненно, был бы в нем разочарован. Это было лишь маленькое объявление, затерявшееся среди многих других, но все же оно значило очень много.

Секретарша принесла требуемые документы с улыбкой, которая казалась напускной. Она смотрела ему прямо в глаза. Наверняка она тоже видела объявление, но, конечно, не осмелилась спросить Франца прямо. Он кивнул.

– Спасибо. Я не хочу, чтобы меня беспокоили! Позже вы понадобитесь мне для диктовки.

– Очень хорошо, герр Карстен! Я сейчас принесу кофе. – Она поклонилась, но глаза не опустила.

Франц смотрел ей вслед, пока дверь не захлопнулась. Он был против найма женщин – это было верхом неприличия, и мнение его не поменялось. Тем не менее, Франц был вынужден признать, что она работала эффективно. Ему было не к чему придраться, и, видит бог, он бы воспользовался любой возможностью, чтобы досадить отцу, который настаивал на найме женщин, чтобы казаться либеральным и современным. Но в остальном Альфред выступал против модернизации везде, где только можно.

Когда секретарша принесла кружку дымящегося зернового кофе, он кивнул. «Что ж, – подумал он, открывая папку, – мужчина в приемной тоже мог меня отвлечь от работы». Франц коротко ухмыльнулся, внезапно замер, уставившись на стол. Впервые ему пришло в голову, что отец руководствоваться той же мыслью, когда нанимал ее. Ладони взмокли – Франце вспомнил о подслушанном разговоре родителей, и к горлу подкралась тошнота. «Иногда мне кажется, что мальчик ненормальный».

Они заметили, несмотря на то, что он был так осторожен. Но, конечно, он уже развеял их подозрения – ведь он все сделал для этого. Он обрюхатил горничную и женился на Розвите, боже мой! Франц ослабил галстук, подошел к секретеру, стоявшему у стены, и налил себе виски. О Зеде и мальчике ему лучше не вспоминать, это расстраивало его. Он был отцом. Сейчас он уже почти жалел, что не поддерживал с ней связь. Зеда уехала, он больше ничего о ней не слышал. Конечно, она когда-нибудь объявится и попросит еще денег, оставалось только ждать. Еще один человек, которому что-то нужно было от Франца. Что ж, она может встать в очередь. По крайней мере, Олькерт уже знал о ребенке, так что плевать, если и Розвита однажды узнает.

Он выпил виски как воду, следом – вторую порцию, а затем достал из кармана маленькую бутылочку, которую только что купил в аптеке. С жадностью вытащил пробку, понюхал ее и скривился. Это средство определенно содержало опиум, никаких сомнений. Ну, по крайней мере, лекарство будет действенным. Скорее всего, опиум доставили сюда на одном из их кораблей. Он сухо рассмеялся.

Они совершенно легально снабжали наркотиками аптеки города, и никого это не волновало. Торговля опиумом не считалась преступлением, и почти каждый житель города – Франц был в этом уверен, – периодически употреблял его, намеренно или нет. Но курение опиума – это совсем другое дело. Им следовало соблюдать особенную осторожность, Олькерт не переставал это повторять. Если все пойдет по плану, то сеть распространения наркотиков раскинется не только в Гамбурге, но и во всей империи.

Но ни в коем случае нельзя было, чтобы имя Карстенов оказалось связано с мошенническими сделками или торговлей опиумом – так говорил отец. Репутация для Карстенов значила все и чуточку больше. Несмотря на то, что их корабли ходили в Индию, никто бы не заподозрил семью Карстен в контрабанде. Так было всегда, и так должно быть впредь.

Вину за контрабанду можно свалить на китайцев, которых в Гамбурге становилось с каждым днем все больше. Именно китайские заведения славились тем, что в них курили опиум, потому подозрения были бы более чем обоснованными.

Когда лекарство начало действовать, Франц сел за письменный стол и внимательно прочитал стенограмму вчерашнего заседания наблюдательного совета. Основным пакетом акций компании «Калькуттская линия» владел Олькерт. Пусть Франц номинально числился директором, но на самом деле решения принимал тесть. Отец никогда не получит большинство голосов – это был жестокий удар. Управление компанией осложнялось тем, что дядя Роберт также был одним из членов совета директоров и постоянно вмешивался. Три наибольшие доли компании находились в руках трех компаний, оставшиеся – принадлежали девяноста пяти торговцам Гамбурга. Все судоходные компании Гамбурга числились среди акционеров. «Черт возьми, когда же утихнет головная боль», – подумал он.

Дела у «Калькуттской линии» с самого начала шли неважно, и вины Франца в том не было. Сперва все казалось радужным: компания «Ханса», которая курсировала из Бремена в Индию, согласилась на выгодное предложение, которое регулировало конкуренцию. По этому соглашению, от каждой компании должно было отплывать по одному суду в неделю. Но в Англии начались забастовки рабочих, которые то утихали, то вспыхивали, словно пламя, и рабочих Гамбурга тоже охватил этот пожар. Речь уже шла о совместной забастовке на первое мая. Чертовы американцы, с их чертовыми идеями! Франц сердито фыркнул.

Строительство кораблей снова пришлось отложить. Они едва ли смогли с выгодой использовать время зимних перевозок в этом году. Иного выхода, кроме как расторгнуть договор с «Ханса» вопреки совету отца, Франц не видел. Да, это усилит конкуренцию, но теперь они смогут заходить не в один, а в несколько индийских портов. Заполнять трюмы судов станет проще.

Франц снова вздохнул и подозвал секретаршу.

– Я должен подготовить отчет, – сказал он, и она стала записывать под диктовку:

«Мы глубоко сожалеем о том, что в результате неоднократных перерывов в работе сдача шести недостроенных пароходов была существенно отложена. Первый завершенный пароход, «Барота», построенный судостроительной компанией в Глазго, перешел в нашу собственность одиннадцатого февраля.

К концу месяца судно было отправлено в Калькутту полностью зафрахтованное и на текущий момент уже прибыло на место. Второе судно, построенное на верфи Л. Олькерта, совершит пробный рейс пятого марта и также отправится в Калькутту четырнадцатого числа».

Франц сделал паузу – секретарь с трудом поспевала за его скоростью диктовки, он говорил очень быстро. Что ж, на этом хорошие новости заканчивались.

«К сожалению, последние рейсы были убыточными, причиной этого неудовлетворительного результата стала совокупность факторов. Из-за неоднократных забастовок рабочих компания смогла совершить только шесть рейсов, в итоге прибыль от выгодных фрахтовых тарифов, преобладавших в начале года, значительно снизилась. Кроме того, более подорожание угля и рост зарплат оказали негативное влияние на операционные расходы, в то время как мы понесли убытки из-за неблагоприятной ситуации на рынке грузоперевозок, особенно это сказалось на торговле с Востоком.

– …мы понесли убытки… – бормотала секретарша, и Франц закатил глаза.

– Тише, мне нужно сосредоточиться!

Она извинилась, но Францу было плевать – он продолжил диктовать. Как секретарь ушла готовить надиктованный отчет, он некоторое время стоял у окна, сцепив руки за спиной, и смотрел на гавань. Подготовка отчета наиболее ярко высветила проблемы.

Положение предприятия было шатким, и, конечно же, Олькерт был недоволен. Но они все еще пытались занять свою нишу. Франц делал все возможное! И никто не спешил ему помочь – только требовали внимания, нагружали лишними заботами и бесполезными предложениями.

Пусть он и не хотел этого признавать, но болезнь отца случилась очень не вовремя. Торговля с британскими колониями еще не достигла масштабов торговли с Америкой. И кораблям их компании приходилось заходить в английские порты для пополнения запасов. Франц сделал глоток кофе и понял, что тот совершенно остыл. Скривившись от отвращения, он все же выпил еще – потому что ему захотелось еще немного постоять у окна.

Решение разорвать договоренность с «Хансой» было правильным. Слишком часто им приходилось покидать порт, не заполнив и половину трюма, а каждый такой рейс – это дополнительные убытки. Не для Франца, конечно. Его собственный груз был надежно размещен на тех кораблях, которые строились на верфи Олькерта. В трюм были встроены дополнительные полости для того, чтобы защитить опиум от посторонних глаз. Франц также специально посетил Англию, чтобы оснастить тамошние суда похожей конструкцией. Но все это окажется бесполезным, если «Калькуттская линия» разорится. Даже сейчас, когда они заходили в несколько индийских портов, заполнить трюмы удавалось не всегда. Бизнес всегда был сопряжен с рисками: корабль мог затонуть, урожай – испортиться, рабочие устраивали забастовки, повсюду вспыхивали войны… Да и конкуренция с английскими судовладельцами вызывала головную боль.

Франц вздохнул и потер виски. Внезапно он вспомнил о Кае. Сейчас они проводить время вместе лишь изредка. Розвита постоянно крутилась рядом. Она засела в его доме, словно кровососущий клещ, только и ждала, когда он придет из судоходной конторы, чтобы наброситься на него с рассказом о своих скучных буднях или сплетнями о подругах. Но даже в этой тьме был лучик света: Франц уже придумал, каким образом они с Каем могли бы проводить время вместе. И в его плане болезнь отца сыграла ему на руку.

Ему нужно снять квартиру здесь, в городе, Франц уже обсудил это с родителями. Небольшую, достаточно двух комнат и кухни. Сейчас он работал за двоих, не всегда успевая вернуться домой к обеду. Будь у него квартира, он мог бы отдохнуть в ней во время обеденного перерыва, не возвращаясь в Белвью. Если ему случится задержаться в конторе допоздна, то он сможет оставаться в квартире на ночь. Конечно же, ему понадобится помощник.

При мысли о том, что он сможет проводить время с Каем без помех, на душе становилось тепло и уютно. Ему больше не нужно будет волноваться, что кто-то застанет их.

Франц смотрел на Эльбу, на скопление барж и пароходов, и размышлял, есть ли в мире место, где таким, как он и Кай, не приходилось бы бояться и скрываться. Нет, конечно, сама мысль была нелепой. Нигде в мире им не быть в безопасности. Они – ошибка, Богу противны такие, как они. Двое мужчин не должны любить друг друга. Ах, если бы он только знал, как это изменить! Франц бы все отдал, только бы стать нормальным. Тогда он бы мог быть по-настоящему счастливым.

Франц фыркнул, взгляд, застывший в отражении, стал жестким. Счастье. Он даже не знал, что это за чувство. Разумом он понимал, что таких, как он, следует презирать, смотреть на них свысока и обходить стороной. Такие, как он, не достойны понимания. Он и сам себя не понимал.

Жаль, что он не мог измениться, хотя, видит Бог, он пытался. К сожалению, у него ничего не вышло. Единственное, что оставалось – принять и жить с этим дальше. Квартира – это мера, которая позволит ему облегчить себе задачe. Полный решимости, он позвал секретаря:

– Кэти, войдите на минуту. У меня есть для вас поручение.

– Дом просто великолепен, Эмма. Ты должна гордиться собой! – Марта и Изабель с восхищением обошли нижний этаж женского дома, любуясь обстановкой.

Эмма кивнула с улыбкой. Она была горда, по-другому и не скажешь, но и силы ее были на пределе. На окнах висели накрахмаленные занавески, в углу стояли два новых ткацких станка, в печи общей комнаты потрескивал огонь, пахло кофе и свежим хлебом. За последние несколько недель в дом вошла жизнь. Сюда въехали первые жильцы – и с той же минуты стало ясно, как сложно все это организовать и поддерживать. Даже сейчас Эмма редко покидала приемную. Уже были наняты горничная, повар и экономка, все трое жили здесь, в доме, и к ним можно было обратиться в любой момент, но все же пока что явно чувствовался недостаток организации. Эмма не могла разорваться, да и Рут, молодая и жизнерадостная, которая с энтузиазмом взялась за работу, уже выдохлась.

Но Эмма, бросившая прежнюю работу и посвятившая всю себя Женскому дому, наконец осознала проблему. Даже сейчас просьб о помощи было столько, что Эмма ясно понимала: ей не помочь всем. Женщины, искавшие пристанища, были полумертвыми от голода и побоев, они были больны и истощены. Что касается детей, то даже думать о них было страшно. Вечерами Эмма обходила дом, и за каждой дверью слышала детский плач и крики. Поразительно, сколько воли к жизни надо иметь, чтобы вынести подобное.

– Впереди еще много работы, мы только обустраиваемся, – задумчиво сказала Эмма. – Требуется смотритель, носильщик, кто-то, кто будет носить воду, колоть дрова, чинить вещи. Мы рассчитываем, что женщины внесут свою лепту, но сейчас мало кто из них на это способен.

– Ты выглядишь такой усталой. – Марта окинула ее критическим взглядом. – Ты же не забываешь заботиться о себе?

Эмма едва не рассмеялась.

– Я устала, – призналась она, – я очень устала. Но разве мы все можем сейчас отдыхать?

Каждый день в ее заднюю дверь стучали пациенты. Слухи о ней уже разнеслись по округе, да и пациенты с прежней работы постоянно обращались к ней. Эмму беспокоило то, что у Дома могли возникнуть проблемы, если кто-то из властей прознает, что она лечит людей в подсобке.

В Империи ей не разрешалось работать врачом – она могла быть лишь медсестрой. И все же Эмма нарушала этот запрет достаточно часто, потому что не могла отказать больным.

– Покажите мне хоть одну женщину в округе, которая не чувствует усталости. За исключением дам в Эльбхаузее, думаю, все в Гамбурге чувствуют то же самое. – Изабель мрачно кивнула. – Но мы все равно должны быть им благодарны, без них не существовал бы Женский дом. Их влияние невероятно. Герда творила настоящие чудеса, да и роль Зильты тоже не следует умалять. И это несмотря на то, что репутация семьи так и не восстановилась после Лили… – она кашлянула.

Обе ее подруги серьезно кивнули. Они устроились за маленьким столиком на кухне. Рут варила кофе для женщин, которые в соседней комнате занимались рукоделием, пока дети играли на ковре. Рут с улыбкой поставила на стол чашки.

Изабель поднялась, чтобы разлить кофе.

– В конце концов, это все не для нас, – пояснила она, когда Рут удивленно посмотрела на нее. – Кстати, о Лили, Эмма, я не собиралась тебе говорить… но вчера я была на подпольном собрании САП. Конечно, я держалась в тени, они не любят, когда присутствуют женщины. Но там снова был тот мужчина, о котором я недавно рассказывала. Он выступал на собрании. – Изабель подняла голову. – Это был Йо Болтен.

Эмма незаметно смутилась.

– Ты говорила с ним?

– Конечно, нет! – Лицо Изабель ожесточилось. – После того, как он обошелся с Лили мне хотелось плюнуть ему в лицо. Но я должна признать, что он действительно произвел впечатление. Мужчины внимали каждому его слову. Я бы тоже хотела высказать свое мнение по экономическим вопросам, но, конечно же, никому не было бы дела до моих слов.

– У мужчин тяжелая жизнь, надо с этим согласиться, – вмешалась Марта. – Их эксплуатируют в порту, словно животных.

Изабель тут же вскинулась.

– Что за чушь! Проблемы их жен – это и их проблемы тоже. Женщины просто не привыкли отстаивать свои права. Они даже не знают, что у них есть права. Так много всего сдерживает их: брак, церковь, работодатели. У них просто не хватает сил, чтобы защищаться.

Марта вздохнула и взяла твердое печенье из миски на столе.

– Это порочный замкнутый круг.

– Но знаешь, о чем я подумала вчера, когда наблюдала за Йо? – Изабель задумчиво уставилась в окно. – Мы должны завоевать доверие не только женщин, но и мужчин. Ты сама сказала это раньше, Марта. Пока мужчины не поймут, успеха нам не видать. Мне неприятно это признавать, но это правда. Нам нужны такие мужчины, как Йо, чтобы отстаивать наше дело. Люди, которых слушают.

– И что ты хочешь этим нам сказать?

– Ну… – Изабель колебалась. – Я подумала, может быть, нам стоит с ним поговорить?

Эмма и Марта уставились на нее с недоумением.

– Но ты только что сказала, что хотела плюнуть ему в лицо! – сказала Марта.

– И сейчас хочу! Выражаясь фигурально, конечно. Но права женщин важнее, чем наши личные интересы. И, ну, в конце концов, раньше он нам очень нравился.

Марта сложила руки на груди.

– Я не согласна. Когда-нибудь Лили вернется, что, если она встретится с Йо?

– Муж вряд ли позволит ей снова присоединиться к нам, – с грустью сказала Изабель.

– Прежде запрещал ее отец, но Лили все равно встречалась с нами.

– Сейчас все изменилось, ты это прекрасно знаешь.

– Не думаю, что Генри сможет запретить Лили делать то, что она действительно хочет.

– Ты забываешь о Ханне, Изабель. Ребенок – идеальное средство для шантажа. – Эмма вздохнула. – Наверное я должна вам кое-что рассказать… – Она уставилась на скрещенные пальцы. – Я тоже встретила Йо на днях.

Подруги удивленно посмотрели на нее.

– На кладбище. Это было чистое совпадение, – поспешила добавить она. – Он не бросил Лили. Его заперли в тюрьме с гноящейся ножевой раной в животе. Он считает, что ее семья имеет к этому какое-то отношение. Йо видит ситуацию иначе, чем мы… – Она запнулась. – У него не было возможности связаться с ней. Тот факт, что она уехала в Англию и не дождалась его, он расценивает как предательство его любви. Он больше не хочет иметь с ней ничего общего. Но он все еще любит ее. Может быть, даже больше, чем когда-либо. Я это ясно видела.

Изабель с сомнением покачала головой.

– Но как же ее младший брат? Он ведь предал его?

– По его словам, он не знал, что все так обернется. Он не думал, что это имеет значение.

Эмма вдруг осознала, что сейчас она гораздо лучше понимала Йо. Должно быть, он был убит горем и смертельно обижен, когда понял, что Лили уехала в Англию с Генри, пока он пытался выжить в тюрьме.

– Он даже не знал, что Лили родила дочь. Думаю, он не пытался ее найти, потому что хотел, чтобы у Лили была лучшая жизнь, чем он мог предложить.

Две женщины молча смотрели на нее.

– Ты хочешь сказать, что не возражаешь, если мы попросим его поддержки? – спросила наконец Изабель.

Эмма задумчиво наклонила голову.

– Думаю, хуже от этого не станет, – сказала она, а Изабель бросила на Марту торжествующий взгляд.

Эмма прикусила губу. Что бы сказала Лили о том, что они планировали встретиться с Йо?

Глава 12

Их маленькая семья притягивала взгляды как и всегда, когда бы они не появились втроем. У Лили были ярко-рыжие волосы, Генри – блондин, они оба были голубоглазыми. Ханна была кареглазой брюнеткой, только на солнце ее волосы иногда отливали рыжеватым оттенком. Лили ясно понимала, что окружающих удивляет, как же возникла их маленькая семья. Возможно, они считали, что Генри бескорыстно женился на молодой вдове с ребенком. Ни в чертах Ханны, ни в ее характере не было ничего от Генри.

«В какой-то мере, так оно и было, – подумала Лили, улыбаясь пожилой паре, стоявшей неподалеку. – Вот только совсем не бескорыстно. Генри никогда и ничего не делает просто так».

Они прогуливались по палубе.

– Я иду внутрь. Тебе тоже не стоит задерживаться, не то Ханна может простудиться, – сказал Генри. Он огляделся по сторонам, словно искал кого-то, затем, кивнув, двинулся мимо спасательных шлюпок.

Придерживая одной рукой шляпу, Лили продолжила гулять с Ханной по палубе. Она просто не знала, чем еще занять свою дочь. Ханна совершенно не хотела сидеть в каюте – ей нравилось наблюдать за водой и чайками, снующими в воздухе. Лили прекрасно ее понимала – ее тоже душила тесная каюта, а в общем салоне первого класса было слишком шумно. Не говоря уж о запахе дыма из-за курения сигар. Она была так взволнована и вместе с тем растерянна, что едва могла усидеть на месте. Сердце быстро-быстро колотилось в груди, и она не могла толком есть, просто вяло перекладывая еду на тарелке. Генри же, наоборот, был удивительно спокоен. Большую часть дня на корабле он проводил в салоне, играя в карты и попивая виски с другими джентльменами. В каюту он возвращался только поздно вечером. Лили знала, что он жаждет вернуться в Гамбург так же, как и она, но вместе с тем, он также боится возвращения. В этом он был не одинок.

Чтобы отвлечься и набраться смелости, Лили почти непрерывно рассказывала Ханне о доме. Когда дочь подошла к перилам, Лили встала позади и подняла ее на руки, чтобы они вместе могли смотреть на воду. Ухо Ханны было холодным от ветра, и Лили прижалась к нему щекой, чтобы согреть.

– Скоро ты увидишь бабушку, – прошептала она, – и дедушку. Мы будем жить в красивом доме, который намного больше нашего. Там огромный сад, летом в нем полно шмелей и пчел. Возможно, Аль-стер еще во льду, тогда мы сможем кататься на санках. О, дорогая, ты увидишь цыплят, и Тони покажет тебе лошадей. Герта обязательно испечет для тебя пирог. Ты же помнишь про Герту, я рассказывала тебе о ней. Она тебя очень любит, как и Агнес. Ты всем понравишься, вот увидишь. Возможно, мы даже сможем навестить твоего дядю Михеля. У него такие же рыжие волосы, как и у меня, и он любит сказки, как и ты.

Ханна внимательно слушала, глядя на воду, на ее маленьком личике сияла радостная улыбка, несмотря на то, что она была сбита с толку, услышав о людях, которых не знала.

Наверное, волнение Лили передалось и ей. К счастью, Ханна и не подозревала о том, как боится Лили возвращаться в Гамбург – насколько страшила ее неизвестность.

– Такая миленькая душенька. Она не замерзла?

Раздавшийся рядом голос выдернул Лили из задумчивости. Рядом, прислонившись к перилам, стояла очень красивая женщина. Раскосые глаза, миндалевидной формы, полные губы, правильная форма лица… Элегантное меховое пальто было надето поверх стильного костюма, руки скрывала теплая муфта. Женщина тепло улыбнулась Лили.

– Нет, – засмеялась Лили, – хоть уши у нее уже холодные. Но все, чего ей хочется, – смотреть на воду. Она волнуется, потому что скоро впервые встретится со своими бабушкой и дедушкой. Правда? – спросила Лили и поцеловала Ханну. Девочка продолжала смотреть на воду и только задумчиво кивала. Женщина тоже засмеялась.

– Ну, я бы тоже волновалась. – Она подалась вперед и шепотом добавила: – Я тоже жду ребенка! – Женщина указала свою узкую талию, а затем оглянулась, чтобы убедиться, что никто ее не слышал. Говорить о беременности прилюдно считалось неприличным, но для двух молодых мам это было допустимо.

– Искренне поздравляю! – ответила Лили.

Женщина улыбнулась.

– Спасибо! Мой первенец. – Удивительно, ведь женщина выглядела намного старше Лили. – До сих пор ничего не получалось, но наконец-то Господь благословил и нас. Не могу дождаться!

– Очень за вас рада. Ваш муж тоже на борту?

Женщина кивнула.

– Да, но я с самого утра не видела его – весь день играет в карты.

– И мой тоже.

– Что ж, нам, женщинам, приходится развлекаться в одиночку. – Она вздохнула. – Я собираюсь еще раз пройтись по палубе, прогулки полезны. Приятно было познакомиться…

– Лили. Лили фон Каппельн.

– Было очень приятно, Лили. Уверена, мы еще встретимся. – Она улыбнулась и ушла.

Лишь несколько секунд спустя Лили поняла, что женщина не назвала своего имени. Та уверенно шла по палубе грациозной походкой, и взгляды мужчин были прикованы к ней. Понаблюдав за красавицей еще некоторое время, Лили обратила все свое внимание на Ханну.

На следующее утро они с Ханной точно также стояли у перил, только на этот раз рядом был Генри, да и другие пассажиры. Все с волнением наблюдали за тем, как приближается порт Гамбурга. Чуть поодаль стояла вчерашняя знакомая Лили. Она улыбнулась, когда заметила взгляд Лили. Лили хотела помахать ей в ответ, но та уже перевела взгляд на Генри. Он, словно инородное тело за спиной, ощущался сейчас как никогда остро. Лили захотелось шикнуть на него, чтобы он отошел подальше.

Она была так взволнована, что мысли перескакивали с одного на другое. Интересно, приедет ли кто-нибудь в порт, чтобы встретить ее? Знала ли Эмма о приезде Лили? В суете последних дней Лили забыла отправить ей письмо. Интересно, как себя чувствует отец? Осталось ли поместье прежним? Что она почувствует после стольких лет разлуки? Увидит ли она снова Йо?

Его присутствие в Гамбурге ощущалось почти физически. Каким стал Йо, которого она знала и любила, и который бросил ее?

Ветер трепал ее волосы. Лили наблюдала за приближающимся Гамбургом и чувствовала, что сердце ноет все сильнее. Сможет ли она когда-то встретиться с Йо?

Генри, стоявший позади Лили и Ханны, вдруг прижался к Лили крепче. Его дыхание опалило ухо, живота коснулась большая, тяжелая рука.

– Моя дорогая Лили, я точно знаю, о чем ты думаешь, – прошептал он так тихо, что никто другой не смог бы услышать. Волоски на затылке встали дыбом. – Если ты хочешь сохранить Ханну, то лучше бы тебе поскорее отбросить эти идеи.

Часть 2

Глава 1

Письменный стол, стоявший у окна, – это первое, что увидела Лили, войдя в свою старую комнату. Она осмотрелась. На кровати лежали корсет и красивое ярко-желтое шелковое платье. Лили, нахмурившись, замерла.

– Мы все прибрали для вас, – с гордостью сказала Лиза. Она должна была помочь Лили переодеться к ужину. – Мы перемыли весь дом, Агнес два дня гоняла нас, как цыплят, а у Герты уже изжога от волнения, потому что она переживает, что суфле не удастся. Мы все так счастливы, что вы вернулись! – Лиза смотрела на нее сияющими глазами.

– Обращайся ко мне на «ты», когда мы одни, как прежде. Иначе я чувствую себя такой старой.

Лиза опустила глаза.

– Но… вы теперь замужем, госпожа. Это неприлично!

– О, ерунда. Какая разница? – устало махнула рукой Лили. Ее глаза горели, она хотела отдохнуть.

Немного подумав, Лиза спросила:

– Семейная жизнь захватывающая?

– Захватывающая – это, наверное, не то слово. – Лили подошла к столу и нежно провела пальцами по темному дереву. Лиза тем временем подошла к кровати и подняла платье. – Оно мне не подойдет, – твердо сказала Лили. – Я больше не ношу корсет. Уже несколько лет.

Глаза Лизы распахнулись, и Лили с сожалением вспомнила о Зеде. Как жаль, что ее сейчас нет рядом. Лили нравилась Лиза, но Зеда была ее подругой.

– Госпожа купила это платье в подарок к вашему возвращению, – воскликнула Лиза. – Его нельзя надевать без корсета!

Лили покачала головой.

– Может быть, но я… – начала она, но ее слова прервал стук в дверь. В комнату вошла Зильта.

– Лиза, не оставишь нас на минутку? – любезно попросила она.

– Хорошо, госпожа. – Лиза сделала реверанс. – Мне сказать Кларе, чтобы она уложила вам волосы?

Зильта вздохнула.

– Думаю, Лили понравится Клара, она искусно плетет косы. Пусть придет.

Когда Лиза выскользнула из комнаты, Зильта взяла Лили за руки, почти с благоговением вглядываясь в ее лицо. Она с любовью погладила лоб Лили большим пальцем.

– Как я скучала по этой маленькой «морщине мыслителя». Не могу поверить, что ты вернулась, – тихо сказала Зильта.

– Я тоже не могу в это поверить, – кивнула Лили, в горле у нее пересохло. – Как будто, прошедшие годы были плохим сном.

Улыбка, которой одарила ее Зильта, была немного грустной.

– Пойдем, дорогая, тебе нужно переодеться. Герта будет ворчать, если мы опоздаем на ужин. Она планировала меню несколько дней. И я попросила всех собраться в гостиной, чтобы произнести тост перед ужином. – Она подошла к кровати. – Разве это платье не великолепно?

– Конечно, – ответила Лили. – Но я не надену корсет, ты же знаешь.

Зильта чуть склонила голову и поджала губы.

– О, дорогая, я понимаю, что это значит для тебя. Но из-за спешки мне не удалось заказать платье специально для тебя. Может быть, ты сделаешь исключение хотя бы в свой первый вечер? Ты же знаешь, насколько упрямы Франц и твой отец в некоторых моментах?

Сердце пропустило удар.

– Неужели папа спустится к ужину?

– Ну, конечно, он будет! – воскликнула Зильта, но что-то в ее голосе заставило Лили нахмуриться.

В порту их встретила только Зильта. Чувства, которые охватили Лили, когда она разглядела в толпе лицо матери, не забыть никогда. Лили была вне себя от радости, но в тоже время ощутила горькое разочарование – отец не приехал встретить ее.

– Альфред еще слишком слаб, и ноги не дают ему покоя, – объяснила Зильта, не глядя в глаза Лили, когда они сели в карету. – Я попросила его остаться дома и отдохнуть. Ты ведь приехала не на один день, а дорога такая разбитая.

Дома их встретил только персонал. Франц все еще работал и находился в судоходной компании. Отец же отправился в комнату, чтобы прилечь. Генри просто прошел мимо выстроившейся прислуги, слегка кивнув головой в знак приветствия. Лили же со смехом бросилась к Агнес и Герте, обнимая их по очереди. Они втроем плакали навзрыд, потом Агнес и Герта начали спорить, кто первым возьмет на руки Ханну. Девочка сначала обрадовалась такому вниманию, потом тоже расплакалась.

– Папа ведь рад нас увидеть? – спросила Лили, потому что поведение матери показалось ей странным. Зильта решительно взмахнула рукой.

– Конечно же, он счастлив! – решительно сказала она. – Но ты же его знаешь. Ему тяжело в этом признаться.

В голову Лили пришла ужасная мысль, и ее словно окатили ледяной водой.

– Мама, папа ведь хотел, чтобы мы вернулись, правда?

Несколько мгновений Зильта разглядывала новое платье, потом подняла голову.

– Возможно, мне следовало сказать тебе раньше… – Она сделала паузу. – Когда твой отец заболел, я очень боялась, что он может умерить. Даже доктор Зельцер говорил, что на этот раз все серьезно… Сказать по-правде, я написала тебе, когда Альфред был в больнице. Это было мое решение.

– Папа совсем не хотел, чтобы я вернулась? – пролепетала Лили, ухватившись за столбик кровати. Голова кружилась.

– Глупости, конечно же, он хотел, чтобы ты вернулась. Твой отец был сам не свой последние три года. Он ужасно скучал по тебе и Михелю, пусть даже не мог этого выразить. Только пойми, в нем сейчас борются отец и глава семьи. Он очень упрям и переживает за репутацию. Ты же помнишь, чем все обернулось тогда? Но уже тогда было решено, что ты вернешься через пару лет. Какая разница сейчас будет это несколькими месяцами раньше или позже? Иногда просто приходится заставлять Альфреда быть счастливым.

Лили с изумлением смотрела на мать – эта решимость была ей незнакома. Опустив взгляд, Лили поняла, что ее руки дрожат.

– Так вот почему он не захотел встретить меня в порту, – прошептала она. – Я думала, что он простил меня.

Как она могла быть такой глупой? С чего бы отцу менять свое мнение спустя столько лет молчаливого неодобрения?

– А Франц? – спросила Лили, откашлявшись. В горле было сухо, слова давались с трудом.

– Не беспокойся о Франце, – уклонилась от прямого ответа Зильта. – А теперь пойдем, у нас нет времени.

Лили уставилась на корсет. После рождения Ханны она изо всех сил сопротивлялась тому, чтобы надевать ненавистный предмет одежды. Она носила только то платье, которое можно было надеть без корсета, и в конце концов Генри сдался, потому что ему было неловко из-за того, что она постоянно носит одну и ту же одежду. За последние несколько лет она так сильно похудела, что на первый взгляд отсутствие корсета была незаметно. Она поклялась, что больше не даст запихнуть себя в эту штуковину лишь ради того, чтобы соответствовать бессмысленной моде, которую диктовали мужчины. Лили помнила, как страдала бабушка из-за того, что позвоночник и внутренние органы деформируются под действием корсета, и не хотела испытывать такие страдания в старости. Кроме того, корсет был ужасно неудобен. Но сейчас Зильта с надеждой посмотрела на нее, протягивая новое шелковое платье. Лили с легкостью могла представить разочарованный взгляд отца, уничижительный – брата и разгневанный – Генри, если она снова плюнет на условности и сделает по-своему.

«Ладно, корсет так корсет», – устало подумала она. Ей стоит трезво рассчитывать свои силы. И сегодня сил противиться общему давлению у нее не осталось.

Лили молча повернулась спиной к матери, чтобы та смогла расшнуровать платье.

Альфред Карстен сидел перед зеркалом туалетного столика и ждал, пока лакей завяжет ему шнурки.

– Спасибо, мой мальчик – сказал он, когда Кай выпрямился.

– Герр Карстен, вам помочь спуститься по лестнице?

Альфред покачал головой.

– Я справлюсь, – сказал он и кивком отпустил Кая.

Как унизительно, что сейчас он зависим от такой поддержки! Альфред всегда гордился тем, редко обращался к слугам по личным вопросам. Франц жа, напротив, позволял Каю брить его и одевать по утрам. Но Франц рос в роскоши, которая появилась благодаря трудам Альфреда. Если провести годы детства и юности в роскоши, то характер формируется совсем иным. Со стоном Альфред встал.

Ноги все еще ужасно болели, икры были синими и распухшими. Он медленно он подошел к окну, услышав звук подъехавшей кареты. Альфред наблюдал за ними тайком, подглядывая из-за занавески, словно ребенок, сидевший под домашним арестом, который смотрел за играми других детей.

Альфред чувствовал себя обделенным, хотя сам не захотел ехать в порт.

При виде Лили у него так сильно сжалось сердце, что пришлось прижать руку к груди. Словно слева была открытая, кровоточащая рана. Внутри боролись противоречивые чувства. Часть него хотела броситься вниз по лестнице и обнять Лили и Ханну, просто позволить себе порадоваться тому, что он видит их, и оставить прошлое позади. Другая часть испытывала бессильный гнев. Он не мог простить Лили то, что она сотворила с их семьей из-за своего эгоизма. И все же он любил дочь.

Теперь он не знал, как вести себя в сложившейся ситуации, после трех лет молчания. Последние два часа он сидел в комнате, прислушиваясь к звукам. Детский плач, громкий смех, топот маленьких ножек, хлопанье дверей, голос дочери, который он не слышал уже несколько лет. Звуки дома, полного жизни. Только сейчас он понял, как сильно ему этого не хватало. И как сильно это его пугало. Каково это, впервые взять на руки внучку?

Ханна родилась вне брака, ее отец – неотесанный докер, который испортил жизнь Лили. Мало того, что он сманил ее жить в трущобы, так Лили едва не погибла по его вине. Альфред ненавидел Йо Болтена всей душой. Не вина Ханны в том, кто ее отец, но Альфред все же боялся, что в чертах Ханны будут проскальзывать черты Болтена. И тогда Альфред не мог поручиться, что ненависть и гнев, который он испытывал к Болтену, не перекинется на ребенка.

Медленно он вышел в коридор. Лестница казалась непреодолимым препятствием. Альфред стоял наверху, глядя в зал, и не мог сдвинуться с места. Снова раздался детский смех, замет – радостный голос Зильты. Превозмогая боль, Альфред ступил на первую ступеньку.

Первой в гостиную вошла Розвита. Лили, одетая в подаренное матерью платье, стояла у окна и смотрела в сад, пытаясь успокоить бешено колотящееся в груди сердце. Она чувствовала себя наряженной куклой и постоянно перебирала пальцами жемчужный амулет. Зильта сидела на диване и возилась с Ханной, которая пыталась вытащить гребень из ее волос. Лили с улыбкой поглядывала на них. Как же долго она ждала этой встречи! Наконец-то Ханна узнала свою бабушку, наконец-то она была дома.

– Ханна, не шали, – строго сказала Лили, когда дверь открылась.

Она еле сдержала рвущийся с губ смех. Ее невестка была одета в немыслимое платье с оборками, слишком тесное для ее размера. Приглядевшись получше, Лили поразилась, насколько бледной выглядела Розвита. Зильта поднялась.

– Лили, ты же помнишь Розвиту?

Широко улыбаясь, Лили шагнула к невестке.

– Как я рада снова тебя видеть, – сказала она, поцеловав Розвиту в щеку. – Ты выглядишь восхитительно!

– Давайте не будем преувеличивать. – Прежде чем Розвита успела ответить, за ее спиной раздался холодный голос. Розвита вздрогнула и закрыла рот, так и не успев ничего сказать.

Вошел Франц, и Лили показалось, что воздух в комнате стал холоднее.

– Сестренка! – Франц подошел к ней и, к ее изумлению, обнял. Впрочем, по ледяному взгляду брата Лили поняла, что это был всего лишь спектакль, затеянный, вероятно, для Розвиты.

– Франц! Как… приятно тебя видеть!

Он скривился, словно положил в рот лимон, затем повернулся и с деланным восторгом воскликнул:

– И это, должно быть, моя маленькая племянница! – Он подошел к Ханне, опустился на колени и, раскинув руки, тихо произнес:

– Иди к своему дяде Францу!

Ханна замерла. Она неуверенно посмотрела на Франца, перевела взгляд на Зильту и, наконец, на Лили. Лили ободряюще улыбнулась и едва заметно покачала головой. Ханна сделала шаг назад.

– Нет! – воскликнула она, мотнув головой. Черные кудряшки всколыхнулись в такт движению.

Франц поднялся и поправил галстук.

– Ну, этого следовало ожидать, не так ли? – сухо сказал он. – Я не знаю, как разговаривать с детьми. У меня до сих пор нет своих, – добавил он, словно между делом. Розвита, стоявшая рядом, сжалась, словно от удара.

– Пока нет, но очень скоро могут появиться, – сказала Зильта с мягкой улыбкой.

– Твой оптимизм меня радует, – ответил Франц. – К сожалению, ты единственная, кто еще сохранил надежду.

Лили посмотрела на Розвиту. Плечи ее поникли, она уставилась в пол, словно ребенок, которого отругали. «Скажи же что-нибудь, – раздраженно подумала Лили. – Почему ты позволяешь Францу так обращаться с собой, да еще и на глазах у других?»

– Ну, сестренка, как там Англия? Все так же серо и туманно? – Франц взял виски с подноса, который подала ему Лиза. – Уже скучаешь?

Лили бросила на брата яростный взгляд. Она как раз собиралась ответить что-то резкое, когда в гостиную вошел Генри. Редко Лили бывала так рада его присутствию.

– О, все уже собрались! – Генри рассеянно улыбнулся. – Зильта, вы выглядите потрясающе! Вы планируете оставаться такой молодой вечно? – Он поцеловал руку Зильты.

Удивительно, каким очаровательным он может быть, когда хочет. В отличие от Франца, ее муж казался ягненком. Увидев его сейчас, никто бы не подумал, каким страшным может быть Генри, когда теряет самообладание. Одна лишь Эмма знала, что Генри менялся, когда выпивал. Лили не смогла рассказать об этом матери. Теперь же, глядя на восхищенных Розвиту и Лизу, Лили едва сдержалась – слишком уж ей хотелось закатить глаза.

– Вы, должно быть, Розвита. Много о вас слышал. Какое чудесное платье, вам очень идет. – Генри поцеловал руку Розвиты, и ее щеки зарделись от смущения.

К своему удивлению, Лили почувствовала, как внутри поднимается волна вины. Генри не был совсем уж плохим человеком. Он тоже страдал из-за ситуации, в которой они все оказались. Она знала, что Генри любил ее, хоть и иначе, чем Йо. За последние несколько лет Лили превратила его жизнь в ад, постоянно провоцируя его, иначе и не скажешь. С любящей женщиной он мог бы быть совсем другим. Генри всегда мучился угрызениями совести, когда бил Лили или иначе делал ей больно. Причина, по которой он был холоден и груб, заключалась в том, что Лили никогда не желала оставаться с ним. Генри знал, что она любит другого, и он – лишь вынужденное временное решение.

Лишь сейчас Лили осознала, что ее муж тоже был жертвой их брака. Пусть и в меньшей степени, чем сама она. И, конечно, этот факт нисколько не оправдывал его поведение. Снаружи раздались шаги, и разговоры стихли. Лили затаила дыхание, повернувшись к двери.

Вид вошедшего отца поразил ее. Он выглядел совсем другим человеком – похудел, лицо приобрело болезненную серость. Внезапно в горле появился комок. Лили захотелось броситься к нему и обнять, но отец все еще не смотрел на нее, и Лили не посмела.

Альфред стоял в дверях и кивал в знак приветствия. Ханна, увидев дедушку, издала радостный возглас и побежала к нему. Альфред замер, глядя на нее с почти испуганным выражением лица. Ханна остановилась перед ним, решительно протянув руки вверх.

– Я хочу к тебе на ручки! – воскликнула она, как будто знала его целую вечность.

Альфред, не шевелясь, смотрел на нее сверху вниз. Лили впилась ногтями в ладони, но тут отец улыбнулся. Он отставил свои костыли, медленно опустился на колени и взял Ханну на руки. Она взвизгнула от удовольствия и тут же потянула за белую бороду. Глаза Альфреда радостно заблестели. Лили тихо выдохнула, ощутив, что все остальные тоже затаили дыхание.

– Что ж, видимо, меня ловко обошли! – Франц невесело улыбнулся и жестом велел Лизе принести ему новый стакан. – Наверное, у меня еще слишком короткая борода.

Альфред некоторое время был полностью поглощен любованием внучки. Он покачивал ее взад-вперед на руке и смотрел на нее так, словно хотел запечатлеть в памяти каждую черточку ее лица. Лили стояла рядом, не решаясь вмешаться. Она бросила на мать вопросительный взгляд, но Зильта лишь недоуменно пожала плечами. Альфред спустил Ханну на пол. У Лили перехватило дыхание. Наконец отец посмотрел на нее.

Сбросив оцепенение, Лили шагнула к нему и хотела обнять, но Альфред выставил вперед руку, мешая ей это сделать. Она замерла, посмотрела сначала на него, потом на руку. Обескураженная, она схватила руку отца и пожала ее, словно они были незнакомцами.

– Лили, – жестко сказал Альфред, и его голос показался ей чужим. – С возвращением.

Йо курил, прислонившись к дереву, росшему перед тюрьмой. Свет уличных фонарей отражался в лужах. Над головой покачивались голые ветви клена.

Странно, хоть он не знал, вернулась ли Лили в Гамбург, что-то неуловимо изменилось. Йо казалось, что он видит ее на каждом углу. Это просто безумие! Всякий раз, когда взгляд задерживался на похожем силуэте, он испытывал одновременно разочарование и облегчение.

Иногда ему казалось, что в воздухе витает аромат ее духов. Порой, будто ее смех шелестел в порывах ветра. Но стоило замереть и прислушаться, Лили, словно призрак, ускользала.

Сегодня он волновался больше обычного, даже ночной воздух пах как-то по-особенному. Тело бил озноб, а пустота внутри росла и ширилась. Интересно, чувствовал бы он все это, если бы Эмма не предупредила его о возвращении Лили. Впрочем, он был уверен, что ощущал бы тоже самое.

Его терпение было на исходе. Он затушил сигарету и вошел внутрь. Вахтмистер с покрасневшим носом провел его по коридору к камерам и указал на фигуру по ту сторону решетки. Йо печально покачал головой и тяжело вздохнул.

– Хорошо, я позабочусь о нем, – сказал он, и охранник безразлично кивнул.

– Распишись здесь, – приказал он и, не глядя на Йо, отпер замок.

Чуть позже Эмма, открывшая дверь, смотрела на них с удивлением.

– Йо? – спросила она, натягивая на себя халат.

Даже сейчас с заспанными глазами Эмма оставалась одной из самых красивых женщин, которые были знакомы Йо. И одной из самых решительных. Казалось, ничто не могло удивить Эмму. Даже в этот поздний час ее взгляд был сосредоточенным и внимательным. Пусть на пороге дома она увидела четверых мужчин, но это ее не испугало. Докторская сумка стояла наготова у ее ног.

Йо шагнул в сторону, и Эмма поморщилась при виде Чарли. Он, словно куль с мукой, висел в крепкой хватке двух мужчин, которые поддерживали его с двух сторон. Чарли блаженно улыбался, глядя перед собой отсутствующим взглядом.

– Что с ним? – Эмма шагнула ближе. Крепко взяв Чарли за подбородок, она повернула его голову в сторону, приподняла веко, заглянула в рот. Он не сопротивлялся.

«Наверное, сегодня его хорошенько приложили», – подумал Йо, хмуро глядя на него.

Эмма, нахмурившись, понюхалась к свитеру Чарли.

– Зачем ты привел его ко мне? – спросила она. – У него небольшая лихорадка, ничего серьезного. Утром его будет тошнить, и головная боль ему тоже обеспечена. Но он придет в норму, ты и сам это знаешь. – Она пристально уставилась на Йо.

– Ему нужна помощь, Эмма. У него больные легкие, и каждый день ему становится все хуже. Я боюсь, что в один прекрасный день он не проснется. Однажды он итак еле выкарабкался. Он мой лучший друг. – Йо с содроганием вспомнил тот день, когда в подвале Чанга Чарли едва не умер у него на руках. – Сегодня на него напали и избили несколько человек. Когда полиция попыталась допросить его, он, по-видимому, сбежал. Немного позже они поймали его в опиумном притоне… При задержании грабителей пострадал полицейский, поэтому они хотели, чтобы Чарли протрезвел и дал показания.

– Лили прежде рассказывала о нем. Мне кажется, что у него уже давно эта зависимость, – произнесла Эмма голосом, лишенным каких-либо эмоций. – В таком случае, чудо, что он до сих пор жив.

– И правда, – пробормотал Йо. – Какое-то время он держится, но всегда срывается… – Он вспомнил о рисунке Клэр и представил, как с наслаждением разрывает его на мелкие кусочки. – Ну как? Сможешь ему помочь?

Эмма бросила не него внимательный взгляд. Она дрожала от холода, выражение ее лица было мрачным.

– Разве это не он затащил Лили в кусты перед семинарией?

– Он ничего ей не сделал, то была моя вина, – возразил Йо. – Иногда он бывает… немного грубым.

– Немного грубым? – Эмма подняла бровь.

– Это было очень давно. Ты же знаешь, что они с Лили дружили. Обычно Чарли сопровождал ее, когда она выезжала в город собирать информацию для статей.

Когда Эмма не ответила, Йо добавил: – Конечно же, я заплачу.

– Мне не нужны твои проклятые деньги, Йо Болтен. Ты это прекрасно знаешь.

Он выжидающе посмотрел на нее. Наконец, Эмма глубоко вздохнула и покачала головой.

– Он не может остаться здесь.

Йо с горечью кивнул и рывком повернулся.

– Нет, так нет. Забирайте его, я найду кого-нибудь, – сердито скомандовал он мужчинам, но Эмма резким тоном прервала его.

– Я имела в виду, что ему нельзя остаться здесь со мной, в моем доме, – пояснила она. – Подожди здесь. Мне нужно одеться. Я знаю, где мы сможем его разместить.

Эмма исчезла в доме, и с губ Йо сорвался облегченный вздох. Если кто и мог помочь Чарли, то только Эмма.

– Полагаю, англичане все еще отказываются перейти к политике защитных тарифов? – Франц знаком попросил Клару подать овощи и вопросительно посмотрел на Генри.

– Помимо Бельгии и Нидерландов, они единственные, кто все еще сопротивляется. В конце концов, они полностью обезопасили себя за счет колоний, и им нет нужды отказываться от свободной торговли, – ответила Лили вместо мужа. Она прекрасно понимала, что Франц говорит не с ней. Но она не собиралась весь вечер прислушиваться к разговорам мужчин, словно маленький ребенок. Она хотела выказать отцу уважение, но лучше сразу было дать понять, что за прошедшие годы многое изменилось. Ее талия снова была затянута в корсет, но это не значит, что она лишилась голоса.

Вся семья ужинала за большим столом. Ароматные свечи из пчелиного воска мерцали в канделябрах, Агнес достала из буфета приданое Китти – посуду с золотым ободком. Стол ломился от блюд, приготовленных Гертой. Одетые в парадную форму, Лиза и Клара подавали блюда. Генри с аппетитом уплетал жареное мясо с луком, Франц – утку. Ханна, похоже, тоже осталась довольна. Розвита почти ничего не ела, она печально смотрела перед собой и слушала разговор с остекленевшим взглядом, не принимая в нем участия. Зильта выглядела очень взволнованной. Альфред и Лили неподвижно сидели на своих стульях и смотрели куда угодно, только не друг на друга. Лили была напряжена до предела.

«Это спектакль», – подумала она. Ужин до мелочей напоминал то время, когда она еще жила под крышей родителей.

Когда Лили заговорила, Розвита удивленно подняла глаза. Зильта неуверенно улыбнулась, Альфред на секунду застыл. Франц бросил на Лили пронизывающий взгляд. Генри сглотнул комок в горле.

– Как бы то ни было, Гладстону тоже пришлось столкнуться с серьезными внешнеполитическими неудачами, – сказал он.

– Верно, экспедиция в Судан провалилась по всем фронтам, и ведь это мы даже не упомянули Ирландию, – согласилась с ним Лили. – Но если в чем-то стоит взять пример с Англии, то это с избирательных реформ. В Англии даже сельскохозяйственные рабочие могут голосовать, – сказала она, обращаясь к Розвите. Та смотрела не Лили так, словно не понимала языка. – Пять миллионов британцев могут голосовать! Об этом здесь можно только мечтать. Теперь женщинам Империи также необходимо получить избирательное право, и, возможно, когда-нибудь мир станет для них справедливее.

Франц отложил вилку.

– Это не серьезно, – в поисках одобрения он посмотрел на Генри. – Женщины ничего не смыслят в политике. – Он рассмеялся. – Женское избирательное право… Ты выбрала самую абсурдную тему для обсуждения в вечер своего возвращения.

Раздраженная, Лили тоже отложила вилку. Она не хотела никого провоцировать. Но, видимо, за последние несколько лет в этом доме ничего не поменялось. В Англии борцы за права женщин вели себя гораздо более вызывающе; там подобные темы для разговоров были обычным делом. Лили уже отвыкла сдерживаться в подобных вопросах. Она не станет больше переступать через себя и свои убеждения даже ради отца.

– Похоже, ты постоянно ведешь дискуссии о политике с женщинами, – сказала она Францу, но постаралась смягчить злость в голосе, – раз ты так хорошо знаешь, о чем они думают.

Брат покачал головой и положил в рот еще кусочек утки, словно Лили не заслуживала ответа.

– Они не думают, в том-то и дело. С женщинами нельзя вести дискуссии о политике, потому что они понятия не имеют, о чем идет речь. Может быть, ты хочешь дать право голоса тем, кто даже не знает, как устроена партия? – Он весело расхохотался. – Розвита, дорогая.

Какое у нас в Гамбурге избирательное право? Можешь ли ты рассказать нам что-нибудь о партийной системе?

Розвита покраснела от смущения, открыла рот, но не издала ни звука. Франц не удостоил ее и взглядом. Он снова покачал головой и махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

– Видишь? Сама идея абсурдна. Думается мне, пребывание в Англии дурно на тебя повлияло.

Лили поджала губы. На языке вертелись подходящие для ответа слова, но, взглянув на отца, Лили передумала отвечать. Альфред тоже отложил приборы, уставившись на салфетку рядом с тарелкой. Зильта, пытавшаяся подыскать тему для безобидного разговора, с тревогой посмотрела на мужа.

– Альфред, нам стоит устроить прием, – воскликнула она. Было ясно, как день, что это попытка сменить опасную тему для разговора. – Нам стоит известить всех, что Генри и Лили вернулись. Ах, если бы мы только построили бальный зал несколько лет назад, как и планировали… Уверена, что наш особняк— единственный на всем побережье, у которого нет собственного бального зала.

Лили понуро опустила голову. Постройка бального зала была запланирована до побега из дома. Зильта несколько месяцев потратила на реконструкцию дома. Она так увлеклась, что могла часами обсуждать с архитектором перламутровые вставки для пола, деревянные панели и инкрустацию. А потом бальный зал стал не нужен – потому что больше никто не пришел бы на прием в дом Карстенов.

– Но это неважно, в городе полно прекрасных заведений, где можно провести торжество. Например, в Драгонерсталле. Альфред, что ты думаешь? – Глаза Зильты сияли.

Альфред задумчиво вытер рот полотняной салфеткой.

– Зильта, любовь моя, честно говоря, я не думаю, что это хорошая идея, – ровным тоном ответил он.

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Лили с трудом проглотила кусочек цыпленка. Она нервно кашлянула, сделала глоток шампанского и повлажневшими глазами уставилась на отца. Тот отложил вилку и сказал, тщательно подбирая слова:

– Вряд ли люди уже забыли недвусмысленные обстоятельства прошлого. Наша репутация только начинает восстанавливаться. И Ханна совсем не похожа на Генри. Любой, кто может сложить одно и другое, сделает выводы. Я думаю нам не стоит привлекать внимание к этому позору.

Зильта поджала губы, глядя на стол. Генри нервно сглотнул. Ханна, ощущая напряжение за столом, расплакалась. Лили сразу же поднялась.

– Она устала, я уложу ее в постель.

– Мэри позаботится о Ханне, – сказал Генри. – Ужин еще не закончился.

– Я не голодна, – холодно ответила Лили.

– Я хочу, чтобы ты осталась. – Тон Генри был дружелюбным, но не допускал возражений. – Лиза, проводи Ханну к Мэри.

Лили с возмущением уставилась не него, затем перевела взгляд на отца. Тот демонстративно не смотрел на Лили, ждать помощи от него не следовало.

– Дорогая, вечер только начался, конечно, ты должна остаться! – Зильта нежно положила ладонь на ее руку. – Позже обязательно проверишь, как у Ханны дела.

Лили опустилась на стул, она так крепко стиснула вилку, что ногти впились в ладонь. После того как Лиза увела Ханну, в зале наступила тишина, даже Генри и Франц молчали. Спустя некоторое время Альфред отложил салфетку и отодвинул стул.

– Прошу меня извинить, но мне нужно прилечь.

Зильта с обеспокоенным видом проводила его до двери.

– Я помогу, Альфред. Тебе нужно принять лекарство.

– Все детали твоего будущего в Гамбурге мы обсудим завтра, – сказал Альфред, прежде чем выйти из зала. Он бросил на Лили быстрый взгляд, и она кивнула в ответ.

Не успела дверь закрыться за родителями, как Франц рассмеялся.

– Ну, что за фарс! – Он опустошил четвертый стакан виски. – Теперь можешь есть, никто за тобой больше не следит, – сказал он застывшей Розвите.

Лили не верила своим ушам. Ошеломленная, она посмотрела на брата.

– Может быть, это тебе стоит последить за собой? Неужели ты стал еще отвратительнее, пока мы были в Англии?

Франц фыркнул.

– А твой язык, судя по всему, больше не поддается контролю, – парировал он. – Генри, я надеялся, что ты получше ее воспитаешь.

Щека Генри дернулась, он холодно улыбнулся.

– Уверен, дорогой шурин, тебе известна одна из характерных черт Лили: она не поддается воспитанию, – ответил он, хмуро глядя на Лили поверх свечей канделябра. И немного тише добавил: – К тому же, твоя сестра всегда делает то, что хочет.

К изумлению Лили, кроме гнева в его голосе, было что-то еще – эмоция, которую она поняла не сразу. Это было признание. Оно отдавало горечью, но тем не менее Генри едва заметно ей кивнул. Лили поняла, что он имел в виду: они могли ненавидеть друг друга, но он ни за что не стал бы объединяться с Францем против нее.

– Прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду. В конце концов, мне пришлось терпеть ее почти восемнадцать лет! – Франц пренебрежительно махнул рукой, усмехнувшись. – Нужно действовать решительно, правда, Розвита?

Та лишь подняла глаза и, промолчав, вновь уткнулась взглядом в тарелку. Лили никак не могла понять, почему невестка не ответила Францу. Раньше она была совсем другой: Розвиту сложно было заставить замолчать.

– Твоя жена тебе не чета, Франц! – сердито огрызнулась она.

– Твоего мнения о моем браке мне только не хватало, – ответил Франц, опустошив свой бокал большим глотком и хлопнув им по столу. – Не суй свой нос в куда не нужно. – В его голосе звучала неприкрытая угроза.

– О, может тогда и ты будешь держаться от наших с Генри отношений подальше? – невозмутимо спросила Лили. – Нет? Я так и думала.

Глаза Франца сузились.

– Заткнись!

Лили рассмеялась.

– Тебе больше нечего мне сказать, ты понимаешь это, дорогой брат? – сказала она. – Если твоя жена безропотно молчит, то это ее дело. Но со мной этот фокус не пройдет. Ты здесь не хозяин, ты не можешь принимать решения за меня. Ты итак уже отнял у меня все, кроме дочери. Я больше не боюсь тебя, меня не волнует твое мнение или мнение окружающих. Я больше не та Лили, которую ты отправил в Англию. Чем раньше ты это поймешь, тем лучше.

Франц с изумлением уставился на нее, и даже Генри выглядел потрясенным. Розвита с ошеломленным видом сидела на стуле. Ее рот был приоткрыт. Она смотрела на Лили широко распахнутыми глазами, словно не могла поверить в то, что услышала. Лили решительно отодвинула стул.

– Сейчас я уложу свою дочь спать. – Она подождала секунду, не вмешается ли Генри, но не пошевелился. – Всем спокойной ночи.

Генри извинился, сказав, что Лили устала и перевозбуждена. Франц лишь презрительно фыркнул и махнул Лизе, чтобы та принесла виски. Розвита никогда прежде не встречала женщину, которая могла бы так говорить с мужчиной. Честно сказать, она вообще не встречала женщину, которая могла бы так говорить. Сердце билось часто-часто. Розвиту окутал острый стыд из-за того, что ей было нечего ответить Францу. Раньше тот всегда в присутствии родителей вел себя безупречно или хотя бы сдержанно. Но сегодня он выставил ее такой глупой… Слезы жгли глаза. Как она могла ответить, если и правда ничего не знала о политике? Дамы не обсуждали подобные вещи.

В последние недели Франц, не сдерживаясь, насмехался над ней и унижал ее, стоило им остаться наедине. Розвита хотела быть ему хорошей женой. То, что она покорно подчинялась ему, словно дрессированная собачонка, лишь усугубляло ситуацию. Франц презирал ее плаксивую натуру и слабый характер и не скрывал этого. Впрочем, с Розвитой он никогда не говорил так, как говорил сейчас с сестрой. Даже в его голосе, полном ненависти, звучало уважение. Франц словно говорил на равных с мужчиной. С Розвитой же, напротив, он общался, словно с ребенком. Если вообще снисходил до разговора.

«Как ей это удается? – подумала Розвита. – Откуда у Лили берется смелость, чтобы говорить с ним на равных? Как она стала такой сильной?»

Глава 2

Он понял, что время пришло, еще до того, как вошел в дом. Мучительный кашель Альмы разносился до самого двора.

Йо поднял кулак, чтобы постучать, и на мгновение замер, прикрыл глаза. Стоял теплый вечер, солнце едва прикоснулось к линии горизонта, и даже здесь на мрачном, грязном дворе он слышал пение черного дрозда. В воздухе пахло весной. Йо чувствовал себя бесконечно уставшим, вымотанным до изнеможения. Казалось усталость поедает его изнутри. Теперь еще и это. Раздался новый приступ кашля, и ему захотелось развернуться и уйти прочь.

Пересилив себя, он постучал и вошел. В комнате было темно, глазам пришлось привыкать к полумраку. Мари и Хайн сидели за столом, при свете единственной свечи. Мари держала перед собой одну из старых книг Лили, а Хайн толкал взад-вперед маленький паровозик. Они выглядели изможденными. Было ясно, что они изо всех сил старались не обращать внимания на хрипы и кашель, доносившиеся из темного угла комнаты. Окно было открыто, как он и велел. Альма лежала на кровати, отвернувшись лицом к стене, как и в прошлый его визит. Йо знал, что она хотела избавить детей от этого зрелища. Взгляд упал на ящик для хранения белья, стоявший на полу, рядом с печкой. Последние несколько недель дети спали в нем.

Он кивнул им. выдавив улыбку. Похоже, сегодня их не мог порадовать даже приход Йо. Что ж, по крайней мере, в очаге горел огонь. Немногим ранее, Йо заплатил соседке, чтобы она позаботилась о самом необходимом, и она честно выполняла работу. Мари и Хайн помогали, чем могли, но были еще слишком малы, чтобы вести домашнее хозяйство в одиночку. В кастрюльке исходило паром рагу, по комнате распространялся приятный аромат.

– Ну как, вы двое? Фрау Вермут приготовила для вас еду? – тихо спросил он и ласково потрепал Хайна по затылку, коротко погладив Мари по волосам.

– Нет, это была я, – робко ответила девочка писклявым голосом. – Фрау Вермут говорит, что не хочет найти здесь свою смерть.

Йо недовольно поморщился.

– Ты сама это приготовила? – спросил он, и она кивнула. – Пахнет очень вкусно!

– Мама любит рагу, но говорит, что не голодна. – Темные глаза казались огромными на исхудавшем личике Мари.

«Господи, она знает», – подумал Йо и почувствовал озноб. Он подошел к Альме и сел на край кровати, осторожно потянул ее за руку, заставляя повернуться. Увидев ее лицо, Йо вздрогнул, но вспомнив о детях постарался улыбнуться.

– Альма, ты меня слышишь? – спросил он, осторожно встряхивая ее. Она издала несколько булькающих звуков. Внезапно ее охватил приступ кашля. Звуки, вырывавшиеся из ее легких, казались такими мучительными, что у Йо сжалось горло. Она едва могла дышать.

Стена рядом с лицом Альмы была забрызгана кровью. В нос ударил жуткий смрад, и лишь сейчас Йо осознал, что простыня пропитана кровавым поносом. Он рывком поднялся.

– Дети, сейчас вам нужно поесть, и я отведу вас к своей матери, – твердо сказал он. Сердце колотилось так быстро, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. – Мне нужно вызвать врача для Альмы, ей необходимо немного отдохнуть. Соберите вещи, я попрошу соседку остаться с ней.

Глаза детей блестели от слез, даже маленький Хайн понял, что это значит. Несмотря на слезы, они сделали так, как велел Йо. Поставив перед ними две тарелки с рагу, тот направился к соседке.

Уже полчаса спустя он стоял перед дверями своей матери. Увидев двух заплаканных малышей, та изумленно уставилась на него. В руке она сжимала ложку, кухонное полотенце было переброшено через плечо, волосы выбились из пучка.

– Мама, позаботься о них, пожалуйста, – сказал Йо. – Это Мари и Хайн, дети Альмы. А мне нужно вернуться.

По его многозначительному взгляду она поняла, что это значит, и глаза ее наполнились жалостью.

– О, ну конечно! – Она опустилась на колени и, улыбаясь, протянула руки к детям. – Входите, мы скоро будем ужинать, вы, наверное, тоже проголодались?

Благодарный за то, что он, как и всегда, мог положиться на свою мать, Йо развернулся на каблуках и побрел обратно по темным переулкам.

Врач, в дверь которого он вскоре постучал, отказался сопровождать его.

– Она умирает, я больше ничего не могу сделать, – сказал он. – Я уже говорил вам это на днях. Я дам вам успокоительное, но в том состоянии, которое вы описали, конец не заставит себя ждать.

Полный ярости и отчаяния, Йо снова вышел на улицу. Он раздумывал, не позвать ли Эмму, но и она сказала, что лекарства нет. Скорее всего, Альма умерла бы, пока он привез Эмму, и поэтому Йо вернулся в маленькую квартиру один.

Агония Альмы длилась всю ночь, и лишь под утро она обрела покой. Йо сидел у кровати Альмы, дрожа всем телом. Он выглянул в маленькое окно, услышав трель черного дрозда, который приветствовал новый день где-то на коньке крыши, а неподалеку лежала мертвая истощенная женщина. В ней не осталось ничего от той Альмы, которую он когда-то знал. Это была жестокая, унизительная смерть. Альма больше не узнавала Йо, лишь хрипло звала маму в перерывах между приступами кашля.

Собравшись с силами, он накрыл лицо Альмы одеялом. Альма была верующей женщиной, и, наверное, стоило помолиться или сказать что-то подобающее, но в голове Йо не было мыслей. Он лишь молча попрощался по-своему.

Взгляд его упал на темное проржавевшее зеркало рядом со входной дверью. Лицо было бледным, щеки запали, глаза горели безумием. В ужасе он понял, что вся его рубашка покрыта брызгами крови.

Мать еще не ложилась, несмотря на ранний час, когда Йо вернулся. Под ее глазами залегли темные тени, но она все равно ждала его. Выражение ужаса застыло на ее лице, когда она разглядела его рубашку.

До чего же приятно было хоть на мгновение сбросить с себя ответственность! Йо позволил матери завести его в дом, усадить за стол и стащить окровавленную рубашку. Он наблюдал, как она суетливо бегает по кухне, готовя кофе и кашу. Рубашка уже кипятилась в воде, чтобы убить инфекцию. Йо же молча сидел за столом, вдыхая запах кофе, не ощущая ничего, кроме всепоглощающей усталости. Он слышал приглушенный плач Хайна и Мари, но слезы не вызывали никаких эмоций. Время от времени он вставал и заглядывал в кастрюлю с бурлящим кипятком, вода в ней уже окрасилась в красный из-за крови Альмы.

Он умер. Чарли был уверен, что он должен быть мертв. Но тогда почему ему так плохо?

Он открыл глаза, моргнул и ошеломленно уставился на потолочные балки. В чулане, где он спал последние несколько недель, по дереву текла зеленоватая вода, воняло заплесневелой шерстью и капустой. Здесь же пахло свежим постельным бельем, раздавался треск огня в камине. Чарли поднял голову.

– О, ты жив!

Рядом с его кроватью сидела женщина. Когда он зашевелилися, она поднялась.

– Как дела? – спросила она по-английски.

Он растерянно моргнул.

– Где я?

– Вы не помните? – Чарли покачал головой. Женщина, которая сейчас склонилась над ним и прощупывала пульс, была поразительно красива, но ее акцент был настолько отталкивающим, что Чарли она сразу перестала нравиться. – Честно говоря, я не удивлена, у вас были галлюцинации из-за лихорадки. Когда Йо привез вас, вы лишь невнятно бормотали что-то. Потребовалось три человека, чтобы занести вас сюда. У вас запущенная пневмония, не говоря уже о синяках и ушибах.

– Йо? – Чарли больше ничего не понимал.

Она кивнула.

– Ваше состояние было настолько ужасным, что он не знал, куда обратиться.

Внезапно Чарли рывком сел и заикаясь спросил:

– Но как?

Женщина осторожно подтолкнула его обратно в постель.

– Пожалуйста, не вставайте, вам нужно успокоиться.

– Кто ты вообще такая?

– Эмма Уилсон, – спокойно ответила она.

– Вы – врач! – Чарли вдруг понял, кого он видит перед собой. – И какого черта я здесь, в вашей квартире?

Эмма расхохоталась.

– Это не моя квартира. Вы в Женском доме, я здесь работаю. К счастью, чердак у нас оставался свободным.

– Но зачем? – спросил Чарли, совершенно сбитый с толку.

– Чтобы вы выздоровели, конечно, – ответила суровым тоном Эмма. – И, как врач, я могу вам гарантировать, что если вы не станете вести себя более осмотрительно, то долго не протянете.

– Ерунда! – резко возразил Чарли и попытался подняться. Итак, он познакомился с лучшей подругой Лили – женщиной-врачом. Младший брат Йо умер после ее вмешательства. Лучше уж умереть, чем обратиться к ней за помощью.

– Я же велела вам лежать.

– А я говорю, что хочу встать.

И с чего она решила, что может отдавать приказы Чарли? Эмма попыталась удержать его, но он грубо оттолкнул ее в сторону. Хватило его на пару шагов, после этого голова закружилась, к горлу поднялась волна тошноты. Чарли упал на колени, и она бросилась к нему, подставив ведро.

– В следующий раз просто послушайте меня, – сердито сказала она, и он нехотя кивнул. Уложив Чарли в постель, словно ребенка, Эмма вытерла ему лицо и вышла. Вернулась она с кружкой.

– Выпейте.

Чарли покачал головой, но она бесцеремонно зажала ему нос и, когда он приоткрыл рот, напоила горькой жидкостью. Чарли отплевывался и давился, но Эмма не отпускала его челюсть, пока он все не проглотил. Стоило ей разжать руки, как он закашлялся.

– Что ты делаешь?! – рявкнул он, но Эмма и глазом не повела.

– Вы должны принимать лекарства.

На щеках от злости заходили желваки – ну что за проклятая женщина?! Но, к сожалению, его тело окутывала невообразимая слабость.

