Рейчел Каск

Второе место

SECOND PLACE

Copyright © 2021, Rachel Cusk

All rights reserved

Перевод: Анастасия Басова

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2023

Я уже рассказывала тебе, Джефферс, как однажды в поезде, следующем из Парижа, встретила дьявола и как после этой встречи зло, которое обычно безмятежно дремлет, вышло на поверхность и распространилось на все аспекты жизни. Оно было словно зараза, Джефферс: оно проникло всюду и всё отравило. Я и не осознавала, как много аспектов жизни оно затронуло, до тех пор, пока каждый из них не начал демонстрировать свою восприимчивость к этой отраве. Знаю, ты всегда понимал это и писал об этом, даже когда другие не хотели об этом слышать или считали утомительным рассуждать о безнравственности и несправедливости. Но, несмотря на это, ты продолжал выстраивать укрытие для тех, кто столкнется с несправедливостью. А это всегда случается!

Страх – та же привычка, а привычки убивают в нас что-то важное. После всех этих лет, проведенных в страхе, Джефферс, во мне осталась какая-то пустота. Я постоянно ожидала, что на меня что-то набросится, – постоянно ожидала, что услышу этот дьявольский смех, который слышала в тот день, когда он преследовал меня по всему поезду. Был полдень, стояла жара, и в вагонах было довольно много народу, так что я решила затеряться в толпе, выбрав место подальше. Но каждый раз, когда я пересаживалась, через несколько минут он появлялся снова, развалившись напротив и смеясь. Что ему нужно было от меня, Джефферс? Он выглядел чудовищно, весь желтый и распухший, с воспаленными желчными глазами, и, когда он смеялся, он оголял грязные зубы, один из которых был полностью черным. В ушах у него были серьги, щеголеватая одежда вся пропиталась потом. Чем больше он потел, тем больше смеялся! И беспрестанно бормотал что-то на языке, который я не могла разобрать, но его речь была громкой, и многие слова звучали как ругательства. Это невозможно было не слышать, и всё же большинство людей в вагоне как будто ничего не слышали. С ним была девушка, Джефферс, поразительное маленькое создание, совсем еще ребенок под слоем макияжа, и она была почти раздета – сидела на его коленке, приоткрыв рот и глядя покорно, как глупое животное, пока он гладил ее, и никто не пытался его остановить. Неужели из всех людей в поезде единственной, кто мог бы попытаться, была я? Возможно, он шел за мной по всем вагонам, чтобы подтолкнуть меня к этому. Но это была не моя страна: я только ехала через нее, с тайным ужасом ожидая возвращения домой, и мне казалось, что останавливать его – не мое дело. Так легко думать, что ты ничего особо не значишь, в тот самый момент, когда нужно исполнить свой моральный долг. Если бы я вступилась, возможно, всего того, что случилось после, не произошло бы. Но в кои-то веки тогда я решила: пусть это сделает кто-то другой! Вот так мы теряем контроль над собственными судьбами.

Мой муж Тони иногда говорит, что я недооцениваю свою силу, и мне интересно, становится ли моя жизнь от этого опаснее, как жизнь людей, нечувствительных к боли. Я часто думала, что среди нас есть те, кто не умеет или не хочет усваивать жизненные уроки, и это можно воспринимать как наказание или как дар. Обычно именно из-за них нарушается спокойствие или происходят перемены, смотря как это назвать, – но смысл в том, что, даже если сами они не хотят или не собираются ничего инициировать, это всё равно происходит. Они постоянно что-то ворошат, против чего-то возражают и подрывают статус-кво: они просто не могут не вмешаться. Сами по себе они не плохие и не хорошие – вот что важно, – но они умеют отличать хорошее от плохого. Неужели плохое и хорошее продолжают процветать в нашем мире бок о бок, Джефферс, только потому, что некоторые люди не могут допустить, чтобы что-то одно одержало победу? В тот день в поезде я решила сделать вид, что я не такая, как они. Жизнь становится намного проще, если заслониться книгами и газетами, чтобы не видеть дьявола!

Несомненно одно: после этого произошло множество перемен, и, чтобы пережить их, мне понадобились все силы, вся вера в справедливость и вся способность переносить боль, и я чуть было не умерла – а после этого я уже ни для кого не была наказанием. Даже моя мама на время решила, что я ей нравлюсь. В конце концов мне встретился Тони, который помог мне восстановиться, а когда он подарил мне полную спокойствия и тепла жизнь здесь, на прибрежном болоте, я только и делала что придиралась к ее красоте и спокойствию и устраивала бунт! Ты знаешь эту историю, Джефферс, потому что я где-то писала о ней – я упоминаю ее, чтобы ты увидел, как она связана с тем, о чем я собираюсь рассказать. Мне казалось, что вся эта красота напрасна, потому что беззащитна: если я могу разрушить ее, может и любой другой. Какой бы ни была моя сила, она ничто по сравнению с силой глупости. Это было и остается моей аргументацией, хоть я и могла бы воспользоваться возможностью жить здесь в идиллии праздной беспомощности. Гомер говорит об этом в «Илиаде», когда описывает, в каких домах жили и чем занимались воины, сраженные в бою, не забывая об их нарядных одеяниях, колесницах и доспехах ручной работы. Всё это сладостное возделывание земли и строительство, всё, чем они владели, уничтожено взмахом меча, растоптано, как муравей, в одно мгновение.

Я бы хотела вернуться с тобой, Джефферс, в то утро в Париже перед тем, как я села в поезд, в котором встретила обрюзгшего желтоглазого дьявола: я бы хотела, чтобы ты увидел его. Ты высоконравственный человек, и нужно быть именно таким человеком, чтобы понять, как так вышло, что один из пожаров, начавшихся в тот день, продолжал тлеть годами, как его очаг оставался незамеченным и тайно подпитывал себя до тех пор, пока не изменились обстоятельства, и тогда огонь нашел себе новую пищу и разгорелся заново. Этот костер был разложен тем ранним утром в Париже, когда пленяющий рассвет вставал над бледными очертаниями острова Сите, а в воздухе царила абсолютная тишина, предвещающая прекрасный день. Небо становилось всё голубее, зеленая листва набережных неподвижно застыла в теплом воздухе, и участки света и тени, делившие улицы пополам, были похожи на вечные первозданные формы, лежащие на склонах горных хребтов и будто бы рожденные из них. Город был тих и почти безлюден и походил на человека, который может раскрыть свою истинную сущность, только когда никто не видит. Всю короткую жаркую летнюю ночь я пролежала без сна в кровати отеля, а увидев между занавесками рассвет, встала и пошла гулять вдоль реки. Это самонадеянно, Джефферс, не говоря уже о том, что бессмысленно, – описывать свой опыт так, будто он имеет хоть какое-то значение. Без сомнения, какая-нибудь другая женщина в эту минуту идет вдоль того же участка реки, что и я, и точно так же впадает в грех, когда думает, что события происходят по какой-то причине и что эта причина – она сама! Но мне нужно описать тебе мое душевное состояние в то утро, возвышенное чувство открывающейся передо мной возможности, чтобы ты понял, что из этого вышло.

Вечер я провела в компании известного писателя, который на самом деле ничего особенного собой не представлял, ему просто постоянно везло. Я встретила его на открытии выставки в галерее, откуда он вытащил меня, приложив немало усилий, так что мое тщеславие было удовлетворено. В те годы мужчины не так часто проявляли ко мне сексуальный интерес, хотя я была молода и, думаю, достаточно хороша собой. Проблема заключалась в моей по-собачьи слепой преданности. Этот писатель был, конечно, невыносимый эгоист, к тому же лжец, и даже не самый талантливый; мне же предстояло провести вечер в Париже в одиночестве, дома меня ждали недовольный муж и ребенок, и я так жаждала любви, что была готова пить из любого источника. Правда, Джефферс, я была собакой – внутри меня была такая тяжесть, что я могла только корчиться, как корчится от боли животное. Эта тяжесть пригвождала меня ко дну, и я билась и боролась, пытаясь выплыть на блестящую поверхность жизни – по крайней мере, так мне казалось снизу. Перемещаясь из бара в бар по ночному Парижу в компании писателя-эгоиста, я впервые намекнула на перспективу всё разрушить, разрушить то, что построила; не ради него, уверяю тебя, но ради возможности, которую он воплощал и которая никогда не приходила мне в голову до той ночи, – возможности резкой перемены. Эгоист, опьяненный собственной важностью, думая, что я не смотрю, тихонько брал сухими губами мятные леденцы и безостановочно говорил о себе: он не смог меня одурачить, хотя, надо признать, я этого хотела. Я запросто могла бы его повесить – он дал мне достаточно длинную веревку, – но, конечно же, не повесила его, а подыграла, даже частично поверив в это сама, – ему снова улыбнулась удача, которая явно сопутствовала ему всю жизнь. Мы попрощались в два часа ночи у входа в отель, где он – это было настолько очевидно, что выглядело прямо-таки недостойно, – решил, что ночь, проведенная со мной, не стоит риска подорвать статус-кво. И я легла в кровать и наслаждалась воспоминаниями о его внимании до тех пор, пока не почувствовала, что крыша отеля слетела, а стены рухнули и меня встречает необъятная звездная тьма, отражающая то, что я чувствую.

Почему мы так старательно живем вымыслами? Почему так страдаем от того, что сами изобрели? Ты не знаешь, Джефферс? Всю жизнь я хотела быть свободной и не смогла высвободить даже мизинца. Думаю, Тони свободен, хоть его свобода на вид совершенно непримечательна. Он садится в свой синий трактор и косит высокую траву, которая должна быть убрана к весне, и я наблюдаю, как он в своей большой широкополой шляпе ездит туда-сюда под шум двигателя. Всюду вокруг него расцветают вишневые деревья, маленькие узелки на ветках набухают и распускаются для него, жаворонок взмывает в небо, насвистывая и кружась, как акробат, когда он проходит мимо. А я в это время сижу без дела и смотрю перед собой. Всё, в чем мне удалось достичь свободы, – это избавиться от людей и вещей, которые мне не нравятся. А потом ничего особо и не осталось! Когда Тони работал в саду, я вставала приготовить для него еду, ходила собирать травы и приносила картофель из сарая. В это время года – весной – картофель, хранящийся в сарае, начинает прорастать, хотя мы храним его в полной темноте. Картофель выбрасывает белые плотные ростки, потому что понимает, что сейчас весна, и иногда я смотрю на одну картофелину и думаю: она знает больше, чем большинство людей.

Утром после той ночи в Париже, когда я встала и пошла гулять вдоль реки, я почти не чувствовала землю под ногами: зеленая блестящая вода, обшарпанные наклонные стены из светло-бежевого камня, раннее солнце, освещающее эти стены и меня, – всё вместе это создавало эффект такой легкости, что я чувствовала себя невесомой. Интересно, похоже ли это на чувство, когда тебя любят, – я говорю о по-настоящему важной любви, той, что получаешь еще до того, как, собственно говоря, начинаешь осознавать себя. В тот момент мне казалось, что я в абсолютной безопасности. Интересно, что именно из увиденного заставило меня чувствовать себя таким образом, когда на самом деле я была далеко не в безопасности? Когда в реальности я мельком увидела зародыш возможности, которая вскоре разрастется и заполнит всю мою жизнь, как рак, поглощая годы, поглощая суть; когда через полтора часа я буду сидеть напротив самого дьявола?

Должно быть, я бродила довольно долго, потому что, когда вернулась на улицу, магазины были уже открыты и в солнечном свете по улице двигались люди и машины. Я была голодной и начала разглядывать витрины в поисках места, где можно поесть. Я не умею справляться с подобными ситуациями, Джефферс: мне трудно удовлетворять собственные потребности. Видя, как другие люди толкаются и требуют то, что им нужно, я решаю, что как-нибудь обойдусь. Я остаюсь на месте, испытывая стыд за потребности – свои и чужие. Звучит нелепо, и я всегда знала, что в кризисной ситуации меня растопчут первой, хотя замечала, что дети тоже так себя ведут и считают потребности собственного тела постыдными. Когда я говорю Тони, что пойду ко дну первой, потому что не стану драться за свою долю, он смеется и говорит, что так не думает. Неужели я так мало знаю саму себя, Джефферс?

В общем, в то утро в Париже было малолюдно, и на улицах, по которым я ходила, где-то возле Рю-дю-Бак, совершенно негде было купить поесть. Вместо еды в магазинах продавались экзотические ткани, антиквариат и диковины колониальной эпохи, стоящие как зарплата обычного человека за несколько недель, и пахло от них так, как, полагаю, пахнут деньги, и я шла и смотрела на витрины, будто обдумывая в столь ранний час покупку огромной резной деревянной головы африканской работы. Улицы были равномерно погружены то в свет, то в тень, и я шла без цели и направления, стараясь оставаться на солнце. Вскоре я увидела установленный на тротуаре рекламный щит с какой-то репродукцией. Это была репродукция картины Л, Джефферс, и она была частью афиши к выставке его работ в галерее неподалеку. Даже издалека я узнала в ней что-то знакомое, хотя до сих пор не могу сказать что: хоть я и слышала об Л, я не помнила, что именно слышала и когда, и не знала ни кто он, ни что он пишет. Тем не менее он заговорил со мной: он обратился ко мне на этой парижской улице, и я последовала за рекламными щитами, от одного к другому, пока не подошла к галерее и не зашла прямо в открытую дверь.

Тебе будет интересно, Джефферс, какая картина была выбрана для афиши и почему она подействовала на меня таким образом. На первый взгляд нет причины, по которой работа Л должна привлечь внимание такой женщины, как я, да и вообще любой женщины – и менее всего, конечно, внимание молодой матери на грани бунта, чье невозможное томление должно было проявиться еще сильнее под воздействием ауры абсолютной свободы, которую создают его картины, свободы стихийно и беззастенчиво мужской вплоть до последнего мазка. Это вопрос, ясного и удовлетворяющего ответа на который всё еще нет – можно разве что сказать, что аура мужской свободы также присуща большинству представлений о мире и о человеческом опыте в нем и что как женщины мы привыкаем переводить ее в нечто узнаваемое для себя. Мы достаем словари и ищем решение, пропускаем те фрагменты, которые не можем проинтерпретировать или понять, и те, на которые, как мы знаем, у нас нет права, и voilà! – тоже становимся частью этого опыта. Мы заимствуем чужой наряд, а иногда прибегаем к откровенному подражанию; и поскольку я никогда не чувствовала себя такой уж женственной, я считаю, что привычка подражать вошла в меня глубже, чем в других, до такой степени, что некоторые мои черты кажутся мужскими. Дело в том, что с самого начала я усвоила, что всё было бы лучше – правильнее, так, как должно быть, – родись я мальчиком. Тем не менее в тот период, о котором я тебе расскажу, я так и не нашла применения этой мужской части себя, как позже показал мне Л.

Картина, кстати говоря, была автопортретом, одним из тех завораживающих портретов, где он изображает себя с того расстояния, на котором мы обычно держимся от незнакомца. Кажется, будто он почти не ожидал увидеть себя: он смотрит на этого незнакомца взглядом объективным и бесчувственным, как прохожий на улице. На нем обычная клетчатая рубашка, волосы зачесаны назад и разделены на пробор, и, несмотря на холодность восприятия – космическую холодность и одиночество, Джефферс, – в этих деталях, в застегнутой наглухо рубашке, зачесанных волосах, невзрачном лице, не оживленном узнаванием, вся человечность и любовь, какая только есть в мире. Глядя на портрет, я испытала жалость, жалость к себе и ко всем нам: безмолвную жалость, которую мать может ощутить по отношению к своему смертному ребенку, которого так бережно расчесывает и одевает. Это стало последней каплей, переполнившей чашу моего странного возбужденного состояния – я почувствовала, что выпадаю из рамок, в которых жила годами, рамок человеческой причастности к определенной совокупности обстоятельств. С того момента я уже не была погружена в историю собственной жизни и отделилась от нее. Я много читала Фрейда и могла бы уже из него понять, как это глупо, но только картина Л заставила меня действительно это увидеть. Другими словами, я увидела, что я одна, и увидела благо и бремя этого состояния, которые раньше никогда мне по-настоящему не открывались.

Ты знаешь, Джефферс, что меня интересует существование явлений до того, как мы о них узнаем, – отчасти потому, что мне трудно поверить, что они существуют! Если тебя критикуют всё время, с тех пор как ты себя помнишь, становится практически невозможно определить себя во времени и пространстве до того, как эта критика прозвучала. Критика более реальна, чем ты сам: кажется, будто это она создала тебя. Я думаю, многие живут с этой проблемой, и это приводит к всевозможным неприятностям – в моем случае это привело к тому, что мое тело и мозг разделились с самого начала, когда я была еще совсем маленькой. Но я хочу сказать, что картины и другие объекты искусства могут принести облегчение. Они дарят пространство, место, в котором можно находиться, когда всё остальное время и пространство отобрано, потому что критика добралась туда первой. Однако в число этих объектов я не включаю произведения, созданные из слов: по крайней мере, для меня они не имеют того же эффекта, потому что, прежде чем повлиять на меня, они должны пройти через мой разум. Чтобы оценить слова, надо задействовать ум. Ты простишь меня за это, Джефферс?

В то раннее утро в галерее стояла тишина, не было ни души, и солнце лилось сквозь большие окна и образовывало на полу яркие лужи, и я ходила так же радостно, как фавн в лесу в первый день творения. Это была «большая ретроспектива», что, по всей видимости, означает, что ты наконец стал настолько известной фигурой, что можно и умереть – хотя Л тогда еще даже не было сорока пяти. В галерее было по меньшей мере четыре больших зала, но я проглотила их один за другим. Каждый раз, когда я подходила к раме – будь то самый маленький эскиз или самый большой пейзаж, – у меня появлялось одно и то же чувство, хотя всё время казалось, что оно не может повториться. Но оно приходило снова и снова, когда я смотрела на картины. Что это было? Не только чувство, Джефферс, но еще и фраза. После того, что я только что сказала, кажется противоречием утверждать, что ощущение обязательно сопровождается словами. Но эти слова нашла не я. Это картины нашли их где-то внутри меня. Я не знаю, кому они принадлежали или даже кто их произнес – знаю только, что они были произнесены.

На многих картинах были изображены женщины, часто одна и та же женщина, и чувства, которые вызывали у меня эти портреты, были более узнаваемы, хотя всё равно оставались какими-то безболезненными и отделенными от тела. На одном небольшом наброске, выполненном углем, женщина спала, и ее темная голова казалась лишь пятном забытья на смятом постельном белье. Признаюсь, что-то вроде безмолвного горького плача вырвалось из моего сердца при виде этого изображения страсти, которая, казалось, воплощала всё, чего я не знала в жизни, и неизвестно, узнаю ли когда-нибудь. На многих портретах размером побольше Л изображает темноволосую довольно полную женщину – а часто и себя вместе с ней, – и у меня возник вопрос, не было ли это пятно на кровати, почти стертое желанием, той же самой женщиной. Обычно на ней маска или лицо чем-то скрыто; иногда она, кажется, любит его, а иногда просто терпит. Но его желание, когда оно возникает, затмевает ее.

Однако громче всего я слышала эту фразу при виде пейзажей, и именно эти образы тлели в моей памяти долгие годы, пока не настало время, о котором я хочу рассказать тебе, Джефферс, когда вокруг меня вспыхнул пожар. Как религиозны пейзажи Л! Если, конечно, человеческое существование может быть религией. Когда он пишет пейзаж, он вспоминает, как смотрел на него. Только такими словами я и могу описать эти картины, то, какими я их видела, какие чувства они у меня вызывали. Ты, несомненно, справился бы гораздо лучше. Но смысл в том, чтобы ты понял, как так получилось, что воспоминание об Л и его пейзажах всплыло спустя все эти годы в другом контексте, когда я жила на болоте с Тони и думала совсем иначе. Теперь я понимаю, что влюбилась в болото Тони, потому что оно обладало точно таким же свойством: в нем было что-то вызванное из памяти, что-то общее и неразрывно связанное с самим моментом бытия. Я бы никогда не смогла его запечатлеть и не знаю, зачем мне это вообще нужно, но это самый хороший из доступных нам сейчас примеров детерминизма в человеческой жизни!