В следующий раз он проснулся в одиночестве. На улице уже было светло. Чарли прислушался к себе и понял, что в его теле болела каждая косточка. Застонав от боли, он попытался пошевелиться, но не смог. Как вообще он умудрился уснуть? Казалось, он горел заживо…

Стоило ему закрыть глаза, как он вспомнил тюремную камеру. Тогда, три года назад, они пришли ночью. В коридоре словно наяву звякнул ключ, и Чарли с головой захлестнула паника. Он прекрасно знал, почему явились за ним. Они ни за что не позволили бы убийце, да еще и ирландцу, выйти сухим из воды.

Чарли никогда не сможет рассказать об этом Йо. Никому и никогда. Но случившееся будет преследовать его до конца его дней. Физическая боль была терпимой, но прямо сейчас Чарли ощущал желание забыться, погрузиться в сладкое небытие опиумной дымки. Он поднялся и с трудом оделся. Вынести эту жизнь он мог лишь с помощью забытья. Именно этим он и собирался заняться. Никто и ничто не могли ему помешать.

Спустя семь дней Чарли пришел в себя в той же самой кровати на чердаке. Надо головой были знакомые потолочные балки, и Чарли в недоумении уставился на них. Он не мог вспомнить, как очутился тут. Последнюю неделю он провел в подвале, окутанном голубоватым дымом. Несмотря на курение опиума, он чувствовал себя одиноким и никчемным. Сквозь слуховое окно был виден клочок темного неба, в доме стояла мертвая тишина.

Во рту было сухо. Рядом с кроватью стояла кружка воды, а не тарелке лежали кусочек хлеба с ветчиной. Одного вида еды было достаточно, чтобы Чарли затошнило. Он бросился к ведру, стоявшему в углу комнаты. Его стошнило желчью и желудочным соком, судя по всему, он давно ничего не ел. Опустившись на пол, рядом с ведром, Чарли ждал, пока ему полегчает, но этого не произошло. Становилось лишь хуже.

«Я больше не могу, – подумал он. – Зачем все это?»

Внезапно, Чарли понял, что он не знает ответа на этот вопрос. Решение оказалось настолько простым, что это было даже странно.

Он подполз к своему сапогу и достал нож из-за голенища. Ощущая умиротворяющее спокойствие, Чарли сделал глубокий прямой надрез на запястьи. Боли не было, порез немного жгло, но Чарли прежде и подумать не мог, что лишить себя жизни – так безболезненно и просто. С восторгом он ждал, когда, наконец, перестанет чувствовать что-либо, неважно, боль или печаль.

– Детская забава, – пробормотал он и сделал второй надрез.

Кровь вместе с жизнью толчками вытекала из него, но перед глазами Чарли стояло лицо Клэр. Он ясно видел ее теплую улыбку.

«Как же хорошо», – подумал он и закрыл глаза.

Лили проснулась от спазмов в животе.

«Какое счастье», – подумала она, глядя на балдахин кровати. Вставать она не торопилась, прислушиваясь к звукам дома и наслаждаясь одиночеством. Мысль о беременности повергала ее в ужас, а с момента свадьбы с Генри каждые новые месячные были подарком небес.

В комнату вошла Мэри, чтобы помочь ей одеться. Лили попросила достать бинты и прилагающийся к ним менструальный пояс.

– Какая жалость! – печально воскликнула Мэри. – Вы выглядели такой румяной последние несколько дней, что я подумала, возможно, появилась надежда!

– К сожалению, нет, – с улыбкой ответила Лили и поймала на себе недоуменный взгляд. Вряд ли ее довольный тон вязался со словами.

Мэри шмыгнула носом, роясь в шкафу.

– В самом деле, миссис фон Каппельн, вы уверены, что эта новая мода не опасна? Мне не составит труда сшить вам новые панталоны от кровотечения. Эти бинты… Вам не кажется, что они могут стать причиной воспаления? – сказала она, опустив глаза и смутившись. Ей явно было неловко поднимать эту тему, но она все же набралась смелости.

Лили удивилась английской прямоте Мэри и улыбнулась.

– Мэри, о чем вы? Бинты все-таки рекомендуют врачи.

– Там, откуда я родом, говорят, что сдерживать кровь не нужно, иначе может начаться воспаление.

– Глупости, – твердо ответила Лили, и Мэри обиженно поджала губы. – Это точно не гигиенично.

– Как скажете, но выходить на улицу вам сегодня не стоит!

– Почему это? Ты же знаешь, что в такие дни я чувствую себя прекрасно.

На самом деле, Лили чувствовала себя превосходно. Еще один месяц ей удалось не забеременеть – одна лишь эта мысль вызывала восторг.

– Это неразумно. Благородным дамам в эти дни нужно отдыхать. Когда-нибудь Господь благословит вас еще одним ребенком, и для того, чтобы дитя было здоровым, вы должны в первую очередь позаботиться о себе.

– Благословение ли это? – сухо спросила Лили. Взгляд Мэри, с которым она встретилась в зеркале, выражал удивление.

– Миссис фон Каппельн… – прошептала она.

– Я имею в виду то, что первые роды были очень тяжелыми. Это было просто ужасно. Но, конечно, нам нужен наследник для семьи. – Иногда приходилось говорить то, чего все ждали. Лили не хотелось стать причиной сплетен в доме.

– Вот видите. Поэтому вы должны вести себя благоразумно!

– Но другим же не нужно отдыхать, когда у них идут крови, – возразила Лили. – Или ты когда-нибудь обращалась к врачу из-за этого?

Мэри покраснела до корней волос.

– Конечно, нет! – возмущенно вздохнула она. – Но я ведь не благородная дама…

– Ты женщина. Какая между нами разница?

– Очень даже большая! Вы гораздо более… как бы это сказать… деликатная.

– Хватит, Мэри, я больше не хочу об этом спорить! Наши тела устроены одинаковы. А теперь живо принеси мне пояс. Я слышала, что скоро появятся одноразовые прокладки. Ах, это было бы так удобно!

Мэри промолчала, но на ее лице было написано все, что она думала об этом новомодном изобретении.

После завтрака Альфред пригласил ее и Генри в кабинет. До сих пор разговор о будущем в Гамбурге постоянно откладывался, потому что Альфред был нездоров. Однако сегодня ему, по-видимому, стало лучше. Когда они вошли, он, как и раньше, сидел за столом, повернув стул так, чтобы можно было видеть сад, спускающийся к реке. После того, как Лили и Генри устроились, Альфред положил руки на стол и внимательно посмотрел на них. Выглядел он усталым и серьезным.

– Буду краток: мы купили для вас особняк, который вам приглянулся некоторое время назад, – начал он. Глаза Генри тут же вспыхнули от радости.

– Правда? Тот красивый дом на берегу, отделанный красным кирпичом?

Альфред кивнул.

– Расходы мы разделили с твоим отцом, Генри. Мы оба считаем, что вашей молодой семье нужен приличный дом, а поскольку в Англии у тебя не было возможности закончить учебу…

Он позволил фразе повиснуть в воздухе, и Генри тут же вскочил на ноги.

– Теперь я наверстаю упущенное еще быстрее, – заверил он, и Лили тихо застонала от его льстивого тона.

– Уверен, что так и будет. Считайте, что дом – это запоздалый свадебный подарок. – Альфред устало улыбнулся. – Но, к сожалению, пока он не готов для проживания. Мы не ожидали, что вы вернетесь так скоро. – В его голосе не было упрека, и все же Лили прикусила губу. – Необходимо нанять дополнительный персонал. Верно ли я понимаю: вы решили оставить Мэри?

Генри кивнул.

– Определенно. Она говорит по-немецки почти так же хорошо, как мы, и Ханна ее очень любит.

Лили молчала. Отец смотрел лишь на Генри, когда задавал вопрос.

– Хорошо. Зильта поможет обустроиться, но пока что вы будете жить здесь. – Альфред откашлялся. – Думаю, мне не нужно подчеркивать, что ты не должна выезжать в город в одиночку, – сказал он, на этот раз обращаясь к Лили.

От неожиданности она вздрогнула и разозлилась.

– Давайте называть вещи своими именами, – заговорила она. Генри напрягся всем телом. – Ты боишься, что я встречусь с отцом Ханны. Можешь не волноваться. У меня нет с ним никаких контактов, он не знает, что у него родилась дочь, как и то, что мы вернулись. Я понятия не имею, где он живет, женат ли он и чем занимается. Ваш план тогда сработал великолепно. Больше я его не увижу.

Альфред пристально смотрел на нее, и она не могла сказать, о чем он думает. Наконец он глубоко вздохнул.

– Я действительно надеялся, что вы полюбите друг друга в Англии, – пробормотал он. Лили и Генри молча посмотрели в сторону. – Хорошо. Тогда решено.

Он отпустил их взмахом руки.

Снаружи, в коридоре, Генри взял Лили за руку. К ее удивлению, он выглядел не сердитым, а задумчивым. Он подвел ее к мягкой скамье у окна, и Лили неохотно села.

– Я хотел поговорить с тобой. – Он глубоко вздохнул и сел напротив, не отпуская ее руки. – Мы женаты, нравится тебе это или нет. Скоро мы переедем в новый дом. Уверен, второй ребенок не замедлит появиться. Ты же не хочешь еще сильнее опорочить репутацию родителей… – Генри сделал паузу. Лили молча, выжидающе смотрела на него. – Разве нам не следует помириться и попытаться наладить жизнь? Начать все сначала? – наконец спросил он, и Лили с удивлением воззрилась на него. – Ты же сама сказала, вы с этим Болтеном никогда не будете вместе. Забудь о нем! Давай перестанем ссориться и попробуем жить нормально? Я так устал от ссор! Даже если иногда я… – Он запнулся. – Как бы то ни было, я не хочу жить как Франц и Розвита.

Некоторое время Лили не могла подобрать слов.

– Как зовут ту женщину, которая носит твоего ребенка? – спросила она, и он нахмурился. – Я не говорила, но мне до сих пор больно садиться после того, как ты ударил меня в живот, – последние слова она процедила сквозь зубы, словно разъяренное животное.

С лица Генри сошли краски, и он отпустил руку Лили. Та поднялась.

– Но кое в чем ты прав, – тихо продолжила она, почувствовав озадаченный взгляд, – я твоя жена. Я хочу, чтобы Ханна оставалась со мной, поэтому этот факт не изменится. – Он собирался возразить, но Лили не позволила перебить себя: – Мы не можем начать все сначала, Генри. Я не люблю тебя и никогда не полюблю. Впрочем, сколько браков строится на настоящей любви? – Она вздохнула. – Как насчет перемирия? Я обещаю, что не буду искать его. Буду следовать твоим правилам и не создам никаких сложностей. Для окружающих мы будем идеальной семьей. Но взамен… ты позволишь мне видеться с подругами.

Он покачал головой.

– Об этом не может быть и речи. Именно из-за них ты стала такой.

– Такой – какой? – холодно уточнила Лили.

– Такой… идеалисткой. Ты порой невыносима.

Лили покачала головой.

– Генри, это как раз то, что тебе во мне нравится. Или ты бы предпочел жениться на копии Розвиты, которой мог бы вертеть, как хотел?

Он покачал головой.

– Я всего лишь хочу, чтобы рядом была женщина, которая не испытывает ко мне презрения, – тихо сказал он. Лили ощутила жалость, которая, впрочем, тут же сошла на нет, стоило ей вспомнить о том дне в гостиной.

– Сожалею, но уже слишком поздно, – так же тихо ответила она, и Генри кивнул, сжав губы.

– Хорошо. Ты сможешь видеться с подругами раз в неделю, когда мы переедем в новый дом. Они смогут навещать тебя. Но я запрещаю тебе выходить без моего ведома. – Генри тоже поднялся, сейчас его лицо казалось безжизненной маской. Таким он постоянно выглядел в последнее время. – Если ты сделаешь что-то, что навлечет тень на нашу репутацию, например, снова будешь устраивать нелепые акции протеста, – он шагнул ближе и прошептал: – Я упрячу Ханну в какой-нибудь монастырь подальше от города. И ты больше никогда ее не увидишь. На этот раз я совершенно серьезен, Лили. Я попробовал по-хорошему, но не вышло. Я не потерплю, если ты выставишь меня дураком в своем же доме. Ты поняла меня?

Лили молчала, глядя в глаза Генри, он прямо смотрел в ответ. Поняв, что Генри не отступит, Лили повернулась на каблуках и побрела прочь.

– Ну как дела у детей? – Йо снял кепку и обнял мать в знак приветствия. В маленькой квартирке пахло беконом и отбеливателем для белья. Как и всегда, в этом доме было тепло, чисто и уютно. Наступило раннее утро, но Вильгельм, Юлиус и Кристиан уже ушли в школу, поэтому в гостиной было необычайно тихо. Мари и Хайна тоже скоро зачислят в школу, если все пройдет так, как спланировал Йо.

Мать вздохнула.

– Когда как. Они ушли всего минут десять назад.

– Тогда мы сможем спокойно поговорить. – Он снял сапоги, сел за стол, и мать сразу начала готовить для него завтрак.

– Ты выглядишь ужасно, – сказала она, нарезая хлеб. Йо ощущал ее внимательный взгляд.

– Что ж, спасибо.

Она сделала ему бутерброд с салом, поставила чашку кофе и села напротив.

– Мальчик мой, я беспокоюсь о тебе. Ты и так работаешь день и ночь. Как мы прокормим еще пару голодных ртов? Это такая ответственность!

Йо откусил от бутерброда.

– Знаю, – сказал он с набитым ртом. – Но разве у нас есть выбор?

Это решение они приняли сразу, после смерти Альмы. Йо сидел на кухне, не испытывая ничего, кроме всепоглощающей усталости, и мать спросила:

– Как мы поступим с детьми? Я бы позаботилась об этих крохах, но откуда нам взять столько денег?

Йо удивленно поднял голову.

– Ты готова позаботиться о них?

– Если городской совет нам поможет, то да. Ты же знаешь, что у меня больная спина. Честно говоря, я боюсь того момента, когда мальчики вырастут и придется выйти на работу.

– Тебе не придется, я… я достану деньги, если ты действительно готова взять на себя заботы о тех двоих. – Он вскочил на ноги и заметался по кухне. – Я смогу заработать столько, сколько нужно, мама. Будет непросто, но я уверен, что справлюсь.

– Они такие милые дети. Сердце разорвется, если придется выгнать их на улицу. Но Йо, как ты найдешь деньги?

Ответ Йо был уклончивым и маминых сомнений не развеял. Она бросила на него еще один внимательный взгляд и вдруг схватила за руку.

– Йо, я безмерно благодарна тебе за все, что ты делаешь для нашей семьи. Не знаю, как бы мы справились. Я не часто говорю это вслух, но надеюсь, что ты и так знаешь.

Он удивленно кивнул. Мама была заботливой, но никогда – сентиментальной. На несколько секунд она замолчала, нервно провела рукой по волосам, собранным в пучок, поправила кухонное полотенце, висевшее на плече.

– Пожалуйста, послушай меня внимательно. Знаю, что ты считаешь своим долгом помочь этим детям. Это очень по-христиански с твоей стороны. – Йо нахмурился. Он не понимал, к чему ведет мать. – Но я не хочу, чтобы ты… Чтобы ты еще глубже увяз в том, с чем уже связался. Ты понимаешь?

Йо с трудом проглотил кусок хлеба, который жевал, и закашлялся.

– О чем ты? Что ты имеешь в виду? – спросил он, когда снова смог дышать. Мама не знала о том, что Йо делал для Олькерта все эти годы.

Мама пристально смотрела на него, не моргая.

– Йо, я не глупа. Я знаю, что зарплаты рабочего не хватит на целую семью. У нас хорошая жизнь, кроме этого мы можем позволить себе квартиру и кормить двух сирот…

– Я ведь тоже не простой рабочий, я работаю… – начал он, но мать прервала его.

– Ты никогда не задумывался, почему Олькерт взял тебя на работу? – тихо спросила она.

– Но…

Она грустно улыбнулась.

– Ты никогда не задумывался, почему я, простая домохозяйка из трущоб, могу зайти на кухню одного из самых богатых людей Гамбурга с маленьким сыном и попросить работу?

Йо покачал головой. Он больше ничего не понимал.

– Да, конечно. Но я думал… Отец ведь тоже работал на него и…

Она кивнула.

– Верно, Йо. Твой отец тоже работал на него. Он делал ту же работу, что и ты.

Внезапно он все осознал, и его глаза изумленно расширились. Его мать поднялась и убрала кастрюлю с плиты. Йо уставился на ее спину. Ее словам было невозможно поверить. Отец тоже был помощником Олькерта? Проворачивал для него сделки с наркотиками и в итоге погиб?

Части мозаики, о которых Йо прежде и не подозревал, сложились. Он словно открыл глаза. Каким же наивным он был! Олькерт не мог просто так нанять в помощники грязного мальчишку со Штайнштрассе. Возможно, Олькерт считал, что мальчик будет менее заметен, чем мужчина, и лучше сохранит секрет. Лоб взмок, и Йо утер его рукавом. Плечи матери вздрогнули, и когда она повернулась, по ее щекам текли слезы.

– У меня не было выбора. Надеюсь, ты мне веришь, – тихо сказала она. – Я не раз жалела об этом. Каждый раз, когда ты попадал в тюрьму или лежал тут, избитый до синяков. Я чуть с ума не сошла, понимая, что это моя вина. Ты мог бы расти как обычный мальчик, стать обычным мужчиной с хорошей работой. – Слезы беспрестанно текли по ее щекам, и ей пришлось утереть их фартуком. Мама обвела кухню рукой. – Я столько раз думала, стоила ли эта жизнь твоей. Стоило ли продавать тебя ради нашего счастья?

Йо некоторое время молчал, потом встал и обнял ее.

– Конечно, оно того стоило! – сказал он, уткнувшись носом в ее волосы. Они пахли совсем как в детстве. – Я ни о чем не жалею, мама, и, конечно, не виню тебя, – твердо сказал он. – Подумай о мальчиках. Как бы мы жили? Они бы умерли, как и Лени!

На лице матери промелькнула тень.

– Я тоже думала об этом, – прошептала она.

– Хорошо, потому что это правда. Не горюй. Не из-за меня. Со мной все в порядке… – Он улыбнулся. – Ладно, мне уже лучше, но к работе это не имеет никакого отношения.

Мать снова села за стол, выглядела она при этом измотанной.

– Я не хочу, чтобы ты брал на себя слишком большую ответственность. Заботиться о Мари и Хайне… Ты уверен?

Он подумал о подвале, полном опиума. Этот бизнес был слишком опасным, построенным исключительно на жажде мести. Йо мог в любой момент лишиться головы… Мари и Хайн… Они пережили слишком многое для своего возраста. Он не мог отказаться от них.

– Я уверен, – твердо сказал он.

Глава 3

В Англии она была такой сильной и верила, что с каждым новым годом, с каждым новым днем, который отстаивает свои идеалы, становится еще сильнее. Верила, что, вернувшись в Гамбург – к семье, к подругам – станет еще сильнее.

Но вышло наоборот. Лили чувствовала себя как никогда беспомощной. Чувствовала себя пойманной в ловушку. В Англии они были втроем, в Англии только Генри мог найти на нее управу. Приходилось манипулировать им: порой уступать, когда не было другого выбора, порой стоять на своем. Но теперь Лили с ужасом осознала, как ошибалась: в Ливерпуле она была куда свободнее, чем здесь. Здесь повсюду глаза и уши людей, которые выдадут ее, если бы она нарушит их правила. Здесь ее больной отец, которого ни в коем случае нельзя разочаровать или расстроить. В Англии у Лили была надежда, которая поддерживала ее, давала силы преоолевать все препятствия.

Теперь, когда мечты столкнулись с реальностью, и реальность оказалась совсем не такой, как Лили предполагала… у нее не осталось силы, чтобы бороться. Она верила, что возвращение в Гамбург ознаменует начало нового этапа ее жизни. Верила, что снова станет той Лили, по которой так скучала – независимой, свободной Лили, которая думала и решала сама за себя.

Перед глазами всплывали картины прошлого: вот она в своей маленькой квартирке, с повязанным вокруг головы платком, хлопочет у плиты – отчаянно сражается с кастрюлями и сковородками, однако невероятно счастлива, потому что сама готовит себе еду. Вот они с Мартой и остальными за бокалом вина и сигаретой обсуждают права женщин, философию и жизнь. Вот она работает в редакции «Тагесблатт», а затем в «Бюргерцайтунг» – единственном месте в мире, где когда-либо чувствовала, что ее воспринимают всерьез.

Конечно, Лили знала, что вернуться в прошлое невозможно, однако даже не осознавала, что последние годы занималась самообманом. Теперь, глядя в будущее, она видела сплошную черноту. Что еще ждет ее впереди? Здесь Лили каждый день испытывала искушение выбраться наружу. Где-то там, за сверкающими водами Альстера, ее подруги борются за свои права. Где-то там Йо строгает, читает, спорит с Чарли. Живет своей жизнью, но уже без нее.

Она так близко – и в то же время так бесконечно далеко. Единственное, что ждет Лили в будущем, – это новая беременность. Лили либо умрет при родах, либо следующие двадцать лет будет воспитывать ребенка Генри.

Подобные мысли не давали Лили спать по ночам. Днями напролет она металась взад и вперед по дому, не в силах ни на чем сосредоточиться. Вскоре они с Генри переедут, и тогда ей, вероятно, даже с матерью будет позволено видеться лишь изредка. И она будет медленно сходить с ума в этом большом, пустом доме. «Неужели я должна пожертвовать ради дочери собственной жизнью?» – снова и снова спрашивала она себя и тут же стыдилась своих мыслей. У нее не было выбора. У женщин не было выбора.

Эмма смерила взглядом виллу Карстеном, которая темнела на фоне вечернего розового неба. Почти в каждом окне горел свет. С фасада на Эмму смотрели статуи членов гильдии, и, несмотря на волнение, у нее в голове промелькнула мысль: «Интересно, сколько еще пройдет времени, прежде чем женщины будут увековечены подобным образом?». Услышав дребезжание уезжающей пролетки, Эмма поспешила вверх по ступенькам. Сердце громко колотилось у нее в груди.

Агнес открыла дверь и испуганно моргнула.

– Фрау Уилсон! – воскликнула она, бросив неуверенный взгляд через плечо. – Мы вас не ждали. Но…

– Ничего страшного, Агнес, я знаю, что вы хотите сказать. Я решила устроить Зильте сюрприз! Это ведь не воспрещено, не правда ли? – спросила Эмма, заговорщически улыбаясь.

Агнес ответила удивленным взглядом, потом кивнула, и уголки ее губ дернулись. Она так же заговорщически подмигнула в ответ и слегка поклонившись пригласила их в дом.

– Разумеется! Я доложу о вас.

Эмма прошла в просторный коридор. Лиза помогла ей снять пальто, после чего позади раздался крик. Лили так стремительно подлетела к Эмме и бросилась ей на шею, что та чуть не врезалась в вазу с павлиньими перьями.

– Лили, воспитанным девушкам не полагается бегать! – воскликнула Агнес с веселым упреком, однако подруги уже смеялись в объятиях друг друга.

– Ты совсем не изменилась! – сказала Лили после того, как радость от встречи немного поутихла. Она обняла руками лицо Эммы и внимательно на нее посмотрела. – Ты стала только красивее!

А вот Эмма видела, что Лили очень изменилась. Сначала она не могла понять, в чем дело, но потом поняла: Лили лишился былой наивности и невинности. «Это и неудивительно», – с грустью подумала она. Взгляд Лили стал одновременно жестче и увереннее, под голубыми глазами залегли тени, а вокруг рта появилась складка, отчего Лили выглядела старше. От нее исходила какая-то грусть, которую Эмма никак не могла уловить, висела над ней невидимой вуалью. Лили превратилась из девушки в женщину, иначе и не скажешь.

Следом за Лили в коридор вошла Зильта. Она бросила неуверенный взгляд на лестницу, а потом сказала:

– Эмма! Какая приятная неожиданность. Почему бы тебе не пройти в салон, там мы сможем… – поспешно сказала она, но в следующую секунду у них над головами раздался кашель.

Генри медленно спускался по лестнице. Женщины замерли. Эмма заметила, как напряглась Лили.

– Фрау Уилсон, здравствуйте, – приблизившись, поздоровался Генри.

Эмма посмотрела на него. Супруг Лили выглядел по-прежнему привлекательно – светлые волосы, прямой нос… Однако она редко встречала человека более презренного. Лили рассказала, что Генри сотворил с ней за последние несколько лет. Больше всего на свете ей хотелось плюнуть Генри в его красивое лицо. Вместо этого Эмма отпустила руку Лили и шагнула к нему.

– Генри! Как приятно видеть вас снова! – сказала она настолько холодно, насколько позволяла вежливость.

Мгновение они стояли друг напротив друга, и, казалось, что весь мир затаил дыхание. Затем Генри наклонился вперед и сделала вид, что целует Эмму в обе щеки, не касаясь их.

– Взаимно, – ответил он без улыбки.

Зильта облегченно вздохнула.

– Эмма, мы тебя не ждали, – сказала она в своей обычной вежливой манере, – выпьешь с нами чаю? Или ты останешься на ужин?

Эмма кивнула:

– Я бы с удовольствием выпила чашечку чая, если у вас есть время. Простите, что нагрянула без предупреждения. – Она натянуто рассмеялась. – Но я была поблизости и решила зайти.

– Могу я присоединиться к вам? – Приторно улыбнувшись, Генри предложил Зильте локоть, и Лили сердито нахмурилась, когда он последовал за ними в гостиную.

– Как жаль, что Ханна сейчас спит, – сказала она. – Ты могла бы с ней познакомиться.

– И правда жаль! Но возможностей будет предостаточно, – ответила Эмма.

При этих словах брови Генри взлетели вверх, а Лили сжала губы. Эмма почти физически ощущала возникшее между супругами напряжение. Она не сомневалась, что Генри против их общения. Эмма ждала приглашения или весточки из дома Карстенов. Будь воля Лили, та, конечно, первым же делом навестила Эмму. Зильта написала, что атмосфера у них в доме тяжелая и что момент для встречи сейчас неподходящий, однако Эмма не желала больше ждать, и поэтому решилась нанести импровизированный визит.

Они сели и начали неловкий разговор. Будь женщины одни, то, не удержавшись, засыпали бы друг друга самыми разными вопросами, но сейчас, в присутствии Генри, они вели себя как незнакомки и вели пустую беседу. Зильта беспокойно переводила взгляд между присутствующими. Лили теребила платье.

После того, как Эмма рассказала о приюте, Лили воскликнула:

– Как здорово, что вам удалось воплотить проект в жизнь! Жду не дождусь, чтобы увидеть его своими глазами!

Генри незамедлительно ответил:

– Проект похвальный и очень интересный. Можем съездить туда, когда захочешь, дорогая! – сказал он.

Лили вздрогнула и натянуто улыбнулась.

– Да. Нужно будет спланировать поездку, – уныло ответила она, и Эмма поняла, что Генри собирается следить за каждым шагом Лили. Она подозревала об этом. «Неужели он думает, что сможет вечно держать ее взаперти?» – сердито подумала она, пусть даже и понимала, что Лили в его руках. Ее больной отец и дочь, которая по закону принадлежит Генри, – лучший рычаг давления, о котором только может мечтать такой деспот.

Через полчаса Эмма собралась уходить. За это время ей так и не удалось обменяться с Лили ни единым словом наедине, но, когда они обнялись на прощание, та шепнула ей на ухо:

– Жди у конюшни!

Эмма не успела ничего ответить, потому что Лили бросила на нее многозначительный взгляд, взяла за руки и громко воскликнула:

– Я была очень рада снова тебя увидеть! Когда мы с Генри переедем в новый дом, ты обязательно должна прийти на чай. Мэри готовит вкуснейшие бутерброды с огурцами!

– Прямо как дома! Замечательно! – засмеялась Эмма.

Генри пожал ей руку.

– Хорошая идея, моя дорогая. Конечно, мы найдем время, чтобы собрать всех вместе в новом особняке!

Он не отходил от Лили не на шаг, пока Эмма не вышла из дома. Как только за Эммой закрылась дверь, Лили повернулась к супругу.

– Ты всегда будешь следить за каждым моим шагом? – возмутилась она.

Генри спокойно улыбнулся.

– Не понимаю, о чем ты, – ответил он и отвернулся.

Лили кипела от гнева. Генри ненавидел Эмму больше, чем других ее подруг. Он насмехался над тем, что она – врач, однако был достаточно умен, чтобы понять: Эмма не уступает ему в способностях и уме.

Он знал, что Зильта, а теперь уже и Альфред, высоко ценят ее советы, и принципиально противился всему, что она говорила. Когда Ханна была младенцем, Лили вела с мужем настоящую войну. Однажды Эмма написала, что считает детские бутылочки с сосками возможными рассадниками болезней и посоветовала Лили регулярно кипятить их в качестве меры предосторожности. Генри безумно разозлился. Он и слышать об этом не хотел, называл Эмму истеричкой, которая вбивает в голову Лили всякую чушь, чтобы посеять между ними раздор.

– Она просто заботится о здоровье Ханны! – крикнула Лили.

– Неужели она думает, что я позволю своей дочери умереть от грязной бутылочки? – огрызнулся Генри. – Я врач! Неужели она думает, что я не знаю простейших правил гигиены?

– Видимо, не знаешь, раз ничего не говоришь о кипячении! – сердито ответила Лили. – К тому же, ты не врач. Ты студент!

После этого они не разговаривали друг с другом целую неделю.

– Я же сказала, что буду играть по правилам. Я не знала, что Эмма придет! – воскликнула Лили. – Ты должен доверять мне, если хочешь, чтобы у нас все получилось.

Когда Генри ничего не ответил, она уже спокойнее добавила:

– Эмма не общалась с ним уже много лет. Ничего не случится, если мы поговорим. Она просто друг, Генри. В конце концов, чего ты боишься? Неужто думаешь, я из дома устрою восстание за права женщин?

Генри кивнул, положив руку на перила.

– Я верю, что ты не знала о ее визите. Вряд ли этого можно было избежать. Проблема в том, Лили… – он наклонил голову набок и холодно улыбнулся, – что я ни капли тебе не доверяю и не верю твоим обещаниям. – Он поднялся по лестнице, даже не взглянув на нее. – Тебе придется заслужить мое доверие.

Лили сжала кулаки, впилась ногтями в ладони и представила, как влепила бы Генри несколько звонких пощечин. Проводила его взглядом до тех пор, пока он не поднялся наверх и не скрылся за дверью, после чего поспешила на кухню.

– Вы меня не видели! – произнесла она, заходя внутрь. Герта и Лиза, которые были по локоть в тесте, изумленно уставились ей вслед.

Лили торопливо выбежала на задний двор и посмотрела на окно Генри. Нет, он ее здесь не увидит. На мгновение она подумала, что Эмма не стала ждать, но та вышла из тени кустов. Сердце Лили заколотилось с удвоенной силой. Наконец-то они могут поговорить!

– Мне так жаль! Мне нельзя с вами видеться! – воскликнула Лили, схватив Эмму за холодные руки.

Та озабоченно кивнула.

– Я так и думала, – пробормотала она, глядя в сторону дома.

Лили потащила Эмму за курятник.

– Я не знаю, что мне делать! Генри говорит, что отправит Ханну в монастырь, если я не буду следовать его правилам. Будь его воля, он бы запер меня и выбросил ключ! – Внезапно она почувствовала, что на глазах наворачиваются слезы. Стоя вот так, с Эммой в темноте, позади освещенного дома, Лили как никогда остро ощутила, как два мира борются в ее сердце, тянут ее в разные стороны, грозя разорвать пополам. Эмма воплощала все, чего Лили жаждала. Но для этого ей придется отказаться от части себя, без которой не могла жить.

– Лили, не плачь! Мы найдем выход! Мы всегда находим! – воскликнула Эмма, обнимая ее.

Лили разочарованно покачала головой, после чего торопливо вытерла слезы со щек.

– Я не плачу – я злюсь, – запинаясь, выговорила она дрожащими губами. – И я так волнуюсь за Ханну! В Англии все было иначе. Но здесь Генри постоянно живет в страхе, что я… – Лили прервалась. Она не могла произнести имя Йо: горло словно сдавило тисками. – Я должна придерживаться правил, Эмма. Мы с Генри заключили перемирие. Я стану послушной женой. Взамен вам – тебе, Изабель и Марте – будет позволено время от времени приходить в гости. Это все, на что я смогла его уговорить.

Эмма убрала волосы с лица Лили и попыталась ее успокоить:

– Не волнуйся, Генри не заберет у тебя Ханну. Твой отец не позволит, а это он вас финансирует. Если Генри пойдет против твоего отца, то разрушит себе жизнь.

Лили кивнула сквозь слезы, немного успокоенная словами Эммы.

– Верно, – с надеждой сказала она. – Вряд ли Генри пойдет на такое только потому, что я тайно встречаюсь со своими подругами.

– Нет. Нужна будет причина посерьезнее, – согласилась Эмма, и они посмотрели друг на друга. Без объяснений было понятно, о какой причине шла речь.

Несколькими минутами позже Эмма смотрела на то, как Лили возвращается в дом. Они успели обменяться еще несколькими словами, после чего во двор вышел Кай, и Лили испугалась, что он их увидит. Она не хотела рисковать. Как же сильно Лили переживает, как же сильно мучается! Эмма так разозлилась, что с трудом сдержалась, чтобы не ворваться в дом и не наорать на Генри.

Внутри Эммы шла борьба. Каждая клеточка ее существа кричала о том, что надо рассказать Лили о Йо. О Чарли, который живет на чердаке женского приюта. Об Изабель, Марте и их планах. Они даже не смогли толком поговорить! В эту секунду желание вернуть свою подругу было сильнее, чем когда-либо. Но она не могла. Это слишком рискованно, и это только повредило бы Лили больше.

«Господи, только бы это не вышло мне боком», – обеспокоенно подумала Эмма. Ей оставалось только надеяться на то, что Лили поймет, почему она молчала.

Однако когда Эмма поняла, что скоро появится еще одна, гораздо более страшная тайна, о которой Лили не должна узнать, у нее по спине пробежал холодок. Затем она повернулась и, оставив позади освещенный дом во всем его великолепии, помчалась прочь.

Снова потолочные балки.

Он попытался встать, но не смог.

– Я вас привязала. Лежите спокойно, вам же лучше будет. – Голос проник в голову Чарли. Голос с акцентом, который он терпеть не мог.

– Вы! – прохрипел он.

Врач подошла к кровати, наклонилась над ним и, нахмурившись, приподняла сначала правое, а затем левое веко. Чарли раздраженно повернул голову в сторону, однако врач схватила его за подбородок двумя холодными пальцами.

– Не двигайтесь, – велела она, и Чарли невольно повиновался. Приподняв голову, он увидел, что его руки крепко привязаны к телу. На запястьях красовался толстый слой бинтов.

– Какого черта? – прохрипел он, пытаясь освободиться.

– Мера предосторожности, – бесстрастно ответила врач, копаясь в своей сумке. – В конце концов, я не могла знать, как вы отреагируете, когда проснетесь. Некоторые пациенты ведут себя смирно, как овечки, другие – паникуют и пытаются напасть. Вы – мужчина далеко не хрупкий, и мне не хотелось бороться с вами за нож.

– Развяжите меня сейчас же! – Чарли начал брыкаться.

– Веревка крепкая, Йо сам ее завязал, – сказала она, не поднимая глаз. – Вы напрасно тратите силы.

– Йо? – переспросил Чарли и замолчал, сбитый с толку.

– Это он вас нашел. Пришел вас навестить и поскользнулся в крови. Ему пришлось уйти, но он обещал, что вернется через несколько часов.

Чарли со стоном откинул голову на подушку.

– Черт, – пробормотал он.

– Можно и так сказать. Он ужасно испугался за вас. И это второй раз за день!

Чарли не ответил. Пристыженный, он посмотрел в потолок. Он не хотел, чтобы Йо переживал. В сложной ситуации он не думал, просто действовал. Врач с интересом наблюдала за ним.

– Почему вы это сделали? Почему молодой человек, у которого есть такие хорошие друзья, решил покончить с собой? – тихо спросила она.

– Не ваше дело, – грубо ответил Чарли.

Эмма никак не отреагировала на его грубость.

– Вам не понять, – наконец добавил он чуть менее резко.

– А вы попытайтесь объяснить, – настаивала Эмма, но он молчал.

Она пожала плечами и снова принялась рыться в своей сумке. Чарли наблюдал за ней с кровати. Эмма выглядела еще более усталой, чем в прошлый раз. Под глазами у нее залегли темные круги, она сосредоточенно морщила лоб и сердито смотрела на маленькую бутылочку, этикетку которой только что прочитала. С чувством вины Чарли заметил, что ее халат и руки испачканы кровью. Его кровью.

«Зачем она это делает», – подумал он и почувствовал, как закружилась голова. А еще ощутил пульсирующую боль в запястьях. Он моргнул, и помещение накрыло темной завесой, поглотившей и молодую женщину.

– О нет! – Эмма вскочила и бросилась к нему. – Даже не думайте! Не спать! Слышите?! Вы потеряли много крови, вам нельзя сейчас спать! – Чарли попытался открыть глаза, но не смог, и тогда Эмма несильно похлопала его по щекам.

– Эй! Черт возьми, прекратите! – Чарли с раздражением отшатнулся. – Почему у вас такие чертовски холодные руки? – спросил он, невнятно произнося слова. Он так устал, так ужасно устал… Почему эта надоедливая женщина не дает ему спокойно поспать?

– Потому что я не спала шестнадцать часов, почти ничего не ела, а теперь мне приходится иметь дело с таким упрямцем, как вы! И это при том, что я давно должна была уйти с работы! – огрызнулась Эмма.

– Хм-м-м-м, – протянул Чарли, не зная, что сказать. Его охватил стыд, но, в конце концов, он не просил ее играть роль спасительницы. Вдруг он почувствовал, как Эмма подергала за веревку.

– Обещаете, что будете вести себя хорошо, если я вас развяжу? – спросила она, и Чарли кивнул. – Хорошо. Садитесь, поешьте. А еще вам нужно принять лекарство. Надеюсь, вы будете благоразумны? – сказала Эмма так строго, что Чарли снова кивнул. Откуда у такой хрупкой женщины столько властности?

Окинув Чарли оценивающим взглядом, Эмма ослабила веревку и протянула руку, чтобы помочь ему сесть. На Чарли накатила волна тошноты, он застонал. Эмма вскочила и схватила ведро, но он жестом остановил ее. Желудок его не подвел.

– К счастью, Йо нашел вас вовремя. Хорошо, что вены были разрезаны поперек, а не вдоль! – Эмма слабо улыбнулась, и он удивленно посмотрел на нее. – Иначе вас бы сейчас здесь не было. Вы вне опасности, но мне все равно придется наблюдать за вами сегодня ночью. А еще вы некоторое время не сможете работать, – с беспокойством сказала она, но Чарли равнодушно промолчал. Ему было все равно.

Она влила Чарли в рот лекарство, которое он послушно проглотил, слишком измученный, чтобы сопротивляться. Потом вышла, вернулась через несколько минут с горячим бульоном и, к большому неудовольствию Чарли, накормила его с ложечки. Он был слишком слаб, чтобы без дрожи поднести ложку ко рту. Однако то, как буднично Эмма кормила его, делало весь процесс менее неприятным.

Чарли ел в тишине. Время от времени их взгляды встречались, и он разглядел в карих глазах маленькие яркие крапинки. Он слишком долго пялился на красивое лицо Эммы, и та на мгновение нахмурилась.

– Итак, – сказала она, когда ложка стукнула по дну миски, убрала ее в сторону, а затем, к изумлению Чарли, села на кровать и подложила подушку ему под спину. – Йо сменит меня через несколько часов. До этого времени мне придется вас чем-нибудь занять.

– Да? – ответил Чарли, смутившись.

– Да. Вы потеряли много крови, поэтому должны оставаться в сознании. Вам следует начать говорить – так вы не будете осознавать усталость. Расскажите мне что-нибудь. Что угодно. Откуда вы? Что делаете в Гамбурге? Почему уехали из Ирландии? Почему у вас так много отвратительных татуировок? Поговорите со мной. Я никуда не уйду, останусь здесь и буду задавать вопросы, пока вы не сдадитесь. Поверьте, я могу быть очень настойчивой.

Чарли поверил. В глазах этой красивой, но усталой женщины с отвратительным акцентом, которую хотелось ненавидеть, Чарли нашел то, что заставило его заговорить о прошлом – впервые с тех пор, как однажды вечером в пьяном угаре он рассказал Йо историю своей жизни.

Чарли не знал, что это было: странные обстоятельства, которые свели их вместе, или лекарства, затуманившие его разум, или исходившее от Эммы спокойствие… Но внезапно что-то внутри сломалось, и Чарли начал рассказывать – сначала нехотя, потом все более охотнее, прерываясь время от времени, чтобы ответить на вопросы.

Он рассказал о своей родине – провинции Коннахт в графстве Голуэй, где земля зелена, воздух чист, а Атлантический океан с ревом разбивается о скалы. И где на протяжении многих веков свирепствовал голод. И где его семья умерла от последствий картофельной гнили.

– Мы называем это «Gorta Beag». Малый голод. Их жизни унес не сам голод, – пояснил Чарли и на мгновение замолчал, думая о своей семье. – Их жизни унесли болезни, которые приходят, когда у тела не остается сил, чтобы сопротивляться.

Чарли рассказал о том, как медленно угасли бабушка с дедушкой, которые отдавали свою еду детям и сами превратились в скелеты. В конечном итоге они едва могли ходить и оба умерли от ужасной диареи – не очень достойная смерть. По мере того, как Чарли говорил, он чувствовал, как напряжение внутри ослабевает.

– Потом отец заболел пневмонией. Вы бы его видели! До голода он был силен как бык! Отец не протянул и двух недель. У нас не было денег на похороны, пришлось закопать его в поле. А мои братья… – Чарли запнулся, тяжело сглотнул. Смерть братьев тяготила его больше, чем смерть родителей, потому что была ужасно несправедливой. – Мои братья… Их поймали на продаже нашего зерна… Точнее, не совсем нашего. Мы выращивали зерно, оно было платой за аренду поля и предназначалось для английских землевладельцев. Мои браться попали в тюрьму и почти сразу заразились брюшным тифом. Потом остались только мы с мамой, – сказал Чарли и, к своему ужасу, заметил, что по его бороде текут слезы.

Он даже не заметил, что плачет, но и остановиться не мог – только говорить, время от времени вытирая лицо и горящие глаза.

– Почти все сбежали. Вспомнили большой голод и испугались. Вскоре наша деревня опустела. В конце концов, мы тоже решили уехать, хотя наша семья жила там веками. Мы вросли в эту землю, понимаете?

Эмма кивнула, однако Чарли знал, что она не может по-настоящему это понять.

– Я часто спрашиваю себя: почему я выжил? Почему Бог наказал меня, оставив в одиночестве? У нас в стране говорят: «To Hell or Connacht», – наконец закончил он и с болезненным смешком добавил: – Но вы, конечно, это и сами знаете!

Да, Эмма слышала эту присказку об «ирландской Сибири», как частенько называли Коннахт, потому что жить там считалось сущим наказанием. Еще она знала, как настрадались ирландцы во времена Великого голода, унесшего более миллиона жизней. Чего она не знала, так это того, что следующий, менее масштабный голод, хотя и официально не принес почти никаких жертв – политики вмешались в данные статистики – но обескровил страну и людей почти так же сильно голодали. Эмма догадывалась, что, должно быть, почувствовал Чарли, когда услышал ее речь. Английские аристократы были в ответе за то, что на родине у него царила нищета, в течение трехсот лет они эксплуатировали ирландцев и почти ничего не сделали, когда люди умирали от голода во время Великой чумы. Эмма не знала, что сказать. Это была не ее вина, и все же она чувствовала себя виноватой. Она опустила глаза.

– Я никогда не смогу вернуться назад, – внезапно сказал Чарли.

Его глаза покраснели, плечи поникли. Он выглядел таким разбитым горем, что Эмме захотелось его обнять. Подумать только! Огромный сильный мужчина сидит и плачет, как маленький ребенок. Теперь Эмма понимала, почему он употребляет опиум, почему может жить только тогда, когда забывает о жизни. Почему он сдался.

– Но там мой дом. Нет на земле места прекраснее и ужаснее, если хотите знать мое мнение, – добавил он.

– Быть может, однажды вам все-таки удастся это сделать, – тихо сказала Эмма. – Вернуться и начать все сначала.

Однако Чарли покачал головой, и Эмма поняла, что он рассказал не все.

– Там была одна девушка… – пробормотал он изменившимся голосом. – Клэр.

Много часов спустя, когда Йо осторожно приоткрыл дверь в маленькую чердачную комнату, перед ним предстала странная картина. Чарли сидел на кровати, подложив под спину подушку, а на груди у него лежала голова Эммы. Врач тихо дышала, очевидно, погрузившись в глубокий сон. При виде Йо у Чарли на лице появилась улыбка. Он приложил палец ко рту и одними губами произнес:

– Она спит.

Кивнув, Йо осторожно подошел к кровати и пододвинул к себе стул, но этого было достаточно, чтобы Эмма проснулась. Она растерянно потерла глаза, потом посмотрела на Чарли и покраснела.

– Как вы допустили, чтобы я заснула?! – резко спросила она.

Чарли пожал плечами.

– Вы внезапно легли и захрапели. Что мне оставалось делать?!

Эмма торопливо встала и поправила измятое платье. Йо растерянно наблюдал за разворачивающейся перед ним сценой. Он искал Чарли несколько дней, заходил в каждый кабак, в каждый опиумный притон, в каждый бордель, использовал все свои связи, чтобы найти его. Это была гонка со временем, и Йо выиграл ее только для того чтобы потом увидеть, как лучший друг перерезал себе вены. Когда он уходил, Чарли боролся за жизнь, а теперь сидел здесь и выглядел бодрее, чем после многих ночных попоек.

– Как дела, здоровяк? – с улыбкой спросил он.

Чарли усмехнулся:

– Бывало и похуже.

Йо покачал головой. Он не знал, что здесь произошло. Может, Эмма обладает магическими способностями или Чарли понял, что еще не готов покинуть этот мир. Как бы то ни было, похоже, что пока он останется с ними.

Глава 4

– Мне пора начинать подбирать слуг. – Лили поставила чашку на стол и с тихим вздохом посмотрела на Зильту.

Они сидели в салоне и смотрели, как играет Ханна. За окном шел весенний дождик, влажные листья в саду блестели, однако Лили чувствовала себя не в своей тарелке: ей предстоял долгий и насыщенный событиями день.

– Мне не особо хочется, но еще меньше мне хочется сидеть без дела. – Лили устало потерла переносицу. В последнее время она была очень вялой – и в то же время испытывала ужасное, сводящее с ума беспокойство. – Надеюсь, Агнес поможет мне выбрать. Я собиралась обратиться в агентство. А еще – поговорить с Зедой, спросить, не согласится ли она вернуться она ко мне на работу.

Зильта удивленно посмотрела на дочь и нерешительно кивнула:

– Уверена, что Агнес будет рада помочь. Она умеет подбирать слуг. К тому же, ее огорчает, что Клара не хочет жить по правилам нашего дома.

– Ты разговаривала об этом с Розвитой? В конце концов, Клара – ее служанка. Ее поведение никуда не годится, – вяло ответила Лили.

Зильта покачала головой.

– Розвита, как ты могли заметить, находится не в очень хорошем настроении.

– Неудивительно, учитывая, как Франц с ней обходится.

– Да, ты права. Франц несколько холоден.

Лили тихонько фыркнула.

– Да, в вашем присутствии. Стоит вам с отцом выйти из комнаты, как он становится высокомерием во плоти.

Зильта удивленно подняла голову:

– Правда? Боже мой. Я не понимаю его. О чем Франц только думает?! Они женаты, Розвита навсегда останется его женой. Почему бы ему не попытаться поладить с ней?

– Потому что ему нравится мучить других, – ответила Лили, пожав плечами. – В Розвите он нашел идеальную жертву.

– Лили, не говори ничего подобного! – Зильта схватилась за сердце. – Франц просто расстроен тем, что у них с Розвитой до сих пор нет ребенка. К тому же сейчас, когда твой отец болеет, Франц ужасно устает на работе…

– У Франца уже есть ребенок, – холодно сказала Лили. – О котором он не заботится.

Зильта кивнула.

– Я все равно не понимаю, почему в последнее время он так злится на Розвиту. Впрочем, в ней действительно есть что-то ужасно раздражающее, ты не находишь? Сегодня она бьется в истерике, завтра – точно воды в рот набрала. Вечно она всем недовольна. Не понимаю эту женщину. – Зильта смущенно откашлялась. – На днях она пришла ко мне, хотела поговорить. Думаю, это было связано с… супружескими проблемами! – Она беспокойно заерзала на кресле. – Я сочла ее поведение неуместным, но теперь начинаю беспокоиться… Не могла бы ты поговорить с ней?

Лили кивнула.

– Конечно, – ответила она равнодушно. – В конце концов, мне больше нечем заняться. Порой мне кажется, что в мире нет ничего, кроме этого дома. Возвращаясь к теме… Что вы думаешь о моем желании вернуть Зеду? Должен же быть какой-то способ найти ее.

Зильта прикусила губу, понимая, что дальше откладывать этот разговор нельзя.

– Честно говоря… я уже нашла ее, – с виноватым видом объявила она, и Лили, которая опустилась на колени рядом с Ханной, удивленно посмотрела на мать.

Зильта в двух словах изложила то, что сообщил ей герр Науманн, умолчав, однако, об Элизабет Визе – не стоило напоминать Лили об этом ужасном событии.

– Она отдала Отто на усыновление, – закончила она, и Лили в ужасе зажала рот руками.

– Это ужасно! – прошептала она. – Что сказал Франц, когда узнал?

– Я ему не говорила.

– Что? Но… – Лили хотела было возмутиться, но Зильта оборвала ее на полуслове.

– Твои отец и брат ничего не знают о том, что я наняла герра Науманна. Франц женат. Как ты думаешь, как отреагирует Розвита, если мы вдруг приведет домой незаконнорожденного отпрыска ее мужа? Особенно учитывая, что сама она не может забеременеть?

Лили, побледнев, кивнула.

– Ты права, – прошептала она. – Но что произойдет, когда ты найдешь Зеду и малыша?

– Ну, я подумала, что мы могли бы подыскать для нее хорошее место. – Зильта колебалась. – Я подумала о приюте. Девушки на пределе своих возможностей, и им не помешала бы помощь. Отто мог бы навещать нас время от времени… по праздникам. Мы бы делали вид, что он – ребенок родственницы, который приезжает к нам погостить. Или что-то в этом роде, – сказала она, нетерпеливо махнув рукой. – Рано или поздно Альфред узнает об этом, Франц – тоже, но Розвита не должна узнать ни при каких обстоятельствах. Особенно если не забеременеет. Мы должны действовать тихо и осторожно.

– Нет, мы должны пойти к Зеде! Должны поговорить с ней! – взволнованно воскликнула Лили.

Зильта неуверенно кивнула.

– Да… Но ты ведь знаешь, что она сказала герру Науманну. Я и сама хотела сходить к ней, но… мне не хватило смелости.

– Тогда я сама схожу. Дай мне адрес!

– Но Генри не хочет…

– Пока я живу здесь, в этом доме, то могу рискнуть. Генри днями напролет в университете, отец ложится после обеда поспать, а Франц вечно пропадает на работе. Никто из женщин меня не выдаст. Я отлучусь ненадолго. Просто хочу с ней поговорить. Эмма права, Генри не посмеет перечить отцу. Да, он разозлится, но, по сути, это не сыграет никакой роли. Мы с Зедой были хорошими подругами, ко мне она отнесется иначе, чем к детективу. Она знает, что у меня были… трудные времена. Она поймет, почему я не поддерживала связь. – Лили посмотрела на Зильту сияющими глазами. – Если я попрошу, уверена, что Зеда не откажет.

Йо тяжело оперся на стойку и поднял руку, чтобы заказать «лютт ун лютт» – напиток, состоящий из пива и тминной настойки. В пивном погребе было шумно и многолюдно, трактирщики едва справлялись с работой, однако Пэтти сразу же поймала его взгляд. Подмигнула и протянула наполненную до краев кружку.

Йо благодарно кивнул. Пэтти он всегда нравился – и за последний год он, вероятно, стал одним из ее любимых клиентов. Йо протянул ей пятнадцать пфеннигов, одним глотком выпил половину кружки и, почувствовав знакомую резь в верхней части живота, на мгновение прижал руку к ноющему месту. Неужто теория о том, что злоупотребление алкоголем вредно для печени, имеет под собой основание? Во всяком случае, в последнее время Йо частенько ощущал боли.

Не успел он об этом подумать, как рядом вдруг появился Фите.

– Привет, Йо. – Фите улыбнулся своей почти беззубой улыбкой, отчего его маленькое лицо покрылось многочисленными морщинками, еще более заметными от пятен копоти, которые он не мог полностью счистить.

Продолжая пить, Йо приветственно похлопал Фите по спине. Он всегда был рад его видеть. Фите был маленьким и хилым, но отличался добрым нравом и дружелюбием. Однако с тех пор, как он начал работать на Йо, он, казалось, немного прибавил в весе и стал выглядеть здоровее. Йо подумал: «До чего же абсурдно, что такой славный малый, как Фите, вынужден заниматься грязными делишками, только чтобы обеспечить себе сколько-нибудь сносное существование». Эта мысль помогла Йо успокоить совесть, которая постоянно напоминала о том, как сильно Чарли пострадал от опиумной зависимости.

«Желающие всегда найдут, чем заглушить свою боль», – подумал Йо и сделал еще один глоток. Если он не будет продавать опиум, то это сделает кто-то другой. Чарли и раньше страдал от зависимости. Сейчас Йо, по крайней мере, хотя бы мог поддержать социал-демократическую рабочую партию, мог дать матери деньги на Хайна и Мари, а Эмме – на еду для Чарли, мог помочь с работой таким людям, как Фите…

Конечно, Йо знал, что обманывает себя. Прежде всего он хотел отомстить. Вот и все. Он хотел отомстить Олькерту. Если бы Йо мог, то отравил бы Олькерта опиумом.

– Слыхал, что сегодня случилось на газовом заводе? – с озабоченным видом спросил Фите после того, как они уселись за маленький угловой столик рядом с пианино. Подвал был настолько затянут дымом, что они видели друг друга словно сквозь пелену тумана. Воняло табаком, выпивкой и сырой древесиной. В соседнем помещение шла репетиция лидертафель, и время от времени до них доносились немелодичные обрывки пения.

Йо кивнул.

– Да, знаю. Свиньи.

– Весь район стоит на ушах. На улицах столько народу, что я едва смог пройти.

Йо даже не заметил, что происходит на улицах. Но заметил, что сегодня в пивной беспокойнее обычного: разговоры громче, люди сидят кучнее. Теперь у него появилось объяснение. Рабочие газового завода в Гамбурге совсем недавно основали профсоюз. Когда директор внезапно захотел уволить некоторых из них, остальные объявили забастовку. Потребовали, чтобы их коллег немедленно восстановили на работе. Директор и слышать об этом не хотел и угрожал новыми увольнениями. Разногласия обострились, никто не хотел уступать и, возможно, тем самым создать прецедент.

– Люди сыты по горло. Они начинают понимать, что смогут изменить ситуацию, если будут держаться вместе, – прорычал он. – Давно пора. Мы бы жили совсем иначе, если бы там, наверху, поняли, что без нас им не поздоровится. Если все перестанут работать, то они ничего не смогут сделать. Работа встанет! Тогда им придется подчиниться нашим условиям!

Фите украдкой оглядел кабак.

– Да, но всегда найдутся люди, которые будут занимать появившиеся вакансии. Сложно бастовать, когда дома тебя ждут голодные дети…

– Пока мы пашем и не высовываемся, толстосумов все устраивает. Но стоит нам чего-нибудь потребовать, как они объявляют локауты. – Йо огляделся по сторонам. – Политическая полиция всегда засылает шпионов в пабы, – объяснил он Фите, который вопросительно посмотрел на него. – Власти хотят удостовериться в том, что мы не планируем устроить здесь беспорядки. – Его лицо исказилось в невеселой ухмылке.

Йо допил свое пиво, а затем опрокинул шнапс, который заказал Фите. Через полчаса он стоял на столе, окруженный толпой мужчин.

– Машинисты, уборщики, мойщики котлов, кладовщики, грузчики, такелажники! У большинства из вас нет постоянной работы, а зарабатываете вы так мало, что даже налоги платить не приходится, – кричал он. – За последние двадцать лет цены ужасно выросли, на выпивку едва хватает! А все потому, что мы вступили в этот проклятый таможенный союз! Торговля процветает – однако судовладельцы не могут повысить заработную плату! – Йо сердито фыркнул. – А что говорит господин государственный секретарь? Он смеется над нашими требованиями, называет их необоснованными! – Йо сделал неприличный жест, чтобы подчеркнуть свой гнев. – Он не имеет ни малейшего представления о том, что на самом деле происходит в порту. Судовладельцам и фабрикантам нет до нас дела! Они сидят в своей торговой палате и не лезут в муниципальные дела. У нас в городе пятнадцать тысяч поденщиков, которые каждое утро выходят из дома, надеясь найти работу! Если ты им нужен, то давай, вкалывай по семьдесят два часа! Но когда нет корабля, который нужно разгрузить, то никого не волнует, как ты сведешь концы с концами. Бывает, что сотни – нет, даже тысячи! – мужчин возвращаются домой без работы! Быть может, вы получаете какую-нибудь компенсацию? Или поддержку от сената? Зимой во время ледохода, когда работы совсем немного, разве вы не голодаете? Разве ваши дети не нуждаются в тепле? Но кого тогда волнует, что летом вы работали до изнеможения? – Йо дошел до такой ярости, что голос охрип. – Все здесь живут за чертой бедности, хотя работают до полусмерти! А что эти толстосумы? Они отнимают у нас то немногое, что у нас есть, – наш район! Они называют его бельмом на глазу, зловонным дыханием их прекрасного города. Они сносят все больше зданий, и никого не волнует, куда денутся живущие там люди! В Шпайхерштадте тысячи людей лишились домов, не получив никакой компенсации, их просто выселили. Богатеям плевать, где они будут жить, лишь бы хватало рабочих рук, которые могут их обогатить! Что нам толку от железной дороги, на которую город тратит кучу денег, если никто из нас не может позволить себе билет?! Я спрашиваю вас: вы все еще хотите каждое утро ездить на работу на велосипеде, потому что не можете позволить себе жилье даже здесь, в грязи и тесноте, среди крыс и дерьма? Портовые рабочие должны жить рядом с портом! Знать и помещики выбирают членов парламента, а что мы? Мы, которые поддерживают жизнь в порту? У нас нет никакого права голосовать!

Окружающие с энтузиазмом кивали и поднимали кружки в знак одобрения. Посреди выступления Йо вдруг увидел в дальнем конце помещения два знакомых лица, которым здесь было совершенно не место. Он запнулся, моргнул, вытер пот со лба. «Что они здесь делают?» – ошеломленно подумал Йо, но продолжил говорить, слишком увлеченный выступлением и подбадриваемый слушателями, и в скором времени уже позабыл о тех двоих.

– Должна ли город поразить чума, чтобы власти поняли, что так продолжаться не может? Сорок лет назад, несмотря на предупреждение следственной комиссии, власти вложились в расширение гавани, и на такие вещи, как системы фильтрации, денег не осталось. В Альтоне система фильтрация стоит уже тридцать лет. А здесь? Здесь ничего не происходит, только становится все многолюднее, грязнее и дороже.

За словами Йо последовал дружный рев, мужчины поднимали свои кружки к потолку и громко хлопали.

– Еда становится все недоступнее, а перевозка грузов – все прибыльнее. По крайней мере, для судовладельцев. А что насчет нас? Наше жалование остается прежним, а частенько даже снижается. Однако мы не должны жаловаться, не должны объединяться, не должны выходить на улицы из-за этих проклятых законов против социалистов! Власти хотят, чтобы мы оставались слабыми и голодными и у нас не было сил протестовать. Я спрашиваю вас: неужели это правильно? Богатые становятся богаче, бедные – беднее!

Внезапно снаружи послышался звук бьющегося стекла, за которым последовали возбужденные крики. Люди бросились к выходу.

– Начался бунт! – взволнованно крикнул Фите. – Я знал, что сегодня что-то случится!

Йо взволнованно схватил его за воротник и потянул к двери. На ходу натянул свитер и уже собирался присоединиться к толпе, как вдруг кое-что вспомнил. Он обернулся и посмотрел вглубь помещения. Потом в недоумении покачал головой и размашистым шагом пересек пивную.

– Какого черта вы здесь делаете?

Изабель с Мартой сидели перед двумя стаканами шнапса и курили с таким видом, словно каждый вечер проводят в подобных местах.

– Привет, Йо. Впечатляющее выступление, – улыбнулась Изабель. – Мы хотели с тобой поговорить. Найдется минутка?

Десять минут спустя Йо сидел, упершись локтями в колени, и курил, нетерпеливо постукивая ногой. Ему не терпелось выйти на улицу и посмотреть на то, что происходит. Изабель с Мартой не могли выбрать худшего времени для визита. Кроме того, Йо был слишком пьян, чтобы иметь с ними дело. Он почти забыл, до чего эти активистки остры на язык. Одна сигарета еще висела в уголке рта, но он уже сворачивал себе другую. Правда, пальцы почти не слушались. Все внутри кипело от возбуждения.

– Ты сделал себе имя. Люди прислушиваются к твоим словам. С нами все иначе. Над нами смеются. Даже женщины над нами смеются, понимаешь? – Изабель наклонилась и схватила Йо за руку. Тот, нахмурившись, посмотрел на нее. Что эти двое хотят от него?

– Женщины уверены, что не имеют никаких прав и не могут ничего изменить. Для них это Богом писанный закон. – Изабель говорила уже десять минут. – А мужчин наши слова интересуют и того еще меньше. Никто не читает наши листовки, наши петиции игнорируют. Нам нужен твой голос! Ты должен заставить людей понять, что права женщин не менее важны. Возможно, они даже важнее, потому что без женщин все порушится. Такое ощущение, словно никто не понимает, что именно на женских плечах строится социальная система. Если общество продолжит взваливать на нас еще бол2 ьший груз, то станет только хуже.

Снаружи доносились возбужденные возгласы. Пэтти с мужем заколачивали окна. Полненькая хозяйка с мрачным видом размахивала молотком, взяв в рот гвозди.

Йо с сомнением покачал головой.

– Вы хотите, чтобы я выступал за права женщин? – недоверчиво уточнил он.

– Совершенно верно! Не только, конечно. Но мы хотим, чтобы ты помог нам стать услышанными. Может, сможешь выбить нам выступление на партсобрании? Или включить наши основные требования в свои листовки!

– Эмма знает, что вы здесь? – спросил Йо, пытаясь выиграть время для размышлений.

– Конечно, – ответила Марта, бросив на него оценивающий взгляд из-под челки. – Нам не нужно ее разрешение, если ты об этом!

Йо допил свое пойло. Боль вернулась, и он прижал руку к животу.

– Я не об этом. Но точно знаю, что она бы не одобрила ваш приход сюда.

– Мы ничего не боимся! – с вызовом ответила Изабель, и по ее взгляду Йо понял, что это правда.

– А зря, – рявкнул он. – Так, а теперь убирайся отсюда. Заведение закрывается. Нельзя, чтобы мы были здесь, когда ситуация обострится.

– Но… – запротестовала Изабель, однако Йо уже встал.

– Поговорим в другой раз, – сказал он и за руку поднял Марту со стула. – Сейчас далеко не самое подходящее время!

На улице творился настоящий ад. Казалось, весь район всколыхнулся – люди толкались и пихались, стекло летело во все стороны. Йо увидел разбитую витрину, а чуть подальше – сгоревший конный трамвай. Было темно – видимо, кто-то разбил камнями уличные фонари. «Черт», – подумал Йо. Он бы с удовольствием присоединился к бастующим, но не мог оставить Изабель с Мартой одних: повсюду были пьяные, и он уже видел жадные взгляды, прикованные к прекрасной Изабель.

– Видите? – кричал он. – Женщинам здесь не место! Вам не следовало приходить, уж тем более сегодня! Прикройтесь шалями.

Оба держались рядом, но выглядели неустрашимыми. Марта с любопытством смотрела по сторонам, а у Изабель на лице появилось почти радостное выражение.

– Как здорово, что люди просыпаются и наконец-то понимают, что за свои права нужно бороться! – воскликнула она.

Йо нахмурился. Смелость смелостью, но, похоже, эти девушки совсем не не понимают, что сейчас происходит.

– Да, но все может быстро измениться. Большинство – случайные прохожие, которые даже не понимают, о чем речь. Эти люди страшно бедные. И обозленные. Они уже не различают добро и зло. Уходите быстрее! – попытался объяснить он.

Они протиснулись сквозь толпу и поспешили в сторону Штайнштрассе. Йо увидел хорошо одетых горожан, окруженных разъяренной толпой. Девушка кричала о помощи, вцепившись в руку своего белого, как полотно, мужа. Йо раздумывал, не вмешаться ли ему, когда толпа вокруг зажужжала, как разъяренный рой пчел. Йо удивленно огляделся и заметил полицейских на лошадях. Мрачно выглядывая из-под остроконечных шлемов, полицейские размахивали саблями и пытались оттеснить людей. Их было несколько десятков, если не сотен. Йо не понимал, откуда они так быстро взялись. Внезапно улица наполнилась стуком лошадиных копыт. В воздухе повисла атмосфера страха.

Началось настоящее побоище. В остроконечные шлемы полетели камни, лошади шарахались и ржали, полицейские рубили толпу саблями. Витрины окрестных магазинчиков были разбиты, а сами магазинчики – разграблены и разрушены. Протестующих всеми силами поддерживали жители квартала; из окон домов в полицейских полетели ночные горшки, бутылки и ведра с мусором. Жесткость полицейских только распалила толпу, и многие из тех, кто поначалу просто наблюдал, с энтузиазмом присоединялись к бастующим. Йо с Изабель, Фите и Мартой, пригнувшись, бежали вдоль стен домов, стараясь избегать самой гущи толпы. Они слышали, как один из полицейских сердито приказал владельцам какой-то таверны немедленно закрыться и прекратить укрывать бастующих, которые бросали из окон град бутылок, однако владельцы лишь рассмеялись ему в лицо. Йо грела мысль о том, что Чарли сейчас в безопасности. Он уже представил, как его друг с горящими глазами бросился бы в драку.

К счастью, Йо вырос в этом районе и знал его как пять пальцев. Он уверенно вел Марту, Изабель и Фите по темным переулкам и задворкам. Только раз один пьянчуга схватил Марту за юбку – та с криком начала отбиваться, но не успел Йо вмешаться, как Фите уже выхватил нож, и мужчина, пошатываясь, бросился прочь.

– Спасибо, – выдавила Марта и, немного успокоившись, неуверенно улыбнулась Фите.

Тот густо покраснел.

– Нам нужно идти дальше! – нетерпеливо шикнул Йо.

Они с Фите встали сбоку от обеих девушек и поспешили в ближайший переулок. Наконец беспорядки остались позади, и они попали в более спокойное место. Оказавшись на широкой улице, Йо тут же остановил пролетку и посадил в нее девушек. Марта выглядела не такой смелой, как раньше, скорее напуганной, а Изабель казалась почти опечаленной тем, что больше не может участвовать в уличных беспорядках. Она сияющими глазами всматриваясь в темный переулок, откуда все еще доносились шум и треск. Было видно, что ей хочется вернуться обратно. Йо велел кучеру отвезти девушек домой, но прежде чем успел закрыть дверь, Изабель наклонилась к нему.

– Мы хотим, чтобы нас наконец-то услышали, понимаешь? – спросила она. – Ты так страстно говорил о несправедливости, а как же несправедливость по отношению к нам? Неужели она тебя не волнует? У твоей матери есть права. А как насчет Лили? Ты ведь поддержал ее. Почему все говорят только о мужчинах и о том, как их эксплуатируют? Женщины частенько работают вдвое больше! Им нельзя голосовать, нельзя учиться, нельзя сопротивляться! Они вынуждены вкалывать и дома, и на работе, и никого это не волнует!

Йо изменился в лице, когда Изабель упомянула имя Лили. Этот разговор напомнил ему о прошлом, что сейчас было очень некстати.

– Не торопись. Конечно, ты права. Но момент еще не настал. Таких вещей кулаками не добиться, – ответил он.

Изабель возмущенно стукнула его.

– Что? – прошипела она. – О чем ты? Еще как добиться, мы сейчас сами все видели! Нужно пускать в дело кулаки! Иначе никто не будет слушать, ты сам говорил!

Йо покачала головой.

– Однажды придет и ваше время. То, что творится сейчас на улицах… этот не для женщин, вы же видели. Пишите свои листовки и петиции. Вам нечего делать на улицах! – крикнул он и подал знак кучеру.

Лошади заржали, щелкнул кнут, и карета со скрипом тронулась с места. Высунувшись из окна, Изабель смерила Йо испепеляющим взглядом. Он посмотрел вслед дрожкам, затем с мрачным лицом сплюнул на землю, развернулся и побежал туда, откуда только что пришел, туда, где ему и место, – обратно в бушующую, бурлящую толпу. Фите последовал за ним.

Несколько дней в квартале для бедняков кипела борьба. Вокруг Штайнштрассе протестующие завились в дома и вели непрерывные бои с полицией.

Маленькая революция – так впоследствии стали называть подобные беспорядки. Но безобидное название было обманчивым: в ходе этой «маленькой революции» многие были ранены, многие – арестованы. Было задействовано более трехсот констеблей. Предчувствие того, что должно произойти, витало в воздухе. Власти заявили, что это был разовый протест, которую быстро взяли под контроль. «Начало новой эры», – с сияющими глазами заявил позже Йо, рассказывая о случившемся Чарли.

Через несколько дней, когда все немного подуспокоились, Йо с Фите сидели на Брунненплац неподлеку от подвальной пивной. Йо с искаженным от гнева лицом читал газету, которая лежала у него на коленях.

– Поверить не могу! Начальник полиции обвиняет в беспорядках социал-демократов и их «многолетнюю левую агитацию»! А что социалистическая рабочая партия? Она заявляет, что не имеет к случившемуся никакого отношения и перекладывает вину на каких-то местных юнцов, которые ищут неприятностей!

Фите тихонько засмеялся.

– Они имеют в виду тебя!

Йо бросил на него мрачный взгляд. Затем поднял газету.

– Нет, ты только послушай: «Настоящие рабочие преследуют более серьезные цели, нежели стычка с полицией, они всегда будут стремиться к порядку»! – Он скомкал газету в кулаке. – Они просто наносят нам удар в спину! Называют нас люмпен-пролетариатом, разве это справедливо?

– Поставь себя на их место: они боятся, что случившееся ударит по ним, и законы против социалистов ужесточатся! Профсоюзы должны оставаться в стороне.

Йо изумленно уставился на Фите. Он и подумать не мог, что его друг действительно понимает, что происходит. Фите не переставал его удивлять.

– Это, конечно, правда, – проворчал он. – Но нельзя просто взять и обвинить во всем «юнцов». Посмотри, кого арестовали! Людей самых разных профессий. Но всех объединяет одно: их эксплуатируют. И они больше не хотят мириться с отсутствием прав.

Йо вдруг вспомнил слова Изабель и Марты. Перед глазами встала Альма, которая осталась одна с маленькими детьми и мучительно умирала в тесной грязной дыре.

Он подумал о Лили. «Я ничего не могу сделать, ничего! Понимаешь?!» – кричала она. Тогда Йо не понял, даже разозлился из-за того, что она не осознавала своих привилегий.

А мать? Что бы она делала без его помощи, оставшись без работы, без прав, без мужа, но с детьми?

Йо задумчиво снял кепку и принялся мять ее в руках.

– Вот черт, – пробормотал он и глубоко вздохнул.

Лили с замиранием сердца посмотрела на записку в своей руке. Потом постучала в дверь общежития для работниц.

– Зеда? Она здесь больше не живет. Несколько недель назад устроилась гладильщицей. С фабрики ее выперли, – сказала открывшая дверь женщина в замызганном фартуке и сеточке для волос. Она выглядела усталой и изможденной. – Не выдержала. В последнее время чувствовала себя паршиво. Она вообще пошла на фабрику только потому, что во всем Гамбурге только там на работу берут беременных женщин. Никто не может выдержать там долго. Думаю, гладильщицей она тоже долго не продержится. Возможно, там приходится таскать меньше тяжестей, зато работа кипит и день, и ночь.

Лили поехала по адресу, который ей дала женщина. Вышла из кареты перед большим цехом и посмотрела на здание. Из многочисленных труб валил дым, фасад был темно-серым и выглядел отталкивающе.

Внутри стоял адский шум и было невыносимо жарко. Стоило Лили войти, как на нее обрушилась стена дымящегося тумана. Потом она разглядела ряды женщин, стирающих и глядящих белье. Она попыталась узнать Зеду по голове и чепчику, но к ней тут же подошел крупный мужчина в белом фартуке.

– Чем могу? – рявкнул он, смерив Лили хмурым взглядом.

Лили объяснила, чего хочет.

– Приходите после работы, – недружелюбно ответил он.

– А во сколько заканчивается смена? – спросила Лили.

– В двенадцать ночи.

Лили подумала, что ослышалась, и растерянно заморгала.

– В двенадцать?

Мужчина невозмутимо кивнул.

– А во сколько начинается? Может быть, я смогу… – начала было Лили, но он тут же прервал ее:

– В пять. – Он сплюнул жевательный табак на пол. – Приходите, если к тому времени проснетесь. Перерыв на кофе в восемь.

Лили уставилась на него во все глаза.

– Вы, должно быть, шутите! – Она неуверенно рассмеялась, потому что было непохоже, чтобы мужчина шутил.

– Шучу? – Он с мрачным видом скрестил руки на груди.

– Женщины стоят у станка с пяти утра до двенадцати ночи? – Лили пришлось сдержаться, чтобы не выразить свое негодование слишком сильно.

– А что вам не нравится? Это обычное рабочее время, в других местах также.

– Мне очень нужно поговорить с ней, – настаивала Лили. – Сегодня!

– Она может сделать десятиминутный перерыв. Если потом их отработает, – наконец нехотя уступил мужчина, поняв, что Лили так просто не сдастся.

Она прикусила внутреннюю сторону щеки.

– Хорошо. Тогда не могли бы вы привести ее?

Лили рассматривала работниц, пока ждала. Все были очень молоденькие и очень бледненькие, под глазами у них залегли черные тени. Девушки выглядели так, будто с большим трудом держатся на ногах. Лили доводилось слышать о том, что прачек безжалостно эксплуатируют, и при виде их лиц она нашла этому подтверждение.

Вдруг между работницами появилось знакомое лицо. Лили показалось, что сердце пропустило удар. При виде нее Зеда от неожиданности остановилась.

Лили перепугалась. Перед ней стояла не та девушка, которую она оставила в Гамбурге. Зеда тоже выглядела изможденной, но иначе, чем остальные женщины. Казалось, в ее глазах не было жизни.

Она всегда была хорошенькой и опрятной, однако теперь ее волосы торчали во все стороны, а щеки ввалились. Зеда неуверенно уставилась на Лили, но приблизиться не пыталась. Тогда Лили, оправившись от первоначального удивления, подошла сама.

– Зеда! – сказала она. – Как же я рада тебя видеть. – Она улыбнулась. – Я так скучала!

Несколькими минутами позже они стояли перед входом в цех. Зеда неохотно последовала за Лили, но теперь скрестила руки на груди и закрылась.

– Я уже дала понять твоей маме, что больше не хочу иметь с вашим семейством ничего общего, – резко сказала она, вытащила из передника сигарету и закурила.

Лили была поражена – не столько тем, что Зеда курит, сколько ее резкостью. Зеда всегда была спокойной, дружелюбной и вежливой. Похоже, она изменилась не только внешне.

– Зеда, я знаю, как все это выглядит! – поспешно сказала она. – Но нам с мамой очень жаль! Позволь мне объясниться. Я была так несчастна, когда оказалась в Англии. Я рассталась с прежней жизнь, вышла замуж за человека, которого терпеть не могла… Потом родился ребенок, и все было таким новым и страшным. – Лили глубоко вздохнула. – Я мало что могу сказать, кроме чистой правды: мне было плохо, Зеда. Я потратила все силы на то, чтобы выжить. А когда пришла в себя и решила написать, тебя уже не было в родильном доме, и я не знала, где тебя искать.

Взгляд Зеды метал гром и молнии.

– А как же твоя мать? – наконец спросила она. – А как же остальные? Они знали, что у меня есть ребенок!

Лили кивнула.

– Ты же видела мою маму в гавани, когда я уезжала. Она была просто раздавлена горем. Ей было очень плохо. Разлука с Михелем стала для нее настоящим ударом, а потом это ужасное нападение… А когда мама потеряла и меня… Чудо, что она вообще выжила. За это мы должны благодарить только Эмму. Но теперь маме лучше. И я снова здесь. Мы хотим загладить свою вину. Мы поступили бесчестно. Ты нуждалась в нас, а мы тебя бросили.

Некоторое время Зеда молчала.

– Я не могла работать, имея на руках ребенка, – наконец сказала она. – Я хотела для него лучшей жизни. Это было правильным решением… Но порой я думаю: где ребенку может быть лучше, чем с родной матерью? – Взгляд Зеды был устремлен вдаль, в глазах не было слез, но подбородок дрожал. Она жадно затянулась сигаретой и выпустила дым через нос, избегая смотреть на Лили.

У Лили сжалось сердце, когда она увидела свою старую подругу в таком состоянии. Она попыталась взять Зеду за руку, но та увернулась. Лили слегка смутилась.

– Ты отдала своего ребенка. Ничего хуже и представить нельзя. Я знаю, что ты нас не простишь. Но позволь помочь тебе хотя бы сейчас.

Зеда ничего не ответила. Она смотрела перед собой, и Лили не знала, слышала ли она ее слова.

– Моя мать основала женский приют. Эмма тоже там работает, – поспешно продолжила она. – Ты могла бы жить там бесплатно и помогать по хозяйству. А когда мы найдем Отто, ты сможешь забрать его к себе. Там о тебе позаботятся. – Лили окинула взглядом цех. – В конце концов, так жить нельзя!

Зеда посмотрела на свои туфли. Ее мысли беспорядочно метались. Как объяснить, что она чувствует? Как объяснить эту бездонную черноту, которая с каждым днем поглощает ее все сильнее. Она пыталась снова устроиться горничной, но с ней было что-то не так. Она больше не могла сосредоточиться, частенько по несколько минут пялилась в одну точку, ничего кругом не замечая. Порой хозяйка говорила, а Зеда даже не осознавала, что та говорит, пока не получала несколько звонких оплеух, которые возвращали ее к реальности. Иногда Зеда могла только плакать – слезы без каких-либо причин лились рекой, и она не могла их остановить. Не могла быть вежливой и улыбчивой. Каждый шаг давался с огромным трудом. Каждую ночь ей снился Отто. При этом с малышом было ужасно трудно – он только и делал, что кричал, не давая покоя. Зеде казалось, что с каждым днем она становится слабее. Она больше не могла таскать тяжелые мешки с кофе на складе и однажды просто рухнула под их тяжестью. Здесь, в прачечной, она ужасно уставала, но меньше, чем в кофейне. Однако Лили была права: здесь Зеда долго не продержится. Ее снова уволят, и она понятия не имела, куда тогда пойдет. Работать здесь тяжело. Мало того, что смены длятся от пятнадцати до двадцати одного часа, так еще к концу недели частенько приходится работать два полных дня, чтобы закончить с бельем вовремя. Сверхурочные не оплачивались. Спали работницы на ледяном полу и работать начинали ни свет, ни заря. Кофе подавали только через несколько часов, когда в цех приходило начальство. Такое существование было тоскливым и изнурительным, Зеда так уставала, что с трудом могла думать. Сначала она надеялась, что после обучения станет полегче, но поняла, что не дотянет до того момента. Однако Зеда ни при каких обстоятельствах не хотела снова оказаться в зависимости от Карстенов. Она поклялась себе, что больше никогда не будет иметь ничего общего с этой неблагодарной, эгоистичной семьей. Она больше никогда не будет работать горничной. Никогда больше не окажется во власти хозяина, не имея возможности запереть свою дверь.

Но… женский приют? Лили не просто извинилась. Она предложила выход. Но в глубине души Зеда понимала, что для нее уже слишком поздно. Фрау Визе недвусмысленно дала понять, что после усыновления обратного пути не будет. И его больше нет. На мгновение Зеда заколебалась, но потом потянулась к дверной ручке.

– Спасибо за беспокойство, – сказала она, не глядя на Лили. – Но мне пора возвращаться к работе.

Глава 5

Чарли чувствовал себя как никогда отвратительно. Он вспотел, после чего замерз настолько, что, дрожа, сел у печки. Во рту пересохло, он то и дело облизывал губы, подходил к миске и отхлебывал солодовое пиво, но от этого во рту становилось еще суше, чем раньше. Голова раскалывалась, его дважды рвало. Но хуже всего было желание помочиться. Казалось, что мочевой пузырь вот-вот лопнет, но когда он пытался помочиться, из него вытекала лишь тонкая горячая струйка, которая жгла, как огонь, и не облегчала мучения. Кроме того, у него были ужасные запоры.

– Если это земля, то я не хочу знать, как выглядит ад, – пробормотал он, снова присев на ведро и просидев полчаса. Однажды он чуть не упал со спущенными штанами, когда его одолела тошнота. Единственное, что вселяло надежду, – это мысли о том, что вечером придет Эмма. Она оставила книги, но чтение было не для него, так что занять себя было нечем. Еще днем он начинал прислушиваться к звукам на лестнице. Он мог отличить шаги Эммы от шагов остальных. Йо в своих тяжелых рабочих ботинках перепрыгивал по две ступеньки за раз. Рут шла медленно, но бодро. Эмма шагала быстро и целеустремленно. Когда Эмма входила, Чарли притворялся удивленным, словно не помнил, что она навещает его каждый вечер после работы.

Весь день он нетерпеливо ждал того момента, когда она появится. Это была третья попытка Чарли завязать с опиумом. Поскольку он боялся сорваться, не мог работать и, следовательно, платить за жилье, то остался в приюте, в маленьком закутке на чердаке. Эмма пообещала помочь, если Чарли будет соблюдать несколько правил. Первые недели ему не разрешалось выходить на улицу одному. Чарли должен был сдать свой нож и вести себя тихо и незаметно, потому что его присутствие на чердаке могло навлечь на нее неприятности.

Со временем Чарли начнет выполнять небольшую работу по дому, чтобы заработать на жизнь, и Эмма пообещала, что, поправившись, он сможет остаться здесь.

– Ты можешь дать мне что-нибудь, чтобы стало легче? – в отчаянии спросил Чарли, когда Эмма открыла дверь тем вечером. Он лежал на кровати и с трудом держал глаза открытыми.

Эмма покачала головой.

– Я бы с удовольствием, но такого средства еще не изобрели. – Она подошла к кровати, села рядом и положила руку ему на плечо. – Раньше опиумных наркоманов пытались вылечить морфием. Знаешь, что такое морфий?

Теперь настала его очередь покачать головой.

– Не совсем. Его дают от боли, верно?

Эмма удовлетворенно кивнула, словно он был студентом, который правильно ответил на вопрос.

– Верно. По сути, это душа опиума. Почти сто лет назад его открыл один немец, ученик аптекаря. Он месяцами исследовал маковый сок у себя в подсобке, нагревал, перегонял… В результате появились сотни рецептов, которые, как говорят, ученик аптекаря опробовал сначала на бродячих собаках, а потом даже на себе и своих друзьях. Разве не удивительно?

Чарли прекрасно знал, что делает Эмма. Она отвлекала его историями. Это было то единственное, что могло помочь Чарли забыть о боли. Такие женщины, как Эмма, не рассказывают сказки и не читают любовные стихи – они рассказывают истории о лекарствах, наркотиках и учениках аптекарей. И хотя все его тело просило о спасении, он не вскочил, не оттолкнул ее руку. Улыбка мелькнула на его измученном лице.

– Продолжай говорить, – тихо сказал он и закрыл глаза.

– Ну… – По голосу было понятно, что Эмма улыбается. – В какой-то момент этот юноша, его звали Сертюрнер, понял, что опиум из мака – это не одно вещество, а сложный состав из многих ингредиентов. Среди них особенно сильными являются алкалоиды. Сертюрнеру удалось выделить самое мощное из этих веществ, то, которое придает опиуму его наркотическое свойство и из-за которого ты лежишь здесь, как побитая собака…

Чарли усмехнулся, не открывая глаз.

– Большое спасибо, – пробормотал он.

– Как бы то ни было, он смог выделить вещество, которое в десять раз сильнее опиума.

Чарли тихонько присвистнул сквозь зубы.

– Хотел бы я получить сейчас хоть каплю!

– Нет, ты уж мне поверь, – спокойно, но строго возразила Эмма. – Сертюрнер назвал вещество морфием. В честь Морфея. Ты знаешь, кто это?

Чарли с ухмылкой приподнял брови. Он чувствовал себя маленьким мальчиком, который лежит больной в постели и которого отчитывает мама.

– Нет, кто?

– Бог сновидений, – объяснила Эмма.

Чарли кивнул.

– Подходит, – пробормотал он, вспоминая лицо Клэр, появившееся из голубого дыма и нависшее над ним, реальное и в то же время неосязаемое, как клубы тумана. Рисунок по-прежнему лежал в вещевом мешке у кровати Чарли, и почти каждую ночь он доставал его и смотрел на Клэр, не зная, что думать.

– Сертюрнер продолжал исследования, хотя никто не воспринимал его работу всерьез, а другие ученые смеялась над ним. Он создавал все более чистые формы морфия и испытывал их на себе.

– Правда? – спросил Чарли в изумлении. – Но почему?

– Потому что хотел знать, что морфий может делать, как работает. – Эмма пожала плечами. – У некоторых людях это просто есть. Ну, жгучее любопытство.

– У таких, как ты.

– Да. – Голос Эммы вдруг зазвучал странно. – У таких, как я. Они жертвуют всем ради науки, ради призвания, ради работы. Они ничего не могут с собой поделать, они готовы погубить себя, лишь бы иметь возможность продолжать, помогать другим, заниматься исследованиями. Если мы не делаем этого, то перестаем быть самими собой. Но это дорого нам обходится. – Эмма замолчала.

Взглянув на нее, Чарли увидел, что она смотрит на стену с застывшим выражением лица. Чарли ничего не ответил. Он видел, как Эмма работала до упаду, как заботилась о нем, хотя ничего не получала взамен, сидела у его постели с горящими глазами и измученным от усталости лицом. Интересно, чем еще она пожертвовала? Она не была замужем, у нее, насколько Чарли знал, не было любовника, никто не ухаживал за ней. «Ради чего все это?» – в который раз спросил он себя. К чему долгие, изматывающие дни, неблагодарность людей, опасность заразиться? Теперь он начал догадываться, что двигало Эммой.

– Что с ним случилось? – тихо спросил Чарли, когда молчание затянулось.

Эмма слегка вздрогнула, как будто ее мысли были где-то в другом месте, и пришла в себя.

– Ну, ты и сам знаешь. Сначала он чувствовал опьянение, блаженство, видел самые прекрасные сны, представлял себя в раю. Потом начал страдать от сильнейших запоров.

Чарли чуть не проглотил свой язык. Он судорожно закашлялся. Его потрясло то, что такая женщина говорит о запоре. Но Эмма и глазом не моргнула, подождала, пока он успокоится, и продолжила говорить:

– Когда он попытался прекратить прием препарата, у него началась сильная депрессия, а затем его настиг еще и ужасный голод, который чуть не лишил рассудка.

Чарли находил странное утешение в том, что другие люди до него тоже пережили нечто подобное.

– Однажды Сертюрнер чуть не умер. И его друзья вместе с ним, – продолжала Эмма. Теперь ее голос снова был полон энергии. – Полчаса они без остановки принимали морфий и выжили только потому, что Сертюрнер пришел в себя и ввел всем рвотное средство.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил Чарли, качая головой. Он почувствовал, что от усталости медленно сползает ниже по постели, но хотел, чтобы Эмма продолжала говорить. Странно, что совсем недавно он так ненавидел ее голос. Теперь тот казался ему теплым и мелодичным. Знакомым. Прекрасным.

– Я читала про Сертюрнера. Никто не смог оценить его открытие. Слава и деньги достались другим. Однако только благодаря Сертюрнеру годы спустя удалось выделить кодеин. Он содержится во многих сиропах от кашля. Может свалить быка. Уверена, ты о нем слышал. С помощью метода Сертюрнера находят все больше и больше алкалоидов. Из таких растений, как кофе, табак, кока и грецкий орех, удалось получить кофеин, никотин, кокаин, хинин и бесчисленное множество других. Молодой, ничем не примечательный аптекарь из Германии навсегда изменил мир. Просто своей жаждой знаний, своим неукротимым любопытством. И он даже не подозревал об этом. Ты уже спишь?

– Нет… пока, – пробормотал Чарли, но его веки дрогнули. – Продолжай рассказывать свою сказку про опиум.

Эмма улыбнулась.

– Морфий, – поправила она. – Но, строго говоря, ты прав. Только это не сказка. – Она поправила подушку у него под головой. – Морфий вскоре стал незаменим в медицине как болеутоляющее средство. Его было легче дозировать, и он действовал сильнее, чем опиум. Но сначала его можно было принимать только перорально. Или в виде ректальных свечей.

Чарли вздрогнул. Он лежал с закрытыми глазами, но когда Эмма продолжила говорить, услышал в ее голосе насмешливые нотки. Ректальные свечи… Есть ли что-нибудь, что смущает эту женщину?

– Поэтому люди думали о том, как лучше вводить препарат в организм. – Эмма все еще была в середине своего повествования. – Вдыхать его было трудно, потому что он часто вызывал тошноту. Нанесение на кожу вызывало волдыри. Люди делали небольшие надрезы на руках ножом и втирали средство с помощью игл, но это было больно, да еще и трудно рассчитать дозу. Тогда изобрели первый шприц. Это была бы целая история, но, боюсь, на сегодня тебе уже достаточно.

Чарли что-то невнятно пробормотал.

– Я расскажу об этом в следующий раз, – задорно сказала Эмма, и, как ни странно, предложение вызвало радостные чувства в его душе.

Чарли кивнул, делая вид, что ему все равно. Затем почувствовал, как из глубин желудка снова поднимается ужасная тошнота. Он вскочил на ноги и захрипел, не в силах сказать ни слова. Но Эмма сразу все поняла и протянула ведро. Чарли склонился над ним и выблевал все, что съел до того. И даже немного больше, по крайней мере, так ему показалось. Рвота не прекращалась, тело, казалось, отвергало все, чем он его кормил. У Чарли не было сил даже подумать о том, как унизительно все это, настолько сильно его мучили рвота и спазмы в желудке.

Эмма осторожно вытерла ему лоб влажной тряпкой и просто продолжила говорить спокойным голосом. Словно она не чувствовала кислого запаха, не видела капель слюны, висевших у него бороде, и не слышала, как он задыхается, как давится.

– Появилась надежда на то, что теперь можно будет помочь и опиумным наркоманам: морфий моментально избавлял от боли. Однако он был точно таким же наркотиком, только намного, намного сильнее. – Эмма вытерла Чарли бороду, а когда он устало откинулся назад на постели, накрыла его одеялом. Он услышал звяканье ведра и снова почувствовал что-то прохладное на своем лбу. Но на этот раз была не влажная тряпка, а ее рука. Ладонь лежала совсем неподвижно, только большой палец совершал круговые движения, нежно поглаживая его, как маленького ребенка. Чарли было ужасно стыдно – и в то же время так приятно, что он даже не стал сопротивляться.

– Таким образом, укол морфия лишь быстрее обеспечивал желаемое опьянение. Вскоре наркотик завоевал весь мир.

Теперь он почувствовал что-то прохладное у своих губ, во рту, а сразу после этого жидкость потекла и по горлу. Он с жаждой принялся пить.

– В военных госпиталях не было большего спасения для людей. Во время Гражданской войны в Америке женщины сажали мак в садах, чтобы иметь возможность доставлять морфий на передовую. Позже ветераны быстро научились делать себе инъекции и таким образом на короткое время избавляться от физической и душевной боли войны… – Ее голос становился все тише. Чарли понял, что засыпает.

– Я так устал! – объяснил он.

– Это хорошо, сон очень важен. Тело может исцеляться во сне, – сказала Эмма и убрала руку, которая все это время спокойно и тяжело лежала у него на лбу. Он промычал что-то, похожее на сожаление. Он надеялся, что Эмма ничего не услышала. Чарли знал, что она уйдет, если он заснет, поэтому моргнул, пытаясь открыть глаза и сесть. Но Эмма нежно прижала его обратно к подушке.

– Спи, Чарльз. Я посижу здесь и немного почитаю. У меня есть новая книга по гинекологии.

– Гине…

– Гинекология. Когда ты проснешься, я расскажу тебе о кесаревом сечении.

– Я бы этого не хотел, – только и смог прошептать он.

Эмма тихонько засмеялась.

– И, кстати, в моей докторской сумке тоже есть ректальные свечи. Поэтому лучше слушайся меня. Я нисколько не стесняюсь их использовать.

Чарли почувствовал, что краснеет, и подумал, что это действительно первая угроза за долгое время, которая смогла его напугать. И улыбнулся, погружаясь в сон.

Эмма некоторое время смотрела на него. Как сильно он сопротивлялся тому, чтобы о нем заботились! Даже во сне его брови были нахмурены, лицо напряжено. Он никак не мог расслабиться. Воспоминания. Его преследуют воспоминания.

Вдруг она услышала тяжелые шаги на лестнице. Она быстро встала и открыла дверь. Увидев Йо, она приложила палец к губам. В ответ он кивнул. Не говоря ни слова, они вместе спустились по лестнице на кухню.

– Тогда я приду завтра… – начал Йо и уже собирался взяться за ручку двери, но Эмма прервала его.

– Садитесь, Болтен, – приказала она ему, указывая на стул. Он мгновение сомневался, затем, нахмурившись, сел. Эмма начала заваривать чай.

– Как он? – спросил Йо после минутного молчания. Эмма пожала плечами.

– Так себе, – бросила она. – Но если не исцелить его душу, я не вижу особых шансов.

Йо кивнул и тяжело вздохнул.

– Я знаю.

Эмма колебалась.

– Он на что-то намекал. О женщине… Клэр. Он не хотел много говорить, но у меня было ощущение, что он очень страдает.

– Он никогда не говорит о ней. Это не очень приятная история. Я знаю, что произошло, но думаю, что он должен сам тебе рассказать.

Эмма кивнула.

– Я понимаю… – ответила она и села напротив него. – Ты знаешь, что Лили вернулась? – спросила она нерешительно. – Уже довольно давно.

Он ничего не сказал в ответ, глядя вниз на свои руки, сжимающие чашку. Но она видела, что его щеки подергиваются. Казалось, он выглядел рассерженным.

– Я могу организовать встречу, если ты этого хочешь.

Удивленный, он поднял глаза.

– Я думал, ты на ее стороне?

– Нет никаких сторон, Йо, – раздраженно бросила она ему. – Конечно, я считаю Лили своей лучшей подругой. Но ты должен встретиться с дочерью. Вы должны снова увидеться, поговорить друг с другом. – Эмма запнулась, не в силах сказать, но затем слова просто вырвались: – Они приедут сюда. Через три недели, в воскресенье. Чтобы посмотреть на приют…

Некоторое время на маленькой кухне было тихо. Плита в углу тихонько потрескивала. Йо уставился в пустоту.

– Наверное, это звучит глупо, – сказал он неожиданно, и его голос звучал приглушенно. Он посмотрел на Эмму, и она подумала, какой же он все-таки красивый грустный мужчина. – Но я чувствую, как что-то сломалось. Что-то дорогое, что принадлежало только нам двоим. Что-то, что бывает только раз. – Йо вымученно улыбнулся. Хотя он был так молод, его лицо уже иссушила непогода за годы работы в порту, а кожа вокруг глаз покрылась мелкими морщинками. – Мы с Лили все потеряли. Все, что могли. Теперь уже слишком поздно.

Она замужем, Эмма. Ты ничего не можешь с этим поделать. Теперь она принадлежит другому. О чем еще нам стоит поговорить?

Эмма сжала губы. Это была правда. У них не было будущего – если Лили хотела оставить Ханну себе. Она печально кивнула.

– Я знаю. Ты прав. Но как же твоя дочь? Разве ты не хочешь ее видеть?

Йо покачал головой.

– Конечно, хочу, – сказал он. – Но так будет лучше. Если я не знаю ее, я не знаю, что теряю! – Он встал. – У нее есть отец. Я ей не нужен. Это только все испортит. – С усталым видом он поднял кепку. – Я вернусь завтра и проверю, как там Чарльз.

Она кивнула, и Йо тяжелыми шагами прошел по скрипучему деревянному полу, открыл дверь и исчез в ночи.

Эмма смотрела ему вслед. Она сделала глоток чая. Ее взгляд был устремлен на мерцание свечи на подоконнике. Йо все еще любил Лили. Эмма уловила это той интонации, с которой он произносил ее имя.

Один раз, всего один-единственный раз в жизни Эммы был тот, кто произносил ее имя таким образом, давая понять, что нет никого важнее. По крайней мере, в самом начале.

Потом настал момент, когда в его голосе осталась лишь горечь. И, наконец, появилась ненависть. Внезапно Эмма почувствовала его запах, запах его кожи, табака и мыла, которым он пользовался. Она увидела его круглые очки и длинные, изящные руки, которыми он с любовью гладил ее лицо. И она услышала его голос: «Эмма, это не важно!»

Стояло ужасное, дождливое английское лето… Они с Артуром сидели в беседке в саду. Вокруг бушевала гроза. Она шумела и грохотала, и всего несколько минут назад это казалось романтичным. Они целовались, укрывшись от посторонних глаз, хотя она прекрасно знала, что дома мать стоит у окна. Но вдруг все ее мечты разбились. Эмма так надеялась, что Артур поймет. Ему всегда нравилось в ней то, что она была такой умной, такой непохожей на других женщин. Что красивые платья и драгоценности не впечатляют ее так сильно, как книги, что она может обсуждать с ним историю и политику и ни в чем ему не уступает. Он хвастался ею, своей умной невестой. Но в тот день она узнала, что у этого восхищения есть предел.

Какой же глупой она была! Эмма мечтала о браке, в котором они оба могли бы добиваться своих целей и поддерживать друг друга, в котором они гордились бы тем, что у них все не так, как у других. В котором муж позволял бы ей учиться и не стыдился этого. Пара ученых, которые вместе учились бы по вечерам, дарили друг другу книги на дни рождения и ездили в научные поездки за границу. Ее рот скривила горькая ухмылка, когда она подумала о том, какими наивными были ее размышления.

Всего через несколько недель Артур разорвал помолвку. Он снова и снова пытался переубедить ее, настоять, что так она разрушает свою жизнь, свое будущее. Как они могли создать семью, если она бы училась и работала?

«Я люблю тебя, Эмма! – Артур коснулся ее лица, как делал сотни раз до этого, поглаживая большим пальцем ее нос и щеки. – Но мне нужна женщина, которая могла бы стать для меня опорой. Нормальная женщина!»

Эти слова до сих пор звучат эхом в ее снах. Нормальная женщина. Это останется с ней на всю жизнь – чужое неприятие того, кем она была. Потому что это правда, она не была обычной женщиной. Не такая женщина, как большинство других. Она поняла и приняла это очень рано. Ее ошибкой было предположить, что он поступит так же. Все это время Артур надеялся, что она передумает.

Через три месяца он женился на ее сестре. Это был худший день в жизни Эммы. Она не пошла на свадебную церемонию, а заперлась в комнате и читала свои первые книги для университета. Весь день, всю ночь, пока в какой-то момент ее голова не опустилась на страницы. Она старалась не думать об Артуре и сестре, хотя в груди жгло так сильно, что перехватывало дыхание. Когда на следующий день она проснулась около полудня с ноющей болью в спине, ее лицо было мокрым от слез. Вечером того же дня она собрала вещи. Больше Эмма не видела ни одного из них.

Без матери она бы не справилась. Та была вдовой и поэтому могла свободно распоряжаться семейными деньгами, реализовывать мечты дочери, даже если сама их не понимала.

«Женщины должны помогать друг другу, иначе им не выжить в этом мире», – думала Эмма. Именно поэтому она решила приехать в Гамбург: чтобы ухаживать за матерью, которая уже много лет была прикована к постели. Женщина, которая всегда верила в нее, которая поддерживала ее и помогла стать самостоятельной. Без нее Эмма не стала бы той, кем была сегодня.

Сестра все еще жила в Англии. У нее было пятеро детей и она страдала от истерических припадков, по крайней мере, так она писала в письмах к матери, которые Эмма тайком читала по ночам. Артур редко упоминался в них, но, когда это случалось, внутри Эммы все сжималось.

«На самом деле, – подумала она, дуя на пламя свечи, стоявшей на столе, – я должна быть благодарна им обоим». Через разочарование и горечь, но она справилась. Они научили ее преодолевать все невзгоды.

В последующие месяцы и годы было бесчисленное множество моментов, когда Эмма хотела сдаться. Учеба сама по себе уже вымотала ее. К этому добавились неприязнь сокурсников, презрение профессоров. Всюду на пути встречались препятствия, социальная изоляция, насмешки. Она всегда должна была быть лучшей во всем, иначе над ней смеялись. Но когда у нее это получалось – ее ненавидели. Все проверялось тщательнее, чем у студентов-мужчин, ее пытались не пускать на лекции, давали ей другие книги, неправильное расписание занятий. Женщины были едва ли не хуже мужчин, они еще более упорно изгоняли ее из своих рядов. Эмма заставила их усомниться в собственной жизни, показала им, что есть и другие возможности. Это их пугало. Теперь она не принадлежала ни одной, ни другой стороне. Она должна была идти своим путем в одиночку. И ей это удалось.

За годы учебы она встречала других женщин, похожих на нее. И время от времени мужчин, которым нравились такие женщины и даже восхищали. Однако их было даже меньше, чем женщин, жаждущих образования.

Когда Эмма уехала в Швейцарию, где женщинам уже как двадцать лет разрешалось учиться, перед ней открылся новый мир. Она не могла поверить в это, когда увидела лекционные аудитории. Большинство учащихся с ее курса были еврейками из России или Восточной Европы, а их блестящие достижения ни в чем не уступали достижениям мужчин. Впервые в жизни она почувствовала, что действительно принадлежит себе. Но число швейцарских студенток оставалось до смешного малым. Не существовало гимназий, которые могли бы подготовить девушек к поступлению в университет. Кроме того, для них было практически невозможно работать по профессии после окончания университета. Женщинам-врачам не разрешалось работать ассистентами, женщины-учителя могли преподавать только в несуществующих школах для девочек, студенткам юридических факультетов не позволялось становиться юристами, женщинам-теологам нельзя было проповедовать. Таким образом, они тратили годы своей жизни только для того, чтобы потом им не разрешали работать по полученной специальности.

Эмма должна была закончить ординатуру в Германской империи. Здесь женщинам не разрешалось учиться, но она смогла добиться должности ассистента, как бы это ни было парадоксально. Что-то постепенно менялось, в империи возникало все больше трещин.

Она встала, поставила чашку в раковину и задула свечу. Затем взяла свое пальто, которое висело на крючке рядом с дверью кухни. Эмма давно выбрала свой путь и ни о чем не жалела. И все же она отдала бы все на свете, чтобы найти человека, который любил бы ее так же сильно, как Йо любил Лили. Или как Лили любила Йо.

Йо захлопнул за собой дверь. На мгновение он замер на пороге и сжал руки в кулаки так сильно, что стало больно. Он был до того зол на Эмму, что приходилось держать себя в руках, чтобы не выбить дверь. Почему она так усложнила ему жизнь? Ему удавалось как-то выкручиваться, как-то проживать свои дни. Знать, что человек, которого он любит больше всего на свете, и дочь, которую он никогда не видел, находятся в Гамбурге, было уже почти невыносимо. Вечером Йо, наверное, десятки раз подходил к ее дому, стоял у ограды и смотрел на подъездную дорогу, бродил по саду в надежде найти хоть какие-нибудь признаки жизни. Однажды за одним из освещенных окон он увидел женскую фигуру, это вполне могла быть Лили. Одного этого силуэта было достаточно, чтобы несколько дней он не находил себе покоя.

Зная, когда и где он может увидеть ее снова, Йо не мог устоять перед искушением. Но он не должен быть искать встречи с ней, это бы только все усложнило. И для нее, и для него. «Черт побери, Эмма», – подумал он и зашагал прочь, в темные переулки Гангевиртеля, которые начинались вскоре за приютом. Он хотел только одного: забыться.

Розвита сидела в темной кухне и прижимала руки к животу. Она чувствовала тошноту и головокружение одновременно. Она больше не знала, сколько съела, голова уже ничего не соображала. С тех пор, как Герта узнала о ее ситуации, Розвита больше не рисковала попасть впросак из-за отсутствия еды и ела еще больше, чем раньше. Иногда она буквально запихивала в себя еду, рылась в кладовке, как голодный медведь. Чаще всего ее потом рвало, но иногда нет. Ей было все равно, наберет ли она вес. Какой смысл быть стройной?

Ей нравилось, когда ее живот был полным и тяжелым, это давало чувство защищенности и тепла. Чувство, которого не хватало в жизни.

С того самого дня, когда Франц пришел домой и с яростью накричал на нее, что она бежит к отцу из-за своих супружеских проблем, он стал сам не свой. Она содрогнулась при мысли об этом. И все же она никогда не жаловалась родителям. Они, должно быть, заметили, как она грустит, и подумали о своем.

Франц стал настолько злым по отношению к ней, что она жила в постоянном страхе перед его капризами и циничными комментариями. После возвращения Лили все стало еще хуже. Розвита вздрагивала, лишь заслышав его голос, и ходила тихонько, словно на цыпочках, чтобы не провоцировать мужа. Но это было бесполезно, казалось, одно ее присутствие выводило его из себя. Он мучил ее, по-другому и не скажешь. И получал от этого удовольствие. Мысль о том, что она будет замужем за этим человеком до конца своих дней, заставляла ее рыдать в подушку по ночам. Что, если она так и не забеременеет? Что, если он будет становиться все злее и злее, однажды они переедут в свой собственный дом, и она останется с ним наедине? Как она позволила себе так ослепнуть? Его внешность, его холодное, властное обаяние тогда сводили ее с ума. Но она понятия не имела, кем он был на самом деле.

Хуже всего было то, что Розвита все еще испытывала к нему чувства. За похвалу с его стороны она бы отрезала себе палец. Она и сама понимала, как это жалко, но ничего не могла с собой поделать. Хмурясь, она взяла стоявшую перед ней банку с медом и погрузила в нее ложку. Банка была уже наполовину пуста, но она продолжала есть, хотя от приторной сладости у нее потихоньку начинало сводить живот. Ложку за ложкой она запихивала в рот. Все вокруг было липким: руки, подбородок, даже на живот и колени уже капнул мед. Но если бы она не продолжала есть, ей пришлось бы вернуться наверх, в постель, к мужу. Тогда она не сможет сидеть здесь, в своем теплом чулане, где время остановилось.

Внезапно Розвита почувствовала, как у нее начинает кружиться голова. На мгновение она прижала руки к столу, прислушиваясь к своим ощущениям. Все закружилось, серая пелена, казалось, легла на кухню. Задыхаясь, Розвита упала со скамьи в сторону. Банка с медом с грохотом разбилась о кухонный пол.

Лили сидела за своим столом и читала, когда услышала шум. Из глубины дома до нее донесся приглушенный стук. Она нахмурилась. Глубокая ночь. Кто не спит так поздно? После нескольких секунд колебаний она схватила халат и накинула его на себя. Из предосторожности она засунула бумаги в ящик стола. Эмма отдала их Зильте – манифесты и стенограммы активистов борьбы за права женщин, а также экземпляр запрещенной берлинской газеты «Фольксблатт», – и Лили не хотела рисковать, ведь кто-то мог найти все это в ее комнате.

Вокруг было темно, в доме стояла мертвая тишина. «Может быть, где-то что-то упало», – подумала Лили, пробираясь к кухне. Она зажгла маленькую масляную лампу и нахмурилась, увидев, что на столе лежит одна ложка. Странно, Герта никогда бы не легла спать, не прибрав на кухне. Внезапно ее нога наткнулась на что-то теплое, и она вскрикнула, заметив Розвиту, лежавшую на полу.

На мгновение Лили застыла в ужасе. Голова Розвиты лежала в луже собственной рвоты. Ее лицо было измазано и посинело, глаза – полуоткрыты, но так, что видно было только белки.

– Господи Боже! – прошептала Лили. Она встала на колени и стала трясти Розвиту, также взяв ее голову и приподняв вверх, чтобы Розвита не заглотнула собственную рвоту. Лили похлопала ее по щекам, а затем пощупала пульс. Розвита была такой белой, что на секунду Лили испугалась худшего, но раздался тихий стон.

– О, слава богу! Розвита, ты меня слышишь?

Невестка Лили медленно приходила в себя. Она моргнула и растерянно огляделась вокруг, затем медленно села.

– Что случилось? – спросила она тихим голосом.

– Ты спрашиваешь меня об этом? Я спустилась сюда, а ты лежала на полу! – взволнованно объяснила Лили. Потом она заметила разбитую банку с медом.

– Ты что, все съела? – в ужасе воскликнула она.

Розвита смущенно опустила глаза.

– Неудивительно, что ты потеряла сознание. Ты еще что-нибудь ела?

Невестка не ответила, но через некоторое время едва заметно кивнула.

– А потом тебе стало плохо?

– Да, – вздохнула Розвита и посмотрела в пол.

Лили на мгновение задумалась. Она встала, взяла стакан, наполнила его темным пивом и добавила туда большую ложку соли.

– Вот, вставай медленно. Потом мы пойдем к ведру, и ты выпьешь это. Тебя должно еще вырвать. Наверняка у тебя отравление от всего этого сахара!

Розвита безропотно повиновалась. Лили подвела ее к ведру в запачканной ночной рубашке, поднесла стакан к ее губам, и она отпила два больших глотка, прежде чем, задыхаясь, наклонилась вперед.

– Очень хорошо, пусть все выйдет, вот так, – успокаивающе пробормотала Лили, пока Розвиту рвало. «Ради бога, сколько же она съела!» – с беспокойством подумала она. Лили изо всех сил отворачивалась, сочувственно поглаживая спину невестки и придерживая волосы, выбившиеся из-под ночного колпака. В какой-то момент Розвита выпрямилась и вытерла рот тыльной стороной дрожащей ладони. Со слезами на глазах она смотрела на Лили, беспомощная, как маленький ребенок.

– А теперь сядь, – велела Лили и повела ее обратно к обеденному столу. При этом им пришлось обходить лужу рвоты, которая растеклась по полу.

– Простите. Я сейчас уберу, – заикалась Розвита.

– Ерунда. Я сделаю это сама, – решительно ответила Лили.

Не дав ей времени возразить, Лили снова налила пиво в стакан, поставила его перед ней, а затем пошла в кладовку с метлами. Ей потребовалось некоторое время, чтобы найти принадлежности для уборки, раньше ей никогда не приходилось их искать, но наконец она вернулась с ведром и несколькими тряпками. Лили сразу же принялась за работу.

Розвита смотрела на нее с измученным выражением лица.

– Ты не должна этого делать! – прошептала она. – Это отвратительно.

– О, если бы ты только знала. – Лили тихонько засмеялась. – Я работала в Ливерпуле в работном доме. Это приют для бедных, бездомных и сирот. Ты даже не представляешь, что я там делала и видела. Так что это ничто по сравнению с тем, что было там!

– Генри разрешил тебе там работать? – недоверчиво спросила Розвита, тихо фыркнув.

Лили вздрогнула. Она совсем забыла об этом.

– Нет, – наконец сказала она, потому что все равно было уже слишком поздно. – Он ничего не знает.

Она посмотрела на Розвиту, и та быстро покачала головой.

– Я не собираюсь раскрывать это! – заверила она.

Лили кивнула.

– Благодарю.

Розвита вздернула нос.

– Как тебе удается быть такой? – вдруг спросила она тихо, и Лили в изумлении посмотрела на нее.

– Какой?

Розвита подыскивала слова.

– Не знаю, как сказать это… такой… бесстрашной. Я бы никогда не осмелилась так себя вести.

Лили улыбнулась.

– О, Розвита. Я боюсь! – решительно ответила она. – Каждый день. Я боюсь, что муж заберет у меня дочь. Что я больше никогда не буду жить жизнью, которая бы меня удовлетворяла или доставляла мне хоть малейшее удовольствие. Что однажды я умру от скуки. Что однажды больше не выдержу и снова уйду, причинив отцу такую боль, что он не сможет оправиться. Что никогда больше не буду счастлива.

«Что я никогда больше не увижу Йо», – мысленно дополнила она, но не сказала этого вслух.

Розвита смотрела на нее широко раскрытыми глазами.

– Но никто этого не замечает, – добавила Лили.

– Ты такая сильная и… громкая.

– Я? Громкая? – засмеялась Лили. Никто никогда не говорил ей этого раньше. Но что ж, по сравнению с Розвитой, конечно.

– И ты не боишься Франца, – неожиданно сказала ее невестка, и Лили насторожилась.

– Нет, – призналась она. – Нет. Больше нет. Ты боишься его?

Розвита колебалась, затем кивнула.

– Иногда. Но больше всего я боюсь, что никогда не забеременею. – Внезапно Розвита снова начала плакать. Крупные слезы стекали по ее щекам. – Что, если у меня не будет ребенка? Какой позор! Что мне тогда делать?

Лили внутренне застонала. Две более противоположные по характеру женщины, чем они, вряд ли могли оказаться на этой кухне сегодня вечером.

– На самом деле, ты могла бы многое сделать, – запротестовала она, но по выражению лица Розвиты поняла, что ей стоит приберечь для себя рассуждения о самостоятельной жизни. Ее невестка не желала вырываться на свободу. Она хотела делать то, что ожидало от нее общество.

Розвита в замешательстве всхлипывала. Лили села напротив и посмотрела на нее:

– Розвита, если ты не забеременеешь, это может быть из-за тебя, но с таким же успехом это может быть из-за Франца. Ты не так давно замужем, подожди, прежде чем отчаиваться. Если ты действительно так несчастна с ним, ты можешь развестись. Все больше и больше людей делают это. Ты можешь найти кого-то другого.

Розвита в ужасе покачала головой.

– Никогда! – простонала она сквозь слезы. – Все будут говорить обо мне. Моя старшая сестра хочет развестись. Муж избивает ее уже много лет, она больше не может этого выносить. Но моя мать и слышать ничего не хочет, она говорит, что развода в нашей семье не существует. Что это погубит ее. Я не могу жить с таким позором. И я не хочу…

– Но тогда чего ты хочешь? – спросила Лили.

Розвита открыла рот, но запнулась.

– Я хочу счастливой семьи, – неуверенно ответила она. – Я хочу… ходить на вечеринки и балы, чтобы рядом со мной был мой муж, носить красивую одежду, иметь много детей, ездить летом на море, купить и обставить дом…

На мгновение Лили молча посмотрела на свою невестку. Она не знала, что сказать Розвите об этих грезах. Затем вспомнила, что мама говорила ей на днях.

– У вас проблемы в браке? – спросила Лили. – У вас с Францем? Поэтому ты сидишь ночью на темной кухне и съедаешь целую банку меда? Это не может быть просто от того, что ты еще не беременна!

Щеки Розвиты покрылись ярким румянцем. Она опустила глаза и затеребила пальцы.

– Я… не знаю, я… – начала она, но остановилась.

Лили вздохнула. Но она вспомнила, как ей самой было стыдно всего несколько лет назад. Теперь стыд делал ее нетерпеливой. Но она не могла ожидать, что ее невестка будет вести себя так же.

– Кто-нибудь говорил с тобой о брачном ложе? – решительно спросила Лили. – Знаешь, ты не обязана со всем мириться!

Розвита ничего не ответила, и Лили почувствовала, что попала в точку.

– Неужели ты совсем не находишь в этом удовольствия?

Очень неуверенно Розвита покачала головой.

– Но так и должно быть! – вздохнула она. – Просто иногда мне кажется, что это неправильно – так себя мучить. И я уже… ну, некоторые из моих подруг делают намеки, что им это даже нравится! – Розвита посмотрела на Лили. – Иногда мне кажется, что мы делаем что-то не так, – прошептала она, а затем тут же шокировано прикрыла рот рукой. – О боже, пожалуйста, не говори никому! Я не хотела… Это просто вырвалось!

Лили рассмеялась бы, если бы ей не было так жалко свою невестку.

– Ну, я не знаю, можно ли настолько ошибиться с этим. Но вот что я тебе скажу. У меня есть очень хорошая книга, которую я могу тебе дать. В ней есть все, что нужно знать по этому вопросу. Я одолжу ее тебе. А насчет этого, – она указала на кухню и разбитую банку с медом, – тебе действительно стоит поговорить с врачом. А еще лучше с моей подругой Эммой.

– Твоя мать уже предлагала мне. Но женщины, в конце концов, не врачи. И она даже не замужем. Кто знает, что она мне скажет?

Лили хотела сердито ответить, но в последнюю секунду сдержала себя. Откуда Розвите знать?

– Давай так: я опишу ей, как у тебя дела, и попрошу совета. Потом посмотрим. А завтра я одолжу тебе книгу. Но сейчас давай спать, что скажешь?

Розвита благодарно кивнула.

– Я буду очень признательна, если ты…

– Никому не рассказывать? – догадалась Лили. – Конечно, нет. И ты тоже, пожалуйста, никому не рассказывай о моей работе в Ливерпуле.

– Ни за что! – поспешно пообещала Розвита.

Две женщины посмотрели друг на друга. Какими бы разными они ни были, в этот момент их объединяло не только то, что ни одна из них не жила так, как хотелось бы, но и знание того, что есть вещи, о которых их мужья не должны узнать ни при каких обстоятельствах.

Глава 6

Нищета была повсюду вокруг Зильты. Она чувствовалась в воздухе, в зловонии от немытых тел и гниющей еды. Нищета окружала Элизабет Визе, как туман. Казалось, исходила от нее пульсирующими волнами. Виднелась в ее дырявой и поношенной одежде. В ее распущенных волосах, выглядевших так, будто они годами не знали воды.

Нищета шептала Зильте, чтобы она как можно быстрее уходила прочь. Но Зильта не ушла.

Когда дверь открылась, пронзительные черные глаза, лишенные всякого намека на дружелюбие, впились в нее. Фрау Визе напоминала ворона. «Палец в рот ей не клади», – подумала Зильта. Фрау Визе выглядела так, как будто оценивала в уме, сколько денег есть у Зильты, и как можно их выудить у нее побыстрее. Зильта невольно поплотнее натянула вуаль.

– Будем убирать?

Зильта вздрогнула:

– Простите?

Голос как нельзя подходил женщине, он был скрипучим и таким же холодным, как ее взгляд.

– Будем избавляться от ребенка? Теперь это будет вдвое дороже. У меня возросла цена. Работать становится все опаснее.

Зильта наконец поняла.

– Я не беременна! – Она возмущенно заправила локон за ухо. Сам факт, что женщина обратилась к ней так прямолинейно, говорил, что та живет в совершенно другом мире.

Глаза фрау Визе сузились, но ехидная улыбка тронула уголки ее губ. Взгляд на мгновение задержался на ожерелье Зильты.

– Я бы тоже удивилась, в вашем-то возрасте! Чего же вы хотите?

– Могу я зайти на минутку? У меня есть вопрос.

– Нет! – твердо ответила фрау Визе. – Я не отвечаю ни на какие вопросы. – Она сделала шаг назад в комнату, но Зильта быстро подняла свою сумочку, которую все это время сжимала в руках.

– У меня есть деньги! – крикнула она, и фрау Визе приостановилась. Дверь уже почти закрылась, так что остались видны только ее длинный крючковатый нос и пронзительный черный глаз. «Она похожа на ведьму из сказки», – подумала Зильта, содрогаясь при мысли о том, что ей придется войти в квартиру и остаться наедине с этой старухой. Тем не менее, она не колебалась ни секунды, когда фрау Визе снова открыла дверь и, не говоря ни слова, нетерпеливым жестом впустила Зильту внутрь.

«Что это за запах?» – подумала Зильта, входя в полутемную комнату, и невольно прижала руку к животу. Она никогда не ощущала ничего подобного, от этого запаха кружилась голова, казалось, он оседал на языке, проникал в кожу. У одной стены стояла кровать, у другой – железная плита. Потолок над плитой был черным от угольной копоти, а старый деревянный пол скрипел при каждом шаге. Несколько тараканов забились в темные щели под кроватью. На стене не было ни одной картины, ничего, что могло бы хоть немного скрасить гнетущую атмосферу. Единственное окно было забито и почти не пропускало света. Слабое освещение исходило от ведра с водой, в котором плавала восковая свеча. Здесь было холодно, несмотря на то, что Зильта вспотела на весеннем солнце снаружи.

– Я бы попросила вас пройти в гостиную, но сегодня уборка, – прохрипела фрау Визе, невесело усмехнувшись. По ее знаку Зильта села за стол рядом с плитой. Тот был заляпан остатками пищи и воском, и она сразу же убрала руки, сцепив их на коленях. «Лучше не трогать здесь ничего лишнего», – подумала Зильта и решила, что первым делом примет ванну, когда вернется домой.

Фрау Визе села напротив.

– Сначала деньги, – сказала она и протянула руку.

Зильта открыла свою сумку и протянула ей несколько монет. Фрау Визе молча взяла деньги, а затем снова протянула руку. Зильта секунду смотрела на нее, затем снова полезла в сумку. Фрау Визе кивнула.

– Спрашивайте.

– Мне нужна информация о ребенке, который был отдан вами на усыновление, – объяснила Зильта, стараясь говорить доброжелательным тоном. – Отто – его имя. Он, должно быть, попал к вам чуть более двух лет назад?

Взгляд фрау Визе блеснул.

– Вы послали этого человека? – пробормотала она. – Этого детека… детека…

– Детектива, – помогла Зильта, и старуха кивнула, сжав губы.

– Тогда вы уже знаете, что я не даю никакой информации, – сказала фрау Визе, делая попытку подняться.

– Все имеет свою цену! – Зильта не позволила себе вспылить, хотя внутри у нее все кипело от напряжения. Это был самый бунтарский поступок, который она когда-либо совершала в своей жизни. И, несмотря на беспокойство, ей было приятно осознавать, что наконец-то она взяла дело в свои руки и больше не зависит от того, что решат мужчины.

Она гордилась собой. Лили наверняка была бы ею довольна. Мысли о дочери и обо всем, через что она уже прошла и что ей удалось сделать, придали ей мужества. Она снова открыла сумку и достала целую горсть монет. Это были деньги на хозяйственные нужды на ближайшие несколько недель.

Глаза фрау Визе сузились от жадности. Зильта боялась, что та просто потянется за деньгами. Сейчас пожилая женщина напоминала ей не ворона, а затаившегося паука. Сердце заныло.

Фрау Визе, которая уже наполовину поднялась, снова села. Ее зрачки были настолько черными, что Зильта не могла разобрать, куда именно она смотрит в полумраке комнаты. Эти глаза спокойно наблюдали за тем, как эта женщина пыталась выцарапать из чрева Лили ребенка. Зильта впилась ногтями в ладонь.

– Я готова заплатить еще больше. Мне нужно знать, где находится малыш. Назовите мне свою цену, – произнесла Зильта спокойно, как будто вела такие переговоры каждый день.

Фрау Визе не отвечала довольно долго.

– Я не могу раскрыть местонахождение, – сказала она затем. – Я обещала полное молчание. Что произойдет, если я передам ребенка, а потом вдруг появится кто-то и заберет его из новой семьи? Особенно спустя столько лет. – Она покачала головой. – У него теперь новый дом. Смиритесь с этим. Он в порядке, это все, что вам нужно знать.

Зильта была в смятении.

– Я могу дать вам столько денег, что вообще не придется работать в течение следующих нескольких лет! – пообещала Зильта, наклонившись вперед. – Вы сможете начать что-то новое, создать себе хорошую репутацию. Я просто хочу поговорить с семьей, возможно, мы сможем как-то договориться. Я не хочу забирать его, мне просто нужно увидеть его, знать, что с ним все в порядке.

– Я же сказала, что с ним все в порядке, – нетерпеливо ответила фрау Визе.

Вдруг раздался шорох, и из-под одеяла показалась голова. Зильта тихо вскрикнула от неожиданности. Раньше она не замечала, что под спутанными одеялами скрывается тело. Зильта подумала, что это ребенок, но потом увидела, что это молодая девушка.

– Моя дочь, – объяснила фрау Визе. – Вам лучше уйти. Я ничем не могу вам помочь.

Зильта осталась сидеть. Это противоречило всему, чему она училась всю свою жизнь: услышав просьбу удалиться, она должна была немедленно это сделать. Несколько лет назад она бы очень сконфузилась и извинилась. Но несколько лет назад ее вообще бы здесь не было. Зильта никогда не была одна в Санкт-Паули – в сущности, она вообще раньше нигде не была одна. За исключением одного раза. И тот случай едва не стоил ей жизни. Зильте потребовалось сделать над собой усилие, чтобы приехать сюда, и она не собиралась так легко сдаваться.

– Фрау Визе, я должна знать, где он, – сказала Зильта самым строгим тоном, которым обращалась к нерадивым служанкам. – Это моя вина, что матери пришлось отдать его. – Она глубоко вздохнула. – Отто – мой внук.

Фрау Визе молча смотрела на Зильту, и та не могла сказать, удивила ли ее эта информация. Опять же, невозможно было понять, куда именно направлены ее глаза, но Зильта чувствовала взгляд, как маленькие иголочки на своей коже.

– Ваш внук, говорите…

Зильта кивнула.

– Бывает, нельзя искупить вину. – Старуха медленно скребла длинными желтыми ногтями по столу, и волосы на затылке Зильты встали дыбом. – Неважно, насколько ты богат. Есть вещи, которые уже невозможно исправить.

Зильта колебалась.

– Может, и нет. Но я просто обязана попытаться найти своего внука. Я умоляю вас, назовите сумму, за которую вы готовы мне помочь.

Старуха откинулась в кресле и сложила руки. Она, казалось, колебалась, глядя на Зильту, словно не могла решить, выгнать ее или принять предложение. Дочь фрау Визе наблюдала за ними обеими. Она была маленькой и изможденной и выглядела такой же неухоженной, как и ее мать. Когда она откинула одеяло, по комнате пронеслась волна затхлого запаха от ее грязного тела. На девушке не было чепца, и она не заплетала волосы в косу, так что те беспорядочно торчали вокруг ее головы. Она явно подслушивала их разговор, затем села на край кровати и посмотрела на Зильту.

– Она не скажет тебе, – внезапно прошептала она хриплым голосом.

Фрау Визе резко повернула голову.

– Тише, – приказала она дочери.

Та снова закрыла рот, но взгляд все еще был прикован к Зильте.

– Вставай и разожги огонь, ты, ленивое ничтожество! – закричала фрау Визе.

Ее дочь не пошевелилась, и странная улыбка заиграла на ее губах. Это выглядело зловеще. Глаза молодой девушки так опухли от сна, что были похожи на щелочки. Зильта задалась вопросом, делили ли они вдвоем узкую кровать или спали по очереди.

– Паула, если ты не встанешь, я принесу кочергу.

Зильта не сомневалась, что фрау Визе выполнит эту угрозу. По всей видимости, дочь тоже, потому что она с трудом поднялась и сползла с кровати. Паула спала в своем платье, и Зильта подумала, что обе женщины, вероятно, никогда не снимали одежду. Во всяком случае, от них сильно воняло. Взгляд Зильты упал на стоявший рядом с кроватью ночной горшок, и она заметила, что он не был опорожнен. Что ж, это кое-что объясняло.

Когда Паула прошла мимо Зильты и, пошатываясь, направилась к плите, в нос ударил запах алкоголя. Девушка опустилась на колени, открыла заслонку, разгребла угли и бросила полено.

– Расчеши волосы и иди на рынок. Ты уже достаточно долго спала! – ворчала фрау Визе. Она пнула дочь, и Паула плюхнулась на пол. Взгляд, которым она посмотрела на мать, был таким ненавидящим, что у Зильты перехватило дыхание. Но девушка не издала ни звука. Она с трудом поднялась на ноги, не говоря ни слова. Что-то было не так с ее взглядом, он показался Зильте взволнованным, глаза шныряли туда-сюда, ни на чем не задерживаясь. Она увидела, что во рту у Паулы не больше пяти зубов. Пошатываясь, девушка подошла к стулу в углу, подобрала скомканный чепец, собрала волосы и неловкими движениями запихнула их под него. Затем села, с трудом и тихим пыхтением надела ботинки. Зильта наблюдала за ней, заинтригованная и потрясенная одновременно. Никто не произнес ни слова, пока Паула не вышла из комнаты с корзиной в руках.

Девушка захлопнула за собой дверь, и было слышно, как она топает вниз по лестнице.

Фрау Визе посмотрела на Зильту.

– Всегда доставляла мне одни неприятности. Как и мой непутевый муж.

– Он… на работе? – спросила Зильта.

– Я вдова, – резко ответила фрау Визе.

– Мои соболезнования. От чего он скончался? – продолжала спрашивать Зильта, чтобы вовлечь фрау Визе в разговор.

– Живот, – неопределенно ответила женщина, и в ее взгляде тут же что-то мелькнуло. Внезапно она встала. – Приходите снова в субботу. И принесите деньги. Тогда я скажу вам, где он.

Фрау Визе назвала астрономически высокую сумму, от которой у Зильты перехватило дыхание. Но она кивнула.

– Для этого мне нужно немного больше времени, – объяснила Зильта, и фрау Визе злобно усмехнулась.

– Муж хранит деньги под замком, да? – скривилась она. – Не знает, что вы здесь, я думаю. Со мной было то же самое, мне приходилось выпрашивать каждый пфенниг, а я вкалывала как проклятая. А этот подонок все забирал и пропивал. Что ж, он получил по заслугам. – Она холодно рассмеялась. – Только теперь нам с Паулой приходится самим о себе заботиться. Он и не приносил домой много денег, работая лудильщиком. А то немногое, что у него было, он тратил на выпивку.

Зильта поднялась.

– Я достану деньги. Дайте мне две недели. А лучше три, – сказала она.

Фрау Визе криво улыбнулась.

– Договорились!

Очень медленно Зильта спускалась по узким ступенькам. Было так темно, что она не могла видеть, куда идет. Она цеплялась за толстый трос, служивший перилами. На каждом этаже она проходила мимо уборной, в окнах там жужжали мухи. В углу на куче тряпья спала одноглазая кошка. Животное подняло голову и жалобно мяукнуло, а затем тихонько зашипело, когда Зильта, подобрав юбки, пробежала мимо так быстро, как только могла.

Зильта быстро перебирала в голове возможные варианты. Она понятия не имела, как ей собрать такую сумму денег. Альфред не даст. Не на то, что она задумала. Однако Зильта не сомневалась, что Альфред потеплеет к мальчику после того, как она приведет его домой. Зильта уже видела, как маленький Отто бегает по дому вместе с Ханной. Быть может, старые костюмчики Михеля придутся ему впору… Как бы то ни было, Отто сможет жить в комнате Михеля, они возьмут Зеду гувернанткой и скажут всем, что усыновили сына умершего родственника.

Отто вернет в дом жизнь. Но Альфред никогда бы не позволил искать его. А что скажет Франц о том, что она хочет привести его незаконнорожденного сына домой, она даже не хотела представлять. Не говоря уже о Розвите. Что ж, тогда ей придется солгать. Но как только она найдет Отто и они увидят его, то согласятся. Зильта цеплялась за эту надежду. Она найдет способ. Она больше не могла жить с этим чувством вины.

Зильта уже почти добралась до нижнего этажа дома, когда кто-то внезапно схватил ее за руку из темноты. Она вскрикнула и попятилась назад. Паула ждала ее в тени под лестницей.

– Она вам не скажет! – снова прошептала она, яростно качая головой.

От запаха ее гнилостного дыхания Зильта чуть не поперхнулась.

– Что, простите? – Стараясь сделать это незаметно, она прижала руку ко рту. – Отпустите меня!

Паула по-прежнему сжимала ее руку, но теперь нерешительно отстранилась.

– Она не скажет вам. Она возьмет деньги и расскажет вам небылицы. И быстрее, чем вы успеете оглянуться, она уйдет, и вы больше никогда ее не увидите. Сколько она хочет? – спросила она.

Зильта недолго колебалась, а затем назвала сумму. Глаза Паулы расширились.

– Не отдавайте ей деньги! – прошептала она, глядя в темноту лестничной клетки, как будто боялась, что ее мать свесилась через перила и подслушивает ее.

– Я знаю, каково это – хотеть вернуть своего ребенка! – сказала она, ее глаза внезапно наполнились слезами. – Но она вам не скажет.

– Я… но… – удивленно прервалась Зильта, не зная, как поступить в данной ситуации.

Паула фыркнула.

– Поверьте мне! – прошептала она еще раз, а затем вдруг обессиленно опустилась на ступеньки и спрятала лицо в ладонях. – Все, о чем она думает, это деньги. Ей все равно, что ты чувствуешь по этому поводу. – Ее плечи дрогнули.

Зильта увидела ее нижнюю юбку и почувствовала непреодолимое желание сказать Пауле, чтобы она немедленно прикрыла ноги. Зильта смотрела на молодую женщину. Паула была пьяна и явно не в себе. Тем не менее, Зильте вдруг пришла в голову мысль.

– А что, если я отдам их тебе?

Паула медленно подняла голову и посмотрела на Зильту, как будто ей нужно было мгновение, чтобы вспомнить, кто она такая.

– Мне? – почти испуганно спросила Паула, вытирая слезы со щек и сопли с носа.

– Ты знаешь, где мой внук?

Паула поколебалась, затем кивнула.

– Хорошо. Я лучше отдам деньги тебе, чем твоей матери. Ты скажешь мне правду? – спросила Зильта, стараясь говорить деловым тоном.

Паула ничего не сказала в ответ.

– Ты сможешь начать новую жизнь. Уехать отсюда.

Внезапно Зильта заволновалась.

– Мы сделаем это так: я даже дам тебе немного больше. Но я заплачу половину вперед, а вторую половину – когда мы найдем Отто.

Паула открыла рот.

– Это… – Она прервалась. Она молчала довольно долго, сидя на ступеньке и глядя вперед остекленевшим взглядом.

Зильта смотрела на нее в ожидании. Наверное, когда-то Паула была довольно хорошенькой, пока лицо не распухло от алкоголя, а кожа не потрескалась от голода и холода. «Какая нелепая ситуация!» – подумала она. Этот дом, в котором наверняка ютились сотни людей, эта вонь, темнота, сгорбленная фигура перед ней на лестнице – все это казалось Зильте чем-то из параллельного мира. И все же ее семья была связана с этим миром. Зильта подумала о своем доме и чистой, спокойной жизни. «Как хорошо, что у меня это есть…» Волна благодарности захлестнула ее. «Как невероятно хорошо! И как мало я это ценю!»

Паула медленно кивнула.

– Я согласна! – сказала она. Затем на мгновение она заколебалась. – Но, возможно, у меня нет того, что вы хотите от меня услышать.

Зильта затаила дыхание.

– Что ты имеешь в виду? – У нее все это время было ужасное подозрение, и неуверенный блуждающий взгляд Паулы его подтверждал. У Зильты закружилась голова. – Отто вовсе не в богатой семье за границей, не так ли? – прошептала она.

Паула снова кивнула. Зильта держалась за перила. Ее колени внезапно подкосились. Фрау Визе обманула Зеду. Она продала Отто!

– Где он? – крикнула она, но Паула только посмотрела на нее.

– Сначала деньги, – тихо, почти извиняющимся тоном прошептала Паула. Зильта даже не могла винить ее за это.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь отогнать от себя страх, внезапно охвативший ее. Бедный маленький Отто, совсем один, с какими-то чужими людьми. Зильта не хотела даже думать о том, для чего.

– Хорошо. Я достану деньги. Мы встретимся на реке Альстер. У сторожки смотрителя, – заговорила она, не найдя лучшего места. – Я пришлю посыльного с точной датой и временем. Мне может потребоваться некоторое время, чтобы собрать деньги.

Паула посмотрела на нее.

– Вы должны просто забыть о нем, – внезапно пробормотала она. – Вы не найдете его.

Зильта покачала головой.

– Позволь мне самой беспокоиться об этом. Ты скажешь мне, куда он делся, а я позабочусь обо всем остальном. – Она уже собиралась снова повернуться на выход, когда остановилась и посмотрела на Паулу, которая сидела на лестнице и выглядела такой измученной.

Девушка уставилась вперед, внезапно отодвинула рукав платья и начала яростно чесаться. Зильта увидела, что ее кожа усеяна мелкими красными царапинками. «Чесотка», – подумала она, испуганно вспомнив, что Паула только что прикасалась к ней. На мгновение Зильта уставились на линии, которые маленькие насекомые прочертили под кожей Паулы. Она сделала шаг назад.

– Что случилось с твоим ребенком?

Паула не смотрела на нее.

– Мертв, – произнесла она приглушенным голосом и продолжила чесаться. Ее руки дрожали.

Уголки рта Зильты дернулись.

– Я очень сожалею об этом, – тихо ответила она. – От чего он умер?

Паула поднялась, оперлась о стену, покачнулась и вытерла рот тыльной стороной ладони.

– Утонул, – резко ответила она. Затем протиснулась мимо Зильты и, спотыкаясь, вышла на улицу.

Зильта испуганно отпрянула к стене, но Паула не сделала никаких попыток, чтобы снова прикоснуться к ней.

– Значит, на Альстере? – крикнула Зильта вслед.

– Да, – ответила Паула. – Но вы его не найдете.