Тебе наверняка интересно, Джефферс, что за фраза сошла с картин Л и так ясно мне себя выразила. Это была фраза «Я здесь». Я не буду объяснять, что, по-моему, означают эти слова или к кому они обращены, потому что это было бы попыткой помешать им жить.

Однажды я написала Л, пригласив его приехать к нам на болото.

Уважаемый Л,

Ваш адрес мне передал Ричард С – кажется, мы оба его хорошо знаем. Я впервые познакомилась с вашими работами пятнадцать лет назад, когда одна из них выдернула меня с улицы и привела к новому пониманию жизни. И это не фигуральное выражение! Сейчас я и мой муж Тони живем в месте, где царит великолепная, но почти неуловимая красота, где художники обретают волю, энергию или просто возможность работать. Я бы хотела, чтобы вы приехали сюда и увидели его своими глазами. Наш пейзаж из тех загадок, которые влекут к себе, но люди полностью упускают из виду его суть. В нем есть запустение, покой и тайна, и пока он никому не раскрыл свой секрет. Дважды в день море заливает наше побережье, заполняет русла его рек и расщелины и уносит – или так мне нравится думать – свидетельства работы его мысли. Последние несколько лет я гуляю по болоту каждый день, и пейзаж еще ни разу не был одинаковым. Художники постоянно пытаются написать его, но в конечном итоге у них получается изобразить только содержимое собственного сознания – они стремятся найти в нем драму, или историю, или нечто исключительное, но всё это наносное по отношению к характеру пейзажа. Я представляю наше болото огромной шерстяной грудью какого-то спящего бога или животного, и его движения – это глубокое, медленное сомнамбулическое дыхание. Это просто мои мысли, но они вселяют в меня смелость заподозрить, что вы сможете их разделить и что здесь есть что-то для вас – возможно, только для вас.

Мы живем просто и комфортно, и у нас есть второе место, где останавливаются гости: там они при желании могут проводить время в одиночестве. У нас было множество гостей, которые приезжали сюда работать. Иногда они остаются на несколько дней, а иногда на несколько месяцев. Мы не следим за календарем, и пока что он нам вроде и не нужен – всё идет как идет. Я повторю, вы сможете жить здесь в полном одиночестве, если захотите. Лето – лучший сезон, и желающих приехать к нам в это время больше. Если хотите, я могу рассказать подробнее, где находится дом, что здесь есть, как сюда добраться и так далее. Мы живем в глуши, хотя в нескольких милях отсюда есть маленький город, где можно найти блага цивилизации, если они вам нужны. Люди часто говорят, что это одно из последних мест.

М

Он ответил почти сразу, Джефферс, что меня немного удивило. Я даже задумалась, кого еще я могла бы призвать, просто сев и сосредоточив на них свою волю!

М,

Я получил ваше письмо и прочел его на террасе нового ресторана в Малибу, прикрывая глаза ладонью, чтобы не видеть кровавый закат, который вызывал ассоциации с адским пламенем и серой. Я в Лос-Анджелесе, монтирую новую выставку, которая открывается через пару недель. Воздух здесь чудовищно загрязненный. Ваше шерстяное болото кажется отличной альтернативой.

Я уже много лет не видел Ричарда С. Не знаю, чем он сейчас занимается.

Так вышло, что сейчас я один и готов взяться за какой-нибудь проект. Хочу попробовать что-то новое. Возможно, мне как раз подойдет то, что вы предлагаете. Интересно, что именно выдернуло вас с улицы.

В любом случае расскажите обо всем подробнее. Судя по всему, вы живете обособленно, но я пока еще нигде не чувствовал себя более свободным и не жил в большем уединении, чем в Нью-Йорке. Там у вас действительно никого нет или же этот маленький город, который вы упомянули, служит гаванью для творческих личностей?

В любом случае буду ждать ответа.

Л

P. S.: Моя галеристка говорит, что была где-то в ваших краях. Это возможно? По вашему рассказу создается такое впечатление, что едва ли она туда поехала бы.

Я ответила ему, рассказав больше о себе, о Тони, о нашей жизни здесь и о том, чего от нас ожидать, и как могла описала второе место. Я приложила все усилия, чтобы не преувеличивать, Джефферс: Тони объяснил, что мое желание угодить людям, заверяя их, что дела обстоят лучше, чем на самом деле, приводит только к разочарованию, причем в большей степени для меня самой, нежели для них. Это форма контроля, как и великодушие.

Мы построили второе место, когда Тони купил участок, граничащий с нашим, чтобы предотвратить грубую эксплуатацию земли. Правила ведения хозяйства здесь строгие, но люди, конечно, находят всевозможные способы их обойти. Самый обычный – посадить деревья, а потом вырубить их ради прибыли: эти чахлые худосочные деревца быстро вытягиваются ровными рядами, как солдаты, а потом так же быстро, как солдаты, падают, и от них остаются ампутированные обрубки. Мы не хотели, чтобы эти бедные солдаты день и ночь маршировали на смерть у нас под окнами. Поэтому мы купили участок, чтобы вернуть его природе, но как только начали убирать колючие кусты и поваленные деревья, наткнулись на нечто совершенно неожиданное. Тони позвал знакомых, которые всегда помогают друг другу, когда требуется выполнить тяжелую физическую работу. Некоторые из кустов были высотой в двадцать футов, Джефферс, и, пытаясь защититься, они исцарапали мужчин чуть ли не до смерти, но, когда их всё-таки вырезали, под ними обнаружилось множество разных вещей. Мы нашли красивую полусгнившую парусную лодку и два старых автомобиля, а затем аж целый дом, погребенный под горой плюща! Мы обнаружили оболочку чьей-то жизни, и вдобавок оказалось, что вид на болото оттуда лучше, чем с нашего участка. Я часто гадала, кто же тот человек, чья жизнь была предана такому глубокому забвению, что буквально ушла под землю. Машины успели почти полностью проржаветь, что выглядело своеобразно, и мы не стали их трогать и скосили траву вокруг, чтобы их было видно; так же поступили и с лодкой, которая стояла на вершине склона, подняв нос к морю. Я всегда видела в ней что-то немного меланхоличное, она будто взывала к кому-то или чему-то вне досягаемости; а машины продолжали величественно разваливаться на части, будто решительно настроились открыть какую-то собственную правду. Домик был довольно убогим и выглядел грустным, и мы быстро поняли, что его нужно переделать, чтобы избавить его от этой ужасной, почти человеческой грусти. Внутри всё почернело от огня, и у мужчин возникла теория, что в нем окончил свои дни прежний хозяин. Поэтому они снесли дом и под руководством Тони построили новый.

Вы с Тони никогда не встречались, Джефферс, но думаю, вы бы поладили: он очень практичен, как и ты, не буржуазен и совсем не пренебрежителен, в отличие от большинства буржуа, которые насквозь пропитаны пренебрежением. Он не проявляет такой слабости, и ему даже не нужно чем-то пренебрегать, чтобы получить над этим власть. У него есть, однако, набор «убежденностей», которые исходят из его знаний и положения и которые могут быть очень полезными и даже успокаивать до тех пор, пока не выступишь против них! Я никогда не встречала человека, который был бы так мало обременен стыдом, как Тони, и так мало склонен вызывать чувство стыда в других. Он не делает замечаний и не критикует, и на фоне большинства людей это создает эффект океана молчания. Иногда его молчание заставляет меня чувствовать себя невидимой, не для него, а для себя самой, потому что, как я уже говорила, меня критиковали всю жизнь, и это дает мне понять, что я существую. Но поскольку я одна из его «убежденностей», ему трудно поверить, что я могу сомневаться в собственном существовании. «Ты просишь меня критиковать тебя», – говорит он мне иногда после очередной моей вспышки. И на этом всё!

Я рассказываю тебе это, Джефферс, потому что это имеет отношение к строительству второго места и к тому, для чего мы решили его использовать – а именно в качестве пристанища для того, чего здесь пока не было, для чего-то более возвышенного, или так я представляла, что появилось в моей жизни и так или иначе стало мне дорого. Я не имею в виду, что мы планировали основать какое-то сообщество или утопию. Просто Тони понял, что у меня есть свои интересы, и то, что он доволен нашей жизнью на болоте, автоматически не означает, что и я тоже. Мне было нужно хоть немного соприкасаться с понятиями искусства и общаться с людьми, которые живут этими понятиями. И эти люди действительно приезжали, и мы общались, хотя всегда казалось, что им больше нравился Тони, чем я!

Когда люди женятся молодыми, Джефферс, их брак вырастает из общего корня молодости, и становится невозможно отличить, где ты, а где другой человек. Так что при попытке отделиться друг от друга разрыв пройдет от корней до самых концов веток, и в результате этого мучительного процесса ты лишишься половины того, чем был раньше. Но когда вступаешь в брак позже, это больше похоже на встречу двух личностей, сформировавшихся независимо: вы сталкиваетесь друг с другом, как сталкиваются и в течение геологической эпохи сливаются целые массивы суши, а большие величественные швы горных хребтов становятся свидетельством этого слияния. Это не столько органический процесс, сколько пространственное событие, внешнее проявление. Люди могли жить внутри нашей семьи и так близко ко мне и Тони, как никогда бы не смогли обжить темное ядро – живое или мертвое – традиционного брака. В наших отношениях было много открытости, но это создавало и определенные трудности, естественные трудности, которые нужно было преодолеть: чтобы добраться друг до друга, приходилось строить мосты и пробуривать тоннели. Второе место было одним из таких мостов, перекинутым через молчаливость Тони, как через реку.

Второе место стоит на пологом склоне, выше главного дома, и отделено от него пролеском, через который в наши окна каждый день пробивается утреннее солнце; и через него же оно светит на закате в окна второго места. Окна там идут от пола до потолка, так что огромная горизонтальная полоса болота и его жизнь – пространства цвета и света, скопления грозовых туч, огромные стаи морских птиц, которые парят в вышине или опускаются на его шкуру белыми пятнышками, море, которое бушует белой пеной на самой дальней линии горизонта, а иногда надвигается, безмолвно поблескивая, пока не покроет всё стеклянным листом воды, – кажется, всё это в одной комнате с тобой.