Йо проснулся со стоном и открыл глаза. Он ошеломленно посмотрел на бородатое лицо незнакомца напротив. Мужчина мирно спал, как маленький ребенок, щека покоилась на сложенных руках, а когда со свистом выдыхал, в уголке рта образовывались маленькие пузырьки слюны. Йо нахмурился. Некоторое время он не понимал, где и с кем находится. Голова раскалывалась. Когда Йо сел и обстановка вокруг него приобрела очертания, то он понял, что снова находится в задней комнате пивного подвала, посреди по меньшей мере дюжины других мужчин, которые провели здесь ночь на полу кабака за несколько пфеннигов. Он с трудом поднялся и, спотыкаясь, вышел из вонючего помещения к стойке. Во рту у него был такой привкус, как будто он вылизывал языком пол, и каждая косточка в теле болела. У него были смутные воспоминания о драке, но он никак не мог понять, приснилось ему это или было на самом деле.

– Который час? – спросил он, потирая лицо. От его свитера пахло пивом и потом.

Пэтти с жалостью посмотрела на него, затем поставила перед ним стакан, сложила руки на своей огромной груди и сказала:

– Десять утра.

Йо кивнул и выпил шнапс. После этого он почувствовал себя немного лучше.

– Какой день? – Он пододвинул к ней стакан, его рука слегка дрожала.

Пэтти обеспокоенно подняла бровь, но взяла бутылку и снова наполнила стакан.

– Воскресенье, – ответила она. – Йо, в последнее время ты стал сам не свой. Я начинаю беспокоиться.

Он устало улыбнулся.

– Я пойму, когда будет достаточно, – оправдывался он, хотя ему с трудом удавалось сосредоточиться. Он похлопал себя по карманам в поисках денег и нахмурился, почувствовав что-то твердое. Он вытащил маленькую деревянную кошку, которую вырезал для Ханны. На мгновение Йо застыл в оцепенении, глядя на фигурку. Когда он положил ее в карман? Он не мог вспомнить. Внезапно его осенило.

– Воскресенье, – пробормотал Йо. Он медленно повертел кошку в пальцах и, к своему ужасу, почувствовал, что на глаза навернулись слезы. Изо всех сил он надавил большим и указательным пальцами между бровями. Он передумал все. Но другого выхода не было.

– Я заплачу тебе завтра, Пэтти. У меня есть важное дело! – заявил он, повернулся и убежал прочь.

Лили старалась не выглядывать из окна кареты. Несколько раз за последние недели, когда она была в городе, Лили неустанно обшаривала глазами улицы и переулки. Сегодня она тоже не могла оторвать глаз от улицы, хотя и понимала, как маловероятно, что Йо случайно пройдет мимо ее кареты. Тем не менее, настроение у Лили было хорошее. Она так долго ждала, чтобы увидеть новое место работы Эммы и большой проект ее матери. Кроме того, однообразие дней сводило ее с ума, она жаждала перемен.

«Я буду наслаждаться каждой секундой этой поездки, – думала она раздраженно, – независимо от того, будет со мной Генри или нет». Он, конечно, не хотел ехать, но боялся отпускать ее одну и теперь сидел рядом с ней вялый и в плохом настроении. Зильта, напротив, смотрела в окно с таким же волнением, как и Лили. Она улыбалась и, казалось, была в хорошем настроении, только время от времени морщила лицо, когда карета наезжала на какую-нибудь яму и всех трясло.

Когда они подъехали, Эмма уже стояла на пороге женского приюта и махала рукой. Она показалась Лили немного нервной, но с радостью приветствовала ее. «Наверняка она боится, что Генри помешает ее работе», – подумала Лили и с тревогой посмотрела на Эмму.

Приют произвел на Лили глубокое впечатление. Некоторые женщины в подсобных помещениях занимались рукоделием или работали за ткацким станком, вокруг играли дети и царила всеобщая суета. Хотя в этом месте сошлись разные печальные судьбы, ничего этого не чувствовалось, наоборот, атмосфера была теплой и домашней. Рут готовила обед на кухне вместе с другой женщиной. Лили с жадностью впитывала новые впечатления. Чего бы она только ни отдала взамен, если бы могла тоже работать здесь. Как интересно было бы снова иметь занятие по душе!

– Генри, не хотите посмотреть на нашу приемную комнату? – спросила Эмма после того, как они вместе выпили чай и встали из-за стола. Все это время она не могла усидеть на месте. – Мне было бы интересно узнать ваше мнение о нашем оборудовании.

Все с изумлением уставились на нее.

– Конечно, – ответил Генри через несколько секунд. По его лицу было видно, что он так же удивлен вопросом Эммы, как Лили и Зильта.

– Очень хорошо! – Эмма улыбнулась. – Вы двое можете остаться здесь, я уверена, что это не для вас. Или идите и посмотрите двор. У нас и цыплята есть!

Лили снова подумала, что сегодня Эмма выглядит какой-то нервной.

– Ну, цыплята у нас дома тоже есть, – засмеялась Зильта. – Думаю, мы допьем чай, а потом я покажу Лили школьную комнату?

– Хорошая идея. – Эмма кивнула и посторонилась, пропуская Генри вперед.

О чем она думала, говоря Йо, что Лили будет сегодня здесь? Конечно, Генри должен был приехать, ведь он сопровождал ее повсюду. А что, если Йо сейчас ворвется на кухню? Это была бы катастрофа, неизвестно, что бы случилось. Тем не менее, она сообщила ему о приезде Лили, и теперь ей нужно было убедиться, что Генри ничего не увидит. Эмма нервно кусала губы. Она поставила под угрозу безопасность Лили. Было достаточно трудно занять Чарли на целый день вдали от дома. Но Зильта отчаянно пыталась скорее покончить с этим визитом, чтобы Лили не настаивала на нем, когда на следующей неделе в женском приюте появится еще одна тайна, которая принесет Эмме гораздо большую головную боль.

Если бы только была возможность взять свои слова обратно, Эмма бы это сделала. Она привела Генри в смотровую, показала ему лекарства и оборудование и притворилась, что хочет получить его рекомендации и советы как специалиста. При этом она то и дело нервно поглядывала в окно. Придет ли Йо? И если да, то что произойдет?

Йо, спотыкаясь, брел по переулкам. Он знал, что представляет собой отвратительную картину: он пил три дня подряд, был небрит, от него воняло прогорклым жиром и дымом. Но ему было все равно. Ему было наплевать на все, лишь бы увидеть ее. Почему он так долго колебался? Эмма была права, им нужно поговорить, ему нужно встретиться со своей дочерью. В конце концов это должно было произойти, зачем мучить себя дальше?

Добравшись до дома женщин, он поспешил обойти дом, обеими руками толкнул открытую дверь черного хода и бросился на кухню. Эмма вытирала руки кухонным полотенцем и была поражена, увидев его. Ее глаза распахнулись от неожиданности.

– О! – воскликнула она, и по тому, как Эмма подняла плечи, он понял, что пришел слишком поздно. – Йо, – тихо сказала она, встревоженно глядя на него. – Йо, мне так жаль. Они уже уехали!

Глава 7

– У тебя будет новый сосед по комнате.

Чарли очнулся от полудремы. Эмма просунула голову в дверь, а за ней в комнату вошла женщина в элегантном светло-голубом костюме. У него перехватило дыхание. Их так и не представили друг другу, но он сразу узнал ее, он наблюдал за ней еще в больнице, когда тайно пробрался туда. Мать Лили.

Позади нее маленький мальчик робко оглядывался по сторонам. Когда Чарли увидел его лицо в полумраке тусклого освещения, то вздрогнул. В первый момент он был сбит с толку, потом присмотрелся внимательнее и увидел просто ребенка с раскосыми глазами, странно деформированной головой и открытым ртом.

Он шагнул к мальчику, улыбнулся и опустился на колени.

– Привет. Ты, должно быть, Михель. А я Чарльз. Но ты можешь звать меня Чарли. Я слышал, мы будем соседями по комнате? Надеюсь, ты не храпишь? – Он протянул руку Михелю. Мальчик испуганно скользнул взглядом по кольцам в ушах и татуировкам на предплечьях. Мать Лили легонько подтолкнула мальчика сзади, он сделал шаг к Чарли и пожал руку.

– Привет, – сказал Михель, а затем поспешно отпрянул назад, как будто сделал что-то запретное.

Эмма отвела мальчика в сторону и показала ему кровать и шкаф. Тем временем мать Лили подошла к Чарли. Она протянула ему руку в перчатке.

– Мистер Куинн, мы не знакомы, я Зильта Карстен, мать Лили. Моя дочь много рассказывала мне о вас.

Удивленный, он пожал ей руку.

– Да? – спросил он.

Зильта улыбнулась.

– Вы, наверное, понимаете, что она не должна ничего знать об этом… О том, что Михель какое-то время пробудет здесь…

Чарли кивнул.

– Эмма мне все объяснила, – ответил он. – Мне очень жаль, что это случилось с вашим сыном.

– Благодарю. Когда Лили узнает, что Михель здесь, она захочет навестить его. А поскольку ее муж не должен знать о Михеле и не разрешает ей ходить в город одной… Что ж, всем будет проще, если она вообще ничего не узнает. – Зильта выглядела усталой и обеспокоенной, но все же улыбнулась: – Эмма заверила меня, что вы готовы временно позаботиться о нем? Мы, конечно же, вознаградим вас должным образом. Моя дочь очень доверяла вам прежде, и Эмма отзывается о вас только положительно. Так что я очень рада, что вы предоставили себя в наше распоряжение. Вы недавно начали работать здесь смотрителем?

Чарли пробормотал что-то невразумительное, бросил на Эмму изумленный взгляд, на который та ответила улыбкой.

– Точно! – ответил он.

Зильта кивнула.

– Я буду навещать сына примерно раз в неделю. Чаще я сейчас не могу, вы понимаете почему. Но как только Лили переедет в свой собственный дом вместе с Генри, я буду проводить с Михелем больше времени. И его отец тоже.

Чарли сморщился при упоминании Генри. Зильта глубоко вздохнула.

– Я понимаю, что вы… хорошие друзья с отцом Ханны…

Он молча кивнул.

– Он навещает вас здесь?

Чарли снова кивнул. Зильта тихо вздохнула.

– Я постараюсь объявлять о своих визитах заранее и планировать их так, чтобы мы не сталкивались друг с другом. Я прошу вас не говорить с Михелем о его сестре. Это его расстраивает.

Чарли кивнул в третий раз.

– Хорошо. – Зильта взглянула на Эмму и Михеля. – Возможно, вы сможете немного вовлечь моего мальчика в свою работу. Ему ужасно скучно, если с ним никто не занимается. В последние несколько недель он постепенно учился ходить, но ему все еще нужно быть осторожным и не напрягаться.

Чарли опять кивнул.

– У нас все будет хорошо, не волнуйтесь, – успокоил он, хотя сам не был в этом уверен.

– Ты когда-нибудь слышал о Кларе Цеткин? – Изабель зажгла сигарету.

Йо беспокойно заерзал на своем стуле. Изабель и Марта снова перехватили его в подвале и втянули в разговор. Теперь они с вызывающим видом сидели напротив друг друга, увлеченные спором. Никто не хотел отклоняться от своей точки зрения. Йо видел, что все их аргументы имеют под собой почву, но не хотел, чтобы Изабель с Мартой присоединились к борьбе за социальную справедливость на улицах рядом с рабочими. Он считал, что они должны идти другими путями, чтобы их голоса были услышаны. Он нахмурился.

– Это была та женщина, которая выступала в Париже на конгрессе социалистов?

Изабель возбужденно кивнула.

– Точно. И знаешь, что она сказала?

– Не совсем, – уклончиво ответил он. – Выступала в поддержку прав женщин.

– Ну, она выступила с программной речью. О связи между женщинами и социальным вопросом. Конгресс полностью ее поддержал. – Изабель допила свой виски и восторженно стукнула стаканом по столу. – Таким образом, она заложила фундаментальные ценности для теории женской эмансипации, которыми мы будем руководствоваться в будущем. «Как рабочий порабощен капитализмом, так и женщина порабощена мужчиной, и она будет оставаться порабощенной до тех пор, пока не станет экономически независимой», – процитировала она, ее глаза сияли. – Это так верно! «Женский вопрос – это политический вопрос».

Йо почесал затылок, потом скрутил себе сигарету. Он наклонился, уперся локтями в колени и посмотрел на Изабель.

– Ты права, – медленно произнес он. – Только, боюсь, извини, если я повторяюсь, что просто еще не пришло время. Сначала мы должны бороться за права рабочих, улучшать социальную систему. И тогда у мужчин освободятся головы, чтобы подумать и о женщинах. Вы понимаете, о чем я? Нельзя быть на всех фронтах одновременно. Тогда они там, наверху, подумают, что мы хотим сразу перевернуть всю государственную и общественную систему и запаникуют.

Изабель хотела вскочить, но Марта удержала ее за руку.

– Этот аргумент не выдерживает критики, Йо, – спокойно сказала она. – Женщины десятилетиями требовали своих прав и их всегда отодвигали в сторону. Вот почему более умеренное крыло движения до сих пор ограничивалось только требованием большего образования и права на работу. Они веками надеялись, что право голоса будет им дано, если они докажут, что достойны этого. Но мы смотрим на это по-другому. Основным условием является право голоса. Если мы будем продолжать ждать, ничего не произойдет. Ничего! Господи, мы живем в конце девятнадцатого века, а не в средневековье. И мы хотим достичь наших целей вместе с социал-демократами. Потому что эти цели нельзя разделить! Нас эксплуатируют вместе. И мы больше не должны бороться друг против друга. Бок о бок, вместе против буржуазии, за новое общество!

Йо задумчиво кивнул. Он медленно выпустил дым в потолок.

– Это правда. Но все же… Я думаю, это опасно. Город бурлит, многое произойдет в ближайшие несколько лет, и эта битва будет на улицах. Это не место для женщин. Вы видели, как это происходит. Были аресты, судебные приговоры. Это только начало. Вы хотите оказаться в тюрьме?

– Если это необходимо!

Он покачал головой.

– Подумай, этим вы ничего не добьетесь. Они только сочтут вас истеричками, а потом вообще перестанут слушать!

– И как, по-твоему, мы должны это сделать? – резко спросила Изабель. – Не высовываться и писать прошения? Петиции, которые никто не читает?

– По крайней мере, не радикальным способом. Это приведет к обратному результату!

Изабель поднялась.

– Прекрасно. Я вижу, что наши усилия пропали напрасно. Очень жаль, я действительно ожидала от тебя большего, Йо. Особенно после того, как ты увидел на примере Лили, каково это может быть для женщин. Ее ребенок – ребенок Генри. Твой ребенок. Он может сделать с Ханной все, что захочет. Это тоже часть женского вопроса. Тебе не кажется, что такое тоже достаточно важно? – Она бросила на Йо горький взгляд и отвернулась.

– Пойдем, Марта, мы теряем здесь время.

Йо наблюдал за ними, глубоко задумавшись, и вздрогнул, когда тлеющая сигарета обожгла пальцы. Он бросил ее, затушил и устало провел руками по голове. Затем заказал еще один стакан тминной водки. Изабель и Марта были правы, Йо не мог этого отрицать. Но он остался при своем мнении – их время еще не пришло. Сначала должны быть обеспечены права рабочих, а потом можно переходить к следующему вопросу. Если вы хотите получить слишком много и сразу, вы рискуете в итоге не получить ничего.

Чарли проснулся от тихих всхлипов в темноте.

– Эй! – Он поднялся с кровати и зажег свечу. – Эй, друг мой, что случилось? – Когда свет упал на лицо Михеля, Чарли вздрогнул.

К этому виду действительно нужно было привыкнуть. Но когда мальчик сел и потер опухшие глаза маленькими кулачками, Чарли подумал, что в нем есть что-то очень хрупкое, почти милое. Как бы то ни было, он был братом Лили, и Чарли не собирался позволять ему плакать в темноте.

– Что случилось? – добродушно спросил он.

Михель нащупал свои очки и надел их. Затем посмотрел на Чарли.

– Грустный, – прошептал он хриплым голосом.

Чарли кивнул.

– Я тоже, – сказал он.

Это, казалось, удивило Михеля.

– Чему? – спросил он, и Чарли только через несколько секунд понял, что это должно было означать «почему».

Он пожал плечами.

– Вообще-то, я всегда грущу, – ответил он, и его потрясло, что эти слова прозвучали из его собственных уст. – Потому что я… – замялся Чарли. – Потому что я один, – сказал он и неожиданно для себя смутился.

Михель пристально посмотрел на него.

– Михель тоже дин, – произнес он.

Чарли сел на скрипучую кровать.

– Я знаю. Это, должно быть, очень тяжело. Ты еще такой маленький, а они тебя просто бросили.

Михель, казалось, не понимал, что Чарли имел в виду. Мальчик продолжал тихо плакать, слезы текли по щекам, он снова и снова проводил руками по опухшему лицу. Михель выглядел таким крошечным и худым, сидя в кровати с дрожащими плечами, что Чарли стало его безумно жалко. Эмма рассказала о том, что произошло, и мысль об этом наполняла Чарли жгучей яростью.

– Эй, малыш, перестань плакать! – сказал он. – Может, нам… – Он беспомощно прервался. Затем ему пришла в голову идея: – Хочешь, я тебе что-нибудь сыграю?

Михель поднял голову.

– Играешь?

Чарли кивнул. Он встал, подошел к своему вещевому мешку и стал рыться в нем, пока не нашел то, что искал. В животе у него что-то замерло, когда он достал свою старую губную гармошку. Она холодно лежала в его руках. Он не прикасался к ней столько лет, перетаскивал из квартиры в квартиру и так ни разу на ней и не сыграл. По телу пробежала дрожь. Но Михель выжидающе смотрел на него.

И вот Чарли поднес гармошку к губам. Когда он заиграл, от переполнявших его чувств глаза внезапно слегка увлажнились. Было уже поздно, Чарли нужно было вести себя тихо, поэтому осторожно подул на гармошку, сначала извлек несколько хриплых, неровных нот, но затем те становились все четче, а его игра увереннее. Наконец звуки превратились в мелодию. В мелодию, которую он и не ожидал, что сможет вспомнить. Это была любимая песня Клэр, и он так часто играл для нее! Даже спустя столько лет Чарли помнил эту песню, разбуди его хоть среди ночи. Михель сидел с широко раскрытыми глазами и слушал. Чарли играл и играл, потерявшись во времени. Как будто он снова был дома. Он видел все перед собой с такой ясностью, что у него чуть не перехватило дыхание. Он заново переживал те моменты своей прежней жизни, которые считал давно забытыми. Слезы бежали по лицу, капали в бороду. Чарли играл с закрытыми глазами.

Когда он наконец пришел в себя и допел песню, свеча на прикроватной тумбочке наполовину догорела. Михель спал. Его маленькая грудь мерно вздымалась и опускалась. Чарли почувствовал нежность в своем сердце, когда плотнее укутал ребенка одеялом.

Йо шел по складу большими шагами. Верфь была своеобразным отдельным миром с пестрой смесью разных языков. С Востока прибывало все больше людей, особенно польских и русских евреев. Ходили разговоры о том, что эмиграционные сборные пункты будут построены за пределами города, так как росли опасения по поводу возникновения эпидемий.

Хотя преобладали польский и английский, на каждом углу слышался новый акцент или поток иностранных слов. Те, кто работал в порту, буквально слышали голоса со всего мира. Одни только моряки представляли практически все нации: американцы, голландцы, французы, португальцы, греки, арабы, турки, японцы, индийцы, датчане, норвежцы. Особенно выделялись китайцы с косичками и в национальных костюмах и, конечно же, чернокожие, которых в городе тоже становилось все больше и больше. Йо нравилось это чувство: ощущение, будто его охватывает дуновение огромного мира, будто он находится в самой гуще событий, там, где что-то происходит.

Он направлялся в свою контору, где должен был проверить списки работ на сегодня. Иногда он удивлялся, как все это вообще работает. Если посчитать всех рабочих верфи в одном только городе, то их должно было быть десять тысяч человек. Плотники, стропальщики, уборщики, маляры, крановщики, ремонтники котлов, клепальщики, дерево- и металлообработчики, лоцманы шлюпок и барж. Кроме того, было несколько тысяч извозчиков. И их становилось все больше. У них был глубоководный фарватер в Гамбурге, и железная дорога подходила прямо к причалу, что было очень удобно для разгрузки и погрузки. По расчетам Йо, в ближайшие несколько лет к ним обязательно присоединятся и другие крупные верфи. Что же, пусть работают. Он приветствовал любого, кто был готов составить конкуренцию Олькерту.

Пока Йо шел, он смотрел по сторонам, заглядывал в окна зданий, опускал взгляд на воду. Он любил звуки непонятных языков и суету в гавани: кормщиков, которые своими крюками переправляли шлюпы, эверы и баржи через реку, рыбаков на лодках, мелких коммерсантов на шлюпках, нагромождение кораблей и пароходов, сотни маленьких лодок, которые доставляли людей на работу и каждое утро создавали пробку на воде. Все на одной реке, но каждый сам по себе. Порт принимал товары, прибывавшие со всего мира: зерно, рис, пряности, масло. Табачные фабрики работали круглосуточно, кофе и какао сортировали и обжигали, обрабатывали джут и хлопок-сырец, дубили кожу, отливали железо, вырезали пробки, производили топливо, из дерева делали бочки и корабельные доски. Не говоря уже о рыбных и резиновых заводах.

Йо вспомнил о первомайских восстаниях, на которые он возлагал столько надежд. Они обернулись горьким разочарованием. По всему миру люди переставали работать, были локауты и забастовки – и ничего не поменялось. В тот день он понял, что пройдет целая вечность, годы, может быть, десятилетия, прежде чем что-то действительно произойдет. И что у него больше нет сил для борьбы. Теперь он должен позаботиться о других вещах.

Вдруг чья-то рука схватила его за плечо.

– Болтен, нам надо поговорить!

Повернувшись, Йо взглянул на угловатое лицо Роя.

– Но не здесь! – неохотно пробурчал он, и Рой кивнул.

– Но это срочно.

– Хорошо, тогда приходи ко мне в контору позже.

Они чуть заметно кивнули друг другу, и, когда Рой уходил, то натянул кепку чуть глубже на лоб, потом настороженно огляделся по сторонам. Йо понял, что хороших новостей у Роя не будет. С другой стороны – когда это он получал хорошие новости?

Чуть позже, когда Рой просунул голову в дверной проем, Йо просматривал несколько списков. Рядом с ногой у него стояла бутылочка с тминной водкой. Ему это было нужно, чтобы лучше сосредоточиться. Он был так погружен в свои мысли, что заметил Роя только тогда, когда тот постучал двумя пальцами по его столу.

Йо вздрогнул.

– Что там? – спросил он, отодвигая бумаги в сторону.

Рой закрыл дверь, затем опустил жалюзи. Контора Йо, по сути, дощатая будка, окнами выходила на дорогу, и все могли видеть, кто сюда приходит.

– Меня вызвал Олькерт. – Рой, не любитель много болтать, как всегда, сразу перешел к делу. На самом деле они вообще почти не разговаривали. Йо очень мало знал о Рое, впрочем, как и тот о нем.

Йо сразу насторожился.

– Тебя? Почему?

– Для работы. – Рой прислонился к шкафу. – Он хочет, чтобы я выяснил, кто виновен в краже опиума. Попросил меня послушать, что говорят в порту.

Йо глубоко вздохнул, откинулся на спинку стула и сцепил руки на затылке.

– Хорошо, – медленно произнес он. – Это, с одной стороны, хорошо, а с другой – плохо. Олькерт понял, что что-то не так, но это был только вопрос времени. Мы не могли надеяться, что вечно все будут сваливать на индусов и тех, кто забирает товар. Однако, это хорошо, что он нанял именно тебя.

Йо был немного удивлен, что Олькерт не обратился к нему. Оставалось надеяться, что не из-за недоверия. Но Рой время от времени выполнял для Олькерта грязную работу, как, например, несколько лет назад, когда Чарли оказался за решеткой за убийство.

Рой скорчил гримасу, как будто ему нужно было обдумать слова Йо.

– С одной стороны, все верно, – заговорил он задумчиво. – С другой стороны… он предложил мне много денег, если я узнаю, кто крадет его товары…

Слова повисли в воздухе. Йо кивнул.

– Сколько? – спросил он.

Рой назвал ему сумму. Йо вздохнул и опустил руки.

– Понятно. На прошлой неделе я заключил новую сделку с поставщиком. В конце концов, Олькерт не единственный, кто импортирует. Кража была только началом, с этого момента мы сосредоточимся на торговле. Мы сильно выросли за очень короткое время. Если мы продолжим в том же духе, то станем серьезным конкурентом. Ты получишь свои деньги.

– И кое-что сверх того.

– И кое-что сверх того, – нехотя ответил Йо. – Просто имей немного терпения. Сначала нам нужно было утвердиться, но теперь мы начнем всерьез. У меня самые лучшие контакты через Чанга. Можешь сказать Олькерту, что ты все проверил и нарушения были только в списках поставок. Тогда, если впредь больше не будет пропаж, он не будет задавать вопросов. Я сейчас занимаюсь оформлением разрешения, скоро мы откроем несколько легальных притонов.

Рой кивнул.

– Хорошо. Я полагаюсь на тебя!

– Да, конечно, – холодно ответил Йо.

Не сказав больше ни слова, Рой вышел из конторы.

Что должны думать люди, когда они впервые прибывают на главный вокзал и идут от него до Шпиталерштрассе? Он кажется им почти средневековым. Настоящий чумной квартал.

– Когда вы едете со стороны Глокенгизерваля, справа открывается ужасное зрелище, – сказал Франц.

Альфред тихо вздохнул. Семья Олькертов неожиданно оказала им свое почтение, и теперь в воскресенье днем трое мужчин сидели в кабинете хозяина дома, а женщины пили кофе в гостиной. Они затронули тему, о которой Франц в последнее время тоже неоднократно говорил: застройка кварталов Гангевиртеля.

Олькерт кивнул:

– Для репутации города неоценимо важно переселить в пригороды люмпен-пролетариат.

– Но тогда вам нужно еще жилье, – заметил Альфред. – И надежные средства передвижения. Как люди должны добираться до порта? У нас судоходная компания и верфь, потому нам особенно важно размещать наших рабочих поблизости.

– Конечно, конечно. Мы также будем строить жилье. Но никому не мешает ездить утром на работу на пароме. Или на велосипеде. Мужчинам нужно работать, поэтому им придется ехать в порт. Они всегда найдут способ.

– Однако паромы в городе не рассчитаны на большие перевозки, – вмешался Альфред. – И, конечно же, никому не понравится ездить на велосипеде на работу по два часа перед двенадцатичасовой сменой, не говоря уже о том, чтобы потом ехать обратно. А наземная железная дорога слишком дорогая для рабочих, и ночью она не работает.

– Все это нужно учитывать, конечно. Это долгосрочный проект. Можете мне поверить, когда я говорю, что такие часто окупаются лучше всего. Вы должны думать о будущем, быть на шаг впереди Сената. – Олькерт подошел к нарисованной карте города, которая висела на стене рядом с рабочим столом Альфреда. – Просто посмотрите, как устроен Гамбург. Вот железнодорожный вокзал. Здесь будет новая ратуша. – Олькерт медленно провел пальцем по линии улиц. – А как добраться от одного места до другого? – Он повернулся к ним с торжествующей улыбкой. – Когда-нибудь здесь будет бульвар, помяните мое слово. Бульвар, великолепная набережная с торговыми центрами, дорога для пешеходов – с магазинами, ярмарками. Нужно смотреть, как развиваются города, какие меры принимают в других странах. Будут новые виды транспорта. Подземная железная дорога, как в Лондоне.

– Вы действительно так думаете? – с изумлением спросил Франц. – Здесь, Гамбурге, где полно воды?

Олькерт снисходительно улыбнулся.

– Воду можно перекрыть. Все уже спланировано, я сам там был, когда это обсуждалось в Сенате. Гамбург станет… Как вы это называете? Сити, международный центр. А грязные районы будут стерты с лица земли. Лучшее место для застройки, для проживания находятся в центре города, в самом сердце Гамбурга, и было бы безумием не использовать его. Нам только нужно избавиться от этого бремени в лице местных жителей.

– Но в городе уже сейчас много недовольств, потому что не осталось доступного жилья. Я очень боюсь, что в какой-то момент начнутся беспорядки, – вмешался Альфред. – Даже больше, чем сейчас. Как только истечет срок действия законов о социалистах и людям снова разрешат бастовать и протестовать… Вы видели, что произошло на Первое мая, и я слышал, что теперь это будет происходить каждый год. Когда люди узнают об изменениях, проводимых не в интересах населения, а в интересах богатых предпринимателей, они выйдут на баррикады. Их нельзя в этом винить!

Франц тихо вздохнул.

– Тогда восстания придется подавлять снова. Разве ты не хочешь, чтобы городской пейзаж улучшился? Чтобы нам не приходилось стыдиться трущоб?

Альфред покачал головой.

– Я всегда был за то, чтобы снести эти убогие кварталы и отстроить их заново. Ты знаешь это. Они размножаются, как плесень, люди строят деревянные хижины вплотную без всякого порядка. Нет, так больше не может продолжаться! Я своими глазами видел, где тогда была Лили… – Он осекся. – Но там должно быть создано новое жилье, которое наши рабочие смогут себе позволить. Нельзя, чтобы отдельные предприниматели, – он бросил многозначительный взгляд на Олькерта, – расхватали землю, построили роскошные новые дома и выселили людей, которые там жили веками.

Олькерт тихонько рассмеялся про себя.

– Неисправимый филантроп, вот кто ты, дорогой Альфред. Невозможно не восхищаться этим. Но мне жаль, что я должен сказать тебе со всей ясностью: твоя точка зрения вполне может быть оправдана определенной частью социума, только вот это наивно. Землю продадут. Сенат не может нести расходы в одиночку, это обескровит город. Кроме расходов на застройку, еще необходимы затраты на инфраструктуру: строительство новых дорог, новых видов транспорта. Весь Нойштадт необходимо поднять, на прошлой неделе Шаармаркт уже снова был под водой. Им нужна будет помощь. А у предпринимателей всегда есть собственные интересы, к тому же они пополняют городскую казну. – Он скрестил руки перед грудью и победно улыбнулся. – В конце концов эти кварталы будут снесены, и новое жилье будет использовано для получения прибыли. Вопрос кем? Хотим ли мы быть там и участвовать в этом многомиллионном проекте, который навсегда изменит – и, смею сказать, улучшит – городской пейзаж? Или мы хотим лишь из чистого милосердия со стороны наблюдать, как события неумолимо идут своим чередом, а другие пожинают плоды, которые так легко могли бы быть нашими? – Он сделал многозначительную паузу. – Кроме того, вы ведь давно сами в этом участвуете, изгоняете людей.

У Альфреда голова пошла кругом.

– Шпайхерштадт… – Олькерт задумчиво посмотрел на золотую утку на набалдашнике своей трости. – Он был построен для расширения свободного порта. Хотите сказать, что не получаете с этого прибыли? Конечно, ваш товарооборот удвоился. Только в эмигрантском бизнесе – миллионы. – Он наклонился вперед. – Мы должны вовремя позаботиться о том, чтобы нужные чиновники находились в нужных местах. Мы должны знать все до официальных заявлений, должны быть на шаг впереди властей, понимать намерения государства до того, как они сами поймут, что на самом деле планируют. Заработать большие деньги можно только тогда, когда у тебя везде есть глаза и уши – и я говорю это не в переносном смысле. Мы должны купить лучшие земельные участки. И мы должны быть очень осторожны. Люди еще помнят, что было с принудительным отчуждением собственности на острове Вандрам.

– Людвиг, мы находимся на грани дозволенного. Я даже думаю, что мы выйдем далеко за его пределы! – воскликнул Альфред.

Олькерт нетерпеливо махнул рукой.

– Законы – это вопрос интерпретации, ты знаешь это не хуже меня. И им придется сначала доказать наши намерения. Если им это удастся, конечно, что всегда может случиться, то это будет удачной догадкой. – Он откашлялся. – Я собираюсь двигаться вперед независимо от того, участвуете вы или нет. Но теперь мы семья, и я хотел сообщить вам о своих планах. Может быть, вашего зятя тоже можно привлечь к работе?

Альфред рассмеялся.

– Генри? У него совсем нет состояния. Он младший сын и не имеет никакого отношения к семейному бизнесу. В последние годы дела у фон Каппельнов идут не слишком гладко. Конечно, они по-прежнему богаты, но до смерти отца Генри ничего не получит. Пройдут годы, прежде чем он сможет открыть свою практику. О нем можно забыть.

Олькерт сжал губы.

– Очень жаль. Но я понимаю, почему вы все равно позволили ему войти в семью. – Он многозначительно кашлянул, и Альфред с удовольствием всадил бы ему трость в горло. – Потребуется еще несколько лет, чтобы все встало на свои места. Сейчас сложно планировать. Если мы, коммерсанты, будем оказывать друг другу поддержку, то нас ничего не грозит! Но прежде всего мы должны позаботиться о том, чтобы идеи социалистов не распространялись дальше.

Альфред кивнул. Олькерт был прав. Такие вещи невозможно остановить. Города менялись, и эти изменения всегда требовали жертв. Сейчас это уже можно было увидеть в кварталах, которые были снесены для строительства Шпайхерштадта. Никого не волновало, куда переедут жители. А сколько стоил проект… Астрономические суммы, более ста миллионов марок. Лицо Гамбурга продолжало меняться. Сейчас территория между центром города и Хольстенваллем была перекопана для строительства новой улицы Кайзера Вильгельма. Ее ширина составит целых двадцать метров. Строительство свободного порта итак довело город до предела его финансовых возможностей. Сенат годами не решался улучшить систему фильтрации воды, потому что просто не было денег.

Для таких людей, как он, которые больше других в Гамбурге получали прибыль от порта, это, наоборот, означало, что их состояние росло за счет остальных. За счет бесчисленных рабочих, которые своими руками создали порт и Шпайхерштадт. За счет тех, на комфорте и безопасности которых они теперь экономили.

Альфред медленно подошел к окну, посмотрел на сад и на сверкающую реку. Пока он размышлял, в комнате царила тишина. Двое других мужчин смотрели перед собой, ожидая его решения. Вдруг перед мысленным взором возник образ. Франц и Олькерт кружат над его могилой, как стервятники, пируют на его теле, жадно пожирая, пока от него ничего не остается. Наконец, Альфред едва заметно кивнул.

– Вы правы. Мы не можем остановить эти вещи. Если не сделаем мы, это сделают другие.

Лили отошла от двери кабинета. Она уже давно оставила женщин в салоне наедине с их разговорами и удалилась под предлогом, что ей нужно уложить Ханну спать. Даже за ужином она с трудом переносила пребывание в одной комнате с Олькертом. Никто не знал об их встрече у борделя, о том моменте, когда вся ее жизнь изменилась к худшему. Лили безотрывно чувствовала на себе чужой взгляд. Ее брат тоже устроил настоящий спектакль, был ласков и очарователен с Розвитой – та пожирала его внимание, как голодная женщина. Лили хотела сбежать из особняка и дождаться, пока гости не уедут. С другой стороны, Людвиг Олькерт был связан с Йо.

Она не собиралась подслушивать, но когда прошла мимо приоткрытой двери кабинета, то не смогла удержаться. Обрывки беседы, долетавшие до нее, сразу привлекли внимание. Эти люди планировали выкупить район Генгевиртель и снести жилье? Где будут жить все эти люди? Она подумала о Йо, о Чарли и об Альме, о детях, которых она до сих пор не навестила, о Зеде и матери Йо, и у нее заныло в груди. Что станет с ними? Лили не могла поверить, что ее отец решил участвовать в этих незаконных планах. Эта авантюра была не для него!

«Влияние Франца становится все сильнее и сильнее», – с грустью подумала она. Отец никогда бы не согласился сам. А то, что он сказал о Генрихе, только сейчас постепенно стало устаканиваться у нее в голове. Значит, Эмма была права: мужа финансировал ее отец. Если Генрих рассорится с Альфредом, то потеряет все… Что ж, возможно, она не так беспомощна, как ей казалось. Лили медленно поднималась по лестнице. Ее охватил непреодолимый порыв рассказать кому-нибудь о том, что она только что услышала. «Что бы сказал Йо, если бы узнал об этом?» – подумала она, и в этот момент ей показалось, что тоска по нему разорвет ее сердце. Но не было никого, с кем она могла бы поговорить. Лили молча поднялась до своей комнаты, оставшись наедине со своими мыслями, тревогами, а теперь еще и с маленькой надеждой, которая только начинала зарождаться.

Розвита лежала на кровати с горящими ушами, поблизости стояла полупустая тарелка с печеньем. За последний час она проглотила десять кусочков, даже не заметив. Перед ней валялась раскрытая книга Лили по половому воспитанию и рядом книга, которую Франц подарил ей после свадьбы. Последние несколько дней она сравнивала их – теперь она была в еще большем замешательстве, чем раньше.

Руководство доктора Вайсбродта «Супружеский долг» сильно отличалось от книги Лили. Она вздохнула. Только мужчина должен принимать решение о супружеской близости, потому что если он будет испытывать возбуждение слишком часто, то может повредить спинной мозг и тем самым рискует преждевременно состариться или стать душевнобольным. Поэтому женщина ни в коем случае не должна раздражать мужчину, но когда он хочет, она должна с готовностью и без суеты отдаться его потребностям.

Ну, это она уже знала, в общем и целом это было то, что ей рассказывал Франц. Хотя доктор Вайсбродт также прямо сказал, что для размножения нужно вести себя странно, к сожалению, он не объяснил более подробно, в чем заключаются эти странности. Она читала дальше: «Во время совокупления женщина больше страдает, чем проявляет активность».

Розвита печально кивнула. Здесь все было черным по белому. Тот факт, что в книге Лили, напротив, прямо подчеркивалось, что женщинам следует и разрешается испытывать удовольствие во время акта деторождения, ничем ей не помог. Внезапно она укололась. Тогда она провела пальцем по мелким рифленым ниткам внутри книги Франца. Кто-то вырвал страницы. Розвита перевернула страницу и поспешно пролистала дальше. Здесь тоже. Через несколько страниц – снова. Она нахмурилась и на мгновение задумалась. Затем встала, вытерла крошки с декольте и позвонила в маленький колокольчик рядом со своей кроватью. Когда Клара постучала в дверь, она уже сидела на табурете перед зеркалом.

– Я выхожу, Клара, – объявила она без приветствия. – Светло-розовое платье, я думаю. И шляпка с вишенками. У меня есть дело!

Чуть позже Розвита открыла дверь книжного магазина. Когда она подошла к прилавку, ее сердце заколотилось. Она так надеялась, что в магазине продавцом будет женщина, но, конечно, ей не повезло.

Как это часто бывало, когда она чувствовала себя неуверенно, Розвита сделала невозмутимое выражение лица. Она наклонилась над прилавком и с любопытством стала рассматривать обложки книг.

– У вас есть в наличии руководство по браку доктора Вайсбродта? – спросила она продавца с белыми усами, который с любопытством наклонился к ней, приподняв брови. – Моя сестра выходит замуж, и я хочу подарить ей его в качестве свадебного подарка.

Мужчина понимающе кивнул.

– Ах, конечно, это наш бестселлер. Мы всегда держим эту книгу! – сказал он. – Отличный выбор для молодоженов, медицинские правила составлены под строгими христианскими заповедями. С этой книгой вы не ошибетесь.

Розвита улыбнулась.

– Не могли бы вы упаковать ее как подарок?

Как только Розвита вернулась в экипаж – Тони еще не успел тронуться с места, – она тотчас разорвала искусно завязанный бант и бросила бумагу в угол. Вытащив из кармана свой собственный экземпляр, она поспешно пролистала до того места, где отсутствовали первые вырванные страницы. Когда Розвита начала читать, то уже через несколько строк была ошеломлена.

– Я так и знала! – воскликнула она. Несмотря на то, что она была одна, Розвита покраснела от стыда. – Этот подлец! – Слезы стояли в ее глазах. – Я знала, что не смогу забеременеть таким образом! – зарыдала она, и Тони замедлился.

– Простите, мадам? – спросил он.

– Ничего! – в слезах ответила Розвита, сморщив нос. – Я ничего не говорила, езжай, Тони!

Она больше ничего не понимала в этом мире. «Но для чего ему это делать? – подумала она. – Или он сам не знает…» Может быть, это не он вырвал страницы? Франц сказал ей, что книга досталась ему от бабушки. Но даже если он ни при чем, Розвита все равно не могла с ним поговорить о таком, сама мысль об этом заставляла ее ерзать на месте. В отчаянии она бросила книгу на сиденье напротив себя и прижалась лбом к окну. Когда карета наехала на камень, ее голова больно ударилась о стекло.

Чарли не знал, как это произошло, но Михель изменил все. С того самого дня, когда маленький рыжеволосый мальчик со странным лицом просунул свою голову в очках в дверь его комнаты, Чарли снова почувствовал интерес к жизни.

– Тебе нужно было занятие, требовалось о ком-то заботиться, так я думала с самого начала, – часто говорила довольная Эмма.

И, похоже, это было правдой. Присутствие Михеля успокаивало Чарли. Он вдруг понял, где его место и что он должен делать. Чарли больше не чувствовал себя лишним и брошенным, он чувствовал себя нужным. И он спал всю ночь, больше не ворочаясь и не размышляя в темноте. Утром же просыпался, и день представал перед ним не бесконечной пустотой, а временем с понятной целью. И желательно нормально позавтракать. Чарли ни секунды не скучал по работе в порту. Как и по ночам в опиумных подвалах. И все реже перед ним возникал образ Клэр.

Чарли оберегал Михеля. У них были одинаковые огненно-рыжие волосы, и многие считали мальчика его сыном. В Гангевиртеле люди не обращали особого внимания на вид Михеля. А если кто-то и смеялся над ним, то насмешки быстро стихали, как только огромный Чарли грозно заслонял собой ребенка. Теперь он понимал, почему ложь о смерти Михеля потрясла Лили до глубины души. Мальчик был особенным, его хотелось защищать и сделать счастливым.

С Чарли Михель впервые увидел Гамбург при дневном свете. Мальчик смотрел на город как на чудо. Он обожал рынки и пеструю суету, мог часами стоять в гавани и смотреть на корабли, бродил с открытым ртом по мостам Шпайхерштадта, стоял у витрин Хаген-бека, прижимаясь к ним носом, бурно радовался смотрителю лебедей и лошадкам на конном рынке… Чарли с удовольствием показывал мальчику Гамбург. Он смотрел на мир радостными детскими глазами Михеля и замечал, что и ему самому теперь город кажется все более красочным и красивым. Пелена печали, которая так долго окутывала его, постепенно спадала. Только сейчас Чарли понял, как мало прожил за последние годы.

Одну за другой они совершали экскурсии на рынки Хопфен, Шаар, Гроснеу и на рыбный, восхищались мастерами по изготовлению канатов, щеток, часовщиками, точильщиками, шорниками и кузнецами, словно их ремесло было увлекательным театральным представлением. Он взял мальчика с собой на северный берег Эльбы, где крестьяне из окрестных деревень, рыбаки и другие торговцы предлагали свои товары прямо у причалов.

На Мессберге даже Чарли восхищался нарядами женщин из Вьерландена, с их пестрыми юбками, белыми чулками и украшениями из рыбьей кости в прическах. Михелю особенно понравились мужские короткие брюки, белые туфли и серебряные пряжки.

– Довольно нарядно, да? – прошептал Чарли на ухо мальчику, который стоял, засунув палец в рот, и смотрел на людей. Михель только безмолвно кивнул в ответ.

Здесь, на Мессберге, царили шум и суета. Твердых цен не было, и людям приходилось торговаться, повсюду стоял гул, целый день шла торговля, конные повозки останавливались рядом с баржами прямо на набережной, а в домах с остроконечными крышами, что окружали площадь, располагались трактиры и маленькие магазинчики, там продавались колониальные товары, корзины, мясо и сыр. Рыночный смотритель прохаживался между ними и следил за порядком.

Они купили хлеб и колбасу и перекусили у воды. Михель поделился едой с чайками, которые вскоре окружили их пронзительной стаей. Чарли наблюдал за ним и жалел, что Эмма и Лили не могут увидеть мальчика сейчас, не могут наблюдать счастье, написанное на его лице.

На следующей неделе они поехали до Альтона, потому что Чарли хотел показать ему рыбный рынок, это было самое красочное и интересное место, которое он только мог придумать. Здесь, помимо фруктов, рыбы и овощей, продавали собак, певчих птиц, обезьян, попугаев, одежду, мебель, картины, крабов, живых угрей и книги. Чарли уже однажды наслаждался здешней суетой в воскресенье утром после бурной ночи на улице Святого Паули. Когда Михель увидел животных, он не мог сдержать восторга и изумления. Торговец позволил ему взять на плечо ручную обезьянку, и мальчик от волнения прижал обе руки ко рту и громко, заливисто рассмеялся.

Михель помогал Чарли по хозяйству, и вскоре они уже бегали вдвоем в одинаковых коричневых кепках и подтяжках, кормили кур, чинили заборы и мебель, таскали воду и уголь, рубили дрова. Женщины в доме быстро привыкли к мальчику, большинство признали его любящую натуру и позволяли ему нянчить младенцев или держать клубок ниток.

Михель следовал за Чарли как тень. Чарли узнал, что ему часто нужно вытирать слюни, потому что мальчик не замечает, что рот открыт. Что Михелю не следует перенапрягаться, иначе у него появится одышка. И что иногда у него случались неуправляемые истерики, которые возникали словно бы из ниоткуда, но прекращались, если его отвлечь. Чарли понимал, что семья Михеля не может оставить его у себя. Он был шумным и диким, жевал с открытым ртом, смеялся, откинув голову набок. Он не вписывался в особняки на Бельвю. При мысли о том, что Михеля приходилось скрывать годами, Чарли только качал головой. Но здесь, в центре города, где было бесчисленное множество диковинок и странностей и где каждый занимался своим делом, мальчик, никем не узнанный, был счастлив. Когда Михель сидел у него на коленях и с блестящими глазами ел бутерброд с яйцом, когда они вместе играли вечером в настольную игру на маленькой кухне, и когда в доме уже становилось тихо и в окнах горели свечи, Чарли смотрел на него и думал, насколько это похоже на отцовство.

Иногда ему казалось, что именно Михель, а не Эмма, спас ему жизнь. Или они вместе.

Через несколько недель после переезда мальчика они вдвоем выполняли поручения и торопливо шли по Шаармаркту с пакетом овощей, когда рука Михеля вдруг ослабла в руке Чарли. Мальчик остановился, его глаза закатились, голова откинулась назад. Его маленькое тело застыло и начало дергаться в конвульсиях. Внезапно слюна, как пена, выступила у него на губах. Михель беспомощно захрипел и опустился на землю.

Чарли застыл на месте, уставившись на него. Ледяная паника парализовала его. Что Чарли должен был делать? Люди вокруг остановились, начали таращиться и показывать пальцами. Некоторые кричали, чтобы позвали врача, но большинство просто испугались.

– У него бешенство! – пролепетала одна женщина и перекрестилась.

– Это злые духи! – кричала другая. – Таким детям место в реке!

Чарли наклонился над Михелем, попытался обнять его, успокаивающе шептал ему. Но Михель не реагировал.

Со лба Чарли закапал пот. В панике он остановил проезжавший мимо шарабан и чуть не бросился наперерез лошади.

– Эй, вы должны отвезти нас, мальчику нужен доктор! – крикнул он. Но когда кучер увидел лицо Михеля, то в ужасе взмахнул кнутом. Чарли пару секунд безмолвно смотрел вслед, затем схватил Михеля на руки и побежал прочь.

Он бежал так, как никогда в жизни. Расстояние казалось бесконечным. Вспотевший и задыхающийся, он бежал по переулкам, натыкаясь на людей, перепрыгивая через лужи и крепко держа дергающегося Михеля.

– Мы уже близко, держись, – задыхался он, но не решался посмотреть вниз и увидеть бледное лицо Михеля. Он слышал, что ребенку едва хватало воздуха.

– Эмма тебе поможет! – пообещал он, искренне надеясь на то, что прав.

Когда он наконец добрался до приюта и, перепрыгивая через две ступеньки, стал ломиться во входную дверь, тело Михеля обмякло у него на руках.

– Мне нужна помощь! – закричал Чарли, и Рут, которая мыла окна в общей комнате, вскрикнула от испуга и уронила тряпку.

Эмма выбежала из смотровой в окровавленном фартуке. Увидев Чарли, который, задыхаясь, стоял в коридоре с неподвижным Михелем на руках, она в ужасе побледнела.

– Рут, подмени меня, его нужно срочно перевязать! – крикнула она. – Кухонный стол! – приказала Эмма, и Чарли немедленно отреагировал, осторожно положил Михеля и, сделав шаг назад, опустился на стул, задыхаясь. Он был весь мокрый, но даже не заметил этого.

– Приступ уже закончился, – спокойно сказала Эмма и поочередно подняла веки Михеля. Она ослабила ему воротник и осмотрела язык. Затем принесла миску с водой и осторожно вытерла ему лицо. – Такое иногда случается. Нужно только следить, чтобы он не подавился языком, – объяснила она. – Чаще всего приступы проходят сами по себе.

– Господи, неужели ты не могла сказать мне? – спросил Чарли, все еще задыхаясь.

Растерявшись, Эмма посмотрела на него.

– Прости, я думала, ты знаешь!

Несколько женщин столпились в дверях кухни, взволнованно наблюдая за происходящим.

– Что с ним? Он поправится?

– Да, с ним все будет в порядке, – заверила Эмма.

Михель медленно приходил в себя, он был растерян, в плохом настроении и начал громко плакать.

– Тебе сейчас нужен отдых, мы уложим тебя в постель, – сказала Эмма, и Чарли тут же встал и поднял Михеля.

Друг за другом они поднялись по узкой лестнице на чердак. Они уложили Михеля, и, поскольку он никак не хотел успокаиваться, Эмма прочитала ему сказку. Чарли опустился на кровать напротив и тоже слушал. Он все еще чувствовал последствия паники. Внутри него все покалывало, и хотя он был измотан как никогда, его мысли никак не успокаивались. Когда мальчик наконец заснул, Эмма и Чарли стояли рядом с кроватью и смотрели на него.

– Он выглядит таким маленьким, – тихо сказала Эмма, поглаживая волосы Михеля.

– Кроха, – согласился Чарли. – Трудно представить, через что ему пришлось пройти за эти годы.

Эмма кивнула. На мгновение она заколебалась.

– Он не доживет до старости. Тебе уже сказали об этом? – робко спросила она, и Чарли почувствовал укол в сердце.

– Нет, – ответил он хриплым голосом.

После этого они просто стояли и смотрели некоторое время, как мерцающий свет свечи рисует тени на лице спящего Михеля.

Глава 8

В столовой Зильта, Розвита и Лили пили кофе и разговаривали, когда их прервал звонок в дверь. Зильта удивленно подняла голову.

– Вы кого-то ждете?

– Наверняка кто-то из друзей Розвиты, – ответила Лили, потому что, кроме Герды, никто больше не приходил в гости.

Они услышали, как Агнес пересекла холл, чтобы открыть дверь, как за этим последовали торопливые шаги по плитке, и в комнату вбежала Эмма.

– Пожалуйста, извините! – воскликнула она. Лили поднялась, сразу поняв, что что-то не так.

– Изабель и Марта арестованы! – тут же выкрикнула Эмма, совершенно запыхавшись. – Вам давно пора установить телефон! Они прислали мальчика-посыльного. Я поеду туда и постараюсь им помочь. Я хотела попросить… Если бы кто-нибудь из вас пошел со мной… Ваше имя имеет вес в городе, – замялась она. – Я знаю, что прошу слишком многого, Зильта, но я подумала…

Лили прервала ее:

– Я еду с тобой!

Она сама удивилась, как быстро отбросила всякую осторожность, как решительно настроилась. Это было совершенно неразумно, имело бы последствия. Но ей было все равно. Первоочередной заботой были ее подруги, но Лили стоило признаться себе, что не только это двигало ею: одновременно она почувствовала отчаянное желание жить, отвлечься. Наконец что-то произошло, наконец она может вырваться из бесконечной череды здешних серых будней.

– Но Лили, Генри никогда бы…

– Генри здесь нет. Это чрезвычайная ситуация. Речь о моих подругах. – Лили уже направлялась в холл. – Мама, пожалуйста, присмотри за Ханной.

– Позволь мне поехать, Лили. Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности! – умоляюще крикнула Зильта.

В этот момент Альфред вышел из кабинета и, удивленный, закрыл за собой дверь.

– Что здесь происходит?

Лили уже надевала пальто.

– Мои подруги попали в беду. Мы едем в город, чтобы поддержать их, папа.

Отец посмотрел на нее и Эмму.

– Без согласия Генри?

– Это исключительная ситуация, Альфред. Уверяю вас, я верну Лили в целости и сохранности, – объяснила Эмма.

Альфред с сомнением в глазах убрал газету, которую ранее читал, под мышку. Лили было ясно, что он не может говорить при Эмме так, как обычно.

– Я полностью доверяю тебе, Эмма, ты знаешь это. Однако я думаю, что моя дочь… – начал он, но Лили уже направлялась к двери.

– Папа, Генри здесь нет. Я больше не ребенок. Я обещаю, что не буду делать ничего, что ты не одобришь или что может доставить тебе неприятности. Я должна пойти к ним. Я уверена, что Генри поймет! – сказала она на ходу, хотя все присутствующие знали, что тот совсем не поймет.

– Лили! – Ее отец выглядел ошеломленным, но она уже была у двери.

Эмма оглянулась на родителей Лили, которые стояли с ошарашенными лицами. Зильта сжимала руки, Альфред застыл на месте. Затем она тоже бросилась бежать.

– Простите! – крикнула Эмма через плечо, затем обе женщины побежали вниз по лестнице к ожидающей их карете.

Во время поездки Лили нервно выглядывала в окно. Когда карета наконец подъехала к четырехэтажному зданию, она заметила, что перед домом собралась небольшая толпа. К ее изумлению, это были одни женщины. Они вышли, и Эмма спросила у женщины, стоявшей чуть в стороне, что произошло.

– О, это было ужасно. Они просто бросили их на землю и пинали ногами в живот! – возмутилась женщина. – Я никогда не видела ничего подобного.

Эмма побледнела.

– Кого? О ком вы говорите?

– О тех двух дамах, которые выступали на площади у ратуши. Они говорили о нас, рабочих, и о Первом мае. Поэтому мы остановились. И они раздавали листовки, но я не умею читать. Потом вдруг пришла полиция, и там был этот капитан, у него очень красное лицо и большой живот.

– О нет… – простонала Эмма. – Это Бите. Я знаю его. Он ненавидит феминисток.

Лили беспокойно переступила с ноги на ногу.

– Почему вы здесь? – спросила она.

– Ну, это было неправильно, как они обращались с дамами. Никто не видел этого, кроме нас. Мы хотим выступить в качестве свидетелей!

Лили была тронута сочувствием женщин, но Эмма даже не стала ее слушать:

– Никто их не поддержит, полицейские нас ненавидят, а Бите – больше всех. Он бы с удовольствием упрятал нас всех в тюрьме и выбросил ключ. В последние годы мы встречались с ним много раз.

Они прошли в здание мимо толпы женщин. Внутри было шумно и дымно, царила оживленная суета, и Лили в изумлении огляделась вокруг. Перед высокими деревянными полками, заваленными папками и бумагами, стояли столы, за которыми работали офицеры в гражданской одежде, а между ними расхаживали несколько полицейских в длинных пальто и остроконечных шлемах. Лили поспешно отскочила в сторону, когда мимо них провели мужчину в наручниках, очевидно, только что арестованного и выкрикивающего оскорбления в адрес полицейских. Никто не обращал на них внимания. Когда Эмма подошла к одному из столиков и вежливо объяснила, чего они хотят, им тут же отказали.

– Арестованным не разрешается принимать посетителей, – сказал дежурный охранник, пренебрежительно глядя на них из-под полузакрытых век. – Конечно, если те не их мужья.

Эмма, которая со своей прической и в расшитом платье выглядела как благородная дама, без тени смущения достала из сумочки две монеты и протянула их ему через стол. Охранник поднял одну бровь, затем тяжело встал.

– У вас пять минут, – сказал он и открыл дверь. – Третья камера справа, сзади за углом.

Они поспешили по узкому коридору, с обеих сторон окруженному камерами, сквозь поток брошенных в их сторону сальных намеков. Лили старалась не смотреть по сторонам.

В некоторых камерах было тихо, из других к ним тянулись жадные мужские руки. Лили никогда раньше не посещала арестованных. Это было всего лишь предварительное заключение, но и даже здесь обстановка заставила ее содрогнуться. Она слышала страшные истории о гамбургских тюрьмах, но никогда не ожидала, что сама столкнется с ними.

– Марта! Изабель! – Эмма в ужасе просунула руки сквозь решетку.

Изабель лежала на маленьких деревянных нарах. Она смотрела в потолок широко открытыми глазами. Марта сидела рядом и с обеспокоенным выражением лица гладила ее по лбу. Увидев их, она вскочила, притянула к себе Эмму через решетку и в страхе сжала ее руки.

– О, Эмма, ей нехорошо, она слаба и недавно потеряла сознание! – сказала Марта.

На ее лице были видны следы борьбы, на руках царапины, волосы растрепаны, юбка испачкана и порвана. Однако, в отличие от Изабель, в остальном она выглядела здоровой.

– Изабель сопротивлялась и билась изо всех сил, а они повалили ее на землю. Это было ужасно… – Марта покачала головой, как бы отгоняя воспоминания.

Эмма, нахмурившись, взглянула на Изабель.

– Посмотри ее сердцебиение, – сказала она Марте, которая тут же померила пульс.

– Я в порядке, просто немного устала, – прошептала Изабель.

– Ну? – нетерпеливо спросила Эмма, и Марта покачала головой.

– Я так не думаю.

– Хорошо. У нее озноб, она вспотела, ей страшно или кружится голова, она встревожена? – быстро спросила Эмма и поспешно огляделась, не пришел ли кто-нибудь за ними.

– Нет, она вся горячая, – сказала Марта, ощупывая лоб Изабель, которая неохотно повернула голову в сторону.

– Хорошо. Это хорошо! – сказала Эмма. – Тогда, надеюсь, у нее нет травм. В любом случае, она должна оставаться в лежачем положении. Сверни одеяло и подложи ей под колени. На самом деле, мне нужно было бы ее прощупать, но, похоже, у нее нет внутренних повреждений. Я не хочу, чтобы она пока вставала. У тебя ведь не болит живот? – спросила она вслух.

Изабель закрыла глаза.

– Нет, мне просто нужно немного отдохнуть, – тихо сказала она.

Лили никогда не видела ее такой: Изабель всегда была шумной, всегда возбужденной, всегда сердитой, всегда полной энергии. Это тихая бледная женщина на нарах не была той подругой, которую она знала.

– Послушай, если она будет жаловаться на боли в животе, головокружение или учащенное сердцебиение, если выступит холодный пот, требуй врача и немедленно! – настоятельно сказала Эмма Марте. – Если они откажутся, пригрози им от моего имени, что мой отец потащит их всех в суд. Если что-то из этих симптомов проявится, то их надо лечить, ты понимаешь? Это очень важно!

Марта испуганно кивнула. Вдруг позади них раздались громкие шаги.

– Отойдите от камеры! – рявкнул грубый голос.

Лили обернулась. Позади них стоял вахмистр. Он был высокого роста, с красным лицом и императорской бородкой. Это, должно быть, был тот самый человек, о котором говорила женщина на улице. Человек, который пинал Изабель.

– Часы посещения закончились, – резко сказал он. – Вас вообще не должны были пускать.

– Чтобы мы не увидели, что вы сделали с женщинами? – холодно спросила Эмма, делая шаг вперед.

Он посмотрел на нее, и его взгляд стал еще жестче.

– Имя? – рявкнул он так громко, что они обе вздрогнули. Эмма моргнула, но не отступила.

– Эмма Уилсон, – ответила она.

Он нахмурился. Затем он схватил Эмму за руку так быстро и сильно, что она вздрогнула от неожиданности.

– Ах. Я слышал о вас. Вы доктор. – Он выплюнул это слово с усмешкой. – Ну и семейка! Отец умер, и женщины его семьи не нашли ничего лучше, чем осквернить дело его жизни и выбросить его деньги в канаву. Уверен, он бы перевернулся в гробу, если бы узнал, чем занимается его дочь. Мы скоро навестим ваш приют и убедимся, что там все идет гладко! Ведь вам ни при каких обстоятельствах не разрешается практиковать. – Он так зловеще улыбнулся при этих словах, что Лили пришлось сглотнуть. И он все еще крепко держал Эмму.

– Отпустите меня немедленно! – прошипела Эмма, пытаясь освободиться.

– Или что? – спросил он спокойно, но с угрожающей ноткой в голосе. – Вы вызовите полицию? – Он еще глубже впился пальцами в ее руку и не сделал ни единого движения, чтобы отпустить. – Что вы вообще делаете с этими женщинами? Судя по вашему виду, вам не это нужно, – сказал он, разглядывая Эмму, как будто она быладля него лакомым кусочком.

Лили больше не могла этого выносить. Она шагнула вперед.

– Господин вахмистр. Возможно, вы знаете моего отца, Альфреда Карстена. – Он повернул голову. До этого момента он не обращал на нее никакого внимания. – И моего дядю Роберта Карстена – адвоката. – Лили сама не знала, откуда у нее хватило смелости произнести эти слова.

Ее дядя был адвокатом, даже очень уважаемым. Но он никогда бы не одобрил поступок женщин на площади у ратуши. Не говоря уже о том, чтобы поддержать их.

Вахмистр Бите на мгновение пристально посмотрел на нее, затем наконец отпустил Эмму. Она поспешно отступила назад и потерла руку.

– Конечно, я их знаю, – произнес он, и его взгляд уже не был таким жестким, как раньше. – Два самых уважаемых человека в нашем городе. Интересно, что бы они сказали о том, что их дочь находится в тюрьме предварительного заключения.

– Я не в тюрьме. Я посетительница, – сказала Лили, выдержав его взгляд.

Он посмотрел на нее, и вдруг его словно осенило.

– Карстены, – сказал он. – Судовладельцы. Вы та самая дочь, о которой в городе рассказывают невероятные истории? – Его взгляд теперь блуждал между Лили и Эммой. – Ну, если вы имели дело с ней и этими сварливыми бабами, я не удивлен, – ехидно усмехнулся он.

Лили резко вдохнула.

– Я полагаю, что моя личная жизнь к делу не относится, – холодно ответила она. – Но я сейчас же пошлю за дядей и попрошу его приехать сюда, если вы считаете это необходимым.

Бите сделал шаг назад.

– Я думаю, это было бы немного поспешно! – Лили видела, что он не совсем поверил в ее блеф, но и рисковать не решался. – Однако вам следует пересмотреть ваш круг общения и манеры. Эти женщины – позор для нашего города и для вашего пола в целом.

– Благодарю вас за совет, – ответила Лили с презрением. – Что теперь с ними будет?

Он неопределенно пожал плечами.

– Мы сообщим их семьям об аресте. Тогда посмотрим.

Вероятно, он имел в виду, что хочет подождать и посмотреть, сколько денег дадут их отцы. Эмма глазами показала Лили, чтобы та оставила его в покое.

– Хорошо. Тогда утром я снова проверю их состояние. – Лили улыбнулась, как будто разговаривала с давним знакомым. Внутри она дрожала от гнева и одновременно от страха.

Бите покачал головой.

– Я не могу гарантировать, что они еще будут здесь. Камеры переполнены, мест не хватает, возможно, сегодня мы доставим их в Фюльсбюттель.

– Но… это же тюрьма! – испуганно воскликнула Лили. – А ведь даже слушания не было!

– Совершенно верно. Преступники содержатся в тюрьме. Ваши подруги были арестованы, когда выступали против законов нашего императора. Я сам был там. Абсолютно законно перевести их в тюрьму до дальнейшего расследования, если того требуют обстоятельства.

– Но… – начала Лили, но он уже отвернулся.

– Приходите завтра! – Он небрежно кивнул и ушел, бросив напоследок жадный взгляд на Эмму.

На улице они недоуменно посмотрели друг на друга.

– Что нам теперь делать? – спросила Лили. Она ощутила холодок, пробежавший по спине.

Эмма покачала головой.

– Я тоже не знаю. Все, что мы можем сделать сейчас, это ждать и…

В этот момент карета так резко остановилась перед воротами, что лошади шарахнулись.

– Хо-о-о-о! – Кучер немедленно соскочил, но двери уже открылись. Мрачный господин в цилиндре вылез наружу, за ним последовал молодой мужчина, который, очевидно, был его сыном и выглядел не менее мрачно.

– Это семья Марты! – прошептала Эмма, широко раскрыв глаза.

Они смотрели, как мужчины поспешили в караульное помещение. Не прошло и десяти минут, как они снова вышли, между ними шествовала освобожденная Марта. Подъехала карета, и не успели они опомниться, как их уже не было.

– А как же Изабель? – спросила Лили, но Эмма покачала головой.

– Я не верю, что они заступились за нее. Они думают, что Изабель – наш представитель и виновата во всем. – Эмма нервно сжала кулаки. – Если ее посадят в тюрьму, то ей больше не разрешат работать учительницей, – сказала она, и Лили испуганно посмотрела на нее.

– Но они наверняка ее отпустят! – сказала она. – Изабель ничего не сделала.

– Она нарушила закон, Лили. Я верю этому мерзавцу Бите. Думаю, что он хочет показательно наказать ее!

Им ничего не осталось, кроме как вернуться домой.

– Дай мне обещание, что приедешь и расскажешь все, – потребовала Лили, прежде чем сесть в экипаж. Она схватила Эмму за руки. – Я точно не смогу прийти завтра, сегодня и так было слишком рискованно. Я боюсь подумать, как отреагирует Генри, когда узнает об этом.

Эмма озабоченно кивнула.

– Прости, я не должна была приходить к тебе, я просто подумала…

– Нет, нет, ты поступила правильно! – запротестовала Лили.

Эмма пообещала сообщить ей о ситуации с Изабель, как только сможет, после чего Лили уехала.

Когда она вернулась домой, Генри еще не было. Лили сняла пальто и сразу же направилась в кабинет отца. Он поднял глаза, когда она постучала и вошла, но ничего не сказал.

– Я уже здесь. – Лили нерешительно подошла к его столу.

– Я вижу! – Он откинулся в кресле. – Полагаю, мне не нужно говорить тебе, что я не хочу снова переживать сцену, подобную той, что в прошлый раз? – спросил он с такой холодной злостью в голосе, что у Лили встал ком в горле.

– Надеюсь, тебе и не придется, – сказала она, стараясь сохранить самообладание. – Но если мои подруги окажутся в беде, я постараюсь им помочь. Ты бы сделал то же самое для своих друзей.

На мгновение он пронзительно посмотрел на нее.

– Да, Лили, я бы так и сделал, – наконец сказал он. – Но между тобой и мной есть некоторые очень существенные различия.

Она кивнула.

– Я понимаю это, отец.

Он взглянул на бумаги, лежащие перед ним.

– Что ж, твоему мужу предстоит призвать тебя к ответу за твое поведение. Тебе нужно еще что-нибудь от меня?

Лили с удивлением посмотрела на него.

– Нет, – тихо ответила она.

– Хорошо, – он кивнул. – Пожалуйста, закрой за собой дверь.

Огорченная, она повернулась прочь. Затем снова остановилась.

– Я не хотела тебя расстраивать, – сказала она.

Отец вздохнул.

– Я знаю, – ответил он. – Ты никогда не хочешь этого. Но это ничего не меняет.

Весь вечер и следующее утро Лили ждала гнева Генри, что он позовет ее к себе и потребует объяснений. Но ничего подобного не произошло. На следующий день, когда он в хорошем настроение предложил ей и Зильте прогуляться с Ханной вдоль Альстера, Лили поняла, что отец ничего ему не сказал.

Эмма нервно ходила взад и вперед, разминая руки, на щеках у нее выступили красные пятна. Бледная Марта сидела рядом с ней за столом и курила уже третью сигарету.

– Ты знаешь, какая Изабель. Она никому не позволит ее заткнуть. Она не из тех, кто молчит, лишь бы ее не выгнали или не уволили раньше времени. Там, в тюрьме, у нее будут серьезные неприятности. Что нам делать? – спросила Эмма. – Твой отец не может добиться, чтобы ее тоже выпустили?

Марта покачала головой.

– Мои родители считают, что то, что сейчас произошло, это ее заслуженное наказание.

– Этого не может быть!

Марта печально кивнула.

– Боюсь, что так. Я хотела остаться с ней, но они меня совсем не слушали. Мой отец говорит, что они лишат меня пособия, если я буду продолжать общаться с вами. – Она нервно затянулась сигаретой. – Но в любом случае пора с ними попрощаться. Мне больше не нужны их подачки.

– Но на что ты будешь жить? – обеспокоенно спросила Эмма. Марта пожала плечами.

– Я что-нибудь придумаю, в конце концов, другим это удается. К примеру, той же Изабель.

– Может быть, дядя Лили сможет помочь? – пробормотала Эмма, но Марта только тихонько фыркнула.

– Я уверена, что он мог бы, но не станет этого делать, когда узнает, за что ее арестовали. Они все одинаковы в этих вопросах.

– Тогда нам придется самим что-нибудь придумать.

Но, как оказалось, они волновались зря. Изабель выпустили в тот же день и поместили в больницу Святого Георга.