Окна были одной из «убежденностей» Тони, а я была против с самого начала, потому что считаю, что дома должно быть в первую очередь уютно, чтобы в нем можно было забыть о том, что снаружи. Отсутствие уединения беспокоило меня, особенно ночью, когда включен свет и приходится всё время напоминать себе, что ты у всех на виду. Я и сама сильно боюсь смотреть на людей, когда они не знают, что на них смотрят, и узнавать о них то, что предпочла бы не знать! Но для Тони вид из окна имеет своего рода духовное значение, это не то, что ты описываешь или о чем рассказываешь, а то, в соответствии с чем живешь, так что сам вид наблюдает за тобой и включается во всё, чем ты занимаешься. Я часто вижу, как он делает паузу, когда колет дрова или возится с овощами, ненадолго поднимает глаза и окидывает взглядом пейзаж, а затем возвращается к своим делам; так что мы едим болото вместе с овощами и греемся вместе с ним вечером у камина.

Тони не стал слушать меня по поводу окон и даже притворялся, будто не слышит, и после, когда я поднимала эту тему и жаловалась, как много неудобств доставляют окна, он молча давал мне высказаться и говорил: «Мне они нравятся». Думаю, всё же он признавал, что мог быть неправ. Когда к нам приехал первый гость, музыкант, который пытался записать и воспроизвести пение птиц и который превратил весь дом в студию, заваленную большими черными коробками, какими-то невероятными пультами и мигающими лампами, я решила принести ему почту и, пробираясь между деревьями, увидела в окно, как он совершенно голый стоит у плиты и жарит яйца! Я бы тихонечко вернулась назад, но он заметил меня в тот же момент, что и я его, так что пришлось подойти к двери и отдать ему, догола раздетому, почту, так как он явно решил делать вид, что ничего необычного не произошло.

А возможно, ничего и не произошло, Джефферс, – возможно, в мире полно таких людей, как Тони и этот мужчина, которые считают, что нет ничего такого в том, чтобы смотреть на других или быть у всех на виду, хоть в одежде, хоть без!

После этого случая мне разрешили повесить занавески, и я очень гордилась красивыми занавесками из бледного плотного льна, хотя знала, что Тони они раздражали. Полы были сделаны из широких каштановых досок, которые мужчины сами нарезали и отшлифовали, стены покрыты белой известковой штукатуркой, а все шкафы и полки были из того же каштана, так что пространство казалось очень теплым и натуральным, всё красивое, и фактурное, и душистое, а вовсе не стерильное и безликое, как бывает в некоторых домах после ремонта. Мы сделали одну большую комнату с плитой и камином, куда поставили удобные стулья и длинный деревянный стол, чтобы есть и работать за ним; а также маленькую спальню и ванную комнату с хорошей старой чугунной ванной, которую я нашла на барахолке. Всё выглядело так свежо и красиво, что мне хотелось самой туда переехать. Когда всё было готово, Тони сказал:

– Джастина решит, что мы построили этот дом для нее.

Не могу сказать, что не думала о том, как отреагирует моя дочь, но мне уж точно не приходило в голову, что она может подумать, что это в ее честь! Хотя, как только Тони это сказал, я поняла, что так и есть, и мгновенно почувствовала себя виноватой, но тут же твердо решила, что не дам ничего у меня украсть. Эти два чувства, всегда идущие парой, чтобы уж наверняка оглушить меня и связать мне руки, мучили меня с самого начала, когда Джастина только появилась на свет и, казалось, хотела занять мое место, только я пришла туда первая. Я не могла примириться с тем фактом, что, только оправившись от собственного детства, наконец выбравшись из этой ямы и впервые ощутив на лице лучи солнца, ты должен уступить это место под солнцем младенцу, которого намерен оградить от тех страданий, что достались тебе, а для этого надо залезть в новую яму – яму самопожертвования! В то время Джастина только окончила колледж и отправилась работать в Берлин, но часто приезжала в гости с каким-то потерянным видом, как будто испытывала острую потребность в чем-то, как человек, который ищет, где бы сесть, пока ждет поезда на людной станции. Какое бы хорошее место я ей ни находила, ей всегда больше нравилось мое. Я стала думать, не предложить ли ей второе место, чтобы сразу покончить с этим, но так вышло, что она влюбилась в некоего Курта и тем летом совсем не приезжала, и так началась наша новая жизнь, и мы стали приглашать к себе гостей.

В своем письме к Л я, разумеется, не стала вдаваться во все эти подробности и написала только о том, что, мне казалось, ему нужно знать. Несколько недель он не отвечал, жизнь шла своим чередом, а затем вдруг написал, что приедет, причем уже в следующем месяце! К счастью, в это время мы с Тони не ждали гостей, так что начали суетиться: перекрашивать стены, заново натирать воском полы, отмывать до блеска окна с помощью газеты и уксуса. На вишневых деревьях распустились первые бутоны, пролесок был полон прекрасных розовых и белых цветов, и мы срезали несколько веток, поставили их в большие глиняные кувшины и даже развели огонь в камине. От мытья окон у меня болели руки, и мы ложились спать настолько уставшими, что у нас почти не было сил приготовить себе еду.

Потом Л написал снова:

М,

Всё-таки я решил поехать в другое место. У одного моего знакомого есть остров, где, как он говорит, я могу пожить. На этом острове, судя по всему, настоящий рай. Так что я собираюсь побыть Робинзоном Крузо. Жаль, что не смогу приехать к вам на болото. Я продолжаю встречать людей, которые знают вас и говорят, что вы вполне ничего.

Л

Что ж, мы смирились, Джефферс, хотя не скажу, что я забыла об этом – лето оказалось самым жарким и прекрасным за последние годы, по вечерам мы жгли костры, спали на улице под пульсирующим звездами небом, плавали в приливных реках, и я постоянно думала о том, что было бы, будь с нами Л, и как бы он смотрел на всё это. Вместо Л во втором месте остановился писатель, и мы почти его не видели. Он проводил все дни в доме с зашторенными окнами, даже в самую жаркую погоду, – наверное, спал! Но я часто думала об Л и о том, каков этот рай у него на острове, и, хотя наш собственный дом тем летом был вполне похож на рай, я думала об этом острове с завистью. Как будто до меня доносился бриз, несущий с собой мучительный запах свободы, – и вдруг мне показалось, что эта мука не давала мне покоя слишком долго. Я почувствовала, что всё разрушила, и стала бегать туда-сюда в поисках этой свободы, как укушенный пчелой человек, который бегает и рвет на себе одежду, демонстрируя свою боль другим людям, которые не знают, в чем дело. Я пыталась заставить Тони говорить со мной – я ощущала острую потребность высказаться, проанализировать свои чувства, достать их на поверхность, где я могла бы осознать их и разобраться с ними. Как-то вечером, когда мы ложились спать, я в ярости наговорила Тони множество ужасных вещей о том, как мне одиноко и как я устала от того, что он никогда не уделяет мне такого внимания, которое заставляет женщину чувствовать себя женщиной, а просто ожидает, что я буду всё время рождаться заново, как Венера из раковины. Будто бы я знаю, что заставляет женщину чувствовать себя женщиной! В конце концов я ушла спать на диван вниз, стала думать о своих словах и о том, что Тони никогда не пытался причинить мне боль или контролировать меня, и в итоге снова побежала наверх, залезла к нему в кровать и сказала:

– Тони, прости, что наговорила тебе все эти ужасные вещи. Я знаю, как хорошо ты относишься ко мне, и не хочу тебя ранить. Просто иногда мне нужно говорить, чтобы чувствовать себя реальной, и я бы хотела, чтобы ты говорил со мной.

Он молча лежал в темноте и смотрел в потолок. Потом сказал:

– Я чувствую, что мое сердце постоянно разговаривает с тобой.

Вот так-то, Джефферс! Тони и правда считает разговоры и сплетни ядом, и это одна из причин, по которой он так нравится нашим гостям: он действует как своего рода противоядие от их привычки отравлять себя и других, и они чувствуют себя намного лучше. Но для меня всё же существует здоровый разговор, пусть это и редкость, – разговор, в котором люди создают себя через высказывания. Такие беседы часто бывали у меня с художниками и другими людьми, приезжавшими к нам на болото, хотя они были вполне способны и на ядовитые разговоры и нередко их заводили. Но я не возражала, так как у нас было достаточно возможностей для сочувствия друг другу, преодоления самих себя и единения посредством языка.

Осенью я, к своему удивлению, получила еще одно письмо от Л:

М,

В общем, рай не оправдал ожиданий. Я устал от этого песка. Вдобавок мне в порез попала инфекция. Меня эвакуировали на гидросамолете и доставили в больницу. Шесть недель в больнице, время потрачено впустую. Жизнь проходила за окнами. Теперь я еду в Рио, у меня там выставка. Я никогда не был в этой части света, но, похоже, будет весело. Возможно, останусь на зиму.

Л

Только я немного успокоилась, а теперь начала день и ночь представлять Рио-де-Жанейро, жаркий и шумный, распутный и полный разнузданного веселья! Пошли дожди, деревья оголились, и над болотом застонал зимний ветер. Иногда я доставала каталог работ Л, смотрела на картины и испытывала то же ощущение, которое они всегда во мне вызывали. Конечно же, наши мысли и чувства занимал миллион других вещей и происшествий, но здесь меня волнуют мои взаимоотношения с Л, и я хочу показать тебе, какими они были. Я не хочу произвести впечатление, что думала о нем больше, чем на самом деле. Мысли о нем – а на самом деле о его работе – были цикличны, как стремление к самоопределению. Они начали определять мое одинокое «я» и снабдили его своего рода непрерывностью.