– Думаю, они боялись, что у них будут неприятности, если они не отведут Изабель к врачу, – мрачно сказала Эмма, склонившись над ее постелью. Нахмурив брови, она посмотрела на лекарства, стоявшие на прикроватной тумбочке, а затем, пока никто из медсестер не смотрел в их сторону, проверила пульс Изабель. – Ты скоро поправишься, – сказала она, и та слабо улыбнулась. Изабель выглядела измученной, а глаза лихорадочно блестели.

– Впредь мы должны быть осторожнее, – убеждала Марта.

Но Изабель покачала головой.

– Теперь – ни за что, – с трудом произнесла она, и Эмма увидела, как Марта озабоченно нахмурила брови. Атмосфера в комнате внезапно стала напряженной.

По дороге домой они молчали. Им было тяжело оставить слабую Изабель одну в больнице. Они знали, что у нее нет семьи, и никто, кроме них, не позаботится о ней.

Эмма не хотела снова ехать в особняк Карстенов и втягивать Лили в неприятности, поэтому она послала мальчика-посыльного с сообщением: «Изабель в больнице. Все в порядке. Не волнуйся».

Эмма посмотрела вслед мальчику и почувствовала покалывание в затылке. Сама она была настроена гораздо менее оптимистично, чем сообщала Лили.

Клара ненавидела общую уборку дома. Что за жалкое занятие! В прошлый раз она притворилась, будто у нее расстройство желудка, и корчилась в судорогах столь правдоподобно, что ей удалось избежать этой муки. Но она не могла поступать так каждый раз. Агнес не поверила ей даже тогда, Клара ясно видела это. Ей даже не принесли грелку, никто не спросил, как она себя чувствует, хотя можно было подумать, что у нее чума, так она стонала и держалась за живот. Остальные ее просто не выносили. И это было полностью взаимно.

Агнес их всех мучила так, как будто в доме никогда раньше не убирались. Они вымели все внутри дома и снаружи, каждый ящик был открыт, содержимое рассортировано, вычищено и уложено обратно. Весь день Клара бегала вверх и вниз по лестнице, они вымыли все поверхности, отполировали и натерли воском полы, вымыли даже чердачные окна, выбили матрасы и ковры во дворе. Вечером она сильно чихала и кашляла. Говорили о том, что на следующей неделе будет день стирки.

Клара стискивала зубы и работала как можно медленнее. Как раз когда она выбивала ковры во дворе, к Тони подъехала карета. Кай вынес из дома сумку и поставил ее на багажное отделение, вскоре после чего с парадного входа вышел молодой герр Карстен. Он поправил галстук и, как всегда, мрачно взглянул на нее. Тони открыл перед ними дверь, они сели в карету и уехали.

Когда Кай объединился с остальными против нее, то перестал обращать на нее внимание. Клара делала то же самое, и больше они не обменялись ни одним дружеским словом.

– Он хорошо устроился, а нас заставляет вкалывать, как лошадей, – пробормотала она сквозь зубы, наблюдая, как карета медленно проезжает по улице. С тех пор как у Франца появилась съемная квартира в городе, он по крайней мере два раза в неделю брал Кая с собой в качестве личной прислуги. И ей приходилось наверстывать упущенное в работе по дому. – Как всегда, в день общей уборки дома, – ворчала она.

– Ну, и что ты опять стоишь без дела? – Агнес подошла к ней и, уперев кулаки в бедра и нахмурив брови, указала на ковры, по которым Клара, собственно, и должна была стучать прямо сейчас.

– Кай снова в городе с герром Карстеном. Они знают, что сегодня день уборки, – ворчала Клара.

– Да, а ты думаешь, герру Карстену не все равно? Ему нужно, чтобы кто-то помог ему в квартире, это само собой разумеется. Может быть, ему стоит согласовать свой график с тобой и подождать, пока ты выбьешь ковры?

Агнес громко рассмеялась и вернулась в дом. Клара сердито посмотрела ей вслед.

Через несколько дней она пришла на кухню рано утром. На улице было еще темно, но прачка приходила в шесть, и Клара должна была заранее развести огонь и разжечь котлы. С опухшим от усталости лицом она складывала дрова в прачечной и наполняла водой котлы. Затем она начала резать куски мыла. К завтраку через два часа она была уже настолько измотана, что с ужасом ожидала предстоящего долгого дня.

– День стирки? – с издевкой спросил Кай, когда она зевнула с открытым ртом и потерла глаза.

– Верно, поэтому боюсь, что сегодня тебе придется заправить кровати, – резко ответила она.

Кай забавно фыркнул и взял второй кусок серого хлеба.

– К сожалению, нет. Я сейчас еду в город с герром Карстеном.

– Опять? – Клара мотнула головой.

Он удовлетворенно кивнул.

– Что поделаешь?

– Опять я должна выполнять за тебя твою работу! – крикнула она. Но в этот момент вошла Агнес, и она замолчала. Клара зло посмотрела на Кая, который присвистнул, взял свой хлеб и с наглой ухмылкой вышел из комнаты.

Весь день они кипятили и терли белье. К вечеру руки Клары покраснели и потрескались. Хотя в доме имелась отжимная машина, которая немного облегчала работу, она все равно чувствовала каждую косточку в теле. И на следующий день началось отбеливание. Клара была так измотана, что у нее слипались глаза. После этого пришлось все белье отгладить. А вскоре все начнется сначала. Кай по-прежнему бывал в городской квартире с герром Карстеном, Лиза занималась домашними делами, и вся стирка была возложена на нее. Прачка была ленивой и постоянно ускользала, чтобы тайком отдохнуть, оставляя ее одну с горами белого белья.

Клара никогда раньше не подсинивала белье в одиночку, но когда на третий день женщина снова опоздала, и Клара увидела, что рабочему дню конца и края нет, то без лишних слов закатала рукава.

– Это не может быть так сложно, – пробормотала она. Без колебаний Клара взяла порошок ультрамариновой краски, высыпала хорошую порцию в стакан с водой и смотрела, как порошок растворяется. Краситель использовался для того, чтобы придать голубовато-белый оттенок белью. Клара наблюдала за этой процедурой много раз. Ворча, она наполнила чан холодной водой и процедила смесь через тонкий льняной мешочек. Когда вода посинела, она бросила туда целую охапку белого кружевного белья и придавила его ковшом. «Вода стала уже темно-синего цвета», – неуверенно подумала она и решила не оставлять белье надолго. Измученная, Клара опустилась на табурет. Неужели это будет продолжаться до конца ее жизни? Работать до тех пор, пока она больше не сможет, а потом упасть замертво?

Чуть позже ее разбудил резкий крик.

– Господи, девочка! – Прачка окунула ковш в воду и торопливо вытащила драгоценное кружевное белье, которое Клара окунула в чан.

Оно была голубым.

– О, нет! – От испуга Кларе стало дурно. Если ей придется платить за все это, она год проработает бесплатно. – Я заснула! – в отчаянии воскликнула она, вздрогнув, словно ужаленная осой.

Прачка бранила ее и себя, пытаясь спасти то, что можно было спасти. Встревоженная криками, Агнес вбежала в прачечную. Она вся побелела лицом, когда увидела белье. Затем отвесила Кларе звонкую пощечину.

– Что ты наделала? – кричала она. – Все белье мадам!

Клара держалась за пылающую от боли щеку. От страха и гнева у нее на глазах навернулись слезы.

– Я только хотела… – рыдала она, но Агнес не дала ей вставить ни слова.

– Замолчи и иди в дом. Ты действительно ни на что не годишься. Лиза закончит здесь, а ты будешь выполнять ее обязанности в доме, где я смогу за тобой присматривать! – Агнес внимательно оценивала нанесенный урон. – Это, верно, будет стоить тебе жалованья, – мрачно предсказала она, а Клара в отчаянии застонала и побежала в дом.

Остаток дня она работала еще более скованно и рассеянно, чем обычно, разбила два стакана и получила еще одну пощечину.

После ужина Агнес отвела ее в сторону.

– Мы смогли отбелить некоторые вещи. Но особенно изысканное белье испорчено. О чем ты думала?

Клара виновато кивнула.

– Женщина опоздала, а я уже хотела начинать.

Агнес вздохнула и посмотрела на нее наполовину с жалостью, наполовину со злостью.

– Что ж, это действительно была не очень хорошая идея. Компенсация будет вычтена из твоего жалования.

Она снова кивнула.

Агнес покачала головой:

– Девочка, что с тобой? Я не буду тебя наказывать, а деньги, я уверена, послужат тебе уроком. – Агнес встала. – Хорошо, на сегодня этого достаточно. Но кто-то все равно должен принести герру Карстену свежую смену белья и новые простыни. Поскольку сегодня Лиза больше заслужила отдохнуть, придется ехать тебе.

– Сегодня? – испуганно воскликнула Клара. Она совершенно измучилась за последние дни, и завтра ей снова придется вставать на два часа раньше, чтобы гладить белье.

– Что? – тихо спросила Агнес. Ее глаза грозно сверкали.

Клара опустила взгляд.

– Да, фрау Агнес, – сердито выдавила она. Ей хотелось заплакать. Такой ужасный день! Все причиняло ей боль, и следующие несколько недель Клара будет работать впустую, а сейчас она теряла драгоценный сон. Агнес дала ей запасной ключ.

– Если свет не горит, просто положи сумку в коридоре и уходи. Постарайся никого не потревожить!

Клара беспокоилась. Она терпеть не могла молодого герра Карстена, он пугал ее своим холодным взглядом и властным голосом. И ей совсем не хотелось встречаться сегодня с Каем.

Когда карета остановилась перед домом, она вздохнула с облегчением. В кухне и салоне было темно. Либо герр Карстен куда-то ушел, и у Кая выходной, либо они были в той гостиной, которая находилась в задней части дома. Клара торопливо поднялась по темной лестнице и бесшумно повернула ключ в замке. Она на цыпочках прошла через прихожую и уже собиралась поставить сумку рядом с зеркалом, когда услышала звуки, доносившиеся из спальни. Очень отчетливые звуки.

Клара замерла. «У герра Карстена есть любовница!» – подумала она с возмущением. Но потом она решила, что в этом нет ничего удивительного. Его даже нельзя винить: Розвита была такой ужасно скучной и всегда в плохом настроении или в слезах. Но все же… должна ли она была сказать своей хозяйке? Клара стояла в нерешительности. Но вдруг она нахмурилась. Этот стон. Что-то было не так.

Клара почувствовала, как по спине у нее пробежали мурашки. Очень медленно она подошла к двери спальни. Затем наклонилась и заглянула в замочную скважину.

Казалось, что кровь застыла в жилах. Клара прижала руки ко рту и отпрянула к стене, широко раскрыв глаза от ужаса. Она стояла там несколько секунд, пытаясь справиться с волнением, и дрожала всем телом. Потом повернулась и выбежала из дома, пролетев по лестнице и выскочив через парадную дверь.

Клара сидела в карете и смотрела в окно, ее глаза были по-прежнему широко раскрыты. Снаружи грохотал вечерний город. Обычно она наслаждалась тем, что ее возили по городу, как благородную даму, а теперь даже не думала об этом. Грехом было то, что она только что увидела. Самым настоящим, самым ужасным, самым темным грехом.

Она дрожала, и в то же время ее словно парализовало от испуга. Пульс стучал в висках. Что ей делать? Если она расскажет своей хозяйке, ничто уже не будет прежним. Розвита должна будет развестись с этим чудовищем, у нее не останется выбора. А потом?

Внезапно Клара запнулась. А что потом? Они покинут этот ужасный дом. Вернутся в особняк родителей Розвиты, где так много слуг, что легко можно было бы улизнуть от обязанностей. Где работа не такая тяжелая. Где у Клары есть подруги. На ее лице мелькнула неуверенная улыбка. Розвита будет благодарить ее за то, что Клара спасла свою госпожу от развратного мужа. Возможно, они уедут вместе, пока не утихнет скандал. Куда-нибудь к морю, в Шарбейтц, где у Олькертов был свой дом. Или за границу. Они будут путешествовать вместе, на корабле, как Лили Карстен, когда она была беременна от другого мужчины.

Наконец что-то должно случиться в ее жизни. В любом случае, Клара была приближенным лицом Розвиты, и если она поделится этим секретом, это сблизит их еще сильнее.

Розвита непонимающе уставилась на Клару.

– О чем ты говоришь? – Она неуверенно рассмеялась. – Ты не в своем уме! У тебя жар? – Нахмурившись, Розвита шагнула к Кларе и пощупала ее лоб. – Похоже, у тебя действительно небольшая температура. Может, тебе принять какое-нибудь укрепляющее средство? У меня есть кое-что в шкафу.

– Но, госпожа, вы не понимаете… – Клара в отчаянии мяла в руках фартук. Было десять, и Розвита уже удалилась в свою спальню. Клара никогда еще так поздно вечером не стучалась к ней в дверь. Но она была уверена, что ситуация очень важная. Ей было невтерпеж дожидаться утра. Но когда Клара предстала перед своей хозяйкой, то вдруг потеряла дар речи. Розвита выглядела такой юной и беззащитной, без макияжа и в ночном колпаке, надвинутом на некрасивый низкий лоб. Едва ли старше самой Клары. Как она отреагирует на то, что ей придется узнать?

Это так смутило Клару, что она только заикалась о чем-то непонятном. Она рассказывала о дне стирки, о кружеве, которое испортилось, о мешке с бельем, но все выходило у нее невнятно.

– А теперь переходи к делу! – в какой-то момент крикнула Роз-вита. – Что ты хочешь мне сказать?

– Госпожа, я видела их вместе. Они…

– Кто? Кого ты видела вместе? – Розвита нетерпеливо схватила ее за руку и потащила в комнату. Затем бросила взгляд на темный коридор и закрыла дверь.

– Итак, теперь все сначала. И по порядку!

Клара кусала губы.

– Ваш муж, герр Карстен. Я видела его. Я была в городской квартире. Я просто хотела поставить мешок со свежим бельем в прихожей. И тогда услышала это! – Она запнулась.

Розвита сделала шаг к ней.

– Что? – резко спросила она. – Что ты слышала? – Она побледнела. По ее лицу Клара поняла, что Розвита уже что-то заподозрила.

– Я… звуки. Из спальни. – Внезапно Клара больше не могла смотреть в глаза своей госпоже. Как бы она ни гордилась тем, что ничто и никто не может ее смутить, она вдруг почувствовала дрожь и опустила взгляд.

– О боже, – прошептала Розвита. – У него роман. Я так и знала! – она запричитала вслух. – Кто она? Ты ее видела? Это, должно быть, Мария Шустерсен, она всегда была…

– Госпожа, вы не понимаете… – Клара поспешно перебила ее. – Там не было никакой женщины. Только герр Карстен. И Кай.

Розвита уставилась на нее с открытым ртом, и Клара подумала, что ее хозяйка похожа на корову под дождем. Затем Розвита пронзительно рассмеялась.

– Камердинер? – Облегченно вздохнув, она покачала головой. – О, Клара, глупая девчонка. Кай остается с ним, когда он в городе, не так ли? Конечно, он был в квартире, где же ему еще быть. Боже, ты меня напугала, я думала…

– Фрау Розвита. – Клара снова перебила ее и обычно получила бы за это строгий выговор. – Дело не в том. Я говорю о… – Она не могла подобрать слово, она заикалась, она стояла с открытым ртом, но ничего не выходило.

И вдруг слово появилось.

– Содомии! – выдохнула она, и благодушная улыбка мгновенно исчезла с лица Розвиты.

– И какие именно женщины здесь живут? – Герр Кросс из отдела помощи бедным, сидевший напротив нее за столом, внимательно посмотрел на Эмму. Она взглянула на Герду.

– Ну, – ответила она, – те, у кого нет другого выбора. Например, женщины, которые остались без крова в результате принудительных выселений. Вы же знаете, что снос идет непрерывно, и никому нет дела до того, куда денутся эти люди!

Он кивнул и провел рукой по своей бороде.

– Многие из них безработные и не могут позволить себе жилье. Но мы также принимаем жертв домашнего насилия.

– Интересно! – Он задумался и сделал себе пометку.

Утром этот господин без предупреждения появился у дверей и объявил, что приехал для проверки, чтобы не допустить хищения средств, пожертвованных на содержание приюта.

Как раз в этот момент Герда подъехала в своей карете с еженедельным визитом. Эмма была рада, что ей не придется сопровождать инспекцию одной. Однако теперь она не была уверена, что было разумно брать с собой Герду, которая никогда не скупилась на слова и привыкла, чтобы весь мир подчинялся ее воле. Пожилая дама лишь с любопытством наклонилась вперед, чтобы посмотреть, что записывает герр Кросс. Он поднял глаза, и Герда вздрогнула, застигнутая врасплох. Однако она не отвела взгляд, а лишь заговорщически подмигнула ему.

Кросс замер. Он покраснел и смущенно кашлянул. Эмма тихонько толкнула Герду под столом.

– И чем же вы отличаетесь от городской программы помощи бедным? – спросил герр Кросс, вернув себе самообладание.

Эмма начала отвечать, но, к ее удивлению, Герда оказалась быстрее.

– Я могу сказать вам это совершенно точно, молодой человек, – уверенно заявила она. – У нас гораздо меньше бюрократии. В конце концов, многие женщины терпят неудачу из-за отвратительной процедуры приема. – Она нетерпеливо махнула рукой. – С нами это проще. Конечно, мы не выдаем пожертвования или талоны на питание, не оказываем помощи для аренды жилья. Мы – временное решение, центр приема, если хотите. Убежище. Мы не делаем различий по вероисповеданию или сословию, мы не хотим ничего знать о происхождении женщин. Мы помогаем им, а затем возвращаем их к жизни в лучшем состоянии, чтобы они могли, надеюсь, позаботиться о себе сами. Мы занимаемся, так сказать, спасением женщин! Таких приютов, как наш, должно быть гораздо больше. Жаль, что Сенат так скупится на средства для этой цели.

Ошеломленная, Эмма уставилась на Герду. Она и подумать не могла, что Герда знает такие вещи, а тем более может так красноречиво выразить их. Герр Кросс, казалось, тоже был поражен. Он с пониманием кивнул и снова принялся писать.

– Сейчас нам по-прежнему необходима новая обстановка для жилых и подсобных помещений. Не могли бы вы замолвить за нас словечко? – Герда широко улыбнулась.

В этот момент на кухню вошел Чарли. Эмма вздрогнула. Она не подумала о нем. Чарли был в рабочих брюках, тяжелых ботинках и весь покрыт мелкой древесной стружкой. Он удивленно кивнул мужчине и представился.

– Чарльз Куинн, приятно познакомиться, – заговорил он и взял кусок пирога с подноса на буфете.

– А вы кто? – удивленно спросил герр Кросс. – Я думал, здесь живут и работают только женщины!

– Я – смотритель, – гордо ответил Чарли, и пульс Эммы участился.

– Ему платят частным образом! – воскликнула она и быстро встала, чтобы взять Чарли за руку и вывести его из кухни. – В конце концов, нам нужен кто-то для более тяжелой работы. Не волнуйтесь, его заработок не за счет пожертвований или дотаций Сената.

Герр Кросс кивнул.

– Ну, это само собой разумеется, – сказал он. – Как пара женщин может справиться с такими большими планами в одиночку? Конечно, вам нужна мужская помощь.

Эмма заметила, что Герда хочет ответить и наверняка что-то язвительное, и бросила на нее упреждающий взгляд. Чарли застыл от удивления, но прежде чем он успел отреагировать, она вытолкнула его из комнаты.

– Он не должен видеть Михеля! – тихо сказала она и захлопнула дверь перед его носом.

Позже они втроем совершили обход по комнатам приюта. Герр Кросс выглядел довольным и с гордостью прочитал им то, что отметил в заключение: «Все просто, но очень уютно и красиво обставлено, даже сверчку понравится содержать свою комнату в чистоте и порядке».

Эмма и Герда посмотрели друг на друга.

– Что ж. Если под сверчком вы подразумеваете женщин, то вы правы, говоря это! Однако я не знаю, понравится ли вам, если вас будут так называть, – резко возразила Герда, и Эмма напряглась. Дипломатия никогда не была сильной стороной Герды. С этого момента тон герра Кросса изменился, став заметно холоднее. А когда ему показали смотровую комнату, он сразу изменился в лице.

– Для чего вам нужно такое помещение? – сурово спросил он.

– Я работаю здесь медсестрой, – ответила Эмма.

Он посмотрел на нее.

– У вас есть образование?

– Она изучала медицину. Фрау Уилсон – врач, – с гордостью объяснила Герда, и брови герра Кросса взлетели вверх.

– Но вы не практикуете, не так ли? – спросил он, делая себе пометку.

Эмма с испугом наблюдала за его действиями.

– Нет, нет, – ответила она, – у меня нет разрешения работать в Германской империи. Во всех… – она запнулась, подбирая слова, – сложных случаях, когда есть необходимость, мы, конечно, посылаем за доктором.

Герда разинула рот.

– Что совершенно неправильно! – сказала она, и Эмма с удовольствием пнула бы ее еще раз. К сожалению, между ними больше не было стола.

– Но законно, – решительно возразил герр Кросс, которого не пугали дорогие платья Герды и ее внешний вид. – И на это есть причина. Все-таки женщины не могут работать врачами. Куда бы мы тогда пришли! – пробормотал он.

В этот момент одна из обитательниц приюта, которую Эмма только вчера лечила от проблем с желудком, подошла к ней и схватила за руку.

– Госпожа доктор, лучше не становится, может, вам стоит еще раз посмотреть мой живот! Лекарство, которое вы мне дали, не помогает, – пожаловалась она с бледным лицом, и все трое застыли на месте. Как бы они ни старались, герра Кросса теперь было не переубедить.

– Я должен сообщить об этом! – объявил он и поспешно вышел едва не зацепив шляпой дверь. – Это не входит в круг моих полномочий!

– Не делайте из мухи слона! – крикнула вслед Герда, но он уже вышел, и они смотрели ему вслед, пока он не скрылся за углом здания.

– Что это сейчас было? – Эмма пришла к Чарли на чердак и даже не успела закрыть за собой дверь, как он набросился на нее. – Платят частным образом? – спросил он, стоя перед ней со скрещенными руками.

– Тебя это не должно волновать, – уклончиво ответила она. – Где Михель?

– У Рут, – резко ответил он. – Я хочу знать, что ты имела в виду.

– Ничего! Это были просто бухгалтерские моменты, – сказала она наобум и хотела пройти к столу, но Чарли удержал ее.

– Не разговаривай со мной, как с ребенком, – сердито проворчал он. – Что значит «платят частным образом»?

Эмма вздохнула и потерла лоб.

– Речь шла о деньгах для приюта. Герр Кросс из отдела помощи бедным, он проверяет, чтобы мы не злоупотребляли финансовыми средствами, предоставленными Сенатом и частными жертвователями.

Чарли кивнул.

– И? – спросил он.

Эмма беспокойно заерзала.

– И тебе платят не из этих средств, а частным образом от… меня, – ответила она. – И от Герды и Зильты, конечно! – поспешно воскликнула она, заметив его взгляд.

– Что? – тихо спросил он.

Эмма почувствовала, как заколотилось ее сердце.

– Я не понимаю, почему это тебя беспокоит, – попыталась она успокоить его. – Мы не планировали заводить смотрителя, но потом поняли, что он нам необходим, и…

– Подаяние! – вскипел Чарли, побледнев. – Ты думаешь, я не могу найти работу? Что я должен зависеть от твоей помощи? Позволь мне сказать тебе кое-что, я могу найти работу где угодно, мне не нужно, чтобы кто-то меня содержал!

– Об этом никто и не говорит! – воскликнула Эмма. Она уже догадывалась, что он не успокоится просто так. Но то, что его это так разозлило, удивило ее.

– Вам ведь совсем не нужен смотритель? – спросил Чарли со странным выражением в глазах.

– Конечно, он нам нужен. Ты же видишь! Ты занят весь день. И только то, что ты делаешь для Михеля…

– Я бы никогда не взял за это денег! – возмутился Чарли, и она вздрогнула. Он расхаживал взад и вперед по комнате. – Ты придумала для меня занятие! – фыркнул он. – Потому что тебе стало меня жалко. Потому что ты думала, что должна меня спасти. Потому что тебе было недостаточно того, что ты увидела меня на земле в самом жалком состоянии, какое только можно себе представить. Бедный одинокий человек, у которого никого нет, которого никто не любит, который лежит здесь на этом чертовом чердаке в своей блевотине, я должна помочь ему так же, как я помогаю всем, потому что я всегда во все вмешиваюсь. Эмма Уилсон, спасительница бедных и больных. – Теперь его голос дрожал. – Так что я не только заберу его гордость, я заберу все, что осталось от его достоинства, и притворюсь, что он мне нужен, чтобы он не пытался снова покончить с собой. – Он остановился и с горечью посмотрел на нее. – И все это время я был для тебя лишь обузой! Разве не так? – прорычал он.

– Нет! – простонала Эмма в отчаянии. – Конечно, нет, о чем ты говоришь? На самом деле, ты нам очень нужен. – Она пыталась удержать его, но по взгляду Чарли поняла, что он сейчас не в себе, гнев и обида привели его в ярость. Он бросился к двери мимо нее.

– Я просто хотела… чтобы ты остался здесь! – воскликнула она.

Он остановился. Очень медленно он повернулся к ней, на его лице отразилась смесь растерянности и гнева.

– Я хотела, чтобы ты остался здесь с нами, – снова сказала Эмма, но на этот раз так тихо, что ее было почти не слышно.

Чарли не ответил. Он просто продолжал смотреть на нее, держась одной рукой за дверь. Выражение его лица было непроницаемым.

– Почему? – спросил он в конце концов, после того как они так долго смотрели друг другу в глаза, что Эмма подумала, что взорвется, если он не сделает что-нибудь прямо сейчас. Она покачала головой, открыла рот, чтобы что-то сказать, но из нее не вырвалось ни звука.

«Эмма Уилсон, ты трусливое создание», – подумала она. К своему удивлению, она заметила, что ее руки дрожат.

– Потому что, – сказала она, слыша шум в ушах, – я с нетерпением ждала встречи с тобой каждый вечер.

Он продолжал смотреть на нее, и она видела недоверие на его лице. Казалось, он вот-вот развернется и убежит. Эмма вздохнула, поняв, что Чарли не собирается делать первый шаг. Ее сердце частило в груди так сильно, что казалось, будто оно вот-вот разорвется. Она сделала глубокий вдох. Затем тремя решительными шагами пересекла маленький чердак, обвила руками шею Чарли, притянула его к себе и поцеловала.

На секунду Чарли застыл на месте. Затем он ответил на ее поцелуй так страстно, что она издала удивленный стон. Эмма подумала, что ее колени вот-вот подогнутся, она прижалась к нему, и он подхватил ее на руки. Затем он захлопнул за ними дверь в комнату и повернул ключ, не прекращая целовать.

– Ты могла бы сказать мне раньше, – прошептал он ей в губы.

– Я ждала от тебя какого-нибудь знака, – ответила она между двумя поцелуями, нетерпеливо дергая его за рубашку.

– Я стеснялся, – ответил Чарли, и она резко рассмеялась, потому что его руки на этот момент пытливо и совсем не стеснительно забрались под ее платье. Он притянул ее к себе, целовал ее шею, лицо, грудь, и ей казалось, что она умирает от наслаждения.

«Мне действительно следовало сказать раньше», – подумала она, прежде чем Чарли нежно потянул ее за волосы, укусил за шею, и мысли растворились.

Позже они лежали рядом, задыхаясь и обливаясь потом. Каштановые волосы Эммы разметались по подушке. Она выглядела намного моложе и такой красивой, что Чарли едва мог это вынести.

– Я мечтала об этом несколько недель, – тихо сказала она, улыбаясь ему наполовину со стыдом, наполовину с кокетством.

Он покачал головой. Он все еще не мог поверить в то, что только что произошло. Такая женщина, как Эмма, и такой грязный, пьяный докер, как он. Чарли тоже мечтал об этом, чаще и сильнее, чем ему хотелось бы. Но он никогда не думал, что она чувствует то же самое. Что его мечты станут реальностью.

– Спроси меня… – начал было Чарли, и она тихонько засмеялась.

– Нам нужно снова одеться, а не то кто-нибудь еще поднимется, – вздохнула Эмма, но не сделала никаких попыток пошевелиться. Он отдал бы все, что у него было, свою последнюю рубашку, даже фотографию Клэр, чтобы иметь возможность запечатлеть этот момент с ней. Конечно, для Эммы это было всего лишь случайное приключение. Чарли нужно было запомнить каждую секунду, которую он мог вдыхать ее аромат и прижимать к себе ее теплое обнаженное тело.

– Ты знаешь, я подумала… На втором этаже есть свободная комната. Может быть, Михель мог бы переехать туда? У него будет больше места, и его не будут… беспокоить? – осторожно сказала Эмма.

Чарли был так удивлен, что смог только кивнуть.

– Разве нет? – неуверенно спросила она.

– Да, да! – поспешил сказать он.

– Ты действительно думаешь, что я всем хочу помочь? – спросила Эмма после того, как некоторое время лежала в его огбъятиях, погрузившись в размышления.

Чарли улыбнулся.

– Да! – ответил он. – Но я планирую воспользоваться этим в полной мере.

Она удивленно подняла голову.

– Да? И как?

Он усмехнулся.

– Ну, например, сейчас у меня все болит. Вам стоит взглянуть, госпожа доктор. Мне нужна срочная медицинская помощь! – Он приподнял одеяло и указал себе на грудь.

Эмма сделала озабоченное выражение лица.

– Так? Звучит не очень хорошо. Я должна прямо сейчас посмотреть, что можно с этим сделать, – ответила она, скользнув под одеяло. – Где именно болит?

Франц лежал в темноте и слушал дыхание Кая. Он чувствовал себя таким довольным. Это было лучшее решение в его жизни: снять эту квартиру.

Он создал безопасную гавань, маленькое убежище, где они с Каем могли быть самими собой. Иногда Франц лежал здесь по ночам, наблюдая за лунным светом на обоях и представляя, каково это – никогда больше не выходить отсюда. Когда он думал о внешнем мире, об ответственности, которая лежала на нем, становилось трудно дышать. Мало того, что у них была новая линия Калькутты, опиумный бизнес и «Люксория», так теперь еще и все эти несчастья, эта проклятая полоса невезения. Не в последнюю очередь из-за Лили акционеры все чаще продолжали отворачиваться от них – и Олькерт всегда был рядом, чтобы вмешаться. Франц тайно продавал ему все больше и больше акций на протяжении многих лет. Медленно, шаг за шагом, Олькерт завладевал судоходной компанией, а отец Франца даже не подозревал об этом. С каждой сделкой, которую они заключали, тесть прибирал к рукам еще немного. А теперь Лили снова была здесь, и кто знал, что она, с ее эгоизмом и извращенным складом ума, еще придумает.

Он вздохнул, перевернулся и нежно погладил Кая по спине. Тот издал тихий звук во сне. Интересно, каково это было бы – просто гулять с Каем по городу рука об руку? Но он не мог себе этого представить. «В принципе, мы с Михелем не такие уж разные, – подумал Франц. – Если бы мир увидел, что я собой представляю, то и меня бы изгнал». Он вздохнул и уставился в потолок. Затем он зажег маленький светильник, стоявший на тумбочке у кровати, и после приглушил свет тканью, так как Кай беспокойно зашуршал простыней. Когда он убедился, что дыхание Кая во сне снова стало ровным, то достал книгу.

«Грехи городов равнины». Франц внимательно смотрел на обложку. Он специально привез книгу из Англии. Это стоило небольшого состояния, книга была напечатана частным образом, и в мире существовало всего двести пятьдесят экземпляров. Кроме того, пришлось обеспечить тайную почтовую доставку, что тоже стоило денег. По чистой случайности он подслушал в клубе, как несколько его друзей говорили об этой книге, которая произвела фурор в Англии.

Уже на первых двух страницах кровь прилила к его лицу. На восьмой странице повествования он в ужасе ахнул. Он не мог поверить, что кто-то действительно осмелился записать эти вещи с такой ясной, откровенной прямотой. Как будто здесь нечего стыдиться. До сих пор он изучал только психиатрические и медицинские трактаты на эту тему. Все они представляли это как патологию, как извращение. Всего несколько лет назад один врач выпустил новый труд.

«Psychopathia Sexualis» описывала то, от чего страдали такие мужчины, как Франц, как врожденное нейропсихопатическое расстройство, наследственное нервное заболевание. Автор считал, что они были недееспособны, что они сами не виноваты в своем «пороке развития», и поэтому их следует избавить от клейма греха. Прочитав это, Франц почувствовал себя еще хуже, чем раньше.

Но теперь он читал другое. И хотя подробные описания пугали его, а местами даже вызывали отвращение, он ощутил рой мурашек, охвативших все его тело. Это не было возбуждением. Это было счастье.

Он никогда раньше не чувствовал себя так. О таких мужчинах, как он, написана целая книга! Кроме Кая, он лишь однажды встретил кого – то, кто тоже любил мужчин, – и тот покончил с собой два года спустя.

Ходили слухи, и Франц, конечно, знал, что такие, как он, существуют, и даже знал, куда нужно было идти в Санкт-Паули, чтобы найти единомышленников. Но для человека его положения риск был слишком велик. В этом городе люди знали его в лицо. Это был очень маленький мир, который существовал только подпольно – и даже там он не мог быть собой. Но читать об этом в черно-белой книге, написанной чужой рукой, было для него чем-то совершенно новым. Конечно, книга была бульварным чтивом, самой дешевой порнографией, развратной и слишком низкого интеллектуального уровня. Тем не менее, он редко держал в руках что-то более ценное.

Франц поглощал страницу за страницей, его глаза были прикованы к бумаге. Вдруг он услышал шум из коридора. Он поднял голову, опустил на нос очки для чтения и нахмурился. Когда все затихло, он покачал головой. Возможно, шум доносился из соседней квартиры, или в шкафу упал зонтик. Он перешел к следующей странице, и тут дверь спальни распахнулась, и в комнату с громким визгом ворвалась какая-то фигура.

Франц вскочил, словно наэлектризованный, рядом с ним Кай чуть не свалился с кровати и задел тумбочку так, что лампа с грохотом упала. Они стояли там, оба обнаженные, как их создал Бог, и смотрели на Розвиту. Франц ничего не чувствовал. Шок парализовал его. Но он знал, что с этого момента его жизнь уже никогда не будет прежней.

Он всегда понимал, что однажды такое может случиться. И все же это стало неожиданностью.

Для его жены это, очевидно, также было чрезвычайным потрясением. Розвита, которая ворвалась в комнату, как разъяренная фурия, теперь стояла как вкопанная.

Ее грудь шумно поднималась и опускалась, как будто ей было тяжело набрать в легкие достаточно воздуха. Несколько мгновений никто ничего не говорил. Франц все еще чувствовал внутри себя оцепенение, парализующий холод, который леденил его конечности. Но постепенно страх стал просачиваться наружу. Его тело стало покалывать. Прежде чем он сообразил, что сказать, Кай собрал свою одежду и выбежал из комнаты. Франц слышал, как он сбежал по лестнице и как захлопнулась входная дверь.

Он не мог винить его. То, что они делали, было наказуемо. Их посадили бы в тюрьму.

Это было не так, как он ожидал. Он всегда думал, что, когда все рухнет, это будет громко, как грохот грозы. Но после первых громких криков Розвита издала лишь слабое хныканье и свалилась в обморок. Франц не бросился к ней, чтобы поймать. Он просто стоял неподвижно, прислушиваясь к буре, которая начинала бушевать у него внутри. В комнате было тихо, за окном дребезжала карета, вдалеке гудел поезд. Бесчисленные возможности приходили ему в голову. Отговорки, ложь, дикие истории, которые могли бы объяснить то, что только что видела Розвита.

Но он знал, что уже слишком поздно. Внезапно он вспомнил о своей бабушке. И из мешанины его скачущих мыслей начал формироваться план. Это было бы так просто. Она лежала совершенно беззащитная, обнажив белую обвисшую шею. Он мог бы перерезать ей горло и бросить в реку, чтобы все выглядело как несчастный случай. Возможно, это был его единственный шанс.

«Она или я», – подумал он и, словно в трансе, подошел к столику для бритья.

Розвита застонала. Она моргнула, открыла глаза и медленно села. Франц остановился. Когда он осознал, что чуть не сделал, его охватил ледяной ужас. Ему бы это никогда не сошло с рук, о чем он только думал? Снаружи кучер ждал у дверей. Но Франц знал, что им движет просто страх. Холодный страх, от которого перехватило дыхание.

Его жена приподнялась у кровати, застонала, ее лицо было белым, как мел. Теперь он увидел, что под пальто на ней была ночная рубашка.

– Я всегда знала, что с тобой что-то не так! – прошептала Роз-вита. Затем она заплакала. Она указала на него пальцем и вдруг закричала: – Я знала, что мы делаем это неправильно! В книге описано совсем по-другому. А ты смеялся надо мной! И все это время ты… – Розвита не могла больше ничего сказать, она закрыла лицо руками и разразилась громкими рыданиями.

Он неуверенно шагнул к ней и схватил ее за дергающееся плечо. Она вскрикнула, отступив в угол комнаты, как будто у него была заразная болезнь.

– Не трогай меня! Никогда больше не прикасайся ко мне, слышишь?! – кричала она.

В отчаянии Франц начал умолять ее:

– Розвита, послушай. Послушай меня. Все не так плохо, как ты думаешь!

– Не так уж плохо? Ты больной! Извращенец! Выродок! – кричала она. – Как ты мог жениться на мне? Ты разрушил мою жизнь!

Он покачал головой.

– Розвита, то, что у меня есть… Это называется гомосексуализм. Он еще не очень хорошо изучен, но… многие мужчины страдают от него. Нас не привлекают женщины. Но это не значит, что мы не можем их любить.

Он сам слышал, как жалко это звучало.

– О чем ты говоришь? – тут же закричала она с истерическим смехом. Она начала ходить взад и вперед по комнате. – Не можем любить? Ты ненавидишь меня, Франц! Ты всегда меня ненавидел. И теперь я наконец-то знаю, почему. – Внезапно она повернулась. – Ты потеряешь все, ты понимаешь это? – грозила она. – Если мой отец узнает, кто ты, он…

Франца охватила холодная ярость. Он шагнул к Розвите, схватил ее и со всей силы толкнул к стене.

– Ничего он не сделает, глупая корова! Это все вернется к тебе. Если ты не заткнешься, над тобой будет смеяться весь город. Неужели ты думаешь, что кто-нибудь женится на тебе после такого скандала? После того, как все узнают, что ты была со мной в постели? Если я выродок – тогда ты жена этого выродка!

Розвита смотрела на него не мигая, и по ее глазам он видел, что до нее медленно доходит, что он прав. Ободренный ее неуверенностью, он продолжал говорить, его голос вновь обрел свою обычную твердость.

– Ты будешь держать язык за зубами, если не хочешь закончить жизнь старой девой в доме своих родителей. Никому не выгодно, чтобы ты поднимала шум из-за этого, ты понимаешь? Никому. Ты можешь это понять своим маленьким овечьим умом? Это не только разрушит судоходную компанию. Как ты думаешь, кто наш самый крупный инвестор? У кого мы строим наши корабли? Твой отец пострадает от скандала так же сильно, как и мы.

Он видел, как кровь отхлынула от ее лица. Ее губы казались синими, как будто она вот-вот задохнется.

– Но, – заикаясь, произнесла она, – ты же не думаешь…

Франц отпустил ее и сделал шаг назад. Он все еще был обнажен и теперь потянулся за халатом.

– Да, именно, мы будем жить как прежде! – сказал он, сам удивляясь тому, как спокойно звучит его голос. – Так я и думаю. – Он завязал пояс, пригладил волосы, подошел к зеркалу и поправил бороду. – И когда ты немного успокоишься, ты это поймешь.

Она сжала руки в кулаки, словно не зная, как справиться с эмоциями. Из горла вырвался звук, напоминающий стон раненого животного. Затем она попыталась проскочить мимо него из комнаты. Он схватил ее за руку и так сильно впился пальцами в ее плоть, что она снова издала мучительное хныканье.

– Хорошенько подумай, что ты сделаешь, когда покинешь этот дом, – тихо сказал он. – Мы женаты. Мой скандал – это и твой скандал. Возможно, ты еще можешь рассчитывать на сочувствие со стороны своих родителей. В остальном Гамбурге, конечно, нет!

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, и по ее лицу, бледному и залитому слезами, он не мог ничего прочитать. Затем она вырвалась и выбежала из комнаты, хлопнув дверью.

Франц смотрел ей вслед и чувствовал, как сердце колотится в его груди.

Глава 9

– Ну, даже не знаю. Как-то неприлично… – услышала Лили у себя за спиной.

– Так сейчас модно, Беатрис! На море давно так ходят. Чего тут такого? Почему бы разок не попробовать?

Женщины в белых воскресных платьях стояли на берегу и с интересом наблюдали за Лили, Мартой, Изабель и Эммой. Те переглянулись, после чего громко рассмеялись.

– Поторопитесь, мы арендовали кабинку для купания всего на полчаса! – Марта бежала впереди, ее юбки развевались на мягком майском ветерке. – А еще нужно успеть научить Лили плавать!

– Если сегодня не получится, мы просто вернемся в ближайшее время! – радостно воскликнула Изабель.

Уже некоторое время Эльбстрандбад Ноймюлен был открыт и для женщин. Сейчас они вчетвером бежали по длинным мосткам к воде, держа в руках купальные халаты, купальные шапочки и сухие полотенца. Вообще-то в мае было еще слишком холодно для купания. Но Генри уехал на несколько дней на хирургический конгресс в Берлин, и Лили решила, что должна воспользоваться этой редкой возможностью. Конечно, он принял меры предосторожности, чтобы следить за ней. Мэри не отходила от нее ни на шаг, и новые служащие, само собой разумеется, были проинформированы о том, что ей не разрешается выезжать одной, и они доложат ему, когда он вернется. Генри, Лили и Ханна теперь жили в кирпичном особняке. И потому у Лили больше не было матери, с которой она могла бы поговорить. Она больше не могла навещать Герту на кухне или уединяться в своей маленькой комнате. За столом они сидели только втроем. Лили становилась все более раздражительной и вспыльчивой, ей ничего не хотелось делать, она чувствовала себя запертой и беспомощной. Ее подругам время от времени разрешалось навещать ее, но Генри всегда был где-то рядом в таких случаях.

Она медленно, но верно сходила с ума. От безысходности, в очередном приступе отчаяния Лили выдумала визит к родителям и таким образом обманом вырвалась на несколько часов на свободу с глаз Мэри и персонала. Она не представляла, что случится, если Генри узнает об этом. Но с тех пор, как она подслушала разговор между Францем, Олькертом и ее отцом, Лили понимала, что хоть он и может сильно разозлиться, но, в сущности, мало что может сделать.

Идею поплавать Марта почерпнула из газетного объявления, и в первый же день открытия сезона подруги заказали две купальные кабинки. Лили никогда раньше не плавала по-настоящему. В Гамбурге с шестидесятых годов существовали женские купальни, но Китти задохнулась бы при одной мысли о том, что Лили может появиться там на глазах у всех в купальном костюме. И даже сейчас было не принято, чтобы дамы переодевались на пляже или в кабинках, а потом входили в воду в купальных костюмах на виду у прохожих или других купальщиков. С недавних пор появились купальные кабинки, установленные на колесах, в которые можно было впрячь лошадь, это позволяло дамам купаться в общественных местах.

Большие деревянные ящики, которые можно было перевозить, стояли на колесах, частично погруженные в воду и служили раздевалками. Чтобы не замочить ноги, в них можно было войти по длинным деревянным мосткам, они задвигались или наоборот выдвигались в зависимости от прилива, который здесь мог достигать трех метров. Лили подумала, что купальные кабинки похожи на гигантские кукольные коляски. С ящиков свисали полукруглые палатки из белой ткани, в которых можно было переодеться, укрывшись от посторонних глаз, а затем спуститься прямо в воду.

Марта и Изабель перебегали через один мосток, а Лили и Эмма – через несколько метров дальше. Внутри фургона было темно и пахло мокрым деревом. Они поспешно переодевались, хихикая, как маленькие девочки, когда натыкались друг на друга в тесном пространстве и путали одежду. Все выглядели смешно в своих купальных костюмах. У Эммы он был сшит по последней моде и оголял колени, а у Лили был более скромным и спускался до щиколоток. Она купила его в городе всего час назад. Закончив переодеваться, Эмма без колебаний спустилась по веревочной лестнице внутри фургона в воду, затем потянула за шнур, поднимающий заднюю часть палатки как занавес, чтобы можно было выплыть на реку.

– Боже, как холодно! – воскликнула она, визжа от восторга. – Идите, здесь еще не глубоко!

Лили слышала, как Марта и Изабель плескались в воде по соседству, и по их крикам можно было понять, что Эльба, должно быть, очень холодная. Изабель громко смеялась над старомодным купальным костюмом Марты, в который были вшиты утяжелители, чтобы широкое платье оставалась под водой.

– У меня сейчас просто нет денег на модные изыски! – смеясь, кричала Марта, которая не сильно возражала против поддразниваний, и по звукам плескания и брызг, которые последовали за этим, Лили догадалась, что они пытались окунуть друг друга в воду. Как приятно было снова услышать смех Изабель! Она благополучно перенесла пребывание в больнице и снова была вполне здорова. Тем не менее, Лили знала, что это событие оставило свой след. Теперь ее подруга казалась еще более серьезной и еще более упорной, чем раньше.

– Ну, давай же! – крикнула Эмма, которая тем временем мощными гребками отплыла на довольно большое расстояние.

– Я не решаюсь, – ответила Лили, смеясь. Она села на деревянный настил, на который крепились мостки, и свесила ноги в воду. И тут же ее тело покрылось мурашками. – Ужасно холодно!

– Да, но восхитительно! Это очень просто, все, что тебе нужно делать, это двигаться, и тогда ты будешь на поверхности воды!

Марта и Изабель подплыли к ней, и все трое подбадривали ее.

– Смелей, это не трудно!

– Мы поддержим тебя, ты не утонешь!

– С тобой ничего не может случиться!

Под их ободряющие крики Лили наконец решилась соскользнуть в воду. От неожиданности у нее перехватило дыхание, когда пальцы ног погрузились в грязь. Эльба доходила ей до груди. Вода была очень холодной, и легкие судорожно сжались, как будто сотни крошечных иголочек вонзились в ее кожу.

– Вот так, а теперь разведи руки! – Изабель плыла рядом с ней и показывала ей, как делать движения. – И двигай ногами, как лягушка!

Марта в своем платье подплыла к Лили с другой стороны.

– Мы подложим руки под твой живот, чтобы ты могла держаться, – сказала она.

И с помощью своих подруг Лили училась плавать. Марта и Изабель держали ее справа и слева, а Эмма плескалась впереди и руководила их действиями. Лили улыбнулась при мысли, что эта идиллия была сутью их дружбы.

Через четверть часа она освоилась настолько, что смогла немного поплавать самостоятельно. Ощущения были невероятные. Вода делала ее невесомой, и, несмотря на холод, от которого стучали зубы, она наслаждалась каждой секундой этого приключения. Так же, как и остальные. Подруги смеялись и визжали, как маленькие девочки, брызгались водой и были в таком восторге, какого Лили никогда раньше не испытывала.

Она не чувствовала себя такой свободной и счастливой уже более четырех лет. «Как же мне их не хватало!» – подумала она и плеснула водой в сторону Изабель, которая захихикала и в ответ обрызгала ее. Как редко она смеялась в последнее время.

Это должен был быть последний счастливый день, когда они были вместе, и Лили запомнит его на всю жизнь. Какой веселой выглядела обычно сердитая Изабель! Какой юной и наивной была деловая Эмма! Какой безмятежной была серьезная Марта! «Майский день, когда мы были так счастливы!» – Она будет часто его вспоминать. Взгляд ее ускользал вдаль и видел их четверых в реке, заледеневших от воды, с красными щеками и сверкающими каплями воды на ресницах, но безмятежных и счастливых.

– Опасно ли длительное купание, госпожа доктор? – спросила Марта, фыркая и плавая вокруг Эммы. – Я больше не чувствую своих пальцев рук и ног!

– Что ж, в настоящее время врачи рекомендуют погружаться только три-четыре раза, а затем как можно скорее выходить! – Эмма плеснула водой на Марту. – Иначе у тебя будет насморк. Но я, чтобы не замерзнуть, рекомендую плавать и не выходить из воды до тех пор, пока у нас арендована кабинка! А потом мы выпьем горячего шоколада в кафе, чтобы согреться. Мы все заслуживаем того, чтобы немного повеселиться!

– Вы слышали, что в Бланкенезе хотят открыть новые навесы и общественное место для купания, а взамен полностью запретить свободное купание? Люди возмущаются, каждый день в газеты пишут письма редактору, это слишком смешно. Но Кирхшпильвогт говорит, что, когда мужчины возвращаются с заводов, они бегают голыми по пляжу Эльбы, чтобы помыться, и что это надо наконец прекратить. – Изабель засмеялась. – Мне все равно!

Лили засмеялась.

– Я бы хотела на это посмотреть! – воскликнула она.

– Тогда давайте прокатимся! – веселилась Марта.

И вдруг у Лили пропало настроение. Больше никто ничего не сказал. Все знали, что Генри вернется через несколько дней, и тогда Лили больше не разрешат гулять с ними. Ей вообще больше не разрешат с ними видеться.

Через некоторое время они вышли из реки, и Лили показалось, что вместе с каплями воды с их тел исчезли и призраки тех беззаботных молодых девушек, которыми они на мгновение снова стали, когда купались.

Одетые и с влажными волосами, они держались на мостках, когда Лили внезапно остановилась и пошла по причалу.

– Фридрих?! – воскликнула она в недоумении и подбежала к смуглому мужчине со светлыми волосами, который стоял на берегу и фотографировал купальные кабинки.

В углу рта у него была сигарета, из нагрудного кармана пиджака торчал блокнот. Услышав ее голос, он поднял глаза, и на его лице появилось выражение сильного удивления.

– Лили? – Он подошел к ней по песку. – Ты вернулась?

Ее старый друг из «Тагесблатт» в изумлении стоял перед ней.

– Лили Карстен. Этого не может быть. Как ты живешь? Я думал, ты сейчас в Англии.

– Это долгая история, – объяснила Лили. – Но я вернулась в Гамбург. – На ее лице появилась дружелюбная улыбка.

– Это ведь значит, что мы еще встретимся! Ты снова пишешь для «Бюргерцайтунг»? Если нет, то, быть может, у меня найдется для тебя какая-нибудь работенка…

Лили прикусила губу.

– Я больше не пишу, – ответила она.

– Ей муж не разрешает. – Изабель протянула руку Фридриху. – Изабель Винтер, рада познакомиться с вами, – сказала она, и он с удивлением посмотрел на нее, пожимая руки им всем по очереди.

– Но это такая утрата! – воскликнул он, поняв положение Лили. – А если ты снова будешь публиковаться анонимно?

Она огорченно покачала головой.

– Боюсь, я не смогу, – сказала Лили. Внезапно в горле у нее запершило. Она бы отрубила себе правую руку, чтобы снова писать. Вдруг она вспомнила: – Ты все еще общаешься с Бертой? – Странное чувство нахлынуло на нее, когда она подумала о своей бывшей лучшей подруге, которая так позорно предала ее тогда.

Фридрих колебался.

– Нет. У нас ничего не вышло. Я слышал, что она обручилась с французом. Ты ведь знаешь, что я все равно женат на своей работе.

Прежде чем Лили успела ответить, Изабель вмешалась в разговор.

– Ты готовишь статью? – Она с любопытством посмотрела на камеру Фридриха. Как бы невзначай она провела рукой по своим светлым волосам, в которых все еще блестели капли воды.

Взгляд Фридриха был прикован к ней, словно загипнотизированный, он, очевидно, забыл о сигарете в уголке рта.

– Все верно, – ответил он и показал ей камеру. – Я подменяю заболевшего коллегу. Кабинки – это новшество, которое беспокоит некоторых людей. Они, как обычно, боятся, что это может быть непристойным. – Внезапно он засиял. – Но как бы это было восхитительно! Не хотите ли вы позировать мне? Такие женщины, как вы, перед кабиной, это был бы правильный сигнал.

Изабель и Марта тут же восторженно кивнули, но Лили поспешно сделала шаг назад. Было немыслимо, если бы ее фотография попала в газету.

– Мой муж не знает, что я здесь… – объяснила она, и Фридрих понимающе кивнул. Эмма тоже отказалась, поэтому он фотографировал Изабель и Марту, которые стояли с сияющими глазами перед новыми купальными кабинами и одним своим присутствием здесь показывали, что плавание больше не является уделом только мужчин.

– Потрясающе, большое спасибо, дамы! – Довольный Фридрих поднял большой палец. Затем посмотрел на Лили. – Давайте, еще один снимок на память! – крикнул он. После секундного колебания Лили и Эмма тоже встали перед камерой, и все четверо сфотографировались, смеясь, на фоне сверкающей Эльбы.

– Просто напишите, что все, кто думает, что женщинам нельзя купаться, остановились в своем умственном развитии в средневековье, – продиктовала Изабель, а Эмма и Лили многозначительно посмотрели друг на друга. – Купание важно для здоровья и должно быть доступно для всех. Знаете ли вы, что в Бланкенесе купание будет разрешено только мужчинам? Кстати, мы уже давно ищем контакт в газете для наших целей. Вы знаете, я и мои друзья здесь выступаем за права женщин, и я подумала… – Изабель взяла Фридриха за руку и потянула его за собой, одновременно обрушивая на него целый поток слов.

Смеясь, остальные побежали за ними.

Клара положила в рот две заколки и сосредоточенно наклонилась вперед. Волосы Розвиты были такими густыми и непослушными, что каждое утро ей с трудом удавалось их причесать. Она взяла из тумбочки одну из золотых заколок, чтобы закрепить прическу сбоку, как вдруг встретилась с укоризненным взглядом своей хозяйки в зеркале.

– В самом деле, Клара, мы же не крестьяне. Немедленно вынь заколку изо рта. Ты пыталась воткнуть ее мне в волосы?

Испуганная Клара выплюнула заколку себе в руку.

– Теперь возьми новую! – наставляла ее Розвита.

Клара кивнула. В последнее время ее хозяйка была сама не своя. Розвита и раньше часто бывала сварлива и недоброжелательна, но это напоминало скорее поведение избалованного ребенка, которого нужно успокоить правильными словами. Теперь в ее голосе появились новые нотки. Голос стал властным, самоуверенным.

Клара не могла этого объяснить. На самом деле, Розвите следовало заползти в постель, плакать и не выходить из комнаты от стыда, ведь ее муж был преступником самого худшего сорта. Но все было наоборот. Розвита выглядела лучше, розовее, взгляд ее стал жестче, она больше не казалась несчастной и была полна решимости. Кай все еще работал в особняке. После двух дней отсутствия он внезапно вернулся. Он был нервный и рассеянный, но его не уволили. Клара не решилась сказать ему, что видела его и молодого господина.

Когда в тот ужасный вечер Розвита вернулась домой, белая как полотно, Клара чуть не разрыдалась от напряжения. Но хозяйка ничего не сказала. Она просто отправила Клару спать и заперлась в своей комнате. С тех пор Клара следила за каждым ее шагом, целыми днями прислушиваясь к спорам, переменам, чему-нибудь, что наконец бы предсказало последствия той чудовищной ситуации, которую она ей раскрыла.

Но ничего не произошло.

Розвита была бледна и молчалива, но в остальном все было как обычно. Под предлогом недомогания она пролежала в постели три дня. Когда Розвита снова встала, то вела себя как ни в чем не бывало. Она продолжала спать в одной комнате с мужем. И по-прежнему ни словом не обмолвилась ни о разводе, ни о планируемом переезде, ни о путешествии.

Клара начинала беспокоиться.

– Простите, госпожа. Я не подумала. Но прическа на затылке получилась сегодня особенно красивой. Мне подержать зеркальце так, чтобы вы могли посмотреть? – Она хотела потянуться к нему, но Роз-вита махнула рукой.

– Не нужно, все хорошо. Просто заканчивай, я тут уже целую вечность сижу!

Клара удивленно кивнула, затем прижала руку к груди.

– Фрау Розвита, что будет дальше… с вами и вашим мужем? Вы ведь скоро переедете? – робко спросила она, стараясь придать голосу заговорщицкую нотку.

Розвита подняла глаза и посмотрела на Клару холодным взглядом.

– Что, прости?

– Ну, то есть… вы должны… вы не можете, – заикалась Клара, совершенно сбитая с толку ее враждебным тоном.

Розвита встала. Повернулась к Кларе и рывком выхватила расческу из ее руки.

– Я не знаю, что ты имеешь в виду, говоря, что видела в тот вечер в той комнате, но это было не то, что ты думаешь.

Клара задыхалась.

– Но… – закричала она, однако Розвита перебила ее крик.

– Но? Ты смеешь говорить мне «но»? Думаешь, я не знаю своего собственного мужа? – Она сделала шаг к Кларе и угрожающе подняла расческу. – Ты больше никогда не будешь повторять эту мерзкую ложь! Мы поняли друг друга? Если ты хочешь продолжать работать здесь, ты забудешь тот вечер и все, что с ним связано. Мы с мужем все обсудили. Все это было недоразумением, которое никогда не должно выйти наружу. Я не могу представить, что бы случилось, если бы ты пустила эти ужасные слухи. За такие слова о нем Франц может посадить тебя в тюрьму, ты понимаешь это? Тому, что я еще не выгнала тебя из дома, ты обязана только моей доброте и нашим хорошим отношениям. Агнес уже несколько раз жаловалась мне, и я всегда защищала тебя, но хватит. Если бы ты не умела так хорошо делать прическу, я бы давно заменила тебя.

Совершенно потрясенная, Клара уставилась на свою хозяйку.

– Но, госпожа, я видела это своими глазами! – воскликнула она. – Вы должны мне поверить!

Розвита глубоко вздохнула, ее губы сжались.

– Неужели ты думаешь, что я верю служанке больше, чем своему мужу? – тихо спросила она.

Клара вздрогнула.

– Не смей никому рассказывать эту ложь! Если я услышу хоть малейшие пересуды, я сделаю так, что ты больше никогда не найдешь работу в этом городе. Даже шлюхой, ты поняла? А теперь убирайся!

Клара выбежала в коридор, как побитая собака. Там она остановилась и с колотящимся сердцем уставилась на дверь, пытаясь понять, что только что произошло. Как фрау Розвита могла быть такой несправедливой? Клара защищала ее, помогла ей, никому ничего не рассказала, хотя с тех пор она не могла думать ни о чем другом. А в благодарность на нее накричали и выгнали из комнаты? Клара должна была продолжать жить под одной крышей с этими двумя мужчинами, совершившими самый страшный грех, который только можно себе представить, и делать вид, что ничего не произошло?

Она начала дрожать, когда поняла, что означает перемена мнения Розвиты. Они не вернутся в особняк. Не поедут к морю. Новой жизни для Клары не будет.

Она будет работать здесь, в доме, пока однажды не упадет замертво от тоски или изнурения. От злости и разочарования она стиснула зубы, ей больше всего хотелось закричать или же броситься на пол и заплакать, как маленькому ребенку.

Затем ей вдруг пришла в голову одна мысль. Клара задумалась, наклонила голову и позволила этому плану принять ясные очертания. Если Розвита не желала ее слушать или верить ей… Может, кто-то другой захочет.

Глава 10

– Еще один цветок. – Лили скользила иглой по ткани и отчаянно скучала. – И еще один цветок. И еще один цветок. В конечном итоге у нас будет картина, полная цветов, которые никому не интересны, на которые никто никогда больше не посмотрит и которые стоили мне часов и часов моей жизни, которые я никогда не верну, – напевала она про себя, пока руки механически выполняли движения.

Она сидела одна в гостиной, куда через открытое окно проникал запах теплых камней и травы: в Гамбург пришло лето. Снаружи доносился смех Ханны. Она была в саду с гувернанткой. Лили не разрешили сопровождать ее. Генри считал, что они проводят вместе слишком много времени, поэтому распорядился, чтобы Ханна каждое утро оставалась наедине с гувернанткой на два часа и учила французский. Лили с радостью отметила, что Ханна не проявляет никакого интереса к французскому, сопротивляется навязанным урокам и, по-видимому, саботирует планы Генри. Подняв глаза, Лили увидела, как дочь мчится по лугу в маленьком матросском платье, а за ней бежит запыхавшаяся фройляйн Грюнлих. Лили довольно улыбнулась. «Беги, моя малышка, – подумала она. – Беги как можно быстрее и постарайся, чтобы тебя никогда не поймали так, как поймали меня».

Как и каждый день при виде дочери, Лили молилась о том, чтобы Ханна однажды жила по-другому. Молилась о том, чтобы все изменилось и Ханна смогла делать что пожелает. Смогла быть тем, кем хочет. Любить тех, кого будет любить. Раздался стук, вошла Мэри.

– Миссис фон Каппельн, вам срочное письмо!

Лили удивленно отложила в сторону вышивальный круг. Она сразу же узнала почерк Фридриха и, нахмурившись, разорвала конверт.

«Лили! В редакции возникла путаница. Мне очень жаль, надеюсь, это не доставит больших неудобств! Дай знать, если я могу чем-то помочь. И подумай еще раз о том, чтобы вернуться. Фридрих».

Лили уставилась на письмо. Она не понимала ни слова. Путаница? Что Фридрих имел в виду? В следующую секунду ее осенило.

– О нет! – испуганно выдохнула Лили, вскочила и бросилась вон из комнаты, пусть даже не представляла, что делать. В коридоре она замерла и побежала назад, невольно схватившись за горло, потому что ей вдруг показалось, что она не может дышать. Генри каждое утро читает газету. Лили не может ее спрятать. Она беспокойно зашагала взад и вперед. Может, ей повезло и статья появилась в колонке, которую он пропустил? Но что, если он увидит ее? Что, если уже увидел?

Это продолжалось до вечера. Весь день Лили была напряжена, вздрагивала от каждого шороха, прислушивалась, ожидая, когда Генри вернется из университета. Однако Генри поздоровался с ней как обычно – холодно, но вежливо, и направился прямиком наверх, чтобы переодеться. Ужин был сущей пыткой. Лили пыталась вести непринужденную беседу, но Генри был немногословен, он казался сердитым и раздраженным. У Лили было ощущение, словно по телу ползают мурашки. Неужели он уже знает? Но тогда почему ничего не говорит?

Она уложила Ханну спать и собиралась вернуться вниз, чтобы выпить молока, когда на лестнице появилась Мэри.

– Не могли бы вы, пожалуйста, спуститься в кабинет? Ваш супруг хочет с вами поговорить. – Она нерешительно замерла, не глядя Лили в глаза, и когда Лили проходила мимо, вдруг схватила ее за руку. – Он очень расстроен! – прошептала она с испуганным видом.

Лили сглотнула.

– Спасибо, Мэри, – спокойно ответила она.

Генри стоял у окна. Лили молча подошла к столу. Ее глаза непроизвольно искали стакан или бутылку, но ничего не находили. Генри не обращал на Лили внимания, пока она сама не решилась нарушить молчание.

– Ты хотел поговорить?

Генри медленно повернулся к ней. Выражение его лица было непроницаемым.

– Мне только что позвонил отец. Он интересовался, не моя ли жена позирует в газете с мокрыми волосами перед этими странными новыми купальными кабинами. – Он посмотрел на Лили и едва заметно покачал головой. – Тебе это почти сошло с рук, – тихо произнес он. – Я мог ничего не узнать.

Лили впилась ногтями в ладони.

– Это было всего однажды! – объяснила она, презирая себя за то, как покорно звучит ее голос. – Ты уехал в Берлин, я чуть не сошла с ума здесь одна. Я просто хотела хорошо провести время! Мы купались и пили какао, клянусь, ничего больше!

Генри молча кивнул. Потом открыл верхний ящик стола и достал конверт.

– А это? Это тоже было всего однажды?

Лили с ужасом узнала почерк Кейт на конверте.

– Ты читаешь мои письма? – вспылила она, но при виде лица Генри осеклась.

Генри протянул конверт через стол. Конверт был пухлым, и по почтовому штемпелю Лили поняла, что он, должно быть, пришел несколько недель назад. Дрожащими пальцами она вытащила письмо и сложенную газетную страницу. Она поняла, что это еще до того, как увидела фотографию истощенных мальчиков, сидящих вместе у фонтана и смотрящих в камеру.

Лили шумно сглотнула. Генри пристально посмотрел на нее.

– Как долго это продолжалось? – спросил он, и Лили поняла, что лгать больше нет смысла. – Как долго ты водила меня за нос?

– Я написала статью о беспризорных детях. Это был единственный раз, мистер Хакаби попросил, и я… – Генри хлопнул кулаком по столу, и Лили тихо вскрикнула от неожиданности.

– Что еще всплывет? – спросил он. – Узнаю ли я завтра, что ты снова беременна от другого мужчины? Или что у тебя есть тайная квартира в Гангельвиртеле?

Лили открыла было рот, но Генри ее опередил.

– Ты представляешь опасность для нашего ребенка. Лгунья! Прелюбодейка!

– Я никогда… – воскликнула Лили, но Генри снова ударил кулаком по столу. Она знала, что этот кулак может очень быстро найти другую цель, и замолчала. Однако внезапно гнев захлестнул ее, и как это часто случалось, когда они спорили, она не смогла больше держать себя в руках.

– Давай не будем обманывать себя, Генри. Мой отец никогда не позволит забрать у меня Ханну. Он обеспечивают твою сытую жизнь, финансирует твою учебу и даже твою любовницу! – Лили презрительно рассмеялась. – Мой дядя – адвокат. Ты ничего не сможешь сделать. Если захочешь навредить мне, то навредишь только себе. В отличие от тебя я ничем не запятнала наш брак. Я не сделала ничего, кроме того, что один раз сходила поплавать и написала статью. Тебе стоит взглянуть на себя со стороны. Так что давай прекратим этот спектакль.

Генри выпрямился. На его лице было написано удивление. Затем обошел стол так быстро, что Лили от испуга успела лишь отпрянуть к стене. Он остановился в нескольких сантиметрах от нее и пристально посмотрел в ее лицо. Лили была напугана. Но гнев оказался сильнее.

– Ты не сможешь следить за мной всю мою жизнь! – возмущенно воскликнула Лили. – Тебе придется учитывать и мои интересы, иначе подобные сцены будут повторяться постоянно!

Генри неподвижно уставился на нее. Несмотря на то, что он был трезв, Лили знала, что он готов был ударить ее, она видела темный гнев в его взгляде. Но он повернулся, подошел к столу и позвонил в маленький колокольчик для прислуги. Лили ошеломленно смотрела на него. Ее ноги дрожали.

Когда Мэри просунула голову в дверь, Генри спросил:

– Мой гость уже здесь?

Мэри кивнула и снова бросила на Лили испуганный взгляд.

– Ждет в малой гостиной.

– Пригласите его!

– Что это значит? – обеспокоенно спросила Лили. Его поведение было ей незнакомо. Такого Генри она не знала.

Через несколько секунд в комнату вошел господин. С собой у него была черная сумка.

– Рольф, спасибо, что пришел! – Генрих протянул руку в знак приветствия, затем указал на Лили. – Познакомься с моей женой. Я уже описал тебе симптомы. Было бы замечательно, если бы ты взглянул на нее. Твой опыт, безусловно, может помочь!

Лили уставилась на мужчин, тихая паника охватила ее. Что все это значит?

– Кто это? – воскликнула она и машинально отступила за стол, когда мужчина шагнул к ней.

– Фрау фон Каппельн, пожалуйста, не бойтесь. Я врач, – произнес он успокаивающим тоном. – Невропатолог. Ваш супруг сказал мне, что в последнее время вы неважно себя чувствуете, и попросил вас осмотреть. Не волнуйтесь, будет совсем не больно.

Лили нахмурилась.

– Что, простите? Я чувствую себя прекрасно! – воскликнула она. – Что ты задумал, Генри?

Генри стоял, скрестив руки на груди, и какое-то мгновение просто смотрел на нее. Затем повернулся к мужчине.

– Сам видишь, как она упрямится. Однако мы должны ей помочь. Ужасно видеть ее в таком состоянии. – В его голосе послышалась печаль. Лили его не узнавала. – Ее состояние ухудшается.

Врач понимающе кивнул.

– Истерия – распространенный недуг среди женщин. Особенно среди молодых матерей. Фрау фон Каппельн, не могли бы вы присесть на диван… – попросил он Лили таким тоном, словно обращался к маленькому ребенку.

Лили в ужасе покачала головой.

– О чем вы говорите? Я не истеричка! Не трогайте меня! – в панике закричала она, когда мужчина попытался обойти вокруг письменного стола.

Генри театрально вздохнул.

– Вот видишь, через что я прохожу каждый день. Думаю, сегодня нет смысла продолжать, она слишком расстроена. Давай перенесем осмотр? Можешь пока дать какое-нибудь успокоительное? Мне жаль, что я заставил тебя приехать понапрасну…

– Конечно. Я оставлю капли и пропишу что-нибудь для укрепления нервов.

Лили ошеломленно смотрела, как врач вручил Генри маленький пузырек, что-то нацарапал на листке бумаги и удалился, бросив на нее обеспокоенный взгляд.