Тем не менее я почти уже отказалась от надежды, что Л приедет туда, где я, и посмотрит на всё собственными глазами, и это наконец завершит мое самоопределение и даст мне – или так я, по крайней мере, верила – ту свободу, о которой я мечтала всю жизнь. Он написал мне пару раз зимой, рассказывая обо всём, что делает в Рио, а однажды даже пригласил меня туда приехать! Но я не собиралась ехать ни в Рио, ни куда бы то ни было, и письмо рассердило меня, потому что выставляло меня заурядной, а также потому, что его тон заставил меня скрывать его от Тони. Думаю, это означало, что он почему-то боялся меня и, обращаясь со мной так, как, видимо, привык обращаться с другими женщинами, он пытался снова почувствовать опору под ногами.

События той зимы всем известны, так что нет нужды повторяться, разве что следует сказать, что мы ощутили их влияние в меньшей степени, чем большинство людей. Мы к тому времени уже упростили нашу жизнь, но для других процесс упрощения был жестоким и мучительным. Единственное, что меня действительно выводило из себя, так это то, что теперь стало сложно куда-то поехать – и ведь не то чтобы мы часто куда-то ездили! Но я тем не менее чувствовала потерю этой свободы. Ты знаешь, Джефферс, что у меня нет своей страны и толком нет чувства принадлежности ни к какому месту, так что вместе с осознанием, что я никуда не могу выбраться, возникло ощущение, что я в заточении. Также из-за этих событий людям стало сложнее приезжать к нам, но к тому времени Джастина была вынуждена вернуться из Берлина и привезла с собой Курта, так что мы отдали им второе место, как это было решено изначально.

Весной я получила письмо.

М,

Все будто сошли с ума. Может, у вас всё иначе. Но у меня всё брюхом кверху, как любит выражаться мой английский друг. Вся ценность отовсюду стерта, как слой накипи. Я лишился дома, а также участка за городом. Впрочем, я всегда чувствовал, что они мне не принадлежат. На днях я услышал, как кто-то на улице сказал, что эта глобальная свистопляска полностью изменит характер Бруклина. Ха-ха!

К вам еще можно? Думаю, я смогу до вас добраться. Я знаю как. Надо ли мне платить за проживание?

Л

Так как отчасти это история о желаниях и последствиях их изъявления, ты заметишь, Джефферс, что всё, чего я пожелала, в итоге произошло, но не так, как я хотела! Думаю, вот в чем разница между художником и обычным человеком: художник может создать во внешнем мире точную копию своих идей. Остальные просто создают что-то невнятное или безнадежно деревянное, какой бы блестящей ни была идея. Это не значит, что у каждого из нас нет той сферы, в которой он мог бы реализовать себя инстинктивно, прыгнуть не глядя, но создать нечто способное просуществовать долго – достижение совсем иного порядка. Ближе всего большинство людей подходят к нему, когда заводят ребенка. И тогда-то наши ошибки и ограничения проявляются отчетливее всего!

Я села за стол с Джастиной и Куртом, объяснила, что случилось, и сказала, что им всё-таки придется переехать в большой дом. Джастина, разумеется, хотела знать, почему Л не может жить с нами. Я и сама не знала до конца почему, но одна только мысль об этом – о том, что я, Тони и Л будем жить в непосредственной близости, – заставляла меня съежиться, как, впрочем, и попытка объяснить Джастине, почему это невозможно. Я ощутила себя старой, старше самого древнего памятника – вот такое ощущение вызывают в нас дети, когда мы еще время от времени позволяем себе собственное уникальное чувство. В такие моменты меня подводит язык, тот родительский язык, который я давно забросила, так что он стал похож на ржавый двигатель, который не заводится, когда нужно. В тот момент я не хотела быть ничьим родителем!

Неожиданно на помощь пришел Курт. Я особо не разговаривала с ним до этого момента, полагая, что меня не касается, кто он и что собой представляет, хотя каким-то образом он постоянно давал понять, что думает совершенно не то, что говорит, и мне это как-то не слишком нравилось. Мне казалось, что не стоит так гордиться тем, насколько это несовпадение очевидно. Он был довольно худым и изящным, элегантно одевался, и что-то птичье было в его длинной хрупкой шее, носе, похожем на клюв, и в великолепном наряде. Он повернулся к Джастине и, по-птичьи склонив голову набок, сказал:

– Джастина, они не могут жить в одном доме с совершенно незнакомым человеком.

Это было благородно с его стороны, учитывая, что он сам был совершенно незнакомым человеком, и я обрадовалась, что он сформулировал то, что думала я сама, – это позволило мне снова почувствовать себя в здравом уме. И Джастина, золотце, подумала с минуту и послушно согласилась, что, пожалуй, так и есть, так что благовоспитанность Курта даже оказала неожиданное воздействие на моего собственного ребенка – я осталась под впечатлением. Если бы только на его лице не было этого угодливого, фальшивого выражения.

Мы получили еще одно короткое письмо от Л, в котором он подтвердил свои планы и указал дату приезда. Так что мы с Тони стали готовить второе место, хоть и верили в приезд Л уже немного меньше, так как принять гостя нам тогда казалось большой удачей. Вишневые деревья в пролеске были покрыты розово-белой пеленой, высоко среди стволов стояли копья весеннего солнечного света, повсюду раздавалось пение птиц; мы работали и говорили, что с того момента, как мы в первый раз готовили дом для Л и так простодушно ждали его, прошел почти год. Тони признался, что с тех пор он уже и сам пожелал приезда Л, и я не могла бы удивиться сильнее и осознать еще отчетливее, что любовь – это фатальная слабость, потому что Тони не тот, кто легкомысленно вмешивается в ход вещей, зная, что брать на себя работу судьбы – значит нести полную ответственность за последствия.

Одна почему причин, так сложно рассказать о том, что случилось, Джефферс, состоит в том, что рассказ следует за событием. Это может показаться слишком очевидным и потому глупым, но я часто думаю, что можно столько же сказать о том, что, по твоим предположениям, должно было случиться, сколько о том, что в действительности случилось. И всё же, в отличие от дьявола, эти ожидания не всегда оставляют глубокий след: от них избавляются в тот момент, когда с ними расстаются в жизни. Если я постараюсь, то смогу вспомнить, чего ожидала от встречи с Л, каково, как мне тогда казалось, будет находиться рядом и жить бок о бок с ним. Я почему-то представляла себе это в темных тонах, возможно, потому, что в его картинах их очень много и что черный цвет у него, как ни странно, выглядит энергично и радостно. А еще в эти несколько недель я, кажется, размышляла об ужасных годах до встречи с Тони, о которых в последнее время уже не так часто вспоминала. Те годы начались, так сказать, с картин Л и моего лихорадочного знакомства с ними в то солнечное утро в Париже. Было ли это величественным завершением периода зла, знаком того, что теперь я полностью восстановилась?

Эти чувства побудили меня за несколько дней до приезда Л поговорить с Джастиной о том, что произошло, куда откровенней, чем когда-либо. Не то чтобы родительская откровенность многое гарантирует! По-моему, дети, как правило, безразличны к родительским признаниям и уже давно составили собственное мнение или сформулировали ложные убеждения, от которых уже не отрекутся, так как на них основана вся их концепция реальности. Я могу принять все попытки сознательно отрицать очевидное, самообман и желание в кругу семьи называть черное белым, потому что на этом волоске висит наша вера в себя. Другими словами, Джастина не могла позволить себе знать определенные вещи и поэтому запрещала себе узнавать о них, даже несмотря на то, что сосуществующие в ней побуждения – быть постоянно рядом со мной и не доверять мне – всегда противоречили друг другу.

Я никогда не испытывала потребности быть правой, Джефферс, или выигрывать, и я очень нескоро осознала, какой белой вороной это меня делает, особенно в сфере родительства, где самомнение – будь оно нарциссического или жертвенного типа – стоит во главе всего. Иногда я чувствовала, будто на том месте, где должно быть самомнение, у меня только огромная пустота авторитета. Мое отношение к Джастине было более или менее типичным для меня: его диктовала упрямая вера в то, что истина в какой-то момент восторжествует. Проблема в том, что это может занять всю жизнь. Когда Джастина была маленькая, в наших отношениях было ощущение пластичности, движения, но сейчас, когда она стала молодой женщиной, время будто внезапно истекло, и мы замерли в тех позах, в которых оказались в момент его остановки, как в игре, где участники двигаются позади ведущего и застывают на месте, когда он оборачивается. Вот она, воплощение моей жизненной силы, не подверженная дальнейшим изменениям; а вот я, которая не в силах объяснить ей, как именно она получилась такой, какая есть.

Ее отношения с Куртом, однако, позволили мне посмотреть на Джастину под другим углом зрения. Я уже говорила, что Курт вел себя со мной так, будто всё обо мне знает, и я решила, что он исходит из всего того, что Джастина рассказала ему и чего он не имел права знать. Сначала он и к Тони относился как к особенному экземпляру, своего рода экзотическому пришельцу, и имел раздражающую привычку слегка улыбаться, когда смотрел, как Тони занимается своими делами. Тони отвечал тем, что сдавал карты мужественности и вынуждал Курта их брать.

– Курт, можешь помочь мне сложить дрова? – говорил Тони, или, – Курт, нужно отремонтировать заборы на нижнем поле, и одному мне не справиться.

– Конечно! – отвечал Курт с легкой иронией, поднимаясь со стула и аккуратно подворачивая свои идеально выглаженные брюки.

Как и следовало ожидать, в таком режиме у него вскоре развилась детская привязанность к Тони, и он начал гордиться собственной ловкостью и тем, что приносит пользу, хотя Тони не собирался так легко отпускать его.

– Тони, давай прополем грядки у фруктового сада? Я заметил, что там всё заросло сорняками, – говорил он, когда Тони читал газету или ничем не был занят.

– Не сейчас, – отвечал Тони совершенно невозмутимо.

Видишь ли, Джефферс, Тони отказывается воспринимать что бы то ни было как игру, и таким образом он показывает, как много другие люди играют в игры и как все их представления о жизни вытекают из субъективности состояния игрока. Если порой это означает, что он не может присоединиться к веселью, не беда: стрелка компаса всегда отклоняется в его сторону, потому что жизнь, в конце концов, серьезная штука, и без здравого смысла и практичности Тони веселье в любом случае закончится довольно быстро. Но я люблю веселье, мне оно нужно, и я не такая практичная, как Тони, и поэтому часто оказываюсь без дела. Без дела! Я страдаю от этого с того самого момента, как приехала жить на болото. Я слишком много времени провожу в ожидании.