Не успел он выйти из комнаты, как лицо Генри изменилось, и он снова стал тем мужчиной, которого она знала. Лили бросилась на него, как разъяренная кошка, но он схватил ее прежде, чем она дотянулась до него, и прижал к столу. На его губах играла торжествующая улыбка.

– К чему весь этот спектакль? – спросила Лили, чувствуя, как пальцы больно впились в предплечья.

Генри смерил ее взглядом и внезапно отпустил.

– Ни к чему, – спокойно ответил он. – Просто волнуюсь, вот и все. – Он протянул ей маленькую бутылочку. – Прими капли, хорошо? Толку от них не будет, но и вреда тоже.

Лили взяла бутылочку и с отвращением швырнула на пол. Та разбилась на тысячу мелких осколков.

– Я хочу знать, к чему был этот спектакль!

Генри снова улыбнулся той надменной улыбкой, которая выводила Лили из себя, и вздохнул.

– Продолжай в том же духе. Ты играешь мне на руку. – Он сделал небольшую паузу и провел рукой по светлым волосам: – Ты права. Я не могу забрать у тебя Ханну. Твой отец никогда не позволит, да и я не хочу. Тебе, наверное, неприятно это слышать, но я люблю Ханну. Она моя дочь, и я не хочу отсылать малышку только для того, чтобы держать под контролем ее непокорную, взбалмошную мать. – Генри сел за письменный стол. – Поэтому я придумал кое-что другое. – Он снова улыбнулся, у Лили по спине пробежал холодок. – Мне не нужно отдавать Ханну. Мне нужно, чтобы ты находилась там, где не сможешь сделать ничего, что я бы не одобрил. Где ты в безопасности, вне досягаемости своих подружек и этой портовой крысы, которую ты так любишь.

Внезапно Лили поняла, к чему он клонит. Ей поплохело. Генри сжал губы.

– Я врач, Лили. Пусть даже не официально. У меня много друзей в университете, много знакомых, готовых за небольшие деньги или услугу помочь мне с женой, которая усложняет мне жизнь своими истерическими выходками. – Его глаза потемнели. – Я уже несколько недель распространяю по городу слухи о том, как тебе плохо. Люди знают, что ты помешанная. Здесь, в Гамбурге, у тебя мало друзей. Твой брат не пожалел бы никаких денег, чтобы отослать тебя подальше. А твой отец… ну, твой отец слаб и болен. Будет легко привлечь его на свою сторону, если убедить его, что для твоего же блага! Тебя давно считают сумасшедшей… Скажем так, от такой репутации очень трудно избавиться.

Комната вокруг потеряла свои очертания.

– Но… – начала было Лили и запнулась, совершенно сбитая с толку. Генри встал и с суровым видом прошел мимо нее.

– Я иду к Эленор. Не жди меня.

Лили замерла. Казалось, все ее тело дрожало. Она не могла ясно мыслить. Через некоторое время она словно в трансе вышла в прихожую и увидела, как от дома отъезжает пролетка.

– Вы в порядке? – Мэри неуверенно схватила Лили за рукав.

– Подайте мне пальто.

– Но фрау фон Каппельн… вы не должны… – заикнулась Мэри, но Лили ледяным голосом приказала:

– Подайте мне пальто! Мне нужно съездить к маме.

Мэри понурила взгляд и достала из шкафа белое кружевное летнее пальто.

– Но что я скажу вашему мужу, когда он вернется и…

– Он не вернется. Он поехал к своей любовнице. – Лили больше не чувствовала ни губ, ни кончиков пальцев. Ее охватила дрожь, похожая на озноб.

– Вы такая бледная… Вам нездоровится? – осторожно спросила Мэри, но Лили выхватила сумку из ее рук и выбежала из дома.

Вслепую она плутала по улицам мимо огромных особняков, пока в какой-то момент не нашла карету. Поездка показалась вечностью, она не видела города за окном и не могла ясно мыслить. Наконец они остановились. Она вышла из кареты, подбежала к дому и постучала в дверь.

Когда Рут открыла дверь приюта и увидела на пороге Лили, то чуть не выронила от неожиданности полотенце.

– Эмма еще здесь? – спросила Лили, прежде чем экономка успела что-либо сказать.

– Да, но вам нельзя… – начала было Рут, однако Лили молча протиснулась мимо нее в дом, пронеслась по коридору и ворвалась на кухню.

Три пары глаз изумленно уставились на нее. Эмма разинула рот. Чарли побледнел и опустил хлеб, который что собирался откусить. Михель уронил свою чашку, и молоко выплеснулось на скатерть. Лили стояла и смотрела на них, не шевелясь.

В следующую секунду задняя дверь распахнулась, и на кухню вошел Йо Болтон.

Часть 3

Глава 1

Это можно было сравнить с тем, как если бы кто-то неистово играл на фортепиано и в середине крещендо внезапно убрал руки с клавиш.

На кухне воцарилась такая оглушительная тишина, что собственное дыхание эхом отдавалось у Лили в ушах. Человека, которого она видела перед собой, не могло здесь быть. Это невозможно.

Она открыла рот, не зная, смеяться, плакать или кричать. Но изо рта не вырвалось ни звука.

Йо был потрясен. Одной рукой он держался за ручку двери, а другую поднял, чтобы снять кепку. Лили скользила взглядом между ним и Михелем, не в силах понять, не в силах пошевелиться.

Первым отреагировал Михель – с радостным криком соскочил со стула, бросился к сестре и обнял ее, чуть не сбив с ног. Вслед за Михелем Эмма и Чарли одновременно поднялись и неуверенно переглянулись, не зная, как поступить.

Когда спустя целую вечность Лили в полной мере осознала, что обнимает своего младшего брата, по которому так бесконечно скучала, у нее подкосились ноги.

Лили опустилась на колени, не сводя глаз с Михеля, который по-детски радовался ее появлению, не задавая никаких вопросов. Лили недоверчиво покачала головой, внимательно вглядываясь в лицо брата, словно тот был чудом, в которое она не решалась поверить. Именно так все и было.

– Но что ты здесь делаешь? – спрашивала Лили снова и снова, а хриплый голос Михеля обрушил на нее поток возбужденной речи, из которой она не могла разобрать ни слова. Лили поняла, что плачет, только когда он в своем радостном порыве внезапно умолк, с обеспокоенным выражением положил обе руки на ее щеки и вытер слезы.

– Грустно? – спросил он, и Лили не смогла удержаться от смеха и рыданий одновременно.

– Нет, я не грущу. Я рада! – ответила она, и Михель неуверенно улыбнулся. Затем вдруг оторвался от нее, подбежал к кухонной скамье и схватил оловянный аэроплан и маленькую резную собачку, чтобы показать ей. Лили с первого взгляда поняла, что собачку вырезал Йо. Она не понимала, что здесь происходит.

– Лили, мы не могли тебе сказать! – Эмма подошла к ней и опустилась рядом на колени. Угрызения совести отражались на ее на лице.

Чарли медленно сел обратно на стул, с напряженным видом потирая рукой лицо.

– Ну, это должно было случиться! – проворчал он, и Эмма бросила на него строгий взгляд.

Йо по-прежнему не произнес ни слова. Просто стоял, прислонившись к двери и сложив руки на груди. Лицо его ничего не выражало. Лили старалась не смотреть на Йо, после его появления на кухне воцарилась напряженная атмосфера. Не зная, как реагировать, она посмотрела на Эмму.

– Я не понимаю… – Лили попыталась вытереть слезы с щек. К тому же у нее текло из носа, Эмма встала, протянула ей салфетку и, запинаясь, объяснила, как произошла эта странная встреча. Узнав, что в приюте Михеля били, Лили в ужасе закрыла рот руками. Ей казалось, что кто-то железной хваткой сжал все внутренности.

– Твои родители не хотели говорить тебе. Боялись, что Генри узнает. Они понимали, что ты захочешь навестить Михеля… Но и оставить его в приюте не могли. Это временно, пока они не придумают, как с ним лучше поступить.

Хотя Лили видела Йо только краем глаза, она заметила, как он напрягся при упоминании Генри. Чарли тоже бросил тревожный взгляд на своего друга. Он встал, подошел к Лили, притянул к себе и заключил в объятия.

– Хорошо, что ты вернулась, девочка! – пробурчал он ей в волосы. Лили прижалась к своему огромному другу и почувствовала знакомый запах. Оторвавшись от него, она снова покачала головой.

– Я ничего не понимаю. Вы, здесь, вы все здесь… А я ничего не знала. – Она прервалась, и Чарли напрягся от беспокойства. Для Лили это было похоже на то, как если бы два мира, которые до сих пор существовали параллельно без точек соприкосновения, внезапно столкнулись и в процессе взрыва ее отбросило в сторону.

– И ты заботился о Михеле? – спросила она. – Если бы я только знала!

Чарли кивнул.

– Так уж вышло. – Он взглянул на Йо. – Мы с Эммой сейчас уйдем и дадим вам двоим поговорить. Но сначала скажи нам, почему ты здесь.

Лили на мгновение совершенно забыла о Генри и обо всем, что произошло. Теперь все это снова обрушилось на нее. Запинаясь, она рассказала о разговоре с мужем. Выражения лиц у присутствующих на кухне помрачнели. Эмма нервно сжала губы, Чарли стиснул зубы. Йо по-прежнему ничего не говорил, но было видно, насколько он взбешен.

– Я просто сбежала. Мэри думает, что я у матери. Генри сейчас с Эленор и наверняка пробудет с ней до завтрашнего утра. Вообще-то он всегда ночует с Эленор. С тех пор как узнал, что она беременна. – Внезапно Лили почувствовала, что силы ее покидают. – Что же мне делать? – прошептала она, опускаясь на один из кухонных стульев и потирая лоб обеими руками.

– Лили, ты должна поговорить со своим отцом и Францем! – Эмма села рядом с ней и положила руку на ее плечо. – Ты должна рассказать, что он планирует. Я не думаю, что Генрих действительно зайдет так далеко. Он просто пытается напугать тебя. Но если он это сделает, твой отец – единственный, кто может его остановить. Альфред должен знать, что задумал Генри.

Лили слабо кивнула:

– Но Генри уже пытался говорить и с ними. Что, если они поверят ему? – Она уставилась на свои руки, дрожавшие на столе. – Я просто не знаю, что делать, – прошептала она хриплым от слез голосом, и в наступившей тишине стало понятно, что остальные тоже не знали.

Наконец Эмма встряхнула головой.

– Мы обязательно что-нибудь придумаем. Но пока давайте уложим Михеля в постель. Идем, Чарльз.

Мальчик бурно протестовал, но согласился уйти с Чарли и Эммой после того, как Лили пообещала вскоре его проверить. Она смотрела вслед им троим, пока они шли по коридору к лестнице. Их разговор казался ей таким знакомым. Когда она уезжала из Гамбурга, эти три человека никогда не встречались… а теперь… Михель шел посередине, между стройной фигурой Эммы и могучим силуэтом Чарли – и они казались почти что маленькой семьей.

В конце концов Лили больше не могла откладывать этот разговор. Она медленно повернулась. Йо все еще стоял, прислонившись к двери. Он нахмурился и смотрел на нее так, словно перед ним была неразрешимая загадка. Лили медленно подошла к нему. Перед ней стоял человек, которого она знала лучше, чем кого-либо другого. И все же он был ей чужим. Сердце стучало так, что казалось сейчас вырвется из груди. Где-то там, в другом мире, раздавались оживленные звуки дома, снаружи проезжала карета, над головой сверху скрипел деревянный пол.

Лили стояла, не шевелясь, и просто смотрела на Йо, и он, не выдержав, покачал головой.

– Почему ты молчишь? – спросил Йо. Его голос был хриплым от напряжения.

Лили хотелось ему сказать: «Потому что я боюсь узнать, кто ты есть на самом деле».

– Потому что… я… Так странно видеть тебя! – ответила она, услышав, как высоко и фальшиво звучит ее голос.

Йо медленно кивнул. Если бы она не знала его так хорошо, то поверила, что все это ничего не значит. Но по тому, как напряглась его челюсть, было видно, что он изо всех сил старается держать эмоции под контролем.

Йо смотрел на Лили и не знал, хочет убежать или прижать ее к себе. Когда он пришел на кухню менее двадцати минут назад, полупьяный и усталый, то рассчитывал выпить еще пива с Чарли в пивной напротив, сыграть партию в карты, а затем, пошатываясь, отправиться домой. Он до сих пор не был уверен, что перед ним стоит живая Лили. Может, она лишь плод его воображения? Когда о чем-то грезишь слишком сильно, в конечном итоге оно может стать реальностью.

Йо слышал, как шуршит ее платье, видел, как рыжие локоны вьются вокруг лба. Он даже почувствовал ее аромат, о котором почти забыл за эти годы и который теперь нахлынул новой волной воспоминаний. Так часто он представлял себе, как это случится, что сейчас трудно было поверить. Но сейчас все словно застыло внутри него. Все происходило слишком быстро, мечта оказалась реальностью.

Тем не менее Йо уже чувствовал, как стена холода и гнева, которая росла в нем последние несколько лет, рушится. Он так долго убеждал себя, что никогда по-настоящему не знал Лили. Что женщина, которую любил, не могла быть той женщиной, которая просто бросила его, вышла замуж за другого, забрала у него ребенка и уехала в чужую страну. В какой-то момент Йо убедил себя, что она, должно быть, была миражом и никогда не испытывала к нему настоящих чувств. Иначе как она могла бросить его просто ради перспективы лучшей жизни?! Но сейчас, наблюдая за ней и Михелем, Йо понял, что все это была неправда.

Лили была все такой же, как и тогда. К его удивлению, она казалась почти испуганной. Просто молчала, и Йо тоже не знал, как начать разговор, который мог решить очень многое. Внезапно Лили потянулась к вырезу своего платья и что-то вытащила. Маленький квадратный листок бумаги.

– Это всегда со мной, – тихо объяснила она.

Он посмотрел на фотографию, которую она протянула ему. И увидел свою дочь. Йо пытался сдержать бурю эмоций, бушевавших внутри него. Ошеломленный, он смотрел на снимок, судорожно сглатывая.

– Она очень похожа на Лени, – наконец сказал он, и Лили улыбнулась. Они пристально смотрели друг на друга. Но вдруг Лили вздрогнула, словно очнувшись от сна. Она вытерла ладонью слезы с щек, разгладила волосы.

– Я должна вернуться. Не знаю, что на меня нашло, но я не могу остаться. Если Генри вернется домой раньше… Даже не хочу об этом думать. Он такой злой…

Ее руки дрожали, под глазами залегли фиолетовые тени. Йо увидел, как она растерялась, и решил, что они могут поговорить в другое время.

– Я провожу тебя домой, – сказал он и надел кепку.

Лили кивнула, словно не ожидала ничего другого, и его сердце болезненно сжалось. «Странно, что ты чувствуешь такие вещи физически», – подумал он и невольно схватился за грудь.

Она быстро попрощались с Михелем, который со слезами на глазах заставил Лили пообещать, что скоро вернется. Йо стоял в дверях и наблюдал, как она боролась с собой, когда в глаза лгала младшему брату. Лили покрывала лицо Михеля поцелуями, и он смеялся, потому что ему было щекотно, затем резко вскочила и выбежала мимо Йо из комнаты.

Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, чего это ей только стоило. Вместе они быстро шли по темному городу. Йо краем глаза наблюдал за Лили. Ему казалось, что она исчезнет, если он не будет слишком часто ее видеть. Лили распрямила плечи и снова тыльной стороной ладони вытерла слезы на щеках. Йо никогда бы не подумал, что она будет такой печальной при их встрече. Злой – да. Холодной и пренебрежительной. Но печальной? При виде такой грусти последняя капля его гнева улетучилась. Осталось лишь состояние оцепенения. И вдруг он не выдержал. Йо остановился, и когда через несколько шагов Лили поняла, что он больше не идет рядом с ней, удивленно обернулась. Они уже достигли берега Альстера, в воздухе отчетливо чувствовался запах реки. Вокруг было темно, только далекие огни города отбрасывали тени на лицо Лили.

Йо стоял, свесив руки, и пытался найти слова. Но прежде чем он успел что-то сказать, Лили шагнула к нему.

– Мне так жаль, – тихо сказала она, и он почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Что-то, что годами лежало у него на душе как свинцовый груз.

«Эмма была права, – подумал он. – Я был таким глупым. Таким гордым. Если бы я искал ее, писал ей»…

– Мне не следовало уезжать. Я была так растеряна, даже тогда была на корабле, я хотела вернуться. Но ты исчез, и я подумала…

Лили была уже совсем близко, Йо почувствовал ее аромат и понял, что не может ничего поделать с собой. Даже если она снова уйдет, предаст его, подведет, он любил Лили и всегда будет ее любить. Он был глупцом, поняв это только сейчас.

– Эмма рассказала тебе? – спросил он, и она вопросительно покачала головой.

– Что рассказала?

Йо поднял свой свитер и показал ей выпуклый шрам на животе.

– Почему я исчез.

Лили приглушенно вскрикнула. Она осторожно протянула пальцы, и на этот раз он не отступил. Но когда она прикоснулась к Йо, он незаметно вздрогнул.

– Что это? – Лили посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Было так темно, что ее зрачки казались почти черными.

В двух словах Йо рассказал, что тогда произошло.

– И Эмма знала? – в испуге воскликнула Лили и сделала шаг назад, но он быстро схватил ее за запястье и удержал на месте.

– Она узнала всего несколько недель назад. И она ничего не сказала, чтобы защитить тебя. Чтобы защитить Ханну. Эмма бы все сделала ради вас.

Лили сжала губы и кивнула.

– Это правда, – согласилась она. Внезапно она мучительно застонала. – Мне должно было быть ясно. Но Франц… ты сказал… и я подумала… – Она снова начала плакать, и Йо прервал ее:

– Я знаю, Лили. Я понимаю. – Он не осознавал, пока не произнес это, пока не ощутил, что действительно понимает. Люди совершают ошибки. Она была больна, растеряна, поглощена горем, беременна, одинока и полна страха. Возможно, он сам поступил так же.

– Я ужасно сожалела об этом! – сопела она.

Йо так хотелось притянуть ее к себе, поцеловать, наконец-то по-настоящему вернуть ее. Но сначала он должен был ей кое-что сказать.

– Лили, я… ты должна кое-что знать. – Он провел руками по лицу, не в силах смотреть ей в глаза, продолжая говорить: – Чарли нашел меня. В тюрьме. В день отплытия корабля. Я не знаю, смог бы он это сделать еще, но шанс, безусловно, был. Я сказал ему не пытаться. – Его голос был настолько взволнованным, что последнее слово не смог произнести. – Он передал мне твое письмо. – Йо прервался. Не было слов, которые могли бы объяснить, что он тогда чувствовал. Но Лили и так все понимала.

– Я была такой же. Я могла попытаться найти тебя, я знала, что ты все еще в городе. Однажды Эмма услышала о тебе, о твоей борьбе за права рабочих. – Улыбка тронула ее губы. – Но я была слишком…

«Гордость, – подумал Йо. – Бедная. Все это время она чувствовала то же самое, что и я. Какими же мы оба были глупыми, – подумал он в отчаянии. – Как сильно пострадали из-за этих условностей! Скольких лет мы уже никогда не вернем».

– Я скучала по тебе каждый день. – Лили высказала то, что он не решался сказать. У нее всегда лучше получалось выражать мысли словами. – Тебя не хватало во всем. Это был ад – смотреть, как Ханна растет, и знать, что ты этого не видишь. – Теперь она не плакала, ее лицо стало суровым. – И самое ужасное, что выхода нет. Нет пути назад. Я замужем, Ханна принадлежит ему. Мы ничего не можем сделать.

В груди Йо пылал огонь.

– Я знаю, – прошептал он. Они смотрели друг на друга и в этот миг почувствовали одно и то же желание. Затем Лили обвила руками шею Йо и поцеловала его. Это был один из самых мучительных моментов в его жизни. И в то же время самый красивый.

Когда они подошли к особняку, где повсюду горели огни, Йо взял Лили за руку.

– Передай Ханне от меня вот это, ладно? – И он достал маленького кота, которого вырезал для своей дочери.

Лили посмотрела на его руку, и ее взгляд стал нежным. Но она покачала головой.

– Нет, Йо. Ты сам отдашь его ей! Скоро! Я обещаю. – Она повернулась и посмотрела в сторону дома. – Пролетка еще не подъехала. Но Мэри все равно будет ждать меня. Я должна идти. Помнишь наш знак!

Он кивнул.

– Как будто я мог забыть, – ответил Йо. Потом смотрел вслед, как она идет по дорожке, платье отбрасывало длинную тень на землю. Черный силуэт на фоне ярко освещенного дома.

Йо подождал, пока Лили исчезнет. Ему казалось, что ему не хватает воздуха. Когда за ней закрылась дверь, он надвинул кепку на лоб, повернулся и исчез в темноте.

– Лили, о чем ты говоришь? Конечно, ты неправильно поняла. Генри никогда бы не поместил тебя ни в какую лечебницу! – Ее отец рассмеялся. – Он просто беспокоится!

– Папа, он меня ненавидит. Ты не знаешь, какой он. Генри сказал мне, угрожал именно этими словами. Я говорю правду, ты должен мне верить!

После бессонной ночи, когда муж не вернулся домой, Лили на всякий случай позвонила в судоходную компанию, где отец теперь время от времени появлялся проверить, как идут дела. К ее удивлению, она действительно застала его. Лили еще не привыкла к телефону, который был для нее в новинку; было странно слышать его голос из этого удивительного аппарата. Ей казалось, что без жестов и мимики ей не удастся правильно выразить свою мысль. Поэтому она не особенно удивилась, когда Альфред раздраженно вздохнул:

– Однако как мне кажется, Генри не совсем неправ в своих утверждениях. Ты ведешь себя истерично.

Лили сжала пальцами трубку. Она закрыла глаза и постаралась дышать медленнее.

– Отец. Я совершенно спокойна. Я просто хочу сказать тебе, что он угрожал меня запереть. Генри распространяет обо мне ложь, держит здесь, в доме, как пленницу. И он сказал, что уже говорил с тобой и Францем о моем предполагаемом состоянии. Я просто хочу…

– Давай закончим с этой ерундой. – Голос Альфреда прозвучал резко. На линии послышался шум и треск. – Как ты можешь так говорить? Ты не пленница. Но я думаю, ты должна понимать, после всего, что тогда произошло – а судя по вчерашней статье, это продолжается, твой муж не захочет видеть, как ты возвращаешься к прежней жизни. Я сам посоветовал ему следить за твоими выездами, и как ты знаешь, на то есть веская причина. Это правда, Генри говорил с нами. Но ты должна была услышать его, Лили. Он просто беспокоится, что тебе не очень хорошо здесь, в Гамбурге, со всеми этими воспоминаниями. Да, он упоминал о возможном пребывании в санатории, но…

– Мне не нужно пребывание в санатории! – На другом конце наступила тишина, и Лили поняла, что резко перебила отца. – Прости. Я не хотела перебивать. Но все это действительно бессмысленно, со мной все в порядке, – заверила она.

Когда Альфред продолжил говорить, его голос внезапно стал мягче:

– Что ж, вся эта ситуация не может для тебя быть простой.

Удивленная, она задумалась.

– Нет, это не так, – призналась она. – Но…

– Видишь? В этом весь Генри. Он просто пытается извлечь из ситуации максимум пользы. Каждая женщина время от времени должна иметь возможность для лечения, Лили, это действительно не повод для мании преследования. – Она почувствовала, как он покачал головой. – Ты действительно кажешься немного взвинченной.

Лили поняла, что своим телефонным звонком она добилась прямо противоположного тому, чего хотела, и прикусила губу.

– Я просто беспокоюсь, что Генри собирается забрать у меня Ханну, – тихо сказала она. – Со стороны может показаться, что все хорошо, но он использует ее как средство давления.

Лили не планировала рассказывать об этом отцу. Но теперь, когда эти слова были произнесены, почувствовала облегчение. На другом конце провода некоторое время было тихо.

– Ты знаешь, как я полюбил Ханну. Неужели ты думаешь, я позволю ему забрать ее у тебя?

– Нет, не это. Вот почему он все это делает. Генри знает, что не может забрать ее у меня, поэтому он хочет, чтобы я…

На этот раз была очередь Альфреда прервать ее:

– Лили, послушай меня внимательно. Совершенно неприлично говорить с тобой о таких вещах, поэтому я скажу тебе это только один раз. Твой муж финансово зависит от меня. Семейным бизнесом управляют его брат и отец. В ближайшие несколько десятилетий у Генри будут деньги только на бумаге. Ты понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать? – Лили открыла рот, но отец уже продолжал. – Он никогда не пойдет против моей воли. И пока ты не дашь мне повода сомневаться в твоем душевном состоянии, тебе не нужно беспокоиться о том, что кто-то попытается запереть тебя или отнять у тебя твоего ребенка. Надеюсь, ты сама понимаешь, насколько нелепо это все звучит. Итак, теперь я должен приступить к работе. Хорошего дня. – После этого негодующего потока слов ее отец просто прервал разговор.

Лили уставилась на телефонную трубку. Радостные чувства захлестнули ее. Альфред был на ее стороне! Даже если он не поверил ей, теперь знал о ее страхах, и если Генри действительно осмелится отправить ее в санаторий против ее воли, отец обязательно придет на помощь. Эмма была права: Генри не мог себе позволить ссориться с ее семьей.

«Теперь мне остается только надеяться, что мой отец еще долго будет здоровым и бодрым, – подумала она, когда тоже положила трубку. – Потому что, если останется только Франц, я, вероятно, в конечном итоге окажусь в темном подземелье на хлебе и воде».

Что-то больно ударило его в живот. Франц изумленно оторвал взгляд от газеты. Розвита бросила книгу ему на колени.

– Я хочу, чтобы мы сделали все так, как здесь написано! – Она стояла перед ним и указывала на него. Ее рука едва заметно дрожала, но Розвита выглядела решительно.

Франц медленно поднял книгу и, нахмурившись, прочитал название.

– Супружеский долг? – Он вопросительно посмотрел на жену.

Она кивнула, мрачно глядя на него.

– Все верно. И я имею в виду не сокращенную версию. – Роз-вита сердито фыркнула. – Я хочу, чтобы мы делали это так, как описывает доктор Вайсбродт. И я хочу, чтобы это было каждую ночь. Пока я не забеременею.

Франц задержал дыхание.

– Прости? – Он рассмеялся.

Розвита скрестила руки на груди.

– Я дам тебе год.

Франц медленно опустил газету, которую все еще держал открытой в руках. Что ж, подумал он. Что случилось с моей Розвитой? Ее голос был таким твердым, а лицо таким решительным. Он никогда раньше не видел ее такой. И то, как она с ним разговаривала. Она выглядела так нелепо в своем слишком обтягивающем платье с рюшами. Франц уже собирался вспылить, но вмешалась Розвита.

– Послушай меня! – закричала она, и он действительно вздрогнул. Она закрыла глаза и прижала пальцы к вискам, как будто ей нужно было собраться с мыслями. Когда Розвита продолжила говорить, ее голос был более спокойным, но у нее теперь дрожала нижняя губа. – Ты прав, если я буду звонить об этом говорить на каждом углу, то пострадаю так же, как и ты. Но знаешь, что я подумала? – Она улыбнулась. – Мне это даже не нужно. Мне просто нужно рассказать отцу.

Кровь прилила к лицу Франца. Розвита холодно кивнула.

– Все верно, я вижу, ты понимаешь. Я вчера мимоходом спросил его, сколько у него акций в судоходной компании и «Калькутта Лайн».

Франц весь бурлил от ярости. Ему хотелось встать, влепить ей звонкую пощечину, прижать ее глупое, уродливое лицо к ближайшей стене. Но он этого не сделал.

Он остался неподвижно сидеть. Потому что Розвита была права.

Его ладони онемели. Франц медленно провел кончиками пальцев по своей бороде. Он по-прежнему ничего не говорил в ответ, просто смотрел на жену и пытался собраться с мыслями.

– Один год. Если к тому времени я не забеременею, я пойду к отцу и все ему расскажу. Он не станет доносить на тебя, это повредит всей семье. Но он превратит твою жизнь в ад. Ты обманул не только меня, но и его. Как ты думаешь, что он скажет по этому поводу? – Она скрестила руки на груди и выжидающе посмотрела на него.

Франц издал сдавленный звук.

– Но как ты можешь хотеть остаться моей женой… – спросил он, слишком ошеломленный, чтобы сердиться дальше. Он ожидал чего угодно, только не этого.

Розвита глубоко вздохнула.

– Чего я хочу, Франц, так это ребенка. Мужа, который будет заботиться обо мне. Который будет водить меня на балы и званые обеды, покупать мне новые платья, будет зарабатывать деньги и приходить вечером домой. – Внезапно ее лицо смягчилось. – О разводе не может быть и речи. Я много думала после той ночи. Я хочу остаться твоей женой. Я могу… – Она на мгновение закрыла глаза, и казалось, что то, что она собиралась сказать, причиняет ей физическую боль. Ее голос был таким тихим, что он едва мог его расслышать. – Я могу принять то, кто ты есть. Пока ты это держишь подальше от меня. – Франц не мог поверить в то, что она говорит. Розвита вдруг протянула руку, и он словно в трансе схватил ее и встал. – Мы нужны друг другу, Франц. Ты понимаешь это? Я нужна тебе так же, как и ты мне. Мы можем дать друг другу приятную жизнь. Ты относишься ко мне с уважением, я позволяю тебе жить своей жизнью – если ты тоже даешь мне это право. В каком браке есть любовь? Любовь – это привилегия, которая дается очень немногим. – Она ходила перед ним взад и вперед. – Я уже давно думала об этом. Мне это нравится не больше, чем тебе. Но есть только один выход!

Франц молча смотрел перед собой. Сейчас он понял, что она хочет ему сказать. Но может ли все быть так просто? Очень медленно он кивнул.

– И ты сможешь с этим жить… с тем, что я такой, какой есть? Потому что одно я могу тебе сказать: это никуда не денется. Я перепробовал все, но я не смог. Я смирился с этим. А ты сможешь?

Внезапно Розвита заколебалась.

– Ты собираешься вести себя как можно более осторожно в этом отношении?

– Конечно. – Франц безрадостно рассмеялся. – Как это еще возможно по-другому?

– Хорошо. Через несколько лет, когда «Люксория» станет прибыльной, а работа «Калькутта Лайн» наладится, мы сможем переехать в собственный дом. Тогда у нас будут отдельные спальни, и все будет проще. – Вдруг снова зазвучал тот решительный тон и на ее лице появилось то выражение, которое было ему так незнакомо. – Мы можем дать друг другу много свободы, никогда не забывай об этом, Франц. Но у нас есть соглашение. И я ожидаю, что ты выполнишь свою часть!

Она смотрела ему в глаза без малейшего признака страха или стыда, и он снова задался вопросом, куда делась та ранимая, кроткая Розвита, на которой он женился. Здесь, перед ним, была другая женщина. Он молча кивнул.

Розвита тоже кивнула. Наконец она повернулась и ушла. Ее юбки мягко зашуршали по полу, дверь скрипнула, и она исчезла.

Франц в замешательстве опустился обратно в кресло. Кровь хлынула ему в голову. Книга больно впилась в бедро. Он взял ее, открыл, полистал немного и тихо вздохнул. Но требование жены было небольшой платой за то, что она ему обещала.

Глава 2

Казалось, что дом затаил дыхание. Босиком Лили спустилась по лестнице. Снова и снова она останавливалась, прислушиваясь к тишине. Все спали, Генри не было. Ничего не должно было случиться. Она уже сказала себе это в сотый раз. Тем не менее ее сердце бешено колотилось.

Кухня была погружена в полумрак. Когда Лили отодвинула засов на задней двери, он громко скрипнул, и она замерла, не услышал ли кто чего. Но прислуга спала на чердаке, и звуки не могли донестись наверх.

Лили толкнула дверь и вышла в сад. Ветви кустов шелестели от легкого ветерка, и она плотнее запахнула кофточку. Было не холодно, но она все равно дрожала. На мгновение ей показалось, что его там нет.

Затем из тени появилась темная фигура Йо. Горло Лили словно сдавило, она не могла говорить. Но когда их тела соприкоснулись в темноте, родного запаха Йо было достаточно, чтобы стереть воспоминания последних трех лет разлуки. Казалось, что расстояния между ними никогда не существовало. Йо притянул ее в свои объятия, Лили почувствовала его губы на своей шее, его горячее дыхание у своего уха и цеплялась за него, как утопающая за соломинку.

Лили вела Йо за руку вверх по лестнице, она чувствовала его присутствие позади себя и думала, что вот-вот сойдет с ума от желания обладать им. Ветер был их союзником. Словно зная, что этой ночью им нужна защита, он завывал все громче и громче, рассеивая все звуки в темноте.

Лили верила, что они страстно бросятся друг к другу, как только останутся наедине. Но долгое время они могли только смотреть друг на друга. Огонь пылал в камине и освещал Йо оранжевым светом. Из-за этого его глаза казались темнее, чем она их помнила, а на лице появились тени. И все же он был именно тем мужчиной, которого ей так долго не хватало. Никто другой, никто чужой. Ее Йо. Она не могла поверить, что он действительно здесь. И ей уже казалось, что они никогда не расставались.

Йо держался на расстоянии вытянутой руки и задумчиво смотрел на нее, казалось, впитывая в себя каждую черточку ее лица, словно ему тоже нужно было убедиться, что она действительно здесь.

Наконец Лили не выдержала, бросилась к нему, прижалась ртом к его рту, ее пальцы жадно скользили по его телу, нетерпеливо дергая за свитер, потому что слишком долго она его ждала. И вдруг она почувствовала шрам на его животе. Она хотела рассмотреть его поближе, хотела еще раз услышать подробности, как это произошло.

Но Йо молча покачал головой и притянул ее к себе. Они поцеловались так крепко, что у нее перехватило дыхание. Чуть позже, когда он стянул через голову ее ночное платье и увидел большой синяк на ее талии, у него вырвался удивленный возглас. Он остановился, но теперь Лили не дала ему вымолвить ни слова.

– Ничего страшного! – задыхалась она, прижимаясь к нему и целуя его шею, грудь, живот, пока он не сдался и они вместе не упали на кровать.

Йо почувствовал, как бьется ее сердце. Он уткнулся носом в ее кудри, вдохнул ее запах, и это было похоже на опьянение. Она действительно была здесь. Никогда прежде он не ждал встречи так сильно, как этой, и никогда реальность не совпадала так близко с его мечтами. «Надеюсь, я не проснусь и не пойму, что это все же неправда», – подумал он, на мгновение закрыв глаза. Но его пальцы пробежали по ее обнаженной спине, она тихонько застонала, и Йо понял, что это не сон. Лили, похоже, чувствовала то же самое, последние несколько часов она останавливалась и смотрела на его лицо, проводила пальцами по его щекам, прижималась носом к его коже. Она тоже должна была убедиться, что все это реальность.

Чувствуя себя счастливым и расслабленным, как не чувствовал себя уже много лет, Йо открыл глаза, выпрямился и осторожно стянул одеяло с ее обнаженного тела. Нахмурив брови, он посмотрел на большое темное пятно, провел кончиками пальцев по ее коже, ища новые следы побоев. Когда он нашел их, внутри него зародилась ярость, такая темная и необузданная, что из него вырвался сдавленный звук.

– Не расстраивайся, – прошептала Лили. Она охотно позволила оглядеть себя, но теперь выпрямилась и поцеловала, взяв Йо за подбородок, чтобы он перевел взгляд с отметин на теле на ее лицо. – Мы не можем ничего изменить. И это уже случается нечасто. – Она пристально посмотрела на него.

Он покачал головой.

– Но ты… – начал протестовать он, но она не дала ему продолжить, а снова начала целовать его.

– Я не хочу говорить об этом, – сказала она ему в губы, притягивая его к себе. – Я не хочу впускать его в свои мысли сегодня вечером.

Йо не мог не ответить на ее поцелуи, но в нем бушевал гнев. Он знал, что она права. Он ничего не мог сделать. И все же он представлял, как хватает Генри за светлые волосы и снова и снова тычет его лицом в землю.

Лили не решалась его встречать. Поэтому Йо входил сам. Это было так просто, что она всякий раз качала головой, когда ночью пробиралась через темный дом, чтобы открыть черный ход. Никто и никогда не подумал бы, что она действовала так нагло, так беспринципно. Лили сама была удивлена, что они осмелились на это. Но у них не было выбора.

Не видеться с Йо было невозможно. Это было одновременно и опасно, и легко. Прислуга должна были вставать с рассветом, и сон для них был священен. Даже если кто-то просыпался, все равно ходить ночью по господскому дому было неприлично.

Когда Генри был с Эленор, Лили зажигала свет в своем окне. Йо не мог приходить каждый вечер и ждать, не зажжется ли свет, и часто Лили напрасно не спала полночи. Но часто бывало и приходил. Он пробирался к ней через темный дом, и они занимались любовью при свете маленькой лампы.

Быть вместе стало для них самым важным в мире, даже более важным, чем раньше. Ведь теперь она знала, что все может закончиться в любой момент. «Как свободны мы были, когда у нас ничего не было, – часто думала Лили. – Как свободны и неблагодарны».

Теперь каждая минута была подарком. Они прошли в детскую, Йо наблюдал за спящей Ханной, а Лили – за его лицом, когда он смотрел на свою дочь. Он никогда не видел ее бодрствующей, никогда не говорил с ней ни слова. И Ханна не знала о его существовании.

Лили была настолько счастливой, так очарована тем, что Йо вернулся, что первое время она ходила как в трансе. Ничто больше не могло ее раздражать, даже угроза Генри. Она делала все, чтобы у него не было причин привести свой план в действие, играла в послушную жену, в то время как сама за его спиной совершала самое худшее предательство.

Поскольку его угроза, казалось бы, возымела действие, Генри заметно расслабился. Больше не было разговоров о том, чтобы забрать Ханну. Напротив, он стал более внимательным, более дружелюбным. И Лили, которую словно окрыляла любовь Йо, было нетрудно его обмануть. Они жили самой большой ложью, какую только можно себе вообразить, и оба делали это с улыбкой на устах. «Интересно, думает ли он, что я просто забыла, что он хотел запереть меня и выбросить ключ?» – порой думала Лили, когда они сидели за столом и притворялись, по крайней мере, перед Ханной, что они обычная супружеская пара.

Но когда чары начали рассеиваться, она уже не могла избавиться от мысли, что их связь не продержится в этой жизни надолго.

Они построили свое счастье на песке, на фундаменте из миллионов крошечных песчинок. Даже легкий ветерок мог поколебать его. Йо не сможет вечно пробираться к ней в дом по ночам. Даже сейчас в нем чувствовались усталость, напряжение, неуверенность. Каждый раз, когда он уходил и Лили оставалась одна, рана в ее сердце становилась все больше. «Мы никогда не сможем быть вместе, – подумала она, и слезы гнева и отчаяния затуманили ее взор. – Это все, что у нас есть. И однажды что-нибудь случится. Где-то пойдет не так, мы попадемся, и тогда потеряем все это».

День и ночь она размышляла над альтернативными вариантами. Но их не было. Поскольку Лили очень хотелось снова увидеть Михеля и он тоже постоянно спрашивал о ней, вскоре они разработали план столь же рискованный, сколь и гениальный. Лили взяла с собой свою дочь, Мэри и учительницу Ханны на прогулки по Альстеру. Там в какой-то момент они случайно встретили Чарли и Михеля, которых Лили выдала за старых знакомых. Мэри и учительница сильно удивились, когда впервые увидели Михеля, но, конечно, не им было решать, с кем Лили проводит время, а Чарли и Михель надели свои лучшие костюмы для прогулок и показались такими дружелюбными и общительными, что они не осмелились ничего сказать. Когда Мэри, отвечая на расспросы Генри, как-то сообщила, что они встретили приятного рыжеволосого мужчину с больным сыном, он, хотя и поморщился от удивления, но, тем не менее, безоговорочно принял этот рассказ.

Вскоре они стали регулярно встречаться на длительных прогулках, и поскольку всегда была хотя бы одна из сопровождающих, Генри даже не приходило в голову, что что-то может быть не так.

Мэри и учительница обычно шли позади них на некотором расстоянии, поглощенные своими разговорами, и поэтому Лили и Чарли могли даже относительно свободно общаться. Однажды Чарли и Михель пришли в сопровождении своего друга.

Когда Йо впервые встретился с Ханной таким образом, Лили в испуге повернулась к Мэри, потому что его лицо как открытая книга выдавало все эмоции. Но Мэри стояла на берегу в некотором отдалении и болтала. Йо опустился на колени и улыбнулся Ханне, которая стояла перед ним в своем вишнево-красном платье и недоверчиво смотрела на него.

– Вот, это для тебя! – Он протянул ей маленькую деревянную кошку. Ханна взяла ее и удивленно взглянула на Йо, затем на ее лице появилась улыбка.

– Кошки могут прыгать с домов! – серьезно объяснила она.

Йо удивленно поднял брови.

– На самом деле?

Она кивнула.

– И глаза светятся в темноте! – Она схватила его за руку и потянула за собой, болтая с ним, так непринужденно, будто всю жизнь его знала. Лили и Чарли молча шли позади, прислушиваясь к разговору. Было видно, что Йо весь сияет.

Однажды, когда они вернулись с одной из таких прогулок и Мэри укладывала Ханну спать, экономка вдруг сказала:

– Удивительно, как сильно Ханна похожа на своего отца, не так ли?

Лили рассмеялась.

– Что? Но она ни капельки не похожа на Генри! – воскликнула она, собирая книги, лежащие раскрытыми на диване.

Мэри кивнула.

– Я и не говорила этого, – ответила она.

Лили застыла, но Мэри лишь многозначительно улыбнулась и вышла из комнаты.

Когда у человека нет будущего, ради которого можно жить, нет мечтаний и надежд, только мгновение, тогда каждый миг кажется невероятно тяжелым. Лили была счастлива и в то же время в отчаянии.

Она видела, что Йо становится все хуже. Когда они встречались, она чувствовала запах алкоголя. Его щеки ввалились, под глазами залегли глубокие тени. Он рассказал ей, что случилось с Альмой, и она ужасно огорчилась, что ее не было рядом, что Хайн и Мари теперь сироты, а Йо в одиночку несет бремя ответственности. А ведь все началось с ее шляпы, тогда, в той, другой жизни.

Часами они лежали вместе и обсуждали оставшиеся варианты, но каждый раз ощущение безнадежности у Лили становилось все сильнее, а взгляд Йо – все более мрачным и отчаянным. Потому что всегда приходили к одному и тому же выводу. Они могли попытаться сбежать с Ханной, сесть на корабль до Америки. Но тогда им пришлось бы сводить концы с концами, Йо больше не сможет содержать свою мать, Хайн и Мари оказались бы на улице, и самое страшное: они никогда больше не увидели свои семьи. Как беглые преступники, должны будут вести жизнь в тайне, в бегах, всегда в страхе, что их найдут. Ведь взять Ханну с собой было равносильно похищению. Лили не могла смириться с мыслью, что ей придется навсегда оставить родителей и Михеля. А Йо не мог бросить мать и братьев.

Когда они в очередной раз обдумывали возможные варианты и Лили начала размышлять вслух, не сможет ли она договориться с Генри, Йо неожиданно грубо прервал ее.

– Прекрати! – крикнул он и рывком поднялся на ноги. Лили, которая полулежала на его животе, издала удивленный звук. Он встал с кровати, собрал свои вещи и с сердитым видом полез в карман брюк. – Эти разговоры убивают меня. Ты не хуже меня знаешь, что мы не можем ни о чем договориться с Генри. Неужели ты думаешь, что в один прекрасный день он скажет: «О, Йоханнес Болтен, ты хочешь вернуть свою дочь? Девочку, которую я любил и растил как собственного ребенка? Да, конечно, я понимаю это, тогда давай договоримся, как мы можем разделить ее». – Он сердито фыркнул. – Этот человек скорее продаст Ханну, чем позволит мне забрать ее. И ты это прекрасно знаешь.

Лили завернулась в одеяло и тоже встала. Она понимала его гнев и ничего не могла сказать, чтобы смягчить его. Задумчиво подойдя к камину, она подбросила полено и с минуту смотрела на потрескивающее пламя, ощущая, как чувство безнадежности озватывает ее. Йо подошел к буфету, открыл графин с виски Генри и налил полный до краев стакан. Он выпил его двумя большими глотками и сразу же наполнил снова. Не говоря ни слова, Лили подошла к нему сзади и обняла. Он напрягся, но через некоторое время схватил ее за руки и крепко прижал к себе. Йо тихо вздохнул.

– Я люблю тебя так сильно, как только может любить человек, – сказал он, и она почувствовала запах алкоголя. – Но я не знаю, как долго я смогу еще терпеть. Это кажется хуже, чем было раньше, когда я просто тосковал по тебе. По крайней мере, тогда у меня еще была надежда.

Лили пригласила дядю Роберта на чай и обратилась к нему за юридическим советом. Если бы ей предстояло развестись, спросила она, может быть, все-таки есть способ сохранить Ханну? Но Роберт покачал головой:

– Генриху будет легко обвинить тебя в супружеской измене после всего, что произошло в прошлом. Франц в любом случае будет свидетельствовать в его пользу. Если ты будешь признана виновной в разводе, то потеряешь не только право на имущество, но и приданое. Тогда ты будешь полностью зависеть от отца, у тебя не останется ничего, что ты могла бы назвать своим.

Лили прикусила губу. Но она уже была в такой ситуации.

– Я могу работать, – тихо сказала она. Роберт кивнул: – Можешь. Но это не вернет Ханну.

Она вымученно улыбнулась. Как будто этого не знала.

– У Генри уже много лет есть любовница. У нее даже будет от него ребенок! – воскликнула Лили.

Роберт нахмурился.

– Ты можешь это доказать?

Он молча покачал головой:

– Как?

– Но точно так же он не может доказать мою измену.

Роберт вздохнул:

– В сфере законодательства о разводе уже много лет идет ожесточенная борьба. Юристы и чиновники работают над BGB – гражданским кодексом, который должен распространяться на все части империи и унифицировать законодательство. Прусское законодательство о разводах многим кажется слишком мягким, и количество расторжений брака резко возросло в последнее десятилетие. И восемьдесят процентов этих процессов инициируются женщинами. Католические земли на юге ведут борьбу с Пруссией, Бавария, конечно, лидирует.

Каждый хочет навязать свою точку зрения. Многие считают, что слишком слабый закон побуждает женщин разводиться по пустякам. И еще больше они выступают против либеральной северогерманской юрисдикции. В настоящее время почти все убеждены, что нам снова нужны более строгие законы, потому что в противном случае количество разводов резко возрастет.

Люди боятся разврата, ты, наверное, заметила, пресса сообщает об этих спорах почти каждый день. BGB все еще вызывает споры, но вполне возможно, что ты не сможешь вступить в повторный брак. Мы, конечно, будем бороться за алименты, но поскольку вы с Генри женились тогда так поспешно и все было… немного не так, как обычно, – он кашлянул, – в юридическом смысле ты ничего не внесла в брак. То, что твой отец оплачивал ваше проживание, боюсь, не будет иметь большого веса в этом деле.

– Меня не волнуют деньги. Я просто хочу свою дочь.

Роберт кивнул и отпил глоток чая.

– Но в целом решение в таких вопросах, как правило, принимается в пользу мужчины. А с твоим прошлым… Кроме того, я слышал, что у тебя слабое здоровье? Что это за разговоры об истерических припадках, которые дошли до моих ушей? Франц на днях упоминал что-то о курсе лечении, не слишком ли это все для тебя? Я могу тебе сказать, что подобные слухи будут не в твою пользу, когда речь зайдет о благополучии ребенка.

Лили вонзила ногти в диван с такой силой, что почувствовала острую боль.

Глава 3

– Она не придет! – Зеда внимательно осматривала Юнгфернштиг.

– Она придет, – спокойно возразила Зильта.

Зеда упрямо пожала плечами. Ее хмурый взгляд ожесточился. Она сжала губы так плотно, что они превратились в белую полоску, и сцепила руки.

– Я знала, что это плохая идея. Я потеряю заработную плату за целый день, – тихо пробормотала она.

– Я же сказала, что дам тебе деньги.

– А я сказала, что мне не нужны ваши деньги, фрау Карстен, – решительно ответила Зеда.

Зильта просто не могла привыкнуть к тому, как девушка разговаривала с ней. Так холодно и отстраненно! Вежливо, но без уважения, которое раньше было ей присуще. Перед ней больше не было той прежней Зеды, она постарела на годы за это короткое время. На лбу пролегли глубокие морщины, щеки запали, руки были изранены. Она ходила медленно, как будто у нее болела спина, и сутулила плечи. Зильта не поверила своим глазам, когда снова увидела ее.

– Мы должны идти.

– Она придет. Такие деньги даются человеку только раз в жизни, – убежденно сказала Зильта и тут же пожалела о своих словах. Лицо Зеды дернулось, словно она дала ей пощечину. Если бы они предложили ей деньги тогда, им обоим не пришлось бы сейчас стоять здесь, опасаясь за благополучие Отто.

Смутившись, Зильта опустила взгляд. Зеда ничего не сказала. Она скрестила руки на груди и шаркала носком ботинка по гальке. Но Зильта почти физически ощущала ее неприятие.

– Могу я… спросить тебя кое о чем? – Зильта не знала, как это сформулировать. Один вопрос уже давно не давал ей покоя.

Зеда неохотно кивнула.

– Почему ты перестала принимать содержание от Франца? Этого было бы достаточно, чтобы хотя бы прокормить вас обоих. Почему ты предпочла отдать Отто? Тебе было так плохо?

Зеда уставилась на нее.

– Это невероятно, – прошептала она словно самой себе, качая головой.

– Что? – спросила Зильта, нахмурившись. – Что невероятно?

Зеда замолчала. Ее глаза пылали от гнева.

– Он прекратил платить, – огрызнулась она.

Зильта сделала шаг назад.

– Это неправда!

Зеда на мгновение закрыла глаза. Казалось, она не могла поверить, что ей действительно придется вести этот разговор. Затем сделала глубокий вдох и продолжила говорить:

– Он дал мне деньги в самом начале, это верно. Во время беременности. И некоторое время после этого тоже, – произнесла она сдавленным голосом. – Но потом однажды написал, что будет присылать мне деньги только еще три месяца. После этого я буду предоставлена сама себе. Он не мог отвечать за нас обоих всю жизнь, в какой-то момент это должно было закончиться.

Зильта не могла ничего сказать в ответ. Прежде чем она смогла найти нужные слова, перед ними внезапно возникла Паула. Зильта не слышала, как она подошла. Сегодня девушка выглядела немного лучше: все еще изможденная, явно недоедающая и больная, но ее волосы были аккуратно убраны под чепец, платье хоть и помято, но достаточно чистое. Она неуверенно улыбнулась, обнажив гнилые зубы. Визит Зильты к Визе состоялся давно. Она просто не видела способа собрать деньги так, чтобы Альфред не заметил. Но в какой-то момент ей пришла в голову мысль, что для таких случаев существуют подруги. И хотя ей было безумно неудобно, она попросила Герду о помощи – и получила деньги сразу и без всяких расспросов.

– Спасибо, что пришли, фройляйн Визе! – Зильта почувствовала радость большую, чем хотелось признать, но сделала полшага назад. Она не забыла о чесотке. Кроме того, от Паулы сегодня тоже не пахло свежестью. Зильта украдкой огляделась, затем отошла немного влево, в тень живой изгороди, и махнула двоим, чтобы они следовали за ней. В этот раз Паула выглядела лучше, но все равно с первого взгляда было понятно, что она не из тех, с кем общаются люди ее круга. Если бы их увидели здесь вместе, немедленно пошли бы сплетни.

– Называйте меня Паула, как все. Принесли деньги?

Зильта кивнула.

– Это мать Отто. – Она указала на Зеду, которая еще не произнесла ни слова. – Я взяла ее с собой, потому что она тоже очень хочет знать, где ее сын.

Ей показалось, или Паула внезапно испугалась? Ее взгляд скользил между Зильтой и Зедой. Она облизала пересохшие губы. Зильта почувствовала запах алкоголя и незаметно сделала еще один маленький шаг назад.

Зеда кивнула Пауле, но ничего не сказала. Ее взгляд казался снисходительным.

– Выглядит знакомым, – пробормотала Паула и снова беспокойно огляделась, как будто кого-то ждала. – Это было зря, – сказала она, повернувшись к Зильте. – Взять ее с собой.

– Почему? – удивленно спросила Зильта.

Паула открыла рот, чтобы что-то сказать в ответ, потом посмотрела на Зеду и передумала. Она покачала головой. Затем протянула руку тем же жестом, что и ее мать в тот день: – Сначала деньги.

Зильта отдала.

– Половина, как договаривались.

Паула пересчитала, кивнула и опустила монеты в карман ее поношенной юбки.

– Я пойму, если вы не захотите позже дать мне вторую половину, – вдруг запинаясь, произнесла она. – Но если я скажу вам, тогда не смогу вернуться к матери. Я останусь совсем одна. А мне не хотелось бы этого.

Зильта стала беспокоиться.

– Теперь скажите мне, где он. В конце концов, деньги у вас, и я обещаю, как бы плохо ни было, вы получите вторую половину. Если только мы сможем его найти!

Паула медленно кивнула, на мгновение замешкавшись.

– А если вы не найдете его? – спросила она.

Зильта нетерпеливо вздохнула.

– Если ваша информация была правдивой, вы все равно получите деньги. Но сначала мы сделаем все возможное, перевернем каждый камень. Ребенок не может просто так исчезнуть. Я не успокоюсь, пока мы не узнаем, где он.

Паула колебалась.

– Я имела в виду, если вы его не найдете… потому что его там нет.

Зильта почувствовала тянущую боль в животе.

– О чем вы говорите?

Паула сначала посмотрела на Зильту, затем ее взгляд переместился на Зеду, которая с напряженным лицом следила за разговором. Внезапно во взгляде Паулы появилась жалость.

– Если вы не сможете найти его… потому что его больше нет в живых, – тихо сказала она.

– С чего вы так решили? – выдохнула Зильта, как только это потрясение обрушилось на нее. – Это вам написали? Что с ним случилось?

Зеда, стоявшая рядом с ней, зажала рот обеими руками и смотрела на Паулу широко раскрытыми глазами. В ее взгляде появился животный ужас. Она едва заметно покачала головой, словно не понимая, что только что сказала девушка.

– Вы не понимаете. – Паула беспомощно развела руками. – Моя мать… Она берет деньги за посредничество в усыновлении. Но она не знает ни одной богатой семьи. Никто из детей никогда больше не покидал наше жилище. Я сама это видела, и не раз. Минимум двое в год, иногда больше. Она убивает их и… сжигает в печи. – Ее голос становился все тише и тише по мере того, как она говорила. Последние слова она произнесла шепотом. – Мне очень жаль.

Кровь отхлынула от лица Зеды. Она так побледнела, что казалось сейчас потеряет сознание. Зеда покачнулась и издала сдавленный хрип.

– Не слушай ее! – закричала Зильта, схватив Зеду за руку. – Конечно, это полная чушь! Как вы можете говорить такое, разве вы не видите, что делаете! – возмущалась она, повернувшись к Пауле. – В конце концов, он ее ребенок. Немедленно верните мне мои деньги. А свои небылицы можете оставить себе.

Паула никак не отреагировала. Ее взгляд был прикован к Зеде.

– Отто мертв, – сказала она, и ее голос по-прежнему звучал жалобно, но не потерял своей твердости. – Я была там, когда она сожгла его. Вы не сможете найти его, потому что он давно перестал существовать. Его прах вынесли из дома в угольном ведре и развеяли по ветру. Моя мать осторожна, она не оставляет следов.

Зеду забила дрожь. Она все еще зажимала рот руками, широко раскрытые глаза смотрели на Паулу, взывая к ней, чтобы та избавила ее от этого ужаса и созналась в том, что все это неправда.

Но Паула молчала. Зильта не могла пошевелиться. Ее охватил жуткий холод. Это не могло быть правдой. Это не должно было быть правдой.

– Она убила и моего ребенка. – Голос Паулы был тихим, почти монотонным, как будто она говорила о погоде. Но Зильта видела, как дрожит ее подбородок. – Моего Самуэля. Ему было всего два дня от роду. – Она издала нечленораздельный звук. – Я слишком долго скрывала от нее беременность. Она уже не могла избавиться от него, иначе я бы тоже умерла. Но когда он родился, то не хотел есть. Нам пришлось покупать молоко. Она сказала, что мы не сможем его прокормить. Я не могла работать с маленьким ребенком. Нам нужен был ее заработок. Деньги всегда были для нее самым важным. – Слезы побежали по щекам Паулы. Она на мгновение закрыла глаза. И когда снова их открыла и продолжила говорить, Зильта поняла, что та говорит правду.

В тот момент она поняла, что такое ужас. Как будто что-то темное проникло в нее и завладело ею. Оно тлело на языке, растекалось по телу, как яд, заставляя дрожать что-то глубоко внутри нее.

– Я была слишком слаба после родов, у меня не было сил, и я не могла встать. – Паула продолжала рассказывать отрешенным голосом.

Зильта отметила про себя, насколько абсурдной была ситуация. Они стояли на берегу Альстера, в этот солнечный день, над ними в голубом небе кричали чайки, вдалеке смеялись дети, смотритель лебедей совершал свой обход – все было как прежде.

– Когда я уснула, она взяла его и утопила в ведре. Прямо перед моей кроватью. Я проснулась и увидела, что он еще дергается. Но когда я добралась до него, уже было поздно. Лицо все посерело. Он выглядел так, словно был сделан из воска.

Зильта почувствовала, как желчь поднимается по пищеводу. «Меня сейчас вырвет, прямо здесь, на людях», – подумала она в панике. Вдруг рядом с ней послышался шелест. Зеда потеряла сознание и беззвучно рухнула на землю.

Лицо Греты распухло от слез. Снова и снова, всхлипывая, она дергала Йо за рукав.

– Грета, ты должна понять… – Его взгляд затуманился. Он выпил слишком много, его уже мутило от усталости, он отработал четырнадцатичасовую смену и провел ночь с Лили. В порту произошел еще один взрыв котла, нарушив весь рабочий график. Он даже не мог вспомнить, когда в последний раз высыпался. А завтра ему нужно было ехать к матери, везти ей деньги, заботиться о Хайне и Мари, быть веселым Йо, старшим братом, который поддерживал всю семью и с котором ничто не могло случиться. Они не знали, как дорого ему обходилось это представление.

Как хорошо, что Чарли наконец-то встал на ноги, подумал он. Йо никогда бы не подумал, что его лучший друг и Эмма полюбят друг друга, и не мог не порадоваться за них. Даже если теперь редко виделся с Чарли. Он никогда не помнил своего друга таким счастливым, таким спокойным. По крайней мере, одного, мрачно подумал Йо и зажег сигарету.

Перед глазами мелькало лицо Греты, то на мгновение исчезая, то вновь появляясь. На секунду Йо забыл, зачем он здесь. В подвале было шумно и многолюдно, как и каждый вечер. Густые клубы дыма висели под потолком, распространяясь по залу и придавая воздуху синеватый оттенок. Внезапно он понял, что она ждет ответа.

– Я просто не могу, – наконец сказал Йо. Он просто хотел избавиться от нее. Где, черт возьми, был Фите? Йо нужно было узнать, что именно произошло сегодня в порту. Ходили слухи, что погибли люди.

– Что ты имеешь в виду? Ты не можешь? – Ее голос по-прежнему был пронзительным, по крайней мере, теперь она слушала его внимательнее.

– Скажу так. – Он взял стакан и выпил его одним махом. Почему Грета не могла просто забыть о нем? Давно следовало сказать, что все кончено, но они не виделись три недели, потому что ее муж был в увольнении на берегу, и Йо малодушно откладывал разговор на как можно более долгий срок. Сегодня у него уже не было сил сопротивляться ее назойливости. Поэтому он солгал ей прямо в лицо.

– Я… встретил другую.

Грета застыла.

– Что? – вскричала она. – Ты лжешь мне, Йо Болтен! – Она снова зашумела, и он быстро поднял руку, схватил ее за шею и притянул к себе.

– Шшш, не так громко. Я не лгу тебе, Грета. Ты знаешь, что у нас никогда не было ничего серьезного. Ты замужем. Что ты себе вообразила, что однажды мы сбежим вместе и начнем новую жизнь? – Он рассмеялся, но, увидев ее лицо, быстро сдался. – Ты знаешь, как я люблю тебя. Но я должен думать о своем будущем. Я хочу когда-нибудь иметь семью…

– Как ее зовут? – спросила Грета сквозь слезы. Она тоже была уже пьяна, и было видно, что с трудом контролирует себя. – Как зовут эту стерву?

– Ее имя ничего не значит…

– Я хочу знать, как ее зовут!

– А теперь не кричи так! – В ярости он снова схватил ее за шею, но на этот раз грубо. – Ее зовут… Изабель. – Йо кусал губы. Стыд захлестнул его. Но это было первое имя, которое пришло на ум. – Она учительница, – добавил он, затягиваясь сигаретой. Он все равно попадет в ад, какое значение имела еще одна ложь.

– Но это нечестно! – плакала Грета. – Ты не можешь просто бросить меня!

– О да, и когда в последний раз жизнь была к тебе справедлива? – Йо уткнулся носом в ее волосы, но тут же отпрянул, уловив прогорклый запах. – Прости, Грета, дорогая, я не дам тебе пропасть. Но с нами все кончено. Может быть, с ней ничего не получится, но я должен хотя бы попытаться. Кроме того, Фриц ведь скоро вернется, не так ли? – Йо понял, что у него уже заплетается язык.

Она кивнула.

– Да, он скоро вернется, – прошептала Грета.

– Ты же знаешь, я сейчас по уши в делах. У меня просто нет сил на двух женщин. – Он глупо ухмыльнулся, и она скривилась – Это была просто шутка. Я закажу нам еще пива. – Йо поднял руку и кивнул Пэтти. – Это не конец света, – сказал он, улыбаясь. – Мы должны радоваться, что все продолжалось так долго и Фриц нас не поймал.

– Да, – тихо сказала Грета, глядя в пол. – Это верно. Мы должны быть рады.

В этот момент кто-то похлопал его по плечу.

– Слышал, Йо. Что можешь сказать?.. Это ужасно.

Йо повернулся и посмотрел в лицо крановщика, которого он знал мимолетно по работе и хорошо по пабу.

– Ты знаешь подробности? Наверное, судно уже пришло? У нас тоже все парализовало из-за чертовых работ по тушению пожара.

Мужчина хмуро посмотрел на него.

– Я имел в виду… Фите, – ответил он, запинаясь, и Йо замер. – Разве ты еще не знаешь? Он ведь был в котле.

Фите был жив. Это была хорошая новость. Но огонь сжег его кожу, опалил волосы. Во время взрыва его отбросило на бетонную балку, и он сломал несколько ребер. На восстановление уйдут месяцы, а может и годы. Если он выживет.

Когда после нескольких часов расспросов в порту Йо наконец оказался у его постели, Фите мирно спал, накачанный наркотиками.

Но скоро наступит момент, когда его друг будет корчиться от боли. Такие ожоги даже самое лучшее в мире средство не могло обезболить надолго. Йо опустился на стул рядом с кроватью Фите и закрыл лицо руками. Возможно, он больше никогда не сможет работать.

Йо поехал к Олькерту и попросил его, как раньше за Пауля Хер-дера, поддержать своего раненого друга. И, как и тогда, тот рассмеялся ему в лицо.

– Он работал на вас, – устало сказал Йо. – Он заслуживает того, чтобы о нем заботились!

Олькерт сидел за своим письменным столом во дворце и с интересом слушал его. С тех пор как Йо узнал, что его отец погиб за этого человека, он возненавидел его еще больше, чем прежде. Но никому не было пользы, если бы он позволил этой ненависти победить сейчас. Олькерт сложил кончики пальцев вместе.

– Это был бы опасный прецедент, если я заплатил ему больше, чем предусмотрено фиксированной ставкой для таких случаев.

Йо фыркнул.

– Да он так и месяца не протянет!

Олькерт кивнул.

– Но вряд ли ты можешь требовать, чтобы я теперь всю жизнь отвечал за этого человека. Работа всегда сопряжена с риском. И я не буду играть на руку социалистам и их нелепым требованиям о повышении страховки и оплаты больничных, поступаясь своими принципами и делая именно то, что они требуют. Кстати, что это за история с твоими громкими речами в пивных о забастовках и повышении зарплаты?

Йо молча стоял и смотрел на него.

– Ничего, – наконец сказал он. – Я не знаю, о чем вы говорите.

Олькерт некоторое время смотрел на него, словно взвешивая, стоит ли ему верить. Наконец он вздохнул.

– Хорошо. Потому что это ты. Но это останется между нами, слышишь? Не то пойдут слухи. Я дам тебе тройную единовременную выплату. Этого должно быть достаточно.

По дороге домой в поезде Йо скрипел зубами от злости. Олькерт был ярким представителем системы угнетения. Они не хотели отдавать ни пфеннига, богатые толстосумы. Люди умирали, работали до изнеможения ради их дорогих особняков, шикарной одежды. Взамен они не получали ничего. И даже утроенное ничто оставалось ничем.

Это должно было укрепить веру Йо в рабочее движение, сделать его еще более яростным, еще более решительным. Но он чувствовал лишь усталость. «Мы никогда ничего не добьемся, – думал он, устало глядя в окно и прижимаясь лбом к стеклу. – Какой смысл во всем этом? В конечном итоге, те, у кого есть деньги, всегда выигрывают».

Зильта определила Зеду в женский приют. Эмма и Рут с сочувствием ухаживали за апатичной молодой женщиной. Но по лицу Зеды Зильта поняла, что их усилия были тщетны. Зеда больше не ела. Она больше не разговаривала. Она молча сидела на своей кровати и раскачивалась взад-вперед, с отрешенным взглядом сжимая маленькую вязаную рубашку Отто.

– У нее больше нет желания жить. – Герда, которая пришла навестить ее, печально покачала головой. – Бедняжка, у нее не осталось сил. Как все это ужасно!

Она никогда не оправится, подумала Зильта. По глазам Зеды было видно, что ее сердце разбито.

В конце концов она все рассказала Альфреду. Потрясение было слишком велико, чтобы справиться с ним в одиночку. В отличие от нее, охваченной парализующим горем, он сначала был шокирован, а затем пришел в ярость. Альфред сообщил об Элизабет Визе в полицию, и через некоторое время ее арестовали. Когда в Гамбурге дело получило широкую огласку, появились и другие люди, отдавшие своих детей на попечение этой женщины. Было начато расследование, и хотя Элизабет Визе все отрицала, были найдены доказательства, подтверждающие слова ее дочери и обвинителей. В ходе скорого публичного судебного разбирательства ее приговорили к смертной казни на виселице. Паула, однако, исчезла, и ее больше никогда не видели в Гамбурге.

В тот день, когда Зеда узнала о приговоре, она навсегда исчезла из приюта. Она ничего не взяла с собой. Ни маленький чемоданчик с немногочисленными пожитками, ни вязаную рубашку Отто – единственное, что осталось у нее от сына. Зильта знала, что это значит, еще до того, как прочитала письмо, которое Зеда оставила для нее на подушке.

Развернув его дрожащими пальцами, она уже ожидала этих слов. Но до сих пор они причиняли ей боль. Зеда винила ее семью во всем, что произошло. Она не говорила, что сведет счеты с жизнью, но в этом и не было необходимости.

Некоторое время Зильта просто сидела, молча глядя перед собой, прислушиваясь к отголоску вины, который звучал внутри нее и который, как она прекрасно знала, никогда больше не замолчит. Фрау Визе была права: отпущения грехов не существует. От некоторых грехов невозможно было отмыться. Она будет нести это бремя до самой смерти.

Зильта поехала к Лили в кирпичный особняк, и вместе они оплакивали потерянную подругу, племянника Лили, двоюродного брата Ханны и внука Зильты, с которым им так и не удалось познакомиться по-настоящему.

– Она была такой чистой душой, а ее выбросили, как старую тряпку, к которой никто не хочет больше прикасаться. Франц, общество, люди, – с горечью сказала Лили. – И мы не помогли ей! Мы были заняты только собой.

Зильта кивнула.

– Я знаю, Лили, – тихо сказала она. – Я знаю. Мы потерпели неудачу по всем направлениям. Все мы.

Глава 4

– Что это сейчас было? – Чарли поднял голову, когда Эмма присоединилась к нему во дворе. Она накинула на плечи шаль. Вечер был погожим, и свежий воздух помог ей проветрить голову. Чарли рубил дрова, а Михель на безопасном расстоянии собирал в корзину мелкие стружки для растопки. – Я слышал крики. – Чарли настороженно посмотрел в сторону дома, а затем притянул ее к себе и поцеловал в шею.

Его теплое дыхание заставило ее вздрогнуть от наслаждения. Эмма глубоко вздохнула и прижалась к нему, но затем увидела какое-то движение за окнами и на всякий случай отступила на шаг. Женщин здесь мало что волновало, но она хотела избежать пересудов. Особенно после того, что только что произошло.

– О, ничего, – уклончиво ответила она.