Я решила попробовать узнать Курта получше, но сразу же встретила непреодолимое препятствие.

– Курт, где ты вырос?

– Мне повезло вырасти в полной семье.

– Что делает твоя мать? Чем занимается?

– Моя мать многого добилась в своей сфере и вместе с тем успевала посвятить себя семье. Я никем так не восхищаюсь, как ей.

– А твой отец?

– Мой отец построил свой бизнес и теперь свободен делать всё, что приносит ему радость.

И так далее, Джефферс, до бесконечности – все эти позитивные утверждения, каждое с крошечным осколком внутри, который как будто предназначался специально для меня. Джастина была с Куртом на удивление покладистой и ласковой, бросала все занятия и кидалась к нему по первому зову. Иногда я смотрела, как они идут вместе через пролесок или спускаются к болоту, склонив головы, и мне казалось, они выглядят как пожилая пара, маленький старый муж и его жена, подводящие итоги на последнем отрезке жизни. По утрам она даже носила ему чай в спальню! Но они оба потеряли работу, и им были нужны деньги, и как бы нам ни нравилось жить с ними, пока они не придумали новый план, они продолжали жить на нашей территории и на наши деньги, и мы все четверо это знали.

Л написал, что приедет на пароме! Мы были немного озадачены, так как большинство паромов, курсирующих на дальние расстояния, пока не ходили, и мы ожидали, что он приедет другим способом. Но тут он написал, что прибудет в портовый городок, расположенный на юге в двух часах езды от нас, и спросил, можем ли мы его встретить.

– Должно быть, это частный катер, – сказал Тони, пожимая плечами.

Настал день, и мы с Тони сели в машину, оставив Джастину и Курта хозяйничать до вечера. Они согласились приготовить ужин к нашему приезду, и мне было интересно, каким будет этот ужин вместе с Л. Наша машина, Джефферс, скорее не машина, а фургон – старая коробка с огромными колесами, которая может проехать везде и потому очень практичная, только не на шоссе, где она начинает трястись и шуметь, как только разгоняешься до скорости более сорока миль в час. Заднее сиденье в ней совсем крошечное, наподобие скамьи, так что я сразу решила, что сама сяду там на обратном пути и пущу Л вперед рядом с Тони. Путешествие на такое большое расстояние было медленным, мы с Тони то и дело останавливались и выходили на улицу успокоить взболтанные мозги. Дорога в основном проходит вдоль берега, и вид там изумителен: крутые склоны и резкие обрывы, большие округлые зеленые холмы, прячущие в своих изгибах старые деревья и спускающиеся прямо к морю. Стояла прекраснейшая весенняя погода, и, когда мы вышли из фургона, с моря дул прямо-таки приятный ветерок. Небо над нами было словно голубой парус, внизу о камни разбивались волны, и вода отливала таким блеском, который явно предвещает лето. Нам с Тони несказанно повезло быть там вместе – самоизоляция моментально оплачивает свой долг перед нами такими мгновениями, как это. Головокружительный зеленый пейзаж, полный движения и света, резко контрастирует с нашим скромным болотом, хотя он находится совсем чуть-чуть южнее нас; этот вид всегда бодрит и заряжает, но всё же мы бываем здесь намного реже, чем могли бы. Интересно, почему, Джефферс? Закономерность перемен и повторений глубоко связана с определенной гармонией жизни, и реализация свободы зависит от нее, как от дисциплины. Перемены нужно пробовать умеренно, как крепленое вино. Я плохо осознавала это до появления в моей жизни Тони: я понятия не имела, почему всё получается так, как получается, почему в одно мгновение меня переполняет чувство, а в следующее я страдаю от его недостатка, откуда берется печаль или радость, какой выбор полезен для моего здоровья и благополучия, а какой губителен, почему я делаю то, что не хочу, и не делаю то, что хочу. Меньше всего я понимала, что такое свобода и как ее обрести. Я думала, что это проcто разрядка, облегчение, тогда как на самом деле – как тебе хорошо известно – это прибыль, которую приносит упорное следование законам создания и глубокое их понимание. Натренированные пальцы пианиста свободнее, чем когда-либо сможет стать порабощенное сердце любителя музыки. Видимо, это объясняет, почему великие творцы бывают такими отвратительными людьми и вызывают такое разочарование. Жизнь редко дает достаточно времени или возможностей обрести свободу несколькими способами.

Мы приехали в город немного заранее, съели сэндвичи, сидя на волнорезе, а в назначенный час пришли в порт встречать Л. Мы стояли в зоне прибытия и спрашивали, какие паромы стоят в расписании, но никто ничего не знал о пароме, на котором мог бы приплыть Л. Мы настроились на долгое ожидание: не зная, на чем именно он приплывает, мы не рассчитывали на особую пунктуальность.

Я попробую описать тебе, Джефферс, как мы выглядели, чтобы ты мог увидеть нас глазами Л. Как минимум у Тони очень необычная внешность! Он крупный, высокий и сильный благодаря физической работе, и у него длинные седые волосы, которые остаются нестрижеными до тех пор, пока я не возьму в руки ножницы. Он говорит, что его волосы поседели уже в двадцать с небольшим. Они довольно тонкие и шелковистые, почти как у женщины, и имеют едва заметный голубой оттенок. У него темная кожа – он единственный темнокожий человек в округе, – младенцем его усыновила местная семья. Он понятия не имеет о своем происхождении и никогда не пытался его выяснить. Родители не говорили, что усыновили его, никто никогда этого не упоминал, и жили они довольно изолированно, так что он только к одиннадцати-двенадцати годам начал понимать, что отличается от них! Я видела фотографии коренных американцев, и больше всего он похож на них, хотя я понятия не имею, как это возможно. Его скорее можно назвать некрасивым, нежели красивым, в нем есть постоянство и достоинство уродства, но в целом у него всё равно благообразный вид, если ты понимаешь, о чем я. У него большое лицо с тяжелыми выдающимися чертами, за исключением маленьких суровых глаз, которые как будто вглядываются куда-то вдаль. Зубы у него кривые, потому что в детстве его почти не водили к стоматологу. Детство у него было совершенно счастливое. Он вырос рядом с домом, в котором мы живем сейчас, и не ходил в школу, так как у его родителей были определенные убеждения по поводу образования и они учили его на дому. У них был и родной ребенок, мальчик одного с Тони возраста, и оба они росли вместе, один белый, а другой темнокожий. Я никогда не видела брата Тони и не знаю о нем примерно ничего, кроме того, что он уехал отсюда, когда ему исполнилось восемнадцать, и больше не возвращался. Я думаю, они поссорились, но не знаю, из-за чего. Тони, видимо, был любимчиком родителей, судя по некоторым деталям, о которых он рассказывал. Интересно, каково это – усыновить ребенка и потом предпочесть его своему собственному. Почему-то это кажется очень понятным. Его родители умерли, причем одновременно – они утонули, Джефферс, во время одного из штормовых приливов, которые случаются у наших берегов и могут стать неожиданностью даже для тех, кто досконально знает местность. Это произошло летом, они были в лодке, волна поднялась и утащила их в море. Тони сам много времени проводит в лодке, рыбачит или устанавливает ловушки для крабов и раков, но я думаю, что в глубине души он боится.

Тони никогда – насколько мне известно – не покупал ничего из одежды: его приемный отец и дед по счастливому стечению обстоятельств тоже были крупного телосложения и оставили после себя достаточно вещей, так что Тони редко случалось открывать шкаф и обнаруживать, что чего-то не хватает. Однако это придает ему некоторую эксцентричность: для этого конкретного случая, для встречи с Л, он выбрал дедушкин костюм-тройку с клетчатым жилетом и часами на цепочке. С его огромным ростом, длинными седыми волосами, темной кожей и грубыми чертами лица он выглядел, должно быть, устрашающе – я уже так привыкла к нему, что не всегда это замечаю. Сама же я, наверное, была одета как всегда, в белое или в черное, не помню, во что именно. Мне нравится мягкая, свободная, бесформенная одежда, которую можно носить слоями и в зависимости от погоды легко скинуть или надеть. Я никогда толком не разбиралась в одежде, и особенно трудно мне давался выбор, так что хороший день для меня – это тот, когда я могу надеть всё сразу, а ограничивая цвета до черного и белого, мне больше не нужно думать об эстетической стороне вопроса.

Ты знаешь, как я выгляжу, Джефферс, и я всегда так выглядела: и в тот момент, и раньше, и сейчас. Я всегда была фаталистом в отношении к внешности, будто бы я тасую и перетасовываю ту же самую колоду карт, хотя за трудные годы до встречи с Тони я значительно сбросила вес, а потом так больше и не поправилась. В тот день в порту карты были сданы соответственно возрасту в пятьдесят лет. На моем лице уже пролегло несколько глубоких морщин, но не так уж много: жирная кожа, которая доставляла мне столько хлопот в юности, на этом этапе спасает меня – редкий пример справедливости в человеческой жизни. Мои длинные волосы немного поседели, и я всегда думала, что это делает меня ужасно похожей на ведьму, но единственное желание Тони, касающееся моей внешности, – чтобы я не стригла и не красила волосы, и в конце концов, это ему на них смотреть. В тот день, день приезда Л, помню, я необычайно четко осознала, что никогда не жила в моменте своей красоты в той мере, в какой я ею обладаю. Я всегда чувствовала, что это нечто, что я, возможно, приобрету, или что я временно утратила, или к чему стремлюсь, – порой казалось, что красота мне внутренне присуща, но я никогда не испытывала ощущения, что держу ее в руке. Говоря это, я как бы предполагаю, что другие женщины его испытывают, но не знаю, так это или нет. Я никогда не была близка с другой женщиной настолько, чтобы знать наверняка, как девочка бывает близка с матерью. Я представляю, как мать передает дочери жемчужину ее особой красоты.