Чарли осторожно взял ее за подбородок и посмотрел в глаза.

– Кто это был? – спросил он. – Ты выглядишь усталой. – И быстро добавил: – Конечно, ты самая красивая уставшая женщина, которую я знаю! – Он улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой и снова притянул ее к себе. На этот раз Эмма не стала обращать внимания на взгляды из окон. Затем вкратце объяснила, что произошло.

– И теперь у тебя неприятности? – спросил Чарли. Она повернулась, прислонившись к нему. Он положил подбородок на ее волосы, и они вместе наблюдали за Михелем, который рьяно продолжал собирать стружку и время от времени с радостными криками отгонял курицу, когда она подходила слишком близко.

– Я не знаю. – Эмма покачала головой. – Надеюсь, ничего серьезного. – На мгновение она закрыла глаза. Неужели ей придется навсегда отречься от того, кем она была?

Начиналось все вполне безобидно: соседка услышала о ней и спросила, может ли она посмотреть ее ребенка, у него был такой кашель. Потом родственники вдов, которые жили в приюте. Потом другие соседи, почтальон, прачка… Вообще-то ей не разрешалось делать больше, чем просто интересоваться общим состоянием здоровья, измерять температуру и вызывать врача, если была опасность серьезного риска для здоровья.

Эмма ни разу не обратилась к врачу. Все это было очень рискованно, и она знала это. Не раз кто-то, кому Эмма давала плохой прогноз или ставила неутешительный диагноз, проклинал ее, в ярости выбегал из дома, угрожая выдать властям. До сих пор ничего не случилось.

Но сегодня все было по-другому. Фрау Крамер было не слышно, когда она вошла. Это была жизнерадостная толстая женщина, и следы тяжелой жизни были лишь едва заметны на ее лице. Эмма должна была только проверить течение беременности: мать беспокоилась из-за того, что ребенок не шевелится в животе. Она еще ни разу не обращалась к акушерке или врачу, а ее живот уже заметно округлился.

– Почему я должна тратить на это деньги? У моей матери четырнадцать детей, у моих сестер – еще семь, они знают все что нужно, – сказала она, садясь.

Эмма быстро заметила, что что-то не так. Грудь женщины не была набухшей, а форма ее живота была необычной для беременности. Когда ей пришлось сказать счастливой будущей маме, что она не ждет ребенка, а страдает водянкой, то есть у нее тяжелое поражение печени или опухоль, фрау Крамер потеряла дар речи. Все краски исчезли с ее лица, она сидела и смотрела на Эмму не моргая. Затем начала кричать и впала в такую безумную ярость, какую Эмма встречала редко, сметала со стола все, что попадалось под руку, опрокидывала стулья и пинала стену.

– Я позабочусь о том, чтобы ты села в тюрьму! – кричала она, вырываясь. – Она ведьма!

С тех пор Эмма не переставала думать о ее глазах. Этот пустой взгляд, ужас, когда она поняла, какой диагноз ей поставили. Чарли еще раз крепко обнял ее.

– Иногда случаются неприятности. Но она знает, что ты хотела ей помочь. Не волнуйся, все будет хорошо!

Они поцеловались, потом Чарли отвел Михеля наверх, чтобы переодеться к ужину и очистить одежду от следов куриного помета – мальчик тайком старался пробраться в курятник, чтобы проверить яйца в гнездах. Эмма смотрела им вслед с надеждой, что Чарли был прав. Уставшая, она вернулась в дом. На маленькой кухне Рут накрывала на стол.

– Ну и денек, – вздохнула Эмма, разминая ноющие плечи.

Рут с сочувствием кивнула.

– Мы должны быть осторожнее, это становится уже слишком, – сказала она.

– Я знаю. – Эмма сморщилась. Она села и взяла вилкой кусочек фасоли, которая уже стояла на столе. Но во рту пища превратилась в комок безвкусной массы.

Она даже не была голодна, настолько ее это все измучило. Эмма снова встала и принялась резать хлеб. Вообще-то ей следовало питаться дома у матери, но Рут всегда оставляла для нее тарелку с ужином, потому что Эмма обычно засиживалась допоздна и уже слабела от голода. К тому же ей нравилось есть с Чарли и Михелем. Эти несколько часов, проведенных втроем, были для нее священны. Когда она подумала о них, у нее потеплело на сердце… Эмма все еще не могла поверить, как сильно она полюбила Чарли. Она и опиумозависимый докер с отвратительными кольцами в ушах… Жизнь иногда любит пошутить над нами, подумала она и улыбнулась, несмотря на усталость. Эмма была без ума от него.

Внешний облик Чарли резко контрастировал с его душой. Он был очень хорошим человеком. Временами вспыльчивый и гордый, одичалый за годы, проведенные в порту, годы бездомного существования и одиночества. Она не знала, куда это их приведет, и каждый день, когда приходила в приют, какая-то часть ее боялась, что Чарли больше нет. Конечно, у них не было будущего, как это могло произойти? Эмма знала только одно: в его присутствии она чувствовала себя спокойно. Как будто была на своем месте. Увидев, какой усталой и изможденной выглядит Рут, она осторожно взяла ее за руку.

– Отдохни уже, я все уберу со стола, а потом еще раз проверю фрау Лейзерт, ее кашель усилился.

Рут благодарно кивнула.

– Хорошо, тогда я… – В этот момент раздался стук во входную дверь.

Обе женщины вздрогнули.

– Полиция, откройте! – В дверь продолжали колотить. Они испуганно посмотрели друг на друга.

– Она действительно вызвала их! – прошептала Рут. Ее руки вцепились в скатерть.

– Быстро, беги в подсобку и убери мои вещи, – прошептала Эмма. – Медицинский чемодан, все остальное не важно. А потом наверх к Михелю и Чарли и скажи им, чтобы уходили через черный ход. Я постараюсь задержать полицию!

Рут в смятении кивнула и скрылась в коридоре. Эмма подошла к входной двери.

– Кто там?

– Полиция! Откройте немедленно!

Эмма тянула время.

– Откуда мне знать, что вы действительно из полиции? – крикнула она через закрытую дверь.

– Откройте! – снова прозвучала команда. Сердце Эммы колотилось. На мгновение она подумала о Чарли на чердаке. Она молилась, чтобы он не услышал крики и не спустился вниз. Или еще хуже: полицейские пришли за ним.

– Подождите, я принесу ключ! – Эмма не торопилась, гремела ключом в замке, казалось, прошла целая вечность, прежде чем он наконец повернулся. Как только открылась дверь, прибежала запыхавшаяся Рут.

– Готово, – прошептала она, – я только надеюсь, что у Чарльза хватит здравого смысла остаться в стороне и не вмешиваться!

Красное лицо вахмистра Бите просунулось в дверную щель. С мрачным лицом он встал перед двумя женщинами. Отряд из пяти констеблей последовал за ним.

– Все проверить! – рявкнул он на мужчин, и они, не говоря ни слова, исчезли и разошлись по дому.

– Могу я узнать, в чем дело? – Эмма стояла перед Бите, сложив руки на груди. Она старалась побороть свой страх к этому человеку, но, честно говоря, он ее пугал.

– У нас имеется жалоба на вас! – Бите смотрел на нее с непроницаемым выражением лица.

– На кого? – спросила Эмма, стараясь выглядеть сильно удивленной.

– На вас! – Бите уткнул указательным пальцем ей в грудь. – Нам известно, что вы используете это место для незаконного лечения людей! И это не первое заявление такого рода. Несколько недель назад мы получили сообщение от некоего господина Кросса из Общества помощи бедным.

Эмма покачала головой.

– Какая ерунда. Я работаю здесь медсестрой, не получая за это денег, вы знаете об этом. Да, я также осматриваю женщин, измеряю им температуру, слушаю легкие. Но все остальное я, конечно, оставлю на усмотрение врача!

Глаза Бите сузились.

– Я слышал совсем другое! – возразил он. – Сегодня к нам в слезах пришла молодая женщина. Она утверждает, что вы сказали, что ее ребенок мертв? Вы проводили гинекологический осмотр фрау Крамер? Да или нет?

Эмма театрально вздохнула.

– Ах, вот в чем все дело! – и сделала жест рукой, словно отмахивалась от безделицы. Ее пульс учащенно бился. Она боялась не столько за себя, сколько за Чарли. Если бы он узнал о том, что здесь произошло, он обязательно вмешался, а с его буйным нравом это все наверняка плохо закончилось. – Это правда, сегодня к нам пришла молодая женщина за медицинским советом. Я сказала ей, что, мне не нравится, как выглядит ее живот, как будто у нее болезнь печени. Но, конечно, я посоветовала ей пойти и пройти обследование у акушерки и врача. Давать такие советы не наказуемо!

Вдруг на верху лестницы послышались взволнованные голоса. Несколько жильцов вышли из своих комнат, испуганные суматохой на первом этаже, и теперь с тревогой выглядывали из-за перил.

– Что случилось? Мы слышали крики!

– Ничего, ничего, дамы. Небольшая путаница. Вахмистр и его люди просто хотели задать нам несколько вопросов! – крикнула Эмма, подбегая к ним и стараясь говорить беспечным тоном. – Просто возвращайтесь в постель.

– Мы осмотрим верхние этажи, – сказал Бите. Его люди тем временем вернулись и качали головами. Они ничего не нашли. – Хорошо, тогда наверх. Опросите женщин. Но будьте вежливы, мы не хотим никого напугать! – Мужчины поднялись по лестнице. Эмма надеялась, что они не найдут чердак. Послышался торопливый топот, когда напуганные женщины бросились в свои комнаты.

– Господин Бите, здесь живут только нуждающиеся женщины, я не знаю, в чем смысл… – начала Эмма, но он грубо прервал:

– Мы обыщем все, хотите вы этого или нет. Ждите здесь!

В этот момент с первого этажа раздался взволнованный крик. Бите вздохнул. Он подозвал к себе Рут.

– Идите наверх и успокойте женщин. Скажите им, что мы здесь только для их защиты. Идите!

Рут послушно кивнула и поспешила вверх по лестнице.

– Так, а теперь с тобой! – Бите схватил Эмму за руку и потащил ее на кухню.

– Эй, в чем дело! – закричала она, но он не отпустил, прижав своим телом к столу.

– Я точно знаю, что ты здесь делаешь! – рычал он.

Бите был так близко, что его дыхание коснулось ее щеки. Эмма почувствовала, что начинает дрожать, он был огромным и держал настолько крепко, что его пальцы впились в ее руки, а ноги прижались вплотную к ней. Эмма хотела отступить, но стол преградил путь.

– Я давно хотел побыть с тобой наедине! – злобно ухмыльнулся Бите. – Какая потеря! Такая женщина, как ты, здесь, среди всех этих сморщенных баб! – Эмма откинулась назад, насколько смогла. Он прижал ее руки к телу, край стола больно врезался ей в бедро.

– Отпустите меня немедленно! – в ужасе вскричала она. Вдруг он ослабил руку и попытался погладить ее по шее. Эмма тут же воспользовалась моментом и расцарапала ему лицо так сильно, как только могла. Он вскрикнул и схватился за щеку. Когда Бите отнял пальцы, на них была кровь. Какое-то мгновение он просто смотрел на нее. Затем размахнулся и ударил кулаком по лицу с такой силой, что ее голова запрокинулась, а зубы лязгнули. На мгновение Эмма потеряла сознание, и прежде чем она успела прийти в себя, он развернул ее и бросил на стол.

– Ты маленькая шлюха, – шипел он ей на ухо. – Ты пожалеешь об этом. Я собирался заключить с тобой сделку! Я не замечаю того, что ты здесь делаешь, за небольшую услугу. Но передумал. Даже если мы ничего не найдем сегодня, мы будем возвращаться, пока я не поймаю тебя.

Эмма попыталась вырваться, но он только рассмеялся, прижал рукой ее голову к столу и принялся расстегивать платье.

– Что здесь происходит?

Вошла Рут. В ужасе она уставилась на представшую перед ней сцену.

Бите в тот же момент убрал руки. Ошеломленная, Эмма с трудом поднялась на ноги. Она почувствовала вкус крови, и щека на ощупь была припухшей.

– Ради бога! – Рут бросилась к ней и ощупала ее лицо. – Что вы с ней сделали? – воскликнула она громко. Такой Эмма никогда ее не видела. Даже Бите на мгновение вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

– Она мне сопротивлялась, – сказал он. – Может радоваться, что я не взял ее сразу под стражу!

В этот момент на кухню вошли двое мужчин. Нахмурившись они остановились. Эмма не знала, показалось ли ей это, но один из них с сочувствием посмотрел на нее, а затем мрачно взглянул на Бите. Он не выглядел удивленным.

– Мы ничего не нашли, наверху все чисто! – объявил второй.

Бите кивнул, прижимая платок к его щеке.

– Мы уходим! – приказал он. Затем медленно повернулся к Эмме и посмотрел на нее своим пронзительным взглядом. – Но мы вернемся. Я точно знаю, что здесь происходит, и больше не буду этого терпеть, слышите меня? Вы представляете опасность для общества!

Эмма и Рут молча наблюдали за ними. Как только дверь закрылась на замок, Рут обернулась.

– Что случилось? – взволнованно спросила она, но Эмма лишь махнула рукой и с усилием опустилась на стул.

– Принесешь мне пива? – спросила она. – Мне нужно прополоскать рот.

Рут кивнула.

– Полицейские были и на чердаке, – сообщила она, наполняя стакан. Эмма испуганно обернулась, но Рут озорно улыбнулась. – Не волнуйся. Они хотели знать, кто там живет, но я сказала, что мы спим там, когда у нас ночная смена, и они проглотили это. В конце концов, никто не подозревает, что мы прячем под крышей ирландца и маленького мальчика! – Она засмеялась.

У Эммы словно камень свалился с плеч.

– Слава богу! – прошептала она.

Когда Чарли увидел лицо Эммы, ему показалось, что кто-то дал ему пощечину.

– Черт, что случилось?! – вскричал он в ужасе и потянулся к ней, но она поспешно сделала шаг назад. – Я больше ничего не понимаю. Что вообще произошло? Вдруг вбегает Рут и говорит, чтобы мы спряталась, а теперь твое лицо… – Он снова протянул руку, на этот раз более осторожно, и Эмма позволила ему внимательно осмотреть ее подбородок и щеку. – Это место будет какое-то время сильно болеть. И оно будет синим, – поставил он свой диагноз, внимательно осмотрев ее. – Но я не думаю, что что-то сломано.

Эмма улыбнулась.

– Спасибо за профессиональный осмотр, – прошептала она распухшими губами.

Чарли усмехнулся.

– Может, я и необразованный кретин, но я разбираюсь в синяках, – проворчал он. Затем подвел ее к кухонному стулу и велел сесть. Рут была наверху и пыталась успокоить Михеля. – Так. А теперь я хочу знать, все что там произошло!

Эмма, запинаясь, все рассказала. Чарли внимательно слушал ее и время от времени смотрел на профиль этой красивой женщины, говорившая с акцентом, который он должен был ненавидеть, но уже не мог. В тот момент Чарли понял, что любит Эмму. Иначе, чем Клэр, но любит ее.

Пока она говорила, внутри него все начинало закипать. Чарли потребовалось все его самообладание, чтобы не дать волю своему гневу. Какой бы энергичной Эмма ни была, какой бы уверенной и спокойной ни казалась, он видел, что она боится Бите. Чарли был уверен, что ему рассказали не все. Пока Эмма говорила, ее пальцы продолжали царапать платье. Он ничего не сказал, но когда она начала тихо плакать, крепко обнял ее.

Неделю спустя вахмистр Бите был найден в мусорном баке позади помещения охраны. Рабочие, собирая мусор, едва не заметили его и опрокинули в свою тележку, только необычный вес мусорного бака заставил их заглянуть внутрь. Голый, дрожащий мужчина, которого они вытащили, был скорее мертв, чем жив. Он ничего не видел, потому что глаза заплыли, и не мог говорить, так как язык сильно распух. Руки и нос были сломаны, не хватало трех зубов, и он вскрикивал при каждом движении, потому что кто-то так сильно ударил его по ребрам, что они вонзились в легкие, как ножи. Даже сослуживцы Бите не узнали его, когда увидели.

Эмма так ничего и не услышала об этом происшествии. А когда Бите достаточно окреп, что снова смог говорить, он заявил, что не помнит, кто устроил на него засаду. Но он это точно знал. Каждую ночь в его снах появлялся рыжеволосый гигант с татуировками, который внезапно возник позади него в переулке и напал без предупреждения. Но он никогда не говорил о нем. Бите слишком боялся, что тот выполнит свою угрозу, вернется и закончит начатое.

Глава 5

В невероятно жаркий понедельник в июле месяце, когда солнце сияло на безоблачном небе и весь Гамбург, казалось, замер в изнеможении, в кирпичном особняке зазвонил телефон. Лили вбежала в дом с веранды, где пила лимонад с Ханной. За это Мэри с осуждением посмотрела на нее и поджала губы, точь-в-точь как делала раньше бабушка Лили, когда она двигалась быстрее положенного молодой девушке ее положения.

– Фрау фон Каппельн, не надо бежать! Я возьму трубку! – крикнула она, но Лили поспешила мимо нее, не сказав ни слова. Телефонный звонок означал контакт с внешним миром, и ради этого она готова была снести любой упрек и неодобрительный взгляд.

Лили сразу поняла, что это не очень хорошие новости. Эмма была ужасно расстроена.

– Изабель. Ее снова арестовали! – воскликнула она, и Лили поймала свой испуганный взгляд в зеркале напротив. – Она раздавала листовки проституткам и оказала сопротивление двум полицейским. Лили, у меня совсем нехорошее предчувствие!

– Все в порядке? – Генри высунул голову из кабинета, чтобы посмотреть, кто говорит по телефону. Он нахмурился, увидев выражение лица Лили.

– Генри, это Изабель, она… в больнице. Несчастный случай! – задыхалась Лили.

Он удивленно сделал паузу.

– Что случилось?

– Я точно не знаю. Эмма, как именно произошел несчастный случай? – спросила она в трубку.

– Что? Нет, Лили, она не в больнице, она… – изумленно ответила Эмма.

– Она тоже ничего не знает наверняка, – передала Лили Генри. Тот стоял, скрестив руки на груди.

– Она находится в Эппендорфе?

– Генри спрашивает, Изабель в Эппендорфе? – повторила Лили, и на этот раз Эмма расслышала.

– Я поняла, – поспешно сказала она. – Да, точно, в Эппендорфе.

Лили кивнула.

– Генри, мы должны пойти туда. Мне нужно знать, что с ней не так.

Он покачал головой.

– До Эппендорфа час езды минимум. Ты же знаешь, что сегодня я должен вести еще один семинар!

– О, пожалуйста, ты должен пойти со мной! – воскликнула Лили, схватив его за руку.

Генри раздраженно стряхнул ее руку.

– Нет, правда, это невозможно! – настаивал он, но, увидев выражение ее лица, потянулся к телефонной трубке.

– Фрау Уилсон?

Лили слышала, как ее подруга разговаривает с Генри, и от волнения кусала ногти. Но в Эмме видимо пропадала актриса, потому что вскоре Генри кивнул.

– Это звучит нехорошо. Я желаю ей выздоровления. – Он передал трубку обратно Лили. – Хорошо, тогда езжай, – вздохнул он. – Но ты должна вернуться сюда самое позднее через три часа!

На этот раз не удалось никого подкупить. Дежурил новый вахмистр и упорно отказывал им в возможности увидеть Изабель. В знак протеста они сели в коридоре и стали ждать. Вскоре прибыла и Марта. В течение нескольких часов ничего не происходило, к ним никто не подходил, и они сидели без какой-либо информации. Лили видела в окно, как солнце опускается все ниже и ниже. Уже скоро Генри должен был вернуться домой к ужину.

– Ты должна идти, – сказала Эмма, заметив ее беспокойство. Но Лили покачала головой:

– Я остаюсь!

Женщины молча ждали. Наконец один из полицейских сжалился и сообщил, что Изабель несколько часов назад увезли в тюрьму.

Они тут же остановили пролетку и поехали. К удивлению Лили, им разрешили увидеться с Изабель. Подруга была в хорошем расположении духа, объясняя им через решетку переполненной камеры, что не стоит беспокоиться. Она выглядела бодрой и свежей, совсем не такой, как в прошлый раз. Судя по всему, никакой физической стычки не было. Лили, Эмма и Марта пообещали навестить ее, сделать все возможное для освобождения и со смешанными чувствами поехали обратно в город.

Когда уставшая Лили наконец вернулась домой, Генри был вне себя от гнева. Но она понимала, как мало ее все это волнует.

– Это заняло больше времени, я не могла просто оставить ее там одну. Ты же знаешь, что у нее нет семьи, – сказала Лили. Пусть он кричит, ругается и грозит запереть в доме. Изабель была готова рискнуть всем ради правды. Вытерпеть все. И что же сделала она?

Прошло более двух недель, прежде чем Лили смогла снова навестить Изабель. Генри следил за ней строже, чем обычно, и она не смогла найти возможность сбежать из дома. Но в любом случае Изабель могли посещать только несколько человек, и конечно же, подруги поручили Марте сделать это первой.

Эмма сообщила Лили по телефону, что ей рассказала Марта. Состояние Изабель заметно ухудшилось, и в знак протеста она отказалась от еды.

Наконец Лили больше не смогла сидеть. Она договорилась с матерью о посещении, и Генрих не возражал. Лили послала посыльного сообщить Зильте, что к сожалению обстоятельства помешали и она не сможет приехать, в надежде, что ее родители не будут говорить с Генри.

Уже в тюрьме, стоя перед камерой, Лили не смогла сдержать крик ужаса. Изабель медленно подошла к ней, держась за решетку. Ее губы сильно распухли и кровоточили. Она не могла как следует закрыть рот и громко и судорожно сглатывала после каждого слова. Ее всю била дрожь. На шее были синяки и царапины, а также толстый рубец в том месте, за которое она была привязана. Волосы были спутаны и растрепаны, глаза воспалены.

– О боже! Что случилось? – в ужасе спросила Лили. Изабель пыталась говорить, но невозможно было ничего понять. – Медленно. Очень медленно, – попросила она, чувствуя, что на глаза наворачиваются слезы. Как можно было так жестоко поступить с человеком?

Изабель попыталась объяснить, но у нее ничего не получалось. Лили понимала лишь отдельные слова и видела, сколько сил это стоило ее подруге. В какой-то момент Изабель сдалась и беспомощно покачала головой.

– Они забрали ее! – Голос из темного угла камеры заставил Лили вздрогнуть. Одна из сокамерниц Изабель медленно подошла к решетке. – Ее кормили принудительно, сегодня утром. – Казалось, что она улыбается.

– Что? – Лили не могла понять смысл этих слов, у нее было только смутное представление о том, что это может означать. – Но… почему? – задыхалась она.

Маленькая женщина с распущенными волосами хихикнула.

– Перестала есть, вот почему! – сообщила она. Изабель тем временем прислонилась к стене и лихорадочно следила за происходящим. Она подняла руку и с отсутствующим выражением лица вытерла кровь со рта.

– Но я не понимаю. Зачем они это сделали? И почему ты не ешь? – спросила Лили свою подругу. – А теперь говори! – скомандовала она маленькой женщине мгновение спустя. Ее ухмыляющееся лицо жутко разозлило Лили. Какого черта эта ведьма нашла страдания Изабель такими забавными?

– Я думаю у нее не все в порядке с головой? – сказала она и ехидно рассмеялась.

– Это ее протест! – вмешался другой голос. Молодая, беременная женщина, шатаясь, подошла к Лили. Она несла перед собой огромный живот. Женщина обеспокоенно посмотрела на Изабель. – Не слушай эту старуху, она сумасшедшая. Вернись в свой угол! – шикнула она на маленькую женщину, и та, вздрогнув, пошла прочь.

– Что вы имеете в виду? – спросила Лили.

– Это ее сопротивление. С того дня, когда Изабель привезли, она перестала что-либо есть. Ей угрожали, что будут кормить насильно. А вчера вечером они забрали ее. И сегодня утром. И сегодня вечером снова заберут!

– Но этого нельзя допустить! – прошептала Лили. Она протянула руки к Изабель, и та подошла к ней с вымученной улыбкой на лице. – Ты должна поесть, Изабель. Как еще ты собираешься выбраться отсюда? – плакала она, взяв ее руки. Они были ледяными. – Скоро станет лучше, – прошептала Лили, гладя ее по спутанным волосам.

По взгляду Изабель было понятно, что она не верит в это, зато в ее глазах читалась сила воли. Тюремщики могли издеваться над ней, но они не сломили ее. Под избитой оболочкой все еще оставалась гордая, смелая женщина, какой всегда была раньше. В этот момент Лили поняла, что Изабель не станет добровольно есть. Ее сердце сжалось от боли, когда она поняла, что это значит. Внезапно Лили заметила, как покраснели щеки Изабель.

– Ты вся горишь! – воскликнула она, потрогав лоб. – Иза, ты должна лечь! Я позову охранника, тебе требуется лекарство!

Подруга лишь молча покачала головой. Она снова попыталась что-то сказать, но только сплюнула, подавилась и схватилась за горло со слезящимися глазами. Капля слюны свисала у нее изо рта.

Темная волна гнева захлестнула Лили. В то же время она чувствовала себя ужасно беспомощной. «Если бы только Эмма была здесь, – в отчаянии подумала она. – Наверняка мы бы знали, что делать».

Но Эммы здесь не было. Ей предстояло разобраться с этим самой. Лили повернулась и бросилась прочь, промчалась по коридорам и, не постучав, вошла в комнату надзирательницы женского отделения.

– Что вы с ней сделали? – крикнула она.

Надзирательница вздрогнула.

– Стучитесь! – возмущенно рявкнула она, но Лили не обратила на это внимание.

– Вы плохо обращались с фрау Винтер! – шумела она, захлопнув за собой дверь. – Вы пытали ее!

Женщина встала из-за своего небольшого стола и взглянула на нее не менее сердито, чем сама Лили.

– Кем вы себя возомнили, чтобы просто так врываться сюда?

– Что вы сделали с моей подругой? – закричала Лили так громко, что надзирательница от неожиданности опешила.

– Мы сохранили ей жизнь! Она перестала есть! У нас не было выбора. Неужели вы думаете, что я хочу, чтобы политический заключенный умер у меня от голодовки, а потом мне пришлось бы иметь дело с такими злобными бабами, как вы, и вашими богатыми семьями? – тоже кричала она в ответ.

– Сейчас я вам тоже устрою неприятности! – Лили хлопнула ладонью по столу. – Нельзя так поступать с человеком!

Женщина фыркнула.

– Она сама в этом виновата. У нее была возможность нормально принимать пищу. Она знала, что ее ждет, мы ждали целых две недели, но в какой-то момент это должно было закончиться! Такие здесь правила. Радуйтесь, что она еще здесь, и если бы не я, ее тело сейчас гнило в нашем подвале. Потому что я скажу вам одну вещь: в какой-то момент она перестала пить. Без воды нельзя так долго продержаться.

Лили сжала руки в кулаки.

– Но почему у нее все болит? Почему ее губы кровоточат, почему она не может говорить?

Надзирательница презрительно рассмеялась.

– Вот почему, – сказала она, указывая в угол, где на веревке над раковиной сушилось несколько толстых черных шлангов. Рядом с ними на полотенце лежали воронки. У Лили перехватило дыхание. Инстинктивно она схватилась за шею; она не могла представить, что кто-то может выжить после того, как ему в горло воткнут такой шланг.

– Это… бесчеловечно, – заикаясь, произнесла она, – вы не должны этого делать.

Женщина снова села, ее лицо не выражало никаких эмоций.

– Мы можем, и мы будем. Пока не одумается и не начнет снова есть. Если бы она не сопротивлялась, то и сейчас так не выглядела. Укусила в лицо одного из охранников, рана до сих пор кровоточит. Можно подумать, что здесь с ней будут обращаться в бархатных перчатках. Она сама навлекла на себя все это. Здесь и так умирает достаточно людей. Но она не умрет под моим присмотром, по крайней мере, не во время голодовки. Вы поняли? А теперь убирайтесь отсюда! – Лили в недоумении уставилась на нее. – Убирайтесь! – снова крикнула она, на этот раз так громко, что Лили вздрогнула.

Она повернулась, но, прежде чем уйти, еще раз посмотрела надзирательнице в глаза.

– Фрау Винтер борется за права женщин. За ваши права, – медленно произнесла Лили. К своей досаде, она поняла, что ее голос дрожит. – Чтобы у вас было право голоса и можно было влиять на то, что происходит в стране. Чтобы вы не умирали в сорок лет, потому что родили семерых детей и ваш организм уже не в состоянии жить. Чтобы вам разрешали развестись, если муж жестоко обращается с вами, – тихо произнесла Лили. – Хуже всего не то, как это было сделано. А то что это сделала женщина.

Надзирательница посмотрела ей в глаза без всяких эмоций, не сказав ни слова в ответ, лишь указала пальцем в сторону двери.

– Вон! – тихо приказала она.

– У нее жар. Кто-то должен позаботиться о ней.

– Не указывайте мне, как делать мою работу!

Лили вышла и в коридоре разрыдалась.

Лили поспешно села в ожидающую ее карету и поехала к своему дяде Роберту. Он оставался ее единственной надеждой. Она чувствовала себя такой несчастной, как будто сама была больна; город проносился мимо, но Лили даже не замечала этого, перед глазами стояло только лицо Изабель, ее кровоточащие губы, ее изможденное тело. Карета остановилась перед внушительным особняком. Лили вышла из нее и на мгновение задержалась перед входом, окинув взглядом фасад здания. Здесь была контора ее дяди-адвоката. Стоял теплый летний день, но ей было холодно. Когда Лили взялась за дверную ручку, ее внезапно захлестнуло чувство обреченности.

Когда Лили провели в кабинет дяди, Роберт Карстен изумленно поднял голову.

– Лили! – Он поднялся со своего места за письменным столом. – Да, это приятный сюрприз… – начал он, но запнулся. – Ради всего святого, дитя, что случилось?

И Лили принялась рассказывать, а дядя молча слушал. Когда она закончила, тот долго смотрел на нее.

– Лили, я хочу быть предельно ясным. Я не одобряю того, что сделала твоя подруга. Я принципиально не против, чтобы женщины получили больше прав. Но то, как они пытаются добиться этого, просто отвратительно! – решительно заявил он.

Лили молча смотрела в пол. Все всегда было одинаково. Все были принципиально не против, но не хотели ничего слушать, пока законодательство в империи не изменится. А ведь по-другому они ничего не добьются, женщины должны быть громкими и неудобными, потому что иначе ничего не изменится.

– Мы пробуем разными способами, – сказала она в отчаянии. – Никто нас не слушает. Над нами смеются. Ни один мужчина в этом городе не воспринимает женский вопрос всерьез. Вы все думаете, что мы просто маленькие забавные куколки, которым стало слишком скучно дома и которые для разнообразия пробуют свои силы в политике. – Дядя удивленно моргнул. Очевидно, он понятия не имел, как сильно она сама была увлечена этой темой. – Изабель – замечательная, умная женщина, полная мужества и энергии. Вам стоит как-нибудь послушать ее выступление, оно вам понравится.

– Я так не думаю, – холодно ответил он, и Лили почти физически ощутила его нежелание. Роберт отодвинул свой стул, и ей стало ясно, что он хочет закончить разговор.

– Она умирает, дядя Роберт, – тихо сказала Лили. – Изабель умрет, если мы ничего не сделаем! Она не отступит.

Дядя со вздохом сел обратно на стул. Некоторое время он смотрел на свои руки, его лоб был в глубоких морщинах. Лили подумала, что в последнее время его борода стала совсем белой. Как только она подумала, что Роберт больше ничего не скажет, он заговорил:

– Я поговорю с твоим отцом. Если он согласится, я навещу ее, посоветую, что ей делать, – Лили резко выпрямилась. – Но только, – добавил Роберт, серьезно глядя на нее, – если твой отец согласится. Лили, я не могу делать это за его спиной или против его воли. Если уж я готов делать это против своего желания, то, по крайней мере, мне нужно получить одобрение Альфреда. Он никогда не простит мне, если я вмешаюсь, не поговорив сначала с ним.

Лили кивнула, словно с плеч свалился тяжелый груз, и вдруг почувствовала себя совсем слабой.

– Спасибо! – прошептала Лили. – У меня есть еще одна просьба. Не могли бы вы… не говорить об этом моему мужу?

Дядя мгновение смотрел словно озадаченный. Затем медленно кивнул.

– Пока это связано с этим делом, – сказал он.

– Спасибо! – довольная, повторила Лили. Если бы он только увидел, что они сделали с Изабель, как она больна, то, конечно, понял, насколько срочным было дело. – Когда вы поговорите с отцом? – спросила она.

Роберт посмотрел на часы над каминной полкой.

– Я мог бы… завтра днем, – начал он, но Лили поспешно оборвала его на полуслове:

– Это слишком поздно!

Удивленный, он поднял брови. Она никогда раньше не перебивала его.

– Простите меня, но будет уже слишком поздно, дядя Роберт. Она слишком больна! И они сделают это снова, прямо сейчас, наверное, проталкивают трубку в ее горло. И снова утром, и снова завтра вечером. У нее высокая температура!

– Хорошо. Я поговорю с Альфредом вечером. Тогда утром я смогу поехать в Ольсдорф. – Он встал и вздохнул. – Как будто у меня недостаточно дел!

Удовлетворение от того, что Лили больше не борется одна, что есть кто-то, кто хочет ей помочь, было настолько велико, что она встала и бросилась в объятия дяди. И прислонившись к его груди, чувствуя знакомый запах курительной трубки и мужского одеколона, который напомнил ей об отце, вдруг начала безудержно рыдать.

Роберт был удивлен и неловко погладил ее по голове.

– Ну-ну, девочка моя. Все не так уж плохо. Я позабочусь об этом, – пробормотал он, явно ошеломленный этим эмоциональным всплеском.

Но Лили не могла перестать плакать. Ей не верилось, что действительно сможет убедить его помочь. «Теперь все будет хорошо!» – устало подумала она. Затем у нее началась икота, и пришлось сесть на стул.

– Но этого не может быть! – Лили смотрела в строгие лица дяди и отца. Они только что сказали ей, что Роберт не будет помогать Изабель. Альфред не дал ему своего согласия.

– Но папа… – отчаянно начала Лили, но он прервал, его губы дрожали от гнева:

– Ты прекрасно знаешь, как я отношусь к этим женщинам. Как ты можешь вмешивать нашу семью после всего, через что заставила нас пройти, просить пойти в тюрьму и защищать одну из них. Ты снова солгала, Лили. Генри сказал мне, что Изабель попала в аварию и находится в больнице. Вместо этого я узнаю, что она нарушила закон. Преступница! Как ты можешь просить меня сделать что-то подобное? И как ты вообще оказалась в тюрьме? Генри никогда не позволил бы этого.

– Он ничего об этом не знает, – призналась Лили – Но я должна была ее увидеть! Она в таком плохом состоянии. Папа, пожалуйста, мы должны…

– Я не хочу больше ничего об этом слышать! Это невероятно, ничего не изменилось, совсем ничего!

Лили не могла в это поверить. Ее отец был консервативен во многих вопросах, но он был хорошим человеком, который знал, что хорошо, а что плохо. Он должен был увидеть, что все это значит.

– Изабель больна, папа. И у нее нет семьи, нет никого, кто мог бы прийти к ней и помочь. Она не сделала ничего плохого! – плакала Лили. – Изабель просто хотела помочь этим женщинам!

– Если бы она ничего не сделала, то сейчас не сидела за решеткой! Тюрьма – это не пыточный подвал, в конце концов, они не заставляют ее отказываться от еды, это ее собственное глупое решение. Из-за того, что она хочет добиться своего упрямством, мы, по-твоему, должны быть втянуты в это? Ни в коем случае!

Франц, который стоял немного в стороне и следил за разговором, утвердительно кивнул.

– Это ее собственная вина, Лили. Эти истеричные бабы должны видеть, что им не все сходит с рук.

– Но она…

– Разговор окончен! – цыкнул отец. – И ты больше не будешь туда ходить. Иначе мне придется сообщить Генри о твоем вранье. Что уже давно следовало сделать.

После этих слов ее выставили из кабинета без дальнейших разговоров. Остаток дня Лили провела в каком-то обморочном состоянии. Эмма и Марта могли сделать так же мало, как и она, но, по крайней мере, они могли свободно поехать в тюрьму и добиться свидания. Лили не могла даже этого.

На следующее утро по почте пришло письмо от дяди:

Лили,

Совесть не позволила мне отказать тебе в просьбе. Если это повлечет за собой какие-либо семейные последствия, то я их вынесу. Я только хотел тебе сказать, что Изабель отказывается принять мою помощь. Ты права, то, что с ней там происходит, бесчеловечно, но она сама навлекла это на себя. В ее руках изменить ситуацию. Я больше ничего не могу для нее сделать. Твой дядя Роберт.

Лили разорвала письмо еще в коридоре. Слова расплывались перед ее глазами: «Я больше ничего не могу для нее сделать». Теперь не было ничего и никого, кто мог бы им помочь. У Эммы были деньги, но одних денег в этом деле было недостаточно, нужно было влияние. Они уже пытались найти для Изабель адвоката, но на это требовалось очень много времени, а его не было. Беспокойство за подругу жгло Лили, как раскаленные угли.

Она снова позвонила в судоходную компанию, чтобы поговорить с отцом, но он тут же перебил ее, отказавшись даже выслушать. Когда Генри в тот вечер отправился к Элеонор, Лили включила свет в окне. Два часа спустя Йо наконец появился, и она, рыдая, бросилась ему на шею.

– Это моя вина, – Йо покачал головой. – Они просили меня о помощи. Марта и Изабель хотели, чтобы я объединился с ними. А я отказался.

Он выглядел ужасно. Несчастный случай с Фите сильно сказался на нем.

– Йо, она отказывается от еды по собственному желанию! – Лили взяла его лицо в ладони и провела большими пальцами по его заросшим щетиной щекам. – Никто ничего не может с этим поделать.

– Нет, Лили. – Взгляд Йо засверкал. – Изабель, должно быть, чувствовала, что на ее стороне никого нет. Что некому ее выслушать. Если даже такой человек, как я, который в принципе считает все их цели правильными, отказался помочь… – Он на мгновение закрыл глаза и покачал головой. – Что же тогда остается?

Изабель умерла в воскресенье. Лили узнала о ее критическом состоянии от Эммы и отправилась в понедельник после того, как Генри уехал в университет. Ей было все равно, что произойдет, она должна была увидеть свою подругу. Лили узнала об этом уже на входе для посетителей. Ее даже не пустили в здание.

– Пневмония, – сказал охранник у ворот, с жалостью глядя на нее. – Когда человек ослаблен, это быстро приводит к летальному исходу. Сегодня ее должны были перевести в больницу, но она не дожила до ночи. С вами все в порядке? – спросил он, удивленно глядя ей в лицо, но Лили не смогла даже кивнуть. Она просто уставилась на мужчину.

«Умерла, – прозвучало у нее в голове. – Что он имел в виду? Это не могло означать то, чем казалось».

Охранник пролистал свои записи.

– Они оставляют их еще на несколько дней, чтобы убедиться. Мы всегда так делаем. Иногда они снова просыпаются, понимаете. Врачи такие прохвосты, что даже не знают наверняка, когда человек мертв. Потом ее похоронят здесь на территории, если семья не придет и не заберет тело.

– У нее нет семьи, – прошептала Лили, чувствуя, как все тело начинает дрожать.

Изабель была мертва. Лили знала, что такое может случиться, но то, что это действительно произошло, что она ушла навсегда, что она больше никогда с ней не заговорит, было настолько чудовищно, что этой мысли, казалось, не было места в ее голове. Красивой, энергичной, сердитой Изабель больше не будет? Лили прижала руки к животу, вдруг почувствовав приближающуюся тошноту.

– Хорошо, тогда мы позаботимся об этом, – сказал мужчина. – Дату и время вы можете узнать завтра и… Эй! – Вздрогнув, он встал, когда Лили опустилась на колени и медленно сползла по стене вниз. Мужчина поспешно выбежал из своего домика и похлопал ее по щекам. – Ради бога, простите, я должен был быть с вами помягче! – пробормотал он. – Принеси что-нибудь выпить! – приказал он проходившей мимо уборщице. Но Лили уже не слышала его. Задыхаясь, она упала на землю рядом с домиком.

Когда Лили пришла в себя, она лежала дома на своей кровати в кирпичном особняке. Лили моргнула, выпрямилась и обнаружила Генри, сидящего в кресле у окна. Увидев ее движение, он встал и подошел к ней. Его лицо было словно высечено из камня.

– Ты все время мне лгала!

Лили в оцепенении потерла лоб.

– Моя подруга мертва. Прибереги свое выступление для следующего раза, – прошептала она. Все вдруг нахлынуло с новой силой, и показалось, что ей снова становится плохо. Интересно, Марта уже знает? А как же Эмма? – Мне нужно позвонить по телефону! – Она свесила ноги с кровати и встала.

– Я временно отключил телефон.

– Что? – Лили обернулась. – Но я должна сказать Эмме!

– Тебе вообще ничего не нужно делать. Ты не покинешь этот дом без моего согласия.

Лили не знала, было ли это горе, гнев, оцепенение, все вместе взятое, но она подбежала к Генри, уперлась обеими руками ему в грудь так, что он от неожиданности попятился назад, и с ненавистью произнесла:

– Ты не можешь мне ничего запрещать! Я говорила с отцом. Он никогда не позволит тебе запереть меня где-нибудь в лечебнице или забрать у меня мою дочь. Я рассказала ему все, о твоем приятеле-докторе и твоем прекрасном плане. Тебе это никогда не сойдет с рук!

Какое-то мгновение он ничего не говорил, просто смотрел на нее, и в его глазах читалось столько ненависти, что ей вдруг стало страшно.

Затем он схватил Лили за плечи и с такой силой швырнул на шкаф, что она упала на пол. Его лицо настолько было искажено гневом, что Лили подумала, что он ударит ее ногой. Но Генри лишь поправил галстук и напустил на себя безразличный вид.

– Ты больше не выйдешь из этого дома. И Ханну ты тоже не увидишь! – сказал он и захлопнул за собой дверь.

Плечо Лили гудело. Она лежала на полу, наполовину прислонившись к открытой дверце шкафа, и тихо стонала от боли. Но на ее лице расплылась торжествующая, горькая улыбка. «Один-ноль в мою пользу», – подумала она и с трудом поднялась на ноги.

Лили послала Эмме сообщение, но не осмелилась снова уйти из дома. В течение недели она придерживалась правил Генри. У нее был синяк на руке, и она могла видеть, как его мучают угрызения совести. Тем не менее ей разрешалось видеться с Ханной только на несколько минут, и сколько бы девочка ни плакала и ни звала мать, он оставался непреклонным. Лили мирилась с этим, пробираясь ночью в комнату Ханны и тайком ложась рядом с ней, чтобы провести рядом хотя бы немного времени. Она знала, что Генри скоро сдастся. Ей не хотелось говорить с отцом. Его поддержку она приберегла на крайний случай. Она обязательно ей понадобится.

– Ты не поедешь! – Генри сложил утреннюю газету, смахнув несколько яичных скорлупок со стола. – Без вопросов. Этого еще не хватало.

Это был день похорон Изабель. К тому времени телефон был заново включен, Генри сам слишком часто пользовался им, и не мог длительное время обходиться без него, и Эмма сообщила ей о времени и месте прощания. Лили ничего не сказала в ответ, только молча кивнула. Но как только он вышел из дома, она положила свое траурное платье в сумку и вышла из дома.

Мэри, которой Генри дал строгие указания, бежала за ней, пытаясь остановить.

– Не волнуйся, Мэри, я скажу, что ты сделала все возможное, – произнесла Лили.

Кучеру не разрешалось отвозить ее куда-либо, поэтому всю дорогу она проделала пешком. В родительском доме она попросила Лизу помочь одеться.

Зильта сидела позади нее на кровати, нервно сжимая руки.

– Лили, тебе не стоит туда идти. Генри запретил тебе, а отец вообще не одобрит этого!

Лили глядела на мать в зеркале. После известия о смерти Отто старый недуг Зильты дал о себе знать, привязав ее к дому, а в некоторые дни даже приковав к постели. Но Лили не могла промолчать.

– Папа отказался ей помочь, ты знала об этом?

Зильта казалась изумленной.

– Он хотел поступить правильно!

Лили мрачно кивнула.

– Это именно то, чего я тоже хочу! К сожалению, наши представления о том, что делать правильно, очень сильно расходятся.

Чуть позже, когда Лили спускалась по лестнице с черной вуалью на лице, Зильта поспешила за ней.

– Лили, твой отец не хотел этого! – воскликнула она. Ее лицо было серым от горя.

– Но сделал! – возразила Лили и вышла из дома, не оглядываясь.

Альфред и Франц были в судоходной компании, никто не мог ее удержать, даже когда Герта, Агнес и мать до последнего умоляли ее не ехать. Она прошла по Бельвью и села в конку, запряженную лошадьми. Любопытные взгляды и шепот слышались вокруг; для светской дамы в траурной одежде пользоваться общественным транспортом было не совсем прилично. Лили было все равно. Вспомнив, как в последний раз вместе с Йо она ехала в подобном вагоне на кладбище и даже воздух покалывал от напряжения между ними, она в изнеможении прислонилась лбом к стеклу. Казалось, это было много веков назад.

Эмма и Марта в последний момент договорились, чтобы Изабель похоронили не в безымянной могиле на территории тюрьмы, а на Ольсдорфском кладбище, что стоило им много сил и денег. Пришел и Йо. Лили не могла представить себе более печального события.

Начался дождь, когда небольшая процессия шла между могилами. Священник вышел вперед, расправил плечи, глядя в небо, и ускорил шаг. Люди, несшие гроб с телом Изабель, с трудом поспевали за ним. Когда гроб опустили в могилу, а звуки колокола, приглушенные дождем, эхом разнеслись по кладбищу, Лили услышала рядом с собой сдавленные рыдания подруг. Марта прижимала платок к бледному лицу, Эмма беззвучно плакала, как всегда сдержанная, но бледная от горя, и даже глаза Йо блестели. Лили больше не могла плакать. Она не замечала дождя, лишь смотрела на маленькие капли на крышке гроба и ничего не чувствовала. Йо стоял рядом с ней и держал за руку. Как они будут жить дальше?

Безмолвная Грета стояла за кладбищенской стеной. Когда молодая женщина с рыжими волосами вошла в ворота, а секундой позже появилась кепка Йо, она вздрогнула. Она догадывалась об этом, но до конца не верила. В шоке Грета больно прикусила нижнюю губу. Ее взгляд скользнул по красиво уложенным локонам Лили, сверкающим маленьким сережкам, и глаза сузились до щелок. Злобное шипение вырвалось у нее, но она не двинулась с места, переместившись чуть глубже в тень и наблюдая за ними обоими. Женщина как раз снимала перчатки, черные, переливающиеся в свете полуденного солнца, которое снова выглянуло из-за облаков. Грета посмотрела на свои руки, грубые и испачканные краской, которую ей приходилось мешать весь день, кожа на руках потрескалась, ногти стали ломкими и желтыми. Никогда в жизни она не носила перчаток.

Лили Карстен грустно улыбнулась и погладила Йо по руке. Тот тоже улыбнулся, вытер глаза и, когда одна из перчаток упала на землю, быстро наклонился и поднял ее.

Украдкой он огляделся и, убедившись, что за ними никто не наблюдает, поцеловал ее в губы. Глаза Греты сузились еще сильнее.

Поцелуй разозлил ее, но она ожидала подобного. Чего она не ожидала, так это увидеть женщину из высшего общества. Такая красивая, такая элегантная! Такая богатая! Настолько непохожая на саму Грету!

Ее осанка, одежда, белая кожа, украшения, чистые, красиво уложенные волосы. Она почувствовала, как внутри начинают бурлить ревность и ненависть.

Грета не знала, что Лили вернулась. Ее взгляд снова скользнул по платью. Она никогда даже не прикасалась к такому красивому платью. Подолы волочились по грязи, и Лили, казалось, это ничуть не волновало. Если бы у Греты было такое платье, она бы берегла его, хранила как зеницу ока. Но наверняка целая толпа слуг снова вымоет его дочиста, подумала она, сжав губы. Каково это – вести такую жизнь?

Грета выросла в самых темных глубинах района Гангевиртеля в Старом городе, вышла замуж в пятнадцать лет, чтобы только уехать подальше от дома. Как оказалось, это был мимолетный переход из одного ада в другой. Фриц был моряком и по полгода проводил на воде. Когда возвращался домой, он пил. Грета ненавидела мужа. Ничто в этом вонючем мужчине не напоминало больше того улыбающегося Фрица, который вел ее к алтарю. Он всегда бил ее так, что никто этого не видел, а синяки и следы побоев можно было легко закрыть платьем. Соседки и подруги давно понимали, что происходит, они сами знали, как двигаются женщины, которых дома избивал муж, те вздрагивали, если кто-то повышал голос, медленно, мучительно опускались на стул, потому что болело каждое ребро.

Йо ничего не знал о причудах Фрица; когда ее муж был на берегу, они не виделись, и она каждый раз ждала, пока синяки не исчезнут, прежде чем снова постучать в его дверь.

Грета не любила Йо. Но она знала, что, став его женой, больше никогда не будет бояться. Он был хорош собой, казался весьма обаятельным, уверенным в себе, никогда не относился к ней плохо, никогда ее не бил. За Йо было как за каменной стеной, он много работал, кормил мать и младших братьев, которые полагались на него. И в тот момент за кладбищенской стеной, когда Грета увидела, как они стоят рядом, так близко друг к другу, что их руки касались, она со всей ясностью осознала, что он был ее единственной надеждой на лучшую жизнь.

Она никогда бы не смогла выполнять другую работу. Ей вообще повезло, что у нее была работа. Не получив образование, она не умела ни читать, ни писать, руки вероятно, еще долгие годы будут носить следы красок, поэтому никто никогда не возьмет ее в горничные. Грете предстояло работать до самой смерти. К счастью, мать Фрица наконец-то умерла, три года им приходилось ее кормить, в конце концов она уже не вставала с постели. Когда Грета приходила домой после изнурительного дня, отнявшего все силы, ей приходилось мыть старуху, справлявшую нужду под себя, готовить ей еду, выслушивать ее жалобы, терпеть ее вонючий кашель. У них было всего две комнаты, маленькие темные каморки с покосившимся полом. Плата за жилье была огромной, и то, что оставалось, Фриц пропивал, как только деньги попадали ему в руки.

Грета часто думала о том, чтобы ускорить медленное угасание старухи. Много раз она стояла перед ней, когда та спала, слушала хриплое дыхание и боролась с желанием прижать подушку к ее лицу. Каждый раз, убирая экскременты с кровати, она желала бабке смерти. Самой большой ошибкой в ее жизни было выйти замуж за Фрица.

Несколько недель назад она хотела купить новое платье. Грета усердно копила, откладывая небольшие суммы еще с прошлой осени, неделями ела только самое необходимое, пряча деньги под расшатанной половицей. Мысль о платье поднимала ей настроение, скрашивала мрачные будни.

И вот однажды вечером вернувшись домой, обнаружила, что маленькая расщелина под половицей была пуста. Она долго стояла коленях, уставившись в зияющую пустоту, слишком измученная, чтобы плакать. Фриц вернулся домой только на следующий день настолько пьяный, что едва мог стоять на ногах. Он хотел затащить ее в постель, но Грета была так зла, кричала на него и даже пыталась поцарапать, что он только отпрянул в изумлении и наконец просто упал и заснул.

И, конечно, она больше никогда не видела этих денег. Но в тот вечер, когда Грета сидела одна в холодной комнате и понимала, что у нее не будет ни нового платья, ни вообще ничего хорошего в жизни, что она зря копила целый год, ей со всей ясностью стало ясно, что лучше уже не будет, а будет только хуже.

Ничего никогда не изменится, подумала Грета, и ей вдруг стало страшно. Так будет продолжаться до тех пор, пока Фриц не сдохнет от пьянства. И если бы ей повезло и она смогла забеременеть, то Фриц в один из дней наверняка изобьет ее так, что случился выкидыш, или она умрет, пытаясь избавиться от ребенка. Йо оставался единственной возможностью, последним лучом надежды. А он просто уходил к другой женщине.

Глава 6

Чарли посмотрел на лицо Клэр. В полумраке комнаты казалось, что в ее улыбке сегодня есть что-то грустное. Возможно, это было потому, что в последнее время он доставал рисунок лишь время от времени, в основном ночью, когда Михель спал. Иногда ему почти удавалось ее забыть. Но только почти.

Он присел на корточки перед кроватью и с нежностью провел большим пальцем по ее изображению. Вдруг за спиной открылась дверь, и вошла Эмма. Он не услышал ее шагов на лестнице.

– Что это такое? – Улыбаясь, она подошла к Чарли и наклонилась, чтобы поцеловать. Затем, нахмурив брови, взяла бумагу из его рук и посмотрела на рисунок. Чарли поднялся, и Эмма посмотрела на него.

– Это… Клэр? – осторожно спросила она.

Было странно слышать ее имя из чужих уст. Чарли кивнул, у него сперло дыхание. Эмма медленно присела на край кровати, рисунок все еще был у нее в руках.

– Она очень красивая, – тихо прошептала она.

– Была, – ответил Чарли и сел рядом с ней.

– Ты так и не сказал мне, что с ней случилось. – Эмма нерешительно посмотрела на него. Его рука чуть дернулась. Это было едва заметное движение, но Эмма все равно заметила. Она взяла его холодные пальцы в свою ладонь.

– Все в порядке. Ты не обязан мне говорить.

Чарли закашлял. Затем взглянул на фотографию, и вдруг ему показалось, что Клэр больше не улыбается. Он удивленно нахмурился. Она выглядела рассерженной. На мгновение Чарли задумался.

– Тем не менее, – сказал он, сделав глубокий вдох и выдох. – Нет, я должен. – И когда продолжил говорить, то удивился тому, как легко вдруг ему стало.

– Ты когда-нибудь слышала о приютах Магдалины? – спросил он, и Эмма удивленно кивнула.

– Конечно. Разве здесь, в Гамбурге, их нет?

– Да. – Чарли встал и начал медленно ходить взад-вперед по комнате. – Но это другое. У нас люди… как бы это сказать… там гораздо больше католиков. – Он печально покачал головой. – Как ты, возможно, знаешь, в Ирландии запрещено иметь внебрачных детей. Там у нас есть решения на этот счет. Ребенка бросают, отдают в монастырь или быстро женятся, чтобы скрыть следы. Все это не очень хорошо, но можно пережить. Но в моей стране есть дома для женщин, которые забеременели до брака. Это… – Чарли запнулся. – Там ужасно. Сироты, падшие женщины, беременные женщины – все они страдают одинаково. Их держат в заточении по милости монахинь. Женщины вынуждены работать, в основном прачками, до рождения ребенка. Во время родов им не оказывается никакой помощи. Если они умирают, это воспринимается как божественное провидение. Как их собственная вина.

Эмма смотрела на него с изумлением.

– Но это же ужасно! – прошептала она.

По выражению ее лица Чарли понял, что она уже знает, что случится дальше. Он отвернулся и стал смотреть в окно, потому что нестерпимо хотел видеть Эмму. И когда смотрел на нее, то чувствовал, как сильно ее любил. И это все было похоже на предательство, даже спустя столько лет.

– Мы хотели пожениться. Но у меня не было достаточно денег, и семья Клэр обещала ее другому. К тому времени она уже была беременна. – Он закашлял, чувствуя, как подступают слезы. – Ребенок выходил ножками вперед. У Клэр схватки длились три дня. Никто ей не помогал. Мне не разрешили увидеть ее. Мне не разрешили видеть ребенка. Но самое страшное… – Он запнулся. Чарли никогда и никому не рассказывал об этом. Даже Йо.

– Когда все закончилось, я подкупил одну из сестер, чтобы пустила меня к ней. Я хотел хотя бы попрощаться. Но она сказала, что я не вынесу этого зрелища. Они разрезали ей живот, чтобы спасти ребенка. Наверное, они собирались продать его в приемную семью. Клэр была… Она была жива, когда они…

Чарли больше не мог говорить. Слова напомнили ему весь ужас, который он пытался забыть все эти годы.

В какой-то момент Чарли почувствовал, как Эмма обняла его сзади. Она не сказала ни слова, и он был благодарен за это, потому что ничто не могло облегчить ситуацию. Но она крепко держала его, и пока Чарли молча стоял, прислонившись лбом к окну, он чувствовал боль так же сильно, как если бы это случилось только вчера. Но чувствовал и нечто другое. Чарли почувствовал, что больше не одинок в этом мире.

– Ты опоздаешь на собственные похороны! – позвала Лили, поправляя волосы перед зеркалом в маленькой прихожей квартиры Франца.

Генри прислонился к стене рядом с ней. Он держал Ханну на руках. Ее родители тихо разговаривали с Розвитой в гостиной. Все они были одеты в свои самые лучшие и самые неудобные наряды и с нетерпением ждали Франца.

Они собирались вместе пойти на церемонию открытия «Люксории», которая должна была сегодня торжественно отплыть. Зильта предложила воспользоваться возможностью наконец-то увидеть маленькую городскую квартиру Франца. Лили согласилась. Она была рада любому поводу, который прерывал ее повседневную жизнь, даже если это означало увидеть Франца и его скучную квартиру, которая нисколько ее не интересовала.

В зеркале в прихожей она напоследок взглянула на свое платье – произведение искусства портного из бледно-розового кружева. Юбка простого кроя была расшита прозрачным бисером, а на бюсте и рукавах – пышные воланы из ткани и шелковых лент. Мэри искусно уложила волосы Лили волнами, а вместо шляпки надела головной убор из перьев, заправленный сбоку в прическу. Раньше она бы умерла за такой ансамбль, но сегодня чувствовала себя переодетым павлином. От одного лишь вида туго затянутой талии ей становилось дурно.

Первый рейс роскошного прогулочного парохода был настолько важным событием для судоходной компании, что Лили решила избежать неприятностей. Но, увидев себя сейчас, сердито прикусила губу. Похороны Изабель состоялись месяц назад. Она подумала о своей подруге и почувствовала, что предала ее.

Лили повернулась, вытерла щеку Ханны и поправила бант ее маленькой шляпки, которая, казалось, была немного туго застегнута на подбородке.

– Мамочка, ты такая сладкая! – Ханна наклонилась вперед на руках Генри, чтобы запечатлеть на щеках Лили два влажных поцелуя. Она была как раз на том этапе развития, когда раздавала комплименты как конфеты, потому что Мэри начала вести себя с ней по-женски, чтобы поупражняться в хороших манерах. После обеда они часто устраивали чаепития и изощрялись, придумывая вежливые фразы.

– Ты похожа на мою куклу.

Лили кокетливо улыбнулась.

– Спасибо за комплимент, мадемуазель, вы тоже выглядите очень мило! – ответила она и сделала небольшой реверанс, который рассмешил Ханну.

– Поцелуй руку! – хихикала девочка, протягивая Лили свою пухлую детскую ладошку, как она часто делала, чтобы мама могла поцеловать ее.

Генрих наблюдал за ними с улыбкой.

– Со мной рядом две самые красивые и воспитанные женщины Гамбурга, – сказал он дочери. – Было бы просто замечательно, если бы мы наконец выбрались отсюда и я мог бы показать их всему миру. – Он нетерпеливо посмотрел в сторону спальни. Лили была удивлена его хорошим настроением. Вся семья Генри тоже плыла на борту «Люксории», и Лили чувствовала, что он был раздосадован тем, что его единственного не пригласили.

Лили нахмурилась.

– Фраааанц! – снова закричала она.

– Я сейчас приду! – ответил ее брат.

Лили покачала головой.

– Почему он так долго?

– Я уже спускаюсь с Ханной, мы ждем снаружи, – вздохнул Генри, и она кивнула.

Они вышли в прихожую, и она услышала, как Генри читает Ханне детский стишок, спускаясь с ней по лестнице. Он останавливался на каждой ступеньке и давал Ханне закончить начатый стишок. Девочка смеялась и внимательно слушала. Лили стояла у двери квартиры, наблюдая за ними, и чувствовала, что у нее перехватывает дыхание. Как в одном человеке могли ужиться два такие разные личности?

Когда они ушли, Лили нетерпеливо собрала юбки и решительным шагом направилась в спальню.

– Мы все ждем! – Кай сидел на табурете перед окном, усердно полируя пару черных мужских туфель. Франц стоял перед зеркалом, покручивая бородку двумя пальцами.

– Не удается сегодня! – прорычал он, нервно вытирая лоб рукавом.

– Никому нет дела до твоей жалкой маленькой имперской бородки, – съехидничала Лили.

Франц улыбнулся.

– Лучшие из лучших людей Гамбурга собрались сегодня, чтобы посмотреть на мой корабль, сестренка, – холодно ответил он. – Самые важные люди города. Только ради меня. Конечно, мне не все равно, как я выгляжу!

– И самые влиятельные женщины, – поправила Лили. – Кроме того, мужчины придут не для того, чтобы поглазеть на твою бороду, а бесплатно выпить шампанское и уверять друг друга в том, какие они богатые и успешные.

Франц поморщился.

– Не бывает влиятельных женщин, Лили. И у тебя очень негативный взгляд на мужчин, которые финансируют твою жизнь.

– Я вполне могла бы сама финансировать свою собственную жизнь, если бы эти люди позволили мне, – невозмутимо парировала Лили. – Как ты прекрасно знаешь. А теперь пойдем.

– Да, господи! В конце концов, я не могу идти в носках! – Франц оглянулся через плечо, и Кай тут же подошел к нему и передал туфли.

Лили раздраженно застонала и скрестила руки на груди. Она оглядела комнату. Все было оформлено в строгом стиле, что было отклонением от принятой нормы, которая предписывала, чтобы обстановка показывала, сколько у человека денег, и чтобы каждая комната была как можно более загромождена и помпезно украшена.

Франц не обязан принимать здесь гостей, подумала Лили и подошла к книжной полке. Он приходил сюда только время от времени, чтобы поспать. Здесь даже не было кухни; чтобы поесть, он ходил в ресторан при гостинице. Она провела пальцем по книгам, стоящим на полке. Франц, конечно, никогда не прикасался к этим томам. Он любил книги; она вспомнила, сколько он читал ей, когда они были детьми.

Но тогда они еще нравились друг другу.

На мгновение Лили посмотрела на затылок брата. Когда Франц начал так отдаляться от нее? Как будто проснулся в один прекрасный день и стал кем-то другим. Она уже не часто вспоминала прежнего Франца, веселого, умного мальчика с заразительным смехом, который читал ей вслух и танцевал с ней на балах. Но иногда он возникал перед ее внутренним взором и напоминал, что не все во Франце было плохим. У него был внутренний стержень. Только он был спрятан где-то глубоко внутри него и недоступен для внешнего мира.

Лили задумчиво вернулась к книжной полке. И вдруг она увидела это.

Книга стояла в самом углу. Но поскольку Лили знала название, ее взгляд сразу задержался на ней. «Грехи городов равнины». Книга, которую Мэри сожгла в Ливерпуле. И вдруг ей все стало ясно. Медленно повернувшись, Лили уставилась на брата. В зеркале она увидела, как он улыбнулся Каю. Но это была не просто благодарность, это была… любовь.

Все сразу стало по своим местам. Франц никогда не интересовался женщинами. Да, он ненавидел их, всегда говорил о них с отвращением. Его мать была единственной женщиной, к которой он испытывал что-то похожее на теплоту и уважение. Он не хотел жениться на Розвите. А теперь, когда его вынудили к этому, он со злобы довел ее до пищевой зависимости. А потом эти рассказы Розвиты об их семейных проблемах…

Теперь, когда детали медленно складывались в единую картину, окружающая действительность вдруг предстала в новом свете. На краткий миг Лили показалось, что ее сердце должно разорваться от жалости к тому веселому маленькому мальчику, которым когда-то был ее брат. Возможно, в нем не было ничего плохого, как она всегда считала. Возможно, мир превратил его в этого озлобленного человека. Мир, которому Франц не нужен, от которого вынужден скрывать свое истинное лицо. Но тут Лили охватила холодная ярость. «Если это правда, то он должен лучше других знать, каково это – любить того, кого тебе не позволено любить, – подумала она, ошеломленная. – Почему он так поступил со мной?»

Но ей казалось, что она уже знает. Франц всю свою жизнь работал над тем, чтобы сохранить видимость счастливой, успешной семьи. Хорошей семьи. А Лили разрушила эту видимость. И не только это… «Он должен ненавидеть меня за то, что я могу жить жизнью, которую он не может иметь и не хочет», – подумала она.

– Что ты так смотришь? – вдруг ядовито спросил Франц, поймав ее взгляд в зеркале.

Лили вздрогнула. Она открыла рот, запнулась и едва заметно покачала головой.

– Я вообще не смотрю, – ответила она тем же тоном. Лили глубоко вздохнула, одернула платье и вышла из комнаты.

– Поторопись! – крикнула она и услышала, как Франц что-то недружелюбно пробормотал ей вслед.

«Люксория» оказалась даже больше, чем Йо мог себе представить. «Какая бессмысленная помпезность!» – думал он, затягиваясь сигаретой и наблюдая с безопасного расстояния за толпой на причале. Олькерт, конечно же, был там. Его львиная грива выделялась в толпе. Он вел за руку свою жену Еву. Йо заметил и Франца Карстена. Генрих стоял рядом с грудой чемоданов и коробок со шляпами, наблюдая за погрузкой багажа своей семьи. Казалось, что они собрали для путешествия все свое имущество. Лили рассказала Йо, что отец подарил фон Каппельнам места в первом классе. Они отправятся в первый рейс на роскошном пароходе, как и сотни других представителей высшего класса Гамбурга.

Лили и Ханна ждали немного поодаль, обе были одеты в яркие летние платья с рюшами. При виде их он почувствовал томление в груди. Его девочки. А он не мог даже к ним подойти. Ханна что-то сказала матери, Лили засмеялась и наклонилась к ней. Она не знали наверняка, что Йо здесь, но он видел, как ее глаза бегали по толпе, словно искали кого-то. Вероятно, Лили решила, что он где-то там и не упустит возможность увидеть их днем.

Йо посмотрел на корабль.

– Роскошный пароход, – пробормотал он пренебрежительно. – Какая бессмысленная чушь!

Это была совершенно новая возможность – пересечь море исключительно ради своего удовольствия. Для таких людей, как он, море означало только тяжелую работу. Некоторое время Йо наблюдал, как носильщики с трудом поднимают на борт невообразимые горы багажа.

Абсурдная ситуация в порту олицетворяла всю их жизнь: богатые гамбуржцы с их дорогими каретами, изысканными нарядами и совершенно безумной идеей роскошного путешествия, с одной стороны. А с другой стороны, простые рабочие, благодаря которым все это стало возможным, но которых никто не замечал. Генри с Лили и Ханной в их ярких платьях. Йо в стороне, прячась, один в толпе.

Желание пойти к Лили и Ханне овладевало его мыслями. Йо смотрел на Генри, на его белокурые кудри и дорогой костюм. Он смеялся и жестом приглашал Лили присоединиться к нему и его матери. «Почему этому человеку позволено столько всего в этом мире, – подумал Йо. – Почему он стоит там и имеет все, а я стою здесь и не имею ничего?»

Иногда Йо представлял, как убивает Генри. Ночью, когда был один, лежал без сна и размышлял, и отчаяние грызло его от безысходности. Но Генри был отцом Ханны. Она любила его и Йо не мог отнять его у нее. «Что мне остается? – думал он. – Что нам остается?»

Йо затушил сигарету. Так больше продолжаться не могло, что-то должно было произойти.

У Йо был план, но он собирался осуществить его только в случае крайней необходимости. В конце концов, если бы Лили все-таки развелась, тогда они были бы предоставлены сами себе. И им понадобятся деньги, чтобы вести борьбу за опеку в суде.

К настоящему времени его люди перестали красть опиум у Олькерта. Теперь они могли самостоятельно продолжать бизнес. Дело шло медленно, спрос опережал предложение, но зато и риск быть пойманными был меньше. С пропажами опиума все затихло. Когда груз перестал исчезать, Олькерт расслабился. Он свалил все на ошибки при подсчете опиума, махинации поставщиков в Индии и на этом успокоился.

Йо не терпелось утереть Олькерту нос, полностью захватить торговлю опиумом в городе и благодаря низким ценам навсегда выдавить его из бизнеса. Конечно, у Людвига были деньги. Но у Йо были связи. Олькерт никогда не ступал ногой ни в один притон. Такие люди, как он, не пачкали руки. Йо знал всех в этом бизнесе, и почти все они были обязаны ему той или иной услугой. Им было все равно, откуда берутся деньги. Они бы стали покупать опиум у Йо, даже не задумываясь. А среди китаянок, работавших в притонах, ходили слухи, что Йо не только больше платит, но и обеспечивает лучшую защиту. Это был план, который постепенно, шаг за шагом, год за годом становился все более осязаемым, пока в какой-то момент Олькерт не оказался перед свершившимся фактом.