Но вернемся к приезду Л: мы сидели на пластиковых стульях в зоне прибытия, когда через главные двери зашли мужчина и женщина. Мы ожидали, что Л выйдет с другой стороны, и поэтому не обратили на них внимания, но потом я посмотрела на них и поняла, что мужчина, должно быть, и есть Л! Он подошел и вопросительно произнес мое имя, и я, разволновавшись, встала пожать ему руку, и в тот же самый момент он сделал шаг назад, подтолкнув вперед женщину, и сказал:

– Это моя подруга, Бретт.

Так что вместо Л я пожала руку сногсшибательной особе лет под тридцать, чей элегантный и модный вид совершенно не соответствовал окружающей обстановке, и она протянула мне кончики пальцев с накрашенными ногтями так же радостно, как если бы мы встретились не в глухомани, а на коктейльной вечеринке на Пятой авеню! Она начала говорить взахлеб, но я была так поражена, что не слышала, что она говорит, и всё пыталась взглянуть на Л, но он будто прятался за ней. Тем временем Тони встал. В таких ситуациях он обычно совершенно бесполезен – просто стоит и молчит. Но я не выношу неловкости или напряжения в разговоре: я будто становлюсь пустой внутри и перестаю следить за тем, что происходит или обсуждается. Так что не могу сказать тебе, Джефферс, о чем тогда шла речь, но когда я представила Тони, молодая женщина, Бретт, посмотрела на него сверху вниз таким удивленным и откровенно оценивающим взглядом, какого я никогда не видела. Затем она повернулась ко мне и окинула меня тем же взглядом, и я догадалась, что она пытается вообразить меня и Тони в сексуальном контексте, пытается понять, каково это. У нее был любопытный полуоткрытый рот, который по форме напоминал щель в почтовом ящике, – рот бандита из комиксов, подумала я потом. В эти суматошные минуты мне удалось несколько раз бросить взгляд на Л, прячущегося за ней. Он был довольно крепким и невысоким – ниже, чем я; на нем были подвернутые белые брюки, кожаные палубные мокасины и свежая голубая рубашка с повязанным вокруг шеи ярким платком, он выглядел шикарно и по-пижонски. Он был очень ухоженным, что меня удивило. К тому же он держался непринужденно и весело, тогда как я представляла его более мрачным и серьезным, а его глаза были похожи на небесно-голубые самородки, от которых исходил завораживающий свет. Когда мы встречались взглядами, они светили в меня, как два солнца.

Наконец я повела их на верх холма к машине, и за это время они успели рассказать, что прибыли не на катере, а на частном самолете: кузен Бретт – какой-то миллиардер, у которого есть свой самолет, – подбросил их сюда днем ранее, а потом умотал куда-то еще. Они провели ночь в отеле, что объясняло их свежий и ухоженный вид, который привел меня в замешательство, так как люди, добираясь сюда, обычно приезжают хоть немного, но запыленными с дороги. Это также объясняло отсутствие у них багажа, который они оставили в отеле и который мы согласились забрать по пути. Мне было странно думать, что они пробыли здесь уже целый день и ночь без моего ведома – я не знаю почему, Джефферс, но это, казалось, давало им какую-то власть и преимущество над нами. Мы подошли к фургону, который обычно выглядит так надежно и приветливо, и я посмотрела на него и на Тони, стоящего рядом с ним в своем костюме-тройке, и ощутила, как сквозь меня прошло дурное предчувствие, как молния, которая ударяет в крону дерева и выжигает весь ствол. Совсем не так я всё это планировала! Я вдруг испугалась, что моя вера в собственную жизнь не выдержит, и всё, что я построила, рухнет подо мной, и я снова буду несчастна – в тот момент я не знала, как со всем этим справиться. Во-первых, с присутствием Бретт, которая приехала совершенно неожиданно, что сразу же создавало вторую проблему, потому что Л становился еще более недоступным. Я сразу поняла, что он будет использовать ее как своего дублера и как щит и, скорее всего, привез ее с собой в целях защиты от неизвестных обстоятельств, то есть, в общем-то, от меня!

Следует добавить, Джефферс, что обычно я не нуждаюсь в особом внимании и не жду его от гостей, даже от Л, которым я так долго интересовалась и с работами которого у меня сложилась особая связь. Но в нашем случае необходимо соблюдать некоторые условия, без которых возможен целый ряд злоупотреблений, и в первую очередь уважать наше личное пространство и чувство собственного достоинства. Из переписки у меня сложилось впечатление, что Л с удовольствием принимает одолжения от друзей и знакомых, многие из которых богаты. Мы далеко не бедны, но живем просто и в доверительных отношениях с окружающими – другими словами, мы не предлагали ему высококлассный отдых или роскошный дом, который он мог бы считать своим. Все наши гости до сих пор сразу же понимали это сами, и мы прочерчивали между ними и собой условную линию, интуитивно находя компромисс между личным пространством и единением. Но, глядя на Л и особенно на Бретт, я задалась вопросом, не пригласили ли мы впервые в наше гнездо кукушку.

Сначала нужно было всем влезть в фургон, а после того, как мы заедем в отель, разместить в нем еще и багаж. У них было много чемоданов и сумок, и Тони долго планировал, как уложить их так, чтобы все они влезли, пока мы стояли на дороге, мучительно придумывая, что сказать. Л повернулся ко мне спиной, засунул руки в карманы и смотрел вниз на бушующее море – от ветра его рубашка раздувалась и трепетала, а короткие красиво седеющие волосы облепили голову. Я была предоставлена Бретт, которая, как я уже поняла, умела втереться в доверие и любила вторгнуться в личное пространство собеседника и устроиться там поудобнее, как кошка, которая вьется у ног, а потом запрыгивает на колени. Она оказалась англичанкой: я вспомнила, как в одном из писем Л упоминал «английского друга», и мне стало интересно, она ли это. Она много говорила, но в основном не то, на что можно ответить, и была, как я уже сказала, восхитительно красива, так что всё это казалось частью представления, в котором ты был зрителем. У нее были мягкие, волнистые, очень светлые волосы и изящно очерченное лицо со вздернутым носом, большими выразительными карими глазами и странным жестоким ртом. На ней было шелковое узорчатое платье с поясом, сидящее по фигуре, а на ногах красные босоножки на очень высоком каблуке – я поразилась, как быстро она в них шла, когда мы поднимались в гору. Она продолжала давать Тони советы по поводу чемоданов и мешала ему до тех пор, пока Л неожиданно не сказал мрачно через плечо:

– Не вмешивайся, Бретт.

В общем, у Тони действительно ушло очень много времени, чтобы уладить вопрос багажа, и в какой-то момент, когда казалось, что мы наконец можем ехать, он вдруг покачал головой, вытащил вещи и начал всё заново; к этому времени ветер усилился и стало холодно, и я подумала о предстоящей на обратной дороге тряске, о своем тихом уютном доме и саде и о том, что это мог быть просто обычный приятный день, и в конце концов почувствовала себя несчастной из-за того, что затеяла всё это. Мы наконец сели, Л и Бретт втиснулись на скамейку сзади, а мы с Тони разместились спереди, где шум мотора, как я надеялась, сделает беседу невозможной. Всю дорогу меня преследовало чувство, будто произошло какое-то крушение или столкновение, и у меня кружилась голова от вызванных им ощущений разлада и дисгармонии, и я чувствовала себя опустошенной и мертвой, как часто бывает в таких ситуациях. Профиль Тони, бесстрастно смотрящего на дорогу, обычно меня утешает, но тогда при виде него мне стало чуть ли не хуже, чем было, потому что я сомневалась, что Л и Бретт смогут понять Тони, а он их, и последнее, чего мне хотелось вдобавок ко всему прочему, – это объяснять их друг другу.

Я не так уж много помню о поездке – я вычеркнула ее из памяти, – но помню, что в какой-то момент Бретт наклонилась вперед и сказала мне на ухо:

– Я могу покрасить вам волосы и скрыть седину. Я знаю, как сделать так, чтобы никто не догадался.

Она сидела прямо за мной, и у нее, очевидно, было достаточно возможностей тщательно изучить мои волосы.

– Они совсем сухие, – добавила она и в доказательство даже провела по ним пальцами.

Я уже говорила, Джефферс, о своем отношении к замечаниям и к критике и о том, что меня часто посещает ощущение невидимости, так как здесь меня редко оценивают. Видимо, в результате у меня развилась чрезмерная чувствительность, своего рода аллергия к замечаниям – как бы то ни было, почувствовав пальцы этой женщины у себя в волосах, я едва сдержалась, чтобы не закричать и не накинуться на нее! Но я, конечно же, загнала эти чувства внутрь и продолжала сидеть, как животное в немой муке, пока мы не доехали до болота и не вышли из фургона.

Джастина и Курт сделали всё в точности так, как я хотела, – беда в том, что то, чего я хотела, уже не сбылось. Они зажгли свечи и развели огонь в камине, украсили стол весенними первоцветами с болота и наполнили дом теплом и вкусными запахами готовящихся блюд. Они были совершенно невозмутимы и спокойно смирились с присутствием еще одной гостьи, как это возможно только в молодости; они поставили на стол еще один прибор, и перед тем как сесть ужинать, я отвела Л и Бретт во второе место, а Тони подъехал туда на фургоне, чтобы выгрузить багаж. Как бы я хотела предоставить всё это ему, пойти и лечь в кровать, натянуть одеяло на голову и не говорить больше ни слова! Но Тони не меняется местами со мной, а я с ним. Мы отдельные люди, и у каждого из нас своя отдельная роль, и вне зависимости от того, как сильно во мне порой зудело желание нарушить этот закон, я всегда знала, что на нем держится сама основа моей жизни.

Когда мы открыли дверь, зашли внутрь и включили свет, второе место вдруг показалось мне незатейливым и обшарпанным, будто вместе с шикарным багажом, дорогой одеждой и пристрастию к роскоши Л и Бретт установили новый стандарт, новый способ видения, в котором старые вещи утратили способность сохранять форму. Деревянные шкафы и полки выглядели грубыми и неряшливыми, а плита, стол и кресла в электрическом свете казались каким-то блеклыми. К тому времени уже более-менее стемнело, и в незашторенном окне виднелись наши отражения. Я задернула шторы, отводя глаза от окна. Л огляделся и ничего не сказал, говорить было нечего, а Бретт, как я уже поняла, физически не могла воздержаться от комментариев, так что я ничуть не удивилась, когда она прыснула со смеху и воскликнула:

– Домик в лесу, прямо как из страшной сказки!