При необходимости Йо мог в любой момент отказаться от этих намерений. Если бы им понадобились деньги, он бы совершил последнее крупное ограбление, полностью очистил один из кораблей и продал весь опиум. После этого пути назад уже не будет, но он сможет отдать часть денег Фите и матери, этого хватит на несколько лет, а остальное уйдет на то, чтобы сбежать с Лили или вместе судиться за Ханну.

Но до этого не дойдет. Потому что они оба знали, что Лили не получит опеку. Не без влияния ее семьи. И она в таком случае никогда не согласится на развод.

«Ничего, – подумал Йо, надвигая кепку поглубже на лоб и исчезая в толпе. – Как ни крути, у нас нет выбора».

Франц, казалось, опьянел от волнения. Это был, вероятно, самый важный день в его жизни. Он стоял посреди толпы, смотрел, как люди садятся на борт, машут руками и кричат, и знал, что все они здесь благодаря ему. И все это благодаря его инновациям, его новаторскому духу, его смелости. Все стремились пожать ему руку, сфотографироваться с ним для прессы. Розвита стояла рядом, и впервые в жизни он был рад, что они вместе. Несмотря на беременность, за последнее время она сильно похудела, выглядела хорошо, румяная, так же взволнованная, как и он. Живота еще не было видно, но Роз-вита постоянно многозначительно клала на него руки и, конечно, за закрытыми дверями рассказывала об этом всем, кому только могла. Так что сегодня Франц уже получил несколько благосклонных взглядов и пару похлопываний по плечу. Вместе они составляли солидную картину, образ, который ожидали от такого мужчины, как он. И разве это не было именно тем, чего он хотел всю свою жизнь? Франц улыбнулся жене, она поймала его взгляд, покраснела и застенчиво улыбнулась в ответ. Он положил руку ей на спину, и она, удивленная, прижалась к нему. Его родители стояли чуть поодаль и держались в тени.

Как хорошо, подумал Франц. Это мой день! Все сложится хорошо, удача у него в крови. Все встанет на свои места. Luxoria имела оглушительный успех, билеты были распроданы в кратчайшие сроки. Они вложили столько средств, пошли на такой огромный риск! И деньги уже начали окупаться. И не только деньги: он обрел нечто похожее на мир. Франц никогда бы он не подумал, что такое возможно, но соглашение с Розвитой оказалось успешным. У него был Кай, внешне крепкий, счастливый брак, скоро у него будут дети. Чего еще можно желать?

Внезапно рядом с ним оказался Олькерт. Солнце, только что ярко и тепло освещавшее гавань, в тот же миг скрылось за тучами, и Франц невольно задался вопросом, управляет ли этот человек погодой.

– Мой дорогой! – Людвиг похлопал его по спине. – Прими мои поздравления.

Франц кивнул и не смог удержаться от усмешки.

– Спасибо, – ответил он. – Делаю все, что могу.

– Так и есть. Действительно, так и есть, – размышлял Олькерт. – От Розвиты я также слышу о тебе только самое лучшее. Моя дочь очень счастлива. Посмотри, какая она веселая.

Розвита теперь стояла в толпе женщин и позволяла любоваться собой, наслаждаясь вниманием. Олькерт опирался на свою трость.

– Я доволен тобой, – сказал он, и Франц возненавидел себя за то, что позволял так с собой обращаться.

– Спасибо, – вновь поблагодарил он. – Я думаю…

Затем Людвиг повернулся к нему и пристально посмотрел ему в глаза.

– Но есть еще кое-что. – Теперь его тон изменился.

Франц вздрогнул.

– Да? – спросил он, нахмурившись.

Олькерт сделал шаг ближе, наклонился вперед и прошептал:

– Ты ведь не думал, что тебе это сойдет с рук, мой мальчик. Правда?

В один миг шум толпы стал доноситься откуда-то издалека. Франц больше не воспринимал ничего, кроме глаз старика, стоявшего перед ним, которые, казалось, впились в него. Олькерт улыбнулся, но это была холодная улыбка, лишенная всякого тепла, затем похлопал его по плечу.

– Когда вернешься домой, тебя будет ждать сюрприз. А пока наслаждайся своим днем, мой мальчик. Ты должен наслаждаться счастьем, пока оно длится.

Бледный месяц висел прямо над кромкой воды в клубящейся дымке. В это время суток можно было видеть только мерцающую поверхность, река была как будто сделана из темного стекла. Под ним можно было спрятать все что угодно. Чарли подумал, что если дочери Эльбы не были к нему благосклонны, то у них уже было более чем достаточно возможностей показать это.

Он снял с себя одежду, оставил ее на берегу и пошел в реку по темному илу. Когда уже был достаточно глубоко, Чарли нырнул. Холодная вода сразу заполнила его уши, нос, рот, ворвалась в его мысли и на несколько секунд прогнала все заботы. Несмотря на свой страх перед темной водой, Чарли всегда любил купаться в Эльбе. Все рабочие делали это время от времени, это было быстрее, чем кропотливое мытье над тазом дома, и летом давало желанную прохладу. Но сегодня он пришел не просто искупаться.

Чарли медленно пошел обратно к берегу и вытащил рисунок Клэр из кармана своей рубашки. На мгновение его охватило чувство вины, когда увидел, как он смят. Он знал, что не должен был его разворачивать. Тем не менее ничего не мог с собой поделать.

– Пора, – прошептал Чарли, увидев ее лицо. Он хотел бы сказать ей так много, но не умел говорить громкие слова и за последние несколько дней понял, что предается грезам. И что этот образ из снов мешал ему жить.

Чарли не мог сжечь рисунок, не мог разорвать его. И уж точно не мог просто выбросить. Но он знал, что не может оставить его себе. Чарли медленно вошел обратно в реку. Показалось ли, или это подводное течение тянуло его ноги вглубь?

Когда вода стала доходить до груди, он дрожащими руками утопил в Эльбе образ своей великой любви.

Клэр медленно опускалась. Листок колыхался, дергался, изгибался в воде. Когда течение подхватило его и потащило за собой, Чарли в последний раз взглянул на лицо Клэр. Ему показалось, что ее рот раскрылся в испуганном крике. Чарли закрыл глаза. Когда он снова их открыл, Клэр уже не было.

– От тебя пахнет рекой, – тихо сказала Эмма, когда он вернулся в приют. Чарли присоединился к ней в смотровой комнате, где она в ступке растирала травы, и в изнеможении прислонился к ее спине.

– Ты купался? – Он чувствовал, что Эмма улыбается. – Почему не взял с собой Михеля?

– Мне нужно было побыть одному, – пробурчал Чарли, уткнувшись носом в ее волосы. – Послушай. – Он нежно взял ее за руки, Эмма отпустила ступку и с удивлением повернулась к нему.

Чарли посмотрел на нее.

– Я кое-что тут обдумал. Это, конечно, неожиданно. Но как насчет того, чтобы мы… вместе поехали в Ирландию?

Эмма в изумлении открыла рот, а затем покачала головой.

– Что? – спросила она и рассмеялась.

– Я скучаю по дому, – тихо сказал Чарли и почувствовал облегчение на душе, что наконец-то смог осознать эту мысль.

– Я никогда не признавался себе в этом, но музыка, воздух, море… Все это – часть меня. В последние несколько лет я пытался забыть это, заглушить, используя всевозможные средства… как ты знаешь.

Эмма смущенно кивнула.

– В Гамбурге я не прижился. У меня здесь даже нет жилья, все мои вещи помещаются в мешок. Может быть, потому что в глубине души знал, что не останусь здесь навсегда. Я думал, что никогда не смогу вернуться. В Ирландии меня ждут самые худшие воспоминания. Но также и лучшие. Моя семья мертва. Но я – нет. И хочу наконец… – Он колебался. – Снова жить.

Эмма хотела что-то сказать в ответ, но он перебил ее.

– Позволь мне продолжить, ладно? – тихо попросил Чарли, и она снова удивленно кивнула. – Ты здесь несчастлива. Ты не можешь нормально практиковать. В Ирландии было бы проще. Твоя мать скоро умрет. Это тяжело говорить, но мы оба это знаем. Мы могли бы попытаться забрать Михеля с собой. У него наконец-то будет семья, которой не придется его прятать. Как насчет того, чтобы начать все сначала? А ты… станешь моей женой.

– Что? – Эмма рассмеялась, но когда увидела, что Чарли не шутит, ее взгляд казался испуганным. – Но я… ты… – заикалась она.

Чарли спокойно смотрел на нее. Он точно знал, чего хочет. Никогда еще это не было для него так ясно. Впервые за многие годы он думал о будущем, о завтрашнем дне, о жизни, которую нужно не пытаться прожить, а наслаждаться ею. И он хотел провести эту жизнь с Эммой.

– Ты не можешь… Ты серьезно? – спросила она. Чарли кивнул.

– Чего еще ты ждала?

В голове Эммы все завертелось. Она никогда не думала, что снова найдет человека, который сделает ей предложение. И она так сильно его любила! Иногда сама с трудом верила в это. «Как это могло случиться?» – пронеслось у нее в голове.

Как могло произойти так быстро? Только что она была одна, проводила вечера с больной матерью, которая уже едва ее узнавала, или с Изабель и Мартой. И вдруг он оказался рядом, совершенно неожиданно. Каким нервным он показался ей вначале, каким странным и неотесанным, грубым и упрямым. И как быстро все изменилось.

Эмма хотела стать женой Чарли. Это было самым сильным ее желанием, хотя раньше она даже на секунду не задумывалась о таком. Но, к сожалению, все оказалось не так просто. Полная любви, она посмотрела на него.

– Я не могу просто так выйти за тебя замуж, Чарльз, – тихо произнесла она. – Для меня институт брака является символом угнетения женщин. И хотя я знаю, что ты никогда не воспользуешься этим… Мне нужно еще немного подумать. Надеюсь, ты понимаешь, что это не связано с тобой.

Чарли тяжело сглотнул и кивнул с сокрушенным видом. Но прежде чем он успел что-то сказать, она поспешно продолжила:

– Но мы все равно можем достичь всего, что ты раньше сказала. – Она колебалась. – Я хочу этого. Безусловно.

Чарли выглядел таким счастливым, что у нее от радости защемило в груди.

– Конечно, – сказал он хриплым голосом. – Конечно. Я это прекрасно понимаю. Не торопись. Главное, что мы вместе. Они смотрели друг на друга, и Эмме казалось, что она сейчас умрет от счастья. Но что-то все еще удерживало ее от того, чтобы просто сказать «да», упасть в его объятия и позволить этому счастью случиться. Она не хотела говорить об этом, не хотела даже допускать такую мысль. Но слова сами вырвалась наружу:

– Но… разве ты сам не хочешь… нормальную женщину?

Чарли озадаченно поднял брови. Затем он рассмеялся.

– Ты думаешь, я нормальный?

Эмма неуверенно улыбнулась и покачала головой. Не особенно, нет.

– Вот так. – Чарли обхватил ее руками и нежно поцеловал в волосы. – Тогда что же мне делать с нормальной женщиной?

Эмма поговорила с Зильтой на следующий день. Сначала та была шокирована, даже рассержена тем, что Эмма осмелилась сделать такое чудовищное предложение. Но когда Эмма спокойно объяснила ей, что это может означать для Михеля, Зильта задумалась. Это было решение, которое потребует времени. Карстены должны были принять его вместе, это навсегда изменит их жизнь. Но Эмма видела по взгляду Зильты, что она серьезно обдумывает такую возможность. И не станет снова ставить благополучие и репутацию семьи выше счастья своего ребенка. Эмма была в этом уверена. И если они уедут, то в Гамбурге не будет счастья для Михеля, только дальнейшие компромиссы. Это был шанс, который больше не представится мальчику, как и Эмме с Чарли, потому что они уже любили его как собственного сына.

Колебаний Зильты на данный момент было достаточно для Эммы. Они не торопились. Чарли и она нашли друг друга. Все остальное встанет на свои места.

Галстук-бабочка сдавливал Францу горло. Он готов был сам взять в руки поводья и отхлестать лошадей – так торопился попасть домой. Внутри зародилось нехорошее предчувствие. Ладони были покрыты холодным потом. Розвита сидела напротив него, держась за живот и блаженно улыбаясь.

– Какой чудесный день, ты не находишь? – спросила она, глядя на него. – Все были в таком восторге от твоего парохода! Я бы хотела, чтобы мы тоже на нем путешествовали, как семья Генри. Что ты скажешь, если мы забронируем каюту на следующий рейс?

Франц кивнул, не глядя на жену. Удивившись, Розвита склонила голову набок.

– Что с тобой? – спросила она, наклоняясь и поглаживая его колено. Ему пришлось сдержаться, чтобы не убрать ее руку. – Франц, весь день у тебя такое странное лицо. У тебя расстроился желудок? Это ведь не связано с бизнесом?

– Ничего страшного! – резко ответил Франц. – Просто сегодня было очень утомительно.

Похоже, Розвита сочла это достаточным объяснением, потому что снова начала лепетать о всех людях, которых сегодня видела и с которыми разговаривала.

– Ты говорила своему отцу что-нибудь о… ну, ты знаешь? – внезапно перебил он Розвиту, и она, удивленная, сразу замолчала.

Затем Розвита рассмеялась:

– Да ты что, с ума сошел? Думаешь, мы бы сейчас здесь сидели? Конечно же нет. Ни слова. – Испугавшись, она посмотрела на него. – Почему ты спрашиваешь?

Франц махнул рукой, ослабил бабочку и с волнением произнес:

– Просто он сегодня сделал мне такое странное замечание.

– Замечание? – спросила взволнованная Розвита.

– Да. Что-то в том роде, что мне это не сойдет с рук. Он мог иметь в виду только одно, не так ли? Но если ты ему не говорила, как он узнал?

Внезапно Розвита занервничала.

– Ты же не имеешь в виду… Клара ведь ничего не сказала? – прошептала она.

Франц замер.

– Клара? – Он почувствовал, что холодеет от ужаса. – Клара знает?

Розвита обреченно кивнула.

– Но она никогда!.. – поспешно воскликнула жена, но Франц бросился вперед, обхватив руками ее шею.

– Твоя горничная знает об этом, а ты даже не сочла нужным рассказать мне? – выкрикнул он, со всей яростью вдавливая ее в подушку.

Розвита издала сдавленный хрип и задергала ногами.

– Я не хотела тебя расстраивать… Я сделала все, чтобы она не рассказала, Франц, клянусь. Я пригрозила ей, что вышвырну ее, если она…

В этот момент Франц больше всего хотел размозжить ей голову. С отвращением отпустив Розвиту, встал и дважды грохнул кулаком по потолку кареты.

– Быстрее, Тони, быстрее! – проревел он. Тони щелкнул языком, и лошади перешли на быструю рысь. Обессиленный, Франц опустился на скамью.

– Прости меня! – хныкала Розвита, обхватив свою шею. Он не обращал на нее внимания. Франц смотрел на проносящийся мимо город, и теперь уже не галстук, а страх сжимал ему горло.

Когда они наконец прибыли домой, все выглядело как обычно. Его родители, которые уехали раньше, сидели в гостиной за чаем. Францу сразу стало легче.

Они поднялись наверх, чтобы переодеться, с беспокойством ожидая увидеть Людвига в спальне. Но все было пусто. Ни одного письма или телеграммы.

– Видишь, ничего страшного, ты зря поднял такой шум, – с довольным видом сказала Розвита. – Говорю тебе, она никогда не расскажет. Да и что ей с этого? Я пойду приму ванну. – Она с упреком посмотрела на Франца, но он никак не отреагировал.

Франц медленно опустился на кровать. Что-то обязательно должно случиться. Олькерт не делал пустых угроз. «Сюрприз», – сказал он. Это могло означать что угодно.

Франц позвонил Каю, его надо было хотя бы предупредить. Роз-вита тем временем удалилась. Невозможно поверить, что она ничего ему не сказала! Женщина, подумал он и, сняв туфли, швырнул шляпу в угол. Как он мог быть таким наивным? Конечно, нужно было избавиться от Клары, в этом не было никаких сомнений. Нельзя было ни дня терпеть такой риск в своем доме. С деталями он разберется позже, сейчас же нужно поговорить с Каем.

Дверь открылась, и Франц с облегчением поднялся, но, к его удивлению, в комнату вошла Лиза.

– Где Кай? – испуганно спросил Франц.

Лиза, смущаясь, сделала реверанс.

– Боюсь, я не знаю, мы не могли найти его весь день, – ответила она. – Я услышала звонок, и Агнес сказала…

Франц в ужасе застыл.

– Ты не можешь его найти? – прошептал он, дрожа всем телом.

– Клары тоже нет. Агнес сказала, что пока не стоит беспокоиться, мы хотели подождать и только что сообщили господам. – Она опустила глаза, а затем улыбнулась. – Может быть, они сбежали вместе? – заговорщически прошептала она.

Затем в комнату ворвалась Розвита, платье уже было наполовину расшнурованным, а волосы распущены.

– Когда же наконец придет Клара? Лиза, пожалуйста сходи за ней и скажи, что я ее жду?! – взмолилась она, – Я хочу принять ванну!

– Мне очень жаль, мадам. Мы должны были сказать вам раньше, но не можем найти Клару. Уже все обыскали, но она и Кай исчезли. Конечно, они скоро вернутся. Можно пока я приготовлю вам ванну? – спросила она.

Розвита застыла на месте. Медленно подняла глаза, и их взгляды встретились. Франц почувствовал, как земля разверзлась под ним. Как он падает все глубже и глубже, и ничто не может его остановить. Он знал, что больше никогда не увидит Кая.

Глава 7

Этот день начался обычно, как и любой другой. Позже Лили думала, что хоть кто-то должен был почувствовать, предвидеть. Должен был быть какой-то знак. Возможно, должен был грянуть гром, возвещавший, что скоро все изменится. Но этого не случилось. Просто в дверь позвонили.

Летний дождь барабанил по стеклам кирпичного особняка. Лили и Ханна сидели на диване в гостиной. Новый кукольный домик стоял перед ними, и Ханна сосредоточенно перебирала посуду в миниатюрном подвесном шкафчике.

– Только взгляни, здесь даже есть рождественская елка! – Взволнованная Лили приподняла украшенное дерево, чтобы лучше рассмотреть. – С настоящими шариками! И даже лошадка-качалка!

– Осторожнее, мама, не сломай! – Ханна с осуждающим видом быстро забрала у нее елку и вернула на место.

Лили невольно улыбнулась.

– Я же просто смотрю, – попыталась оправдаться она, но Ханна лишь покачала головой.

– Нет-нет-нет. Ты неуклюжая малышка, моя дорогая, – пропела она, подражая тону Мэри, которым та упрекала Ханну, когда та что-то роняла или просто была невнимательна.

– Хорошо, больше не прикоснусь, честное слово! – воскликнула Лили, подняв руки.

С широкой улыбкой Лили смотрела на свою дочь, которая так быстро росла: говорила все лучше, становилась все любопытнее, все внимательнее смотрела на мир. Генри, казалось, хотел сгладить их отношения, несмотря на то, что иначе, как холодные, их назвать было нельзя, и подарил Ханне этот искусно сработанный кукольный домик, привезенный специально из России. Лили никак не могла решить, как же она относится к подарку. С одной стороны, ей совсем не нравилось, что Генри пытается купить любовь Ханны. С другой, Ханна от подарка пребывала в искреннем восторге, да и сама Лили восхищалась тем, как любовно были обработаны детали обстановки. Даже миниатюрное пианино было!

Когда раздался звонок, они с Ханной как раз полировали крохотную мебель в спальне. Лили удивленно вскинулась, но Ханна, конечно же, не позволила такой мелочи отвлечь себя. Кто бы это мог быть? У них почти никогда не случалось незапланированных гостей.

Мэри вышла в холл, затем раздалось приглушенное бормотание.

– Прости, дорогая, я на минутку. – Лили поцеловала макушку Ханны и направилась проверить.

Женщина была невысокой и выглядела измученной. Ее одежда казалась бедной, но опрятной. Было заметно, что женщина приложила много усилий, чтобы выглядеть достойно. Она нервно теребила шляпку. Что-то в ней вызывало чувство тревоги. Лили знала эту женщину – видела ее раньше, но не могла вспомнить где.

Женщина, заметившая Лили, которая выглянула в холл, застыла. В тени лица было не разглядеть.

– Сюда, пожалуйста, я вас провожу. – Мэри тоже заметила Лили. – О, фрау фон Каппельн, не стоит беспокоиться, это к вашему мужу, – пояснила она с улыбкой.

Лили кивнула с облегчением, закрыла дверь и повернулась к Ханне.

«Откуда я знаю эту женщину?» – подумала она и села на диван. Почему-то ее види заставил Лили нервничать.

Генри сидел за столом, глядя перед собой и в никуда. Бумаги лежали повсюду: перед ним, на полу. Как будто кто-то бросил стопку бумаг, позволив им разлететься по всей комнате. Генри устало потер глаза и подумал о своих родителях и брате, которые сейчас расслаблялись на борту «Луксории», очевидно уже ощущая ветер Италии. Он скривился, ощутив горечь. Некоторым жизнь дается проще, чем другим. У него же было невпроворот работы: семинар по хирургии, который должен был дать ему ученую степень, словно бы ускользал от него. Студенты были умнее и целеустремленнее, чем он. Они были грамотнее его.

Уже дважды его ловили на ошибке, и ему приходилось краснеть. Он и прежде знал, что не блещет умом, что решающую роль в получении медицинской степени сыграли деньги его отца. Но то, что в итоге ему придется бороться за место под солнцем, Генри и представить не мог. Профессоры давили на него, да и ситуация дома была не лучше. Живот Эленор рос не по дням, а по часам, и ее прихоти росли в геометрической прогрессии. Она жаловалась на любую мелочь. Грудь Эленор набухла, появились боли в спине, вздутие живота, отекали ноги… Но хуже всего – кожа лица испортилась, и это сводило ее с ума. Будто этого было мало, но кожа на животе натянулась, как барабан, и появились голубоватые прожилки разрывов, похожие на белесые зигзаги молний. Эленор рыдала каждый день. Генри находил ее такой же красивой, как и прежде, возможно, даже красивее, потому что полнота ее не портила, но Эленор запрещала прикасаться к ней. Аренду квартиры, которую нужно было снять для Эленор, пришлось оплачивать из своего кармана. Так же, как и многое другое необходимое: колыбельку, одежду для новорожденного, игрушки, пеленальные принадлежности, мягкое постельное белье, соль для ванны… Список рос, преследуя его во сне.

Все, что он чувствовал сейчас к Лили, – чувство ненависти. Ненависть была так сильна, что душила его. Такое чувство можно испытывать только к тем, кто действительно для тебя что-то значит. Лили презирала его. Иногда он сам видел себя ее глазами и презирал себя. За это он ненавидел ее еще больше.

В этот момент раздался стук в дверь, и в кабинет заглянула Мэри.

– Господин фон Каппельн, простите, что побеспокоила, но к вам пришли… молодая госпожа, – она приподняла брови, – которая очень хочет с вами поговорить. Говорит, что дело личное и срочное.

Генри нахмурился и кивнул, недоумевая, кто бы это мог быть.

– Пусть она войдет, Мэри.

Он никогда прежде не встречал эту женщину. Она осмотрелась по сторонам, глядя широко распахнутыми глазами. Ее внешний вид кричал о бедности, и Генри удивился, почему Мэри вообще пустила ее в дом. С первого взгляда становилось ясно, что она будет клянчить деньги. И что с ее руками? Почему они выглядят так ужасно?

Женщина стащила шляпку и нервно откашлялась:

– Добрый день. Меня зовут Грета Хаузер.

В холле раздались быстрые шаги, затем хлопнула входная дверь. Лили быстро подскочила к окну и увидела, как по подъездной дорожке мчится карета.

– Куда это он? – изумленно пробормотала она.

Словно в ответ на ее вопрос в комнату вошла Мэри. Она потирала кисть и казалась растерянной.

– Вашему мужу пришлось ненадолго уехать. Визит молодой… госпожи его взволновал. Я тоже не знаю, что случилось, господин ничего мне не сказал. Но он выглядел рассерженным. – Мэри с тревогой посмотрела на Лили.

– Видимо что-то случилось в университете. Грядущий семинар действует ему на нервы, – отмахнулась Лили, но несмотря на это слова Мэри осели тяжестью в груди. Лили снова устроилась рядом с Ханной и взяла в руки книгу, но ей никак не удавалось сосредоточиться на словах. Лили с беспокойством закусила нижнюю губу.

Ожидание не продлилось долго. Спустя час карета уже вернулась. Вскоре дверь гостиной распахнулась, и показался Генри. В его волосах застыли капельки дождя.

– Тебе нравится новый кукольный домик, дорогая? – спросил он, поцеловав Ханну в макушку. Лили по его тону поняла, что случилось что-то ужасное.

Ханна кивнула, уточнив:

– Да, сегодня у нас генеральная уборка.

– Очень хорошо, – улыбнулся он, глядя на нее сверху вниз. – Приучаешься с младых ногтей. – Обычно Лили он игнорировал, но не сегодня. – Подойди-ка сюда. – Генри поманил ее к окну, и в тон его был отнюдь не вопросительным. Это был приказ. Удивившись, Лили поднялась и подошла.

Генри скрестил руки на груди. Он сощурился так, что его глаза превратились в щелочки.

– С сегодняшнего дня Эленор будет жить с нами.

Лили решила, что ослышалась. Она моргнула и громко фыркнула:

– Прости, что?

Генри и не думал смеяться. Он стащил с рук перчатки и снова скрестил их на груди.

– Поскольку ты, очевидно, решила окончательно превратить этот брак в войну, то я решил, что мне не стоит напрягаться. – В его улыбке сквозило презрение. – К чему сохранять благопристойный вид? В этом доме достаточно места, и Эленор нужно где-то жить. Какой смысл мне платить за квартиру, если она с тем же успехом может жить с нами? – Его лицо на миг словно окаменело. – Немного ранее меня навестила некая Грета. Она-то и рассказала мне о том, что ты посетила похороны вместе с Болтеном. И о вашем поцелуе поведала.

Лили застыла. Внезапно ее осенило. Та самая красильщица, которую она заприметила в подвале.

Ледяной взгляд Генри заставил поежиться.

– Право слово, мне было сложно поверить в такую наглость с твоей стороны, – негромко сказал он, посмотрев на Ханну. – Но что ж, что посеешь, то и пожнешь, моя дорогая. С сегодняшнего дня все изменится. Эленор – моя кузина из Берлина, и она приехала к нам на неопределенный срок. – Он сделал шаг ближе. – И ты будешь мила с ней, ты меня услышала? – Генри взял Лили за подбородок, впившись пальцами в кожу. Она попыталась оттолкнуть руку и отшатнуться, но Генри перехватил ее запястье и удержал на месте. – Если ты вздумаешь пожаловаться своим родителям, то они тебе не поверят. Решат, что у тебя очередная истерика. – Генри снова улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. – Поэтому давай обойдемся без скандалов.

– Мама? – Ханна обернулась и сейчас смотрела на них широко распахнутыми глазами. Генри сразу же отпустил Лили. – Все хорошо, дорогая, мы с твоей мамой просто играем.

В эту секунду дверь распахнулась, и в гостиную вошла Мэри, за которой следовала глубоко беременная дама в платье с оборками. Лили издала тонкий, испуганный звук.

Это была та самая красивая женщина с корабля. Лили была слишком поражена, чтобы пошевелиться. В голове не было ни единой мысли. Генри, ведь это шутка, правда? Он ведь не мог подвергнуть ее такому унижению? Женщина подошла ближе и натянуто улыбнулась.

– Рада снова с вами встретиться. – Она протянула Лили руку.

Онемевшая Лили уставилась на нее, не в состоянии пошевелиться. Где-то вдалеке зазвонил телефон, был слышен треск огня в камине. Ханна поднялась со своего места и с любопытством уставилась на незнакомую женщину. Вид дочери заставил Лили прийти в себя.

– Ты совсем спятил?! – прошипела она, наклоняясь к Генри.

На его губах снова играла уничижительная улыбка.

– Скажи мне, Лили, он был в нашем доме?

Этот вопрос подействовал словно ушат студеной воды. Иного подтверждения Генри было и не нужно. Он кивнул.

– Так я и думал. И почему только ты можешь приводить в дом любовников? – спросил он.

– Но так нельзя! – пронзительно взвизгнула Лили. – Может, ты ждешь, что мы будем жить как одна большая и дружная семья?!

Женщина тем временем сняла шляпку и с любопытством оглядела комнату.

– Советую сбавить тон, дорогая, – жестко сказал Генри. – Если ты, конечно, не хочешь, чтобы я рассказал твоей дочери о том, какая лгунья ее мать. Прелюбодейка и мошенница.

– Как будто ты лучше! – с возмущением воскликнула Лили, но Генри и ухом не повел.

Снова распахнулась дверь, и Генри переменился в лице. Лили обернулась.

Мэри била крупная дрожь, она прижимала обе руки к губам.

– Господин фон Каппельн, вы должны немедленно подойти, – выдавила она. Они бросились к Мэри одновременно, чтобы поддержать ее, видя, что силы ее вот-вот покинут. Генри успел первым – схватил под руку и подвел к дивану.

– Мэри, что случилось?

Хоть глаза Мэри и были зажмурены, дрожащий палец указывал в сторону холла. Лили вопросительно не нее посмотрела, потом поняла, что Мэри указывает на телефон.

– Телефон, – прошептала она, подтверждая догадку Лили. Мэри держалась рукой за горло, словно ей не хватало воздуха. – Телефон, господин фон Каппельн. Я не знаю, как сказать это вам. – Мэри всхлипнула. – «Луксория»… Она затонула.

Слова Мэри прозвучали словно гром среди ясного неба. Лили коротко всхлипнула, Эленор испуганно схватилась за живот и тяжело опустилась на диван рядом с Мэри. С лица Генри схлынули все краски – несколько секунд он просто безмолвно смотрел на Мэри, потом бросился в холл. Лили и Эленор поспешили за ним.

Они обе стояли рядом, пока он выдавливал из себя короткие слова, его тон больше походил на лай. В его голосе не было гнева или злобы, лишь ужас и печаль. Судя по всему, выжили лишь несколько пассажиров, и родных Генри не было в их числе. Когда стало ясно, что Мэри, к сожалению, поняла все правильно, Лили перестала прислушиваться. Единственная мысль, завладевшая ею, была о том, как отреагирует на эту новость отец.

«Мне нужно немедленно вернуться домой», – подумала она.

Взгляд невольно задержался на бледной как мел Эленор, которая прислонилась к стене рядом. Лили взяла ее под руку и подвела к небольшой скамье с мягкой обивкой.

– Присядьте, я принесу вам что-нибудь выпить.

Эленор посмотрела не нее с удивлением, но слабо кивнула, прошептав:

– Спасибо.

Лили, словно в трансе, пошла на кухню. Когда она вернулась обратно, Генри уже закончил говорить и положил трубку. Теперь он стоял, привалившись к стене, совсем как Эленор чуть раньше, крепко зажмурившись и массируя виски обеими руками. Лили подошла ближе и осторожно тронула за руку.

– Генри, мне так жаль! – прошептала она.

Он распахнул глаза, и Лили отшатнулась. По его лицу текли слезы, но взгляд был остекленевшим.

– И вот ты внезапно решила проявить чуточку дружелюбия.

– Прости, что? – Лили была удивлена злобой, прозвучавшей в его тоне.

– Ну, в конце концов все сложилось просто прекрасно, не правда ли? – процедил он. – На этом игры закончились. Моя семья мертва, Лили. Все они погибли на вашем корабле. Никого больше не осталось. Только я.

Прежде чем Лили осознала, что происходит, Генри уже схватил ее за волосы и поволок вверх по лестнице. Он стиснул руку так крепко, что Лили едва не лишилась сознания от боли. Она вскрикнула, увидев, что Ханна выскочила из комнаты, и Эленор перехватила ее прежде, чем она бросилась к ним. Взгляд Эленор выражал ужас. Ханна рыдала и звала маму, протягивая к ней руки, и Лили ощутила, как ее с головой накрывает паника.

– Не смей трогать мою дочь! – закричала она.

В этот момент Генри втолкнул ее в комнату, и она ударилась о комод. Дыхание перехватило от боли. Лили упала на пол и услышала, как что-то хрустнуло – нога заболела нещадно. Она поднялась так быстро, как смогла, но Генри уже захлопнул дверь спальни, заперев ее на ключ.

Лили бросилась к двери, заколотила рукой по дереву.

– Тебе это с рук не сойдет! – крикнула она. Ее душили одновременно гнев и слезы. – Отец никогда не позволит тебе запереть меня!

В ответ Генри лишь рассмеялся, в его смехе слышалось неприкрытое ликование. Потом раздался звук удаляющихся шагов, и все стихло.

Лили опустилась на пол, прислонившись к двери. В комнате было темно, но у нее не осталось сил даже поднять руку и зажечь свет. От ступни вверх расходилась волна боли, но хуже всего было то, что Лили задыхалась. Грудь словно стальными обручами сдавило – удавалось вдохнуть лишь мелкими глотками. Легкие будто увеличились вдвое, и грудь стала слишком тесна для них.

Спустя некоторое время Лили удалось успокоиться, и она услышала звуки, доносившиеся снаружи. Вытерев залитое слезами лицо подолом платья, Лили с трудом, дрожа всем телом, поднялась и доковыляла до окна.

Двор был ярко освещен, у двери стояла карета, в которую Мэри сложила две сумки. Появился Генри, он держал на руках Ханну. Лили в немом ужасе наблюдала за происходящим.

Внезапно ее осенило. Генри не стал бы запирать ее саму. Ему достаточно забрать у нее Ханну.

Лили распахнула окно.

– Что ты делаешь? – завизжала она.

Лишь в этот момент Лили осознала, что означала гибель всей семьи Генри. Теперь он был единственным наследником. И ничто больше не стояло между ним и его ненавистью к Лили.

– Мама! – Ханна увидела ее наверху, у распахнутого настежь окна, и потянулась к ней. По ее лицу текли слезы. – Мама! Я хочу к маме!

Генри не ответил, и Ханна начала выворачиваться из его рук. Впрочем, силы были не равны, и Генри все равно усадил ее в карету, захлопнув дверцу перед ее носом.

– Видишь, ты лишь делаешь ей только хуже! – рявкнул он Лили и, не удостоив ее взглядом, сел с другой стороны. Когда кучер щелкнул кнутом и лошади тронулись с места, Лили больше не могла даже кричать.

Лили не знала, сколько прошло времени – она словно бы погрузилась в транс. Она то плакала навзрыд, то мерила шагами комнату, словно запертое в клетке животное. Спустя некоторое время силы оставили ее, и Лили опустилась на кровать, глядя прямо перед собой, но ничего не видя. Мыслей в голове не осталось – лишь мутная свинцовая усталость, заставлявшая веки закрываться.

Внезапно у двери раздался шорох и тихий щелчок, с которым открылся замок. После дверь распахнулась, и в дверном проеме показалось бледное лицо Эленор.

– Простите, что я не пришла раньше, я решила дождаться, пока все уснут, – тихо сказала она, делая шаг в комнату.

Лили изумленно моргнула, усталость мгновенно покинула ее. Эленор выглядела усталой и потрясенной, но ни капельки не испуганной.

– Вы должны поехать к своей семье, – твердо сказала она. – То, что случилось… Я до сих пор не могу в это поверить.

Лили кинула.

– Вы знаете, куда он забрал мою дочь? – спросила она, голос ее звучал хрипло.

Эленор покачала головой:

– Простите, мне очень жаль, но я не знаю. Генри успокоится, и все прояснится. Он любит Ханну и не причинит ей вреда, не волнуйтесь.

Две женщины смотрели друг на друга несколько мгновений, и вдруг на Лили снова нахлынули эмоции: боль, страх и паника.

– Мне нужно добраться до отца, – прошептала она. Поднявшись с кровати, она дохромала до шкафа и вытащила чемодан, в который начала без разбора бросать вещи. Единственный предмет, который она положила в чемодан осознанно, – фигурку женщины, читающей книгу, которую вырезал Йо. Остальные предметы ее мало волновали: Лили знала, что больше никогда не вернется в этот кирпичный особняк.

– Что с вашей ногой? – спросила Эленор.

– Не стоит беспокоиться, – резко ответила Лили. Эленор стояла посреди комнаты, прижав руку к своему огромному животу и оглядывая обстановку. Сейчас казалось, что именно она здесь хозяйка, а Лили та, кто нарушает ее покой. Возможно, именно так Эленор и думала.

– Эленор, вы не могли бы оставить меня одну? – попросила Лили, и спустя несколько секунд Эленор кивнула.

Она подошла к двери, но обернулась, чтобы вновь посмотреть на Лили.

– Я просто хотела сказать вам, что мне очень жаль. Я не хотела, чтобы все так вышло. И никогда не собиралась выгонять вас или вашу дочь из этого дома. Мне просто нужно было… думать о себе.

Лили не стала отвечать – ну а что тут ответить? В конце концов, она в чем-то даже понимала Эленор.

– Как ты объяснишь Генри, что выпустила меня? – спросила она.

Та пожала плечами.

– Скажу, что нельзя подобным образом обращаться с женой. – Улыбка тронула ее губы. – Не беспокойтесь. Я что-нибудь придумаю. Я не боюсь Генри.

Лили видела, что это правда. «Что ж, видимо, он никогда не давал ей повода», – с горечью подумала Лили, когда Эленор вышла из комнаты.

Еще несколько мгновений Лили смотрела на опустевший дверной проем, потом подошла к шкафу и вытащила из него шкатулку, которую спрятала на самом дне сумки.

Полчаса спустя она сидела в карете и больше не удостоила кирпичный особняк ни единым взглядом.

В первую очередь Лили решила поехать к Йо, а не к отцу. Лишь Йо мог в полной мере разделить с Лили боль от понимания того, что Генри забрал их дочь. Теперь у него было достаточно денег и власти, чтобы навсегда держать Ханну на расстоянии. Несчастный случай с «Луксорией» изменил все.

Йо, удивленный и заспанный, открыл дверь и тут же заключил Лили в объятия. Знакомый запах табака, овечьей шерсти и дыма окутал ее, словно мягкое одеяло.

В карете она могла лишь смотреть перед собой, слишком опустошенная, чтобы чувствовать что-либо. Теперь же, в объятиях Йо, Лили снова начали душить рыдания.

– Что случилось? – спрашивал Йо снова и снова, но Лили потребовалось некоторое время, чтобы взять себя в руки и рассказать ему о случившемся. Йо усадил ее на кровать и подкинул полено в камин. В крошечной комнате сразу стало светлее. Налив что-то в стакан, Йо протянул его Лили и сказал тоном, не терпящим возражений:

– Выпей. Сейчас же. До дна.

Лили подчинилась. Она закашлялась, но благодаря напитку в голове прояснилось, и ей удалось наконец рассказать Йо о случившемся. Его лицо потемнело от гнева.

– Я должна рассказать обо всем отцу. Может, еще есть шанс, что…

– Лили, ты прекрасно знаешь, что твой отец никогда не поддержит тебя. Особенно сейчас, когда случилась настоящая катастрофа. Он лишь попытается замять скандал! – Йо вскочил на ноги и принялся расхаживать взад-вперед по комнате. Неожиданно он замер и опустился перед Лили на колени. – Я могу достать денег. Много денег. Мы наймем лучшего адвоката в городе. Нам не придется обращаться к твоей семье. – Йо взял Лили за руку. – Мы сможем сделать все сами.

Сбитая с толку, Лили посмотрела на него.

– Откуда ты возьмешь столько денег? Ты знаешь, сколько стоит нанять хорошего адвоката? Такой судебный процесс может тянуться целую вечность. Генри теперь очень богат, он может…

– Тебе не стоит беспокоиться, дорогая, – прервал ее Йо. – Пусть это будет моей заботой. Я знаю способ.

– Но?..

Йо вздохнул.

– Ты многого не знаешь обо мне, Лили, – пробормотал он, не глядя на нее. – Я надеялся, что ты никогда не узнаешь. Я расскажу тебе все, но позже. Сначала я найду деньги.

Лили обняла ладонями его лицо, заставив взглянуть на себя.

– Я знаю, что ты не просто рабочий в порту. Знала это с той самой ночи, когда Чарли едва не умер в том подвале.

– Ты знаешь?..

Лили через силу улыбнулась.

– Я знаю, что не у всех в этом мире есть выбор, когда дело касается заработка денег. Однажды я уже говорила тебе это, помнишь? Когда мы поссорились из-за проституток. – Она тихо фыркнула. – Я лишь ждала, что ты сам когда-нибудь расскажешь мне.

Глаза Йо расширились, но, прежде, чем он смог ответить, Лили продолжила:

– Ты не должен подвергать себя опасности ради того, чтобы помочь Ханне. Если с тобой что-то случится… – В ее груди защемило. Иногда Лили удивлялась, как можно настолько сильно любить человека.

– Со мной ничего не случится.

– Нет, – твердо сказала Лили, покачав головой. – Деньги понадобятся нам не только на поиски Ханны. Нам нужно на что-то жить. Я пойду к отцу, и тогда можно будет строить планы на будущее.

Лили тяжело сглотнула. Она прекрасно знала, что если отец не упадет замертво от ее рассказа, то выгонит ее в ту же секунду из дома. Кроме того, дома оставался Франц. Если отец и станет колебаться, учитывая, что речь шла о Ханне, то брату и секунды на раздумья не потребуется. Но Лили все равно должна была попытаться.

Йо, вероятно, прочитал решимость в ее взгляде, поэтому не стал переубеждать.

– Что ж, попробуй, – пробормотал он. – Возможно, тебе надо услышать это от отца. Но если ты вернешься ни с чем, то позволишь мне уладить вопрос с деньгами по-своему.

Лили кивнула и притянула Йо для долгого, страстного поцелуя. Она и не осознавала, что плачет, пока не ощутила на губах соленый привкус.

Йо стоял в дверном проеме, глядя вслед Лили, пока та не скрылась в темноте лестничной площадки. В ее глазах застыло выражение, которого он прежде никогда не видел. Возможно, это был страх.

Дождавшись, пока внизу хлопнет дверь, он натянул свитер. Быстро собрав все необходимое, он залпом выпил стакан воды и выкурил сигарету. После этого задвинул заслонку на печи и широкими быстрыми шагами спустился вниз по лестнице.

Воздух снаружи был теплым и сладким – царила тихая летняя ночь. Йо на мгновение замер, посмотрев на небо, но луна уже скрылась за крышами домов.

Он прекрасно понимал, почему Лили нужно поговорить с отцом. Она должна была попытаться. Но даже если случится чудо и Карстены поддержат ее, они никогда не примут Йо. Семейство Карстен приложит все силы, чтобы держать Лили подальше от него. Нет, ему необходимо удостовериться, что даже если он и Лили останутся без поддержки, то все равно у них будет шанс вернуть Ханну. И, к сожалению, попытать счастья он мог только сегодня ночью.

«Корделия» стояла на якоре уже третий день. Конечно, это было весьма рискованно: Олькерт нанял охранников – подкупленных, как и многие в порту. Но одно дело – кража нескольких мешков, и совсем другое – полная зачистка корабля. Гнев Олькерта выплеснется на охранников, и Йо мог только надеяться, что они пойдут на сделку. Иначе ему придется использовать другие методы. К счастью, Рой был не из брезгливых. Оставалось лишь надеяться, что он не работает в ночную смену.

Четверть часа спустя Йо постучал в его дверь, и, к его облегчению, заспанный Рой распахнул ее некоторое время спустя.

– Чего нужно?

– Ты мне нужен, – ответил Йо.

Рой моргнул, прогоняя сон, кивнул и исчез в квартире. Спустя некоторое время он вышел оттуда одетым, нахлобучив кепку на голову.

Йо пояснил, что требуется.

– И только? – недоверчиво переспросил Рой. – Только мы двое?

– Да, дело займет всю ночь. После, конечно, придется залечь на дно, но вряд ли это будет проблемой. Как только перевезем товар и ты получишь свою долю, запросто сможешь купить себе новые документы.

По взгляду Роя было невозможно понять, о чем он думает.

– А как же кабак?

– Придется отказаться, наверное, – пожал плечами Йо. – Вряд ли мы сможем встречаться там и дальше. Олькерт перевернет каждый камень в Гамбурге.

Рой скрестил руки на груди и некоторое время молчал. Наконец он спросил:

– Ты же понимаешь, что охранников нельзя оставлять в живых?

Йо на секунду засомневался, потом вспомнил о Ханне и кивнул. Они взяли ту же небольшую лодку, что и обычно. Сосредоточенно и молча двое мужчин работали веслами, разрезая темную гладь реки. Тишину нарушали лишь плеск весел и хриплое дыхание.

Рой остановился, когда лодка достигла середины Эльбы. Йо с удивлением посмотрел на Роя. На небе проглянула луна, светившая в спину Роя, затеняя его лицо.

– Что случилось? – спросил Йо.

Рой поднялся на ноги, и лодка опасно закачалась. Йо схватился за бортики, чтобы сбалансировать вес.

– Что ты делаешь?! – прошипел он. Именно в этот момент лунный свет выхватил из тьмы отблеск ножа.

– Ничего личного, Болтен. Ты же знаешь, что мне на тебя плевать.

Йо тоже поднялся, и лодка качнулась так сильно, что оба мужчины едва удержались на ногах. Рою удалось первым восстановить равновесие.

– Не будь идиотом, – сказал Йо. Сердце внезапно подскочило к горлу. – Ты не справишься в одиночку!

В сапоге Йо тоже был нож, но если он наклонится, чтобы вытащить его, Рой, несомненно, ударит первым. Тихий смех прозвучал зловеще.

– Я не стану действовать в одиночку. Олькерт еще несколько недель назад предлагал мне кругленькую сумму, если я сдам ему идейного вдохновителя краж опиума.

– Но я же предлагал тебе…

– Больше денег, ты прав. К сожалению, ситуация изменилась. – Темные воды Эльбы тихо плескали о борт лодки. Йо все еще не видел лица Роя, но длинное лезвие тускло мерцало в лунном свете. – Если бизнес в кабаке придется прикрыть, то через год мне снова придется вернуться к тому, с чего я начинал. Но если я сдам Олькерту предателя, ограбившего его, то это не только освободит твое место. Олькерт также оценит мои таланты и преданность.

Йо судорожно пытался придумать, что еще он мог сказать, как ему переубедить Роя, но тот ухмыльнулся:

– Как я сказал: ничего личного. Не я хочу твоей смерти, просто Олькерт не любит пачкать руки.

В особняке, несмотря на поздний час, светилось каждое окно. В груди защемило, дыхание перехватило, стоило карете свернуть на подъездную дорожку и остановиться у фонтана. Прежде чем выбраться из кареты, Лили глубоко вдохнула, чтобы собраться с силами. Как оказалось, Агнес уже спешила к ней.

Лицо экономки казалось распухшим от слез, из пучка, который Лили прежде не видела в беспорядке, выбились прядки. Лили крепко обняла Агнес и позволила проводить себя в гостиную.

– Как мой отец?

– Сейчас он отдыхает. К счастью, у него не было другого приступа. С ним доктор Зельцер. Меня больше беспокоит Франц, он не произнес ни слова с тех пор, как мы услышали новости, – прошептала Агнес.

Розвита, ее мать и дядя Роберт одновременно посмотрели на нее, стоило войти в гостиную. Единственный, кто никак не отреагировал на ее приход, – Франц. Он смотрел прямо перед собой и как будто даже не заметил, что Лили вошла. Спустя несколько секунд Лили поняла, что так оно и было. Произошедшее сильно потрясло брата, это было видно невооруженным глазом. Рубашка его была наполовину расстегнута, волосы растрепаны. В левой руке он сжимал сигару, и пепел с нее падал на ковер.

– Лили! – Зильта вскочила на ноги и заключила Лили в объятия. Казалось, она постарела на десяток лет.

– Франц, мне очень жаль, – прошептала Лили. Она села рядом с братом, взяв его за руку. – Доктор Зельцер уже осмотрел его? – тихо спросила она Розвиту, когда брат не отреагировал. Та кивнула.

– У него нервное потрясение, ему необходимо прилечь, но он не хочет, – прошептала Розвита.

Лили поднялась на ноги – к сожалению, здесь она ничем не могла помочь.

– Мне нужно поговорить с папой, – сказала она Зильте.

– Надеюсь, ничего серьезного не случилось. Дорогая, ему необходим покой, его сердце не вынесет еще больших волнений.

– К сожалению, случилось. Я не могу отложить этот разговор. – Лили поцеловала мать в лоб. – Я расскажу тебе все чуть позже, не волнуйся.

Хромая, она поднялась в комнату к отцу. Альфред Карстен сидел на кровати, под его спиной была подушка, взгляд был устремлен на руку. Когда Лили вошла, он даже не пошевелился.

– Папа? – Она нерешительно подошла к кровати. – Как ты?

Вздрогнув, он повернулся.

– А, Лили. Я даже не слышал, что ты вошла.

– Ты в порядке? – Она устроилась рядом. – Как сердце?

На мгновение Альфред прикрыл глаза. Когда он распахнул их снова, Лили увидела, что они блестят от слез.

– Я-то в порядке Лили, – глухим голосом сказал он. – Но я не должен забывать о всех тех, кто погиб. На корабле были старики и дети. Каково это – утонуть. Знать, что темная бездна поглотит тебя и ничто не спасет, – прошептал он так тихо, что Лили едва разобрала его слова.

Она сглотнула.

– Папа, – осторожно сказала она. – Я знаю, что тебе очень плохо, и сейчас совсем не подходящее время. Но я должна тебе кое-что рассказать.

Неторопливо и осторожно Лили рассказала о произошедшем. После она вытащила из сумки фотографии и разложила их на простыне перед отцом. Альфред, казалось, не верил своим глазам. Он взял монокль с прикроватного столика, приставил его к глазу и принялся внимательно рассматривать фотографии. С его губ сорвался резкий вдох.

– Неужели… это все ты? – потрясенно спросил он.

Лили кивнула.

– Я больше так не могу, папа, – тихо сказала она. – Я собираюсь подать на развод. Возможно, ты не сможешь принять мое решение, но это мое решение. Надеюсь, что вы поддержите его. Если не хотите поддержать меня с разводом, то хотя бы поддержите в борьбе за мою дочь. Одна я не справлюсь. Мне нужна ваша помощь.

Лицо отца было лишено каких-либо эмоций, он словно обратился в статую. Лили ждала его ответа, и это время показалось ей вечностью. Но даже спустя вечность он продолжал молчать, не удостоив Лили и взглядом. Глубоко вздохнув, Лили поднялась и направилась к двери. На что она только надеялась? После всего, на что пошла ее семья ради своей репутации, они бы ни за что…

– Вернись! – Голос Альфреда разнесся по комнате. Лили вздрогнула и повернулась. – Подойди сюда, Лили.

Встревоженная, она направилась к кровати отца, стараясь скрыть хромоту. Внезапно Лили вспомнила сцену из «Короля Лира». В тот момент, когда Лир попросил Корделию остаться, было уже слишком поздно.

Альфред все еще держал в руках один из снимков – это был тот самый, который она сделала в салоне, в Ливерпуле. Отец поднял взгляд, и Лили впервые с возвращения почувствовала, что он действительно на нее смотрит. Альфред откашлялся.

– Михель уедет в Ирландию с Эммой и Чарли.

Лили ожидала чего угодно, но только не таких новостей.

– Что? – шепотом переспросила она.

Отец кивнул.

– Я и твоя мама так решили. Они усыновят его, и он поедет с ними. Это самое лучшее для мальчика, он будет счастлив.

– Я не понимаю…

Альфред еще раз посмотрел на фотографию, которую держал в руке.

– Это значит, что я потеряю своего сына во второй раз. – Он глубоко вдохнул. – Но я больше не хочу терять свою дочь.

Лили, должно быть, ослышалась. С неверием она посмотрела на отца. Тот кивнул головой, словно пытался убедить себя в правильности слов.

– Ты разведешься с Генри, и я поддержу тебя. Мы вернем Ханну, я обещаю. – Голос отца был твердым и уверенным. – Даю свое слово, Лили. Я не хочу принять еще одно решение, о котором пожалею в будущем. И которое уже будет не исправить.

Видимо, отец тоже вспомнил о короле Лире, и Лили тогда верно истолковала его послание. Некоторое время они смотрели друг на друга, и с плеч Лили словно упал тяжелый груз. Альфред откашлялся и отложил монокль.

– Значит решено, а теперь, пожалуйста, пригласи доктора Зельцера. Я хочу, чтобы он осмотрел твою ногу.

– Эти фотографии очень важны, пусть они ничего не доказывают, но могут склонить судей на твою сторону. – Дядя Роберт вздохнул и нагнулся над столом, рассматривая фотографии Лили. Франц очнулся от оцепенения, и когда Лили и Роберт собирались уйти в кабинет Альфреда, то настоял, чтобы пойти с ними. Теперь он стоял у окна, глядя на темный сад, не проронив ни слова. Роберт посмотрел на него, ожидая какой-либо реакции. Ее не последовало, и дядя снова повернулся к Лили. – Если ты подашь в суд и Генри сможет доказать твою измену, у нас не будет шансов забрать у него Ханну. Впрочем, если мы сможем доказать, что он тоже изменял тебе… Хотя его любовница вряд ли будет свидетельствовать против него.

– Кроме нее есть другие свидетели: Мэри и другие слуги. Если мы предложим им деньги, то возможно они…

– Лили, мы не можем подкупать свидетелей, – прервал ее дядя.

– Возможно, они все равно будут свидетельствовать в мою пользу, – вздохнула она.

– Это клеймо на всю жизнь, Лили, оно будет преследовать тебя вечно, подумай об этом.

Лили поднялась.

– Я уже все обдумала.

Дядя Роберт печально кивнул.

– Не сомневаюсь.

Франц вдруг схватил ее за руку и оттащил к окну.

– Твой развод убьет отца! – Его глаза были налиты кровью, щеки ввалились.

– Я уже рассказала ему, и он обещал поддержать меня.

Франц побледнел еще сильнее, хотя, казалось, дальше некуда.

– Ты и правда думаешь только о себе, чертова эгоистка! – прошипел он.

Лили ощутила бессилие – у нее не было сил бороться сейчас еще и с Францем.

– Уж ты-то лучше всех должен меня понимать. Ты знаешь, каково это жениться на той, кого не любишь. И любить того, о ком никто не должен узнать, – прошептала она.

– Что ты сказала?

Лили твердо встретила его взгляд.

– Я знаю, Франц. Знаю со времен церемонии открытия, – пояснила она. – Я видела книгу в твоей комнате и видела, как ты улыбаешься Каю. Тебе не нужно больше обманывать меня: я прекрасно понимаю, почему ты стал таким, какой есть.

Франц открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Он смотрел на Лили так, словно видел призрака.

– Что ты несешь?! – еле слышно прошептал он.

– Я никогда и никому не проболтаюсь. – Лили схватила его за руку. – Пусть ты разрушил мою жизнь, и я ненавижу тебя за это, но ты был и остаешься моим братом. Этого ничто не изменит.

– Нам нужна стратегия, – донесся до них голос Роберта, который усердно делал заметки. – Нам необходимо действовать быстро. Если он отправит Ханну за границу, то это осложнит ситуацию. – Он бросил взгляд на Лили. – Повтори, пожалуйста, что он сказал? Слово в слово.

Лили придвинула стул к столу и села напротив. Горло словно сжали металлические тиски. Но прежде чем Лили успела заговорить, голос подал Франц:

– Нам следует обратиться в полицию порта. Возможно, он попытается посадить ее на корабль. У меня есть свои люди в порту, если мы задействуем как можно больше глаз, то Генри не сможет вывезти Ханну незамеченной. – Франц монотонно бубнил, словно слова давались ему с трудом.

Лили с изумлением уставилась на него. Франц не смотрел на нее, только на дядю Роберта. Тот кивнул, тоже весьма удивленный его вмешательством.

– Ты прав, не стоит терять и минуты.

– Я позабочусь об этом. – Франц широкими шагами направился к двери. Лили он по-прежнему не сказала и слова, но прежде чем он вышел, Лили удалось поймать его взгляд. Франц едва заметно кивнул. Его лицо все еще было бледным и мрачным, но на нем застыла решимость.

Глава 8

Йо показалось, что небо перевернулось. Раскинув руки, он упал спиной в воду. Время от того момента, когда он осознал произошедшее, до столкновения казалось бесконечным. Как будто кто-то замедлил вращение Вселенной.

Йо ничего не чувствовал – ни удара в грудь, ни холодных вод, сомкнувшихся над ним после падения, ни страха, который должен был быть. Йо попытался вдохнуть, но легкие медленно наполнялись водой Эльбы. Йо не мог двигаться, не мог кричать, не мог вырываться. На долю секунды он увидел лицо Карла, услышал смех Лили.

Йо медленно тонул в темных водах Эльбы. На мгновение в голове промелькнуло: следовало знать, такие люди, как Олькерт, всегда побеждают. К тому времени, когда легкие Йо наполнились водой, его сознание уже погасло. А когда сердце перестало биться, он почти достиг дна. Открытые глаза безучастно смотрели в темноту.

Эльба продолжала свое вечное движение, то вздымаясь, то опускаясь. Над Йо проплывали корабли, кричали чайки, волны бились о берег, о лодки и причала…

Йо затонул в темных, пенящихся водах, пульс города звучал у него в ушах, он стал частью Эльбы, частью гавани, частью города. И наконец обрел вечный покой.

Эпилог

Пусть даже тела так и не нашли, но Лили знала, что Йо мертв. Он бы никогда не бросил ее во второй раз. Ей не нужны были памятник или могила, чтобы помнить его. Гамбург стал ее памятью. Лили видела Йо в каждой подворотне, в каждом дворе. В гавани и в водах реки. Его присутствие ощущалось в трепетавших флагштоках, в запахе табака или овечьей шерсти, в треске поленьев в камине.

Йо был частью Гамбурга, для Лили он всегда ею и останется. Недели и месяцы после исчезновения Йо она бродила по городу, словно окутанная коконом тьмы. Город вокруг казался серым и тусклым, даже не верилось, что однажды мир снова заиграет красками.

Лили знала, что никогда больше не сможет полюбить так, как любила Йо. Ей больше не быть счастливой. В каком-то смысле с его смертью умерла и сама Лили. Иногда ей даже хотелось положить конец этой агонии.

Но потом она вспоминала о Ханне. Жизнь Ханны только начиналась, и Лили должна была помочь ей. Она вернет свою дочь, пусть даже битва будет нелегкой. Для этой войны она должна быть сильной. Лили уже научилась жить с разбитым сердцем.

Однажды в погожий весенний день Лили стояла на берегу Эльбы и смотрела на темную воду. Сердце так быстро колотилось в груди, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. Казалось, что Йо рядом.

В этот самый миг Лили поняла: у них не было ни единого шанса. В этом мире нет места для такой великой любви.

Дорогие читатели и читательницы!

Надеюсь, вам понравилось наше совместное путешествие в Гамбург XIX столетия, в котором вы снова смогли погрузиться в историю Лили и Йо, в «Бурю на Эльбе».

В первую очередь хочу сказать, что Йо очень близок моему сердцу. Отказать им с Лили в счастье было трудным решением. Но мне хотелось, чтобы концовка была реалистичной. Счастливый конец превратил бы историю в очередной любовный роман, а я этого не хотела. Учитывая устройство общества того времени, у Лили, Йо и Ханны не было возможности зажить счастливой жизнью вместе.

Мне хотелось написать о любви, при этом не искажая историю. Надеюсь, вы простите меня. По крайней мере, вторая сюжетная линия, не менее значимая, завершилась счастливым концом. Мне очень нравится думать о том, что Чарли с Эммой и Михелем найдут свое счастье в Ирландии.

Крепкой нитью, соединяющей вторую книгу с первой частью «Бури на Эльбе», является литература. Лили, Йо, Эмма, не в последнюю очередь Зильта, даже Китти, Розвита и Франц учатся, читая. С помощью книг они постигают не только мир, но прежде всего самих себя. Это замечательный факт, который никогда не изменится: то, что вы слышите, смотрите и читаете, влияет на ваше восприятие и становление. Благодаря книгам мы видим мир с новой точки зрения и другими глазами. Произведения Шекспира, пусть даже они были написаны почти за триста лет до эпохи Лили, являются для нее одновременно и поддержкой, и источником вдохновения, заставляя задаваться вопросами об обществе, отношениях с семьей и не в последнюю очередь о самой себе.

Говорят, что Флобер однажды сказал: «Madame Bovary – c’est moi» – «Мадам Бовари – это я». На первый взгляд выражение кажется абсурдным: жизненный путь писателя не имел ничего общего с реальностью, которую он создал для главной героини своего романа Эммы Бовари. Возможно, этими словами он хотел сказать, что ему пришлось пройти через схожие трудности. Их проблемы, желания, мечты и страхи в чем-то похожи, как похожи они у многих людей. Я также хотела показать это в двойственности персонажей. Даже самый безжалостный антагонист не является совершенно плохим, у него тоже история, прошлое, причина, по которой он стал таким, какой есть. Разве мы не можем понять, почему Франц так холоден и презрителен, почему Олькерт так расчетлив и беспринципен, почему Розвита – наивная приспособленка? В каждом из них, в их человечности, мы можем увидеть частички себя, какими бы маленькими они ни были.

Во время исследования материалов того периода меня многое потрясло. В первую очередь я говорю о жизни женщин рабочего класса. Эпоха индустриализации была временем глубоких перемен. Все сегменты экономики претерпели изменения, которые коснулись даже рынка труда. Фабрики росли, словно грибы после дождя. Если прежде женщины были «всего лишь» ответственны за домашнее хозяйство, детей и, самое большее, за небольшой дополнительный доход, то теперь служили дополнительной дешевой рабочей силой. Учитывая, насколько сложно было вести хозяйство в те времена, становится понятно, чего это стоило женщинам.

Внезапно появились «мужские профессии». И если прежде для женщин считалось немыслимым и совершенно неприличным работать, то теперь спрос начал определять правила морали. К сожалению, спрос не определял размер заработной платы. За схожую работу женщины получали гроши, несоизмеримые с заработком мужчин.

Но была ли повседневная жизнь благородных дам лучше? Этот вопрос я часто задавала, пока работала над романами, он волнует и Лили. Конечно, жизнь в достатке была предпочтительнее, чем в бедности и нищете. Но из сохранившихся записей в дневниках можно понять, какую мучительную скуку испытывали светские дамы. Ежедневная рутина повседневной жизни, существование в качестве украшения дома, без задач, целей, смысла… Без права принимать собственные решения. Когда я читала дневники, мне стало ясно, что реальность, скрывавшаяся за привлекательной оболочкой высшего класса, была не особенно завидной.

Но более всего меня впечатлила история торговли опиумом, о которой можно написать целую серию романов. Тот факт, что все началось с чая, прекрасно вписывается в картину нашего времени и заставляет задуматься о нашем обществе потребления. Даже в те времена люди часто не знали, откуда берутся те вещи, которые подслащают их повседневную жизнь, какие судьбы зависят от их производства и сколько труда, страданий и усилий, иногда даже войн, потребовалось, чтобы они попали на стол таким естественным образом. Разве не странно, как мало изменилось с тех пор?

Как и в случае с «Огнями на Эльбе», я использовала исторические ключевые даты для «Бури на Эльбе», но немного изменяла время, когда это было необходимо для сюжета.

Например, Альберт Баллин организовал свой легендарный первый круиз из Гамбурга годом позже. В 1890 году еще никто не знал, что опасения Йо по поводу фильтрации воды окажутся пророческими и сбудутся менее чем через два года. В 1892 году в Гамбурге разразилась холера, проникшая в город вместе с водой и обрекшая тысячи людей на мучительную смерть. Особенно она свирепствовала в трущобах. На улицах Штайнштрассе и Шпрингельтвите смертность в то время была в два раза выше, чем в других кварталах Гамбурга. Здесь, где вода все еще поступала из полных гнили каналов, куда зачастую сбрасывались нечистоты, болезнь распространялась особенно быстро. У людей не было шансов противостоять эпидемии.

В конце XIX века Элизабет Визе приобрела печальную известность как «убийца детей из Санкт-Паули». Во время моего исследования ее судьба меня очень заинтересовала. Я сразу поняла, что хочу в той или иной форме ввести ее в роман. Элизабет Визе родила незаконнорожденного ребенка и была заклеймена позором. Кроме того, ей необходимо было работать и одновременно заботиться о дочери Пауле. В те времена, как мы понимаем по истории Зеды, это было невозможно. Элизабет Визе вышла замуж, но вскоре попыталась избавиться от мужа, чтобы завладеть его деньгами. Говорят, он тратил свою скудную зарплату лудильщика исключительно на алкоголь, поэтому Элизабет с ребенком приходилось голодать. Когда Паула подросла, мать заставила ее заниматься проституцией, а деньги забирала себе. До наших дней дошла точная формулировка объявления, которое Элизабет поместила в одной из гамбургских газет того времени: «Девушка просит помощи в 30 марок у благородного господина в обмен на приятное времяпровождение».

Когда Паула, не выдержав, сбежала в Англию, Элизабет понадобился новый источник дохода. Она стала брать детей на усыновление, но убивала их и сжигала в кухонной печи или топила в Эльбе. Бедность делает человека изобретательным и зачастую беспринципным.

Несмотря на то что Элизабет заявляла о своей невиновности, в 1903 году ее приговорили к смертной казни за пять убийств и вскоре казнили на гильотине. Как видно на примере Элизабет Визе, реальность сама пишет самые жуткие и трагические истории.

«Руководство по браку» доктора Вайсбродта тоже существовало, и мне рассказывали, что во времена моих бабушек и дедушек его можно было найти во многих спальнях. Большинство советов и правил для супружеского ложа, содержащихся в нем, сегодня кажутся просто абсурдными. Во время чтения я с ужасом думала о том, каково это было – иметь их в качестве серьезного руководства и зачастую единственного средства просвещения.

С помощью таких повседневных вещей, как кубики «Магги» и кока-кола, я хотела показать, что мир конца XIX столетия не столько чужд нам, как иногда может показаться (хотя фрукты в то время считались вредными для здоровья). Напротив, мне было интересно наблюдать за тем, как определенные вещи сохраняют свое присутствие в истории и культуре.

Судьба Изабель является примером судьбы многих борцов за права женщин, которые вели борьбу по всему миру на рубеже веков и еще долгое время после.

С ее помощью я хотела показать, насколько новым является сегодняшнее равенство. За него упорно боролись смелые первопроходцы, такие как Изабель, и отчасти благодаря им мы можем жить так, как живем сегодня. Это был тернистый путь, который еще далек от завершения и, возможно, никогда не будет завершен. Если сделать шаг назад в историю и посмотреть на истоки, то это можно увидеть. И мы не должны забывать, что во многих странах реальность даже сегодня пугающе похожа на ту, что была в XIX веке в Германской империи, в мире Лили и Йо, к которому, я надеюсь, мне удалось немного приблизить вас своими книгами.

Спасибо за потраченное вами время.

Искренне ваша, Мириам Георг

Благодарности

Пусть даже на обложке стоит только мое имя, однако в создании любой книги принимает участие множество людей.

Прежде всего я хочу поблагодарить всю замечательную и трудолюбивую команду издательства – от отдела маркетинга до отделов продаж и производства. Спасибо моему замечательному редактору Айрис Хоманн, без которой Лили и Йо бы не существовало. Огромное спасибо за ваши титанические усилия и переработки. Думаю, это того стоило!

Особо хочу поблагодарить моего внештатного редактора Ханне Райнхардт, которая блестяще отшлифовала текст, и моего агента Дороти Шмидт, у которой самые интересные идеи и которая понимает мои книги лучше, чем я.

Спасибо моему отцу, который является моим самым большим поклонником и с энтузиазмом читает все, что я пишу (параллельно слушая аудиокниги), а затем сразу же звонит мне, чтобы поделиться впечатлениями.

Спасибо моим замечательным сестрам, которые поддерживают и вдохновляют меня (и всегда предельно честны).

Спасибо моим подругам, которые мужественно выслушивали новые сюжетные повороты, и отдельное спасибо моей первой читательнице пробного текста Ребекке Нолль. Спасибо за вашу помощь, сотни голосовых сообщений, прекрасные дискуссии о произведении и ваш энтузиазм по поводу Лили и Йо, все это помогло мне пережить кризис.

Наибольшую благодарность я хочу выразить своей маме, которой посвящены эти книги. От нее я унаследовала любовь к чтению, она поддерживает меня как никто другой. Спасибо за все.

Используемая литература

Уильям Шекспир, «Король Лир»

Джек Сол: «Воспоминания Мэри-Энн с краткими эссе о содомии и трибадизме»

Готская программа Социалистической рабочей партии Германии

Овидий, «Метаморфозы»

Мария Мёринг, «А. Кирстен, Гамбург»

Михаэль Грюттнер: «Рабочий мир у кромки воды. Социальная история гамбургских докеров 1886–1914»

Аннет Кун, «Женские хроники»

Доктор Карл Вайсбродт, «Руководство по браку»

Андреа Пурпус, «Женский труд в низших слоях общества, быт и работа гамбургских горничных и работниц конца XIX – начала XX в. с особым вниманием к получению домашнего и профессионального образования»

Content

Мириам Георг
Буря на Эльбе

Об авторе

Пролог

Часть 1 Ливерпуль, 1890 год

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог

Дорогие читатели и читательницы!

Благодарности

Используемая литература