Ты должен помнить, Джефферс, что слава к Л пришла в самом начале карьеры, когда ему было чуть за двадцать. После этого, должно быть, он чувствовал себя так, будто ему выдали тяжелую гирю, которую он вынужден носить всю жизнь. Это искажает последовательность жизненного опыта и деформирует личность. Он сказал мне, что ушел из дома, когда был еще ребенком, лет в четырнадцать или пятнадцать, и поехал в город, хотя на что он жил в это время, я не знаю. У его мамы было несколько детей от предыдущего брака, и эти старшие дети, по всей видимости, на него нападали и угрожали ему, поэтому он и сбежал. Отец был его другом и защитником, но он умер, как я поняла, от рака.

Они жили в глуши, в маленьком городке посреди пустой равнины, растянувшейся на мили вокруг. Его родители владели скотобойней, которая была как раз напротив дома. Одно из его первых воспоминаний – то, как он смотрит из окна на кур, клюющих что-то в луже крови. Жестокость его ранних работ, которая так шокировала людей и привлекала внимание, которая была понята как отражение царившей в обществе атмосферы насилия, скорее всего, исходила из более примитивного и личного источника. Интересно, объясняет ли это неудачные попытки Л вновь поразить критиков – они ожидали, что он продолжит их шокировать, тогда как на самом деле он всё это время смотрел внутрь себя. Так что вскоре его известность и успех стали чем-то вроде тяжелого подъема в гору: его всегда сопровождали опасения и звучащие вполголоса разочарованные отзывы; и всё же отчасти благодаря своему виртуозному таланту он никогда не терял ни престижа, ни славы художника, даже когда мода на живопись то уходила, то возвращалась. Он пережил эти изменения общественного вкуса, и люди часто интересовались, как ему это удалось, и я думаю, причина в том, что он никогда не пытался им угождать.

Я рассказываю тебе всё это, потому что это рассказал мне Л: я не знаю, являются ли факты о его детстве – если, конечно, это факты – общеизвестными. Мне важно сообщить тебе только то, что я могу подтвердить лично, несмотря на соблазн привести другие доказательства, придумать что-то или преувеличить в надежде дать тебе лучшее представление о том или ином предмете и, что хуже всего, навязать тебе мои чувства и мое видение. Это своего рода искусство, и я знаю достаточно художников, чтобы понимать, что я не одна из них! Тем не менее я полагаю, что есть и более доступный способ считывать проявления жизни и те формы, что она принимает, который или произрастает из способности смотреть и понимать работы художников, или сам становится ею. Другими словами, почувствовать близость к процессу творения можно, когда видишь законы искусства – или отдельного художника, – отраженные в ткани жизни. Возможно, это объяснит некоторую мою одержимость по отношению к Л: когда я, к примеру, смотрела на болото, которое, казалось, так часто подчинялось всем его правилам изображения света и особенностям восприятия, что напоминало его работы, я в каком-то смысле смотрела на картины Л, которых он не писал, и таким образом – я полагаю – создавала их сама. Я не уверена в моральном статусе этих полу-творений, который я могу только осмелиться сравнить с моральным статусом влияния, а следовательно, мощной силы как добра, так и зла в человеческих отношениях.

На следующее утро после прибытия Л я проснулась рано и увидела, как розово-золотое солнце поднимается через пролесок, так что я встала, не будя Тони, и вышла на улицу. После всех потрясений и ударов предыдущего дня я почувствовала острую необходимость успокоиться и снова нащупать свое место в мире – и, конечно же, в прекрасном утреннем свете ничто уже не казалось таким ужасным, как раньше. Я пошла по блестящей мокрой траве к тому месту, где за деревьями открывается панорама болота и стоит старая лодка с поднятым носом, стремящимся к морю. Вода поднялась высоко, разлилась и укрыла землю так безмолвно и волшебно, как бывает здесь во время приливов, и была похожа на живое существо, которое поворачивается, потягивается и раскрывается во сне.

У лодки, смотря в ту же сторону, что и я, стоял Л, и мне ничего не оставалось, как подойти и поприветствовать его, хотя я не была готова к встрече и вышла на улицу в ночной рубашке. Но я уже поняла, что это станет лейтмотивом моих с ним отношений: сопротивление моим желаниям и моему видению событий, лишение меня контроля в самых личных вопросах, причем не путем преднамеренного саботажа с его стороны, но в силу простого факта, что его самого невозможно контролировать. Пригласить его в свою жизнь было моей идеей! И тем утром я вдруг увидела, что потеря контроля несла в себе новые возможности: какую бы злость, жуть и отчаяние она ни пробуждала во мне, она как будто была чем-то вроде свободы.

Он услышал мои шаги, повернулся и заговорил со мной. Я еще не упомянула, Джефферс, как тихо Л говорил: это был шепот, как звук голосов, доносящийся из соседней комнаты, что-то среднее между музыкой и речью. Нужно было сконцентрироваться, чтобы услышать его. И всё же, пока он говорил, захватывающий свет его глаз приковывал тебя к месту.

– Здесь чудесно, – сказал он. – Мы очень благодарны.

Он был свежий и чисто выбритый, в хорошо выглаженной рубашке с новым цветным платком, повязанным вокруг шеи. Его благодарность моментально наполнила меня чувством стыда, будто я предложила ему что-то наподобие взятки, которую он вежливо отклонил. Как я уже сказала, она сделала факт его пребывания здесь исключительно моей ответственностью. Я привыкла к тому, что наши гости быстро обретают (или делают вид, что обретают) независимость и дают понять, что – с эгоистической точки зрения – здесь есть что-то и для них. Л, напротив, вел себя как послушный ребенок, которого отправили куда-то против воли.

– Тебя никто не обязывает быть здесь, – сказала я, или, скорее, услышала себя со стороны, потому что обычно я ничего подобного не говорю.

Он удивился, свет в его глазах на секунду потух, а потом появился вновь.

– Я знаю, – сказал он.

– Я не хочу благодарности, – сказала я. – Она заставляет меня чувствовать себя безвкусной и уродливой, как утешительный приз.

Наступила пауза.

– Хорошо, – сказал он, и на его лице появилась озорная улыбка.

Я стояла перед ним в мятой ночной рубашке, нерасчесанная, мои босые ноги начинали замерзать от росы, и я испытывала желание разрыдаться – такие странные и сильные порывы пронизывали меня один за другим. Я хотела упасть и заколотить кулаками по траве – я хотела полностью утратить контроль, зная, что в этом коротком разговоре с Л я уже его утратила.

– Я думала, ты приедешь один, – сказала я.

– А, – сказал он мягко, – ну да, – так, будто он всего лишь забыл меня предупредить. – Бретт хорошая, – добавил он.

– Но это всё меняет! – завопила я.

Трудно передать тебе, Джефферс, чувство близости, которое я испытывала рядом с Л с самого первого разговора, близости, которая была почти родственной, будто мы брат и сестра и у нас общие корни. Желание заплакать, дать перед ним волю чувствам, будто бы вся моя жизнь до этого момента была процессом самоконтроля, сдерживания, происходило из этого мощнейшего чувства узнавания. Я остро осознавала свою непривлекательность, как и во всех ситуациях с Л, и думаю, что в этом чувстве есть определенная значимость, как бы ни было болезненно о нем вспоминать. Потому что в действительности я не была непривлекательной, и в тот момент уж точно не была более непривлекательной, чем обычно: скорее, какой бы ни была моя объективная ценность как женщины, ощущение собственного уродства и омерзительности, которые меня осаждали, исходили не из оценки извне и не из реальности, а изнутри меня самой. Мне казалось, будто этот внутренний образ стал видимым для других, в особенности для Л, но также и для Бретт – мысль о ее назойливости и о ее двусмысленных комментариях в том моем состоянии была невыносима! Я осознала, что носила в себе это уродство всё время, сколько себя помню, и, предлагая его Л, возможно, ошибочно полагала, что он заберет его у меня или поможет от него избавиться.

Оглядываясь назад, я понимаю, что мои чувства были просто шоком от столкновения с собственной разделенной на части природой. В разных ячейках я хранила разные проявления себя, выбирая, что показать другим людям, так же хранящим себя по частям! До тех пор Тони казался мне наименее раздробленным человеком из всех, кого я знала: во всяком случае, он сократил количество ячеек до двух – то, что он говорил и делал, и то, что не говорил, но делал. Но Л был первым полностью цельным индивидом, которого я встречала, и у меня возникло импульсивное желание поймать его, как дикое животное, которое нужно заманить в сети; но в то же время я осознавала, что сама его природа это не позволит и что мне просто придется подчиниться ему в ужасной свободе.

Он начал говорить, переведя взгляд с меня на воду и болото, и мне пришлось напрячь слух и не шевелиться, чтобы услышать, что он говорит. Солнце поднялось выше и сдвигало тени деревьев всё дальше по траве, к нашим ногам, а с другой стороны всё ближе наступала вода, так что мы оказались зажаты между ними, внутри практически незаметного процесса изменения пейзажа, где как будто становишься участником акта становления. Всё замирает, а воздух становится всё более насыщенным, и наконец море начинает, как щит, отражать свет. Я не могу пересказать тебе слова Л, Джефферс: не думаю, что кто-либо мог бы точно воспроизвести эти глубокие мысли, и я не намерена искажать его слова даже ради своей истории. Он говорил об усталости от общества и постоянной потребности бежать от него, из чего следовала другая проблема – он не знал, где найти себе дом. В молодости бездомность не волновала его, сказал он, а позже он наблюдал за тем, как знакомые создают дома, подобные гипсовым слепкам их собственного богатства, только с людьми внутри. Эти конструкции иногда взрывались, а иногда просто душили своих обитателей – но сам он, где бы ни оказывался, рано или поздно хотел уехать. Единственным реальным для него местом была студия в Нью-Йорке, всё та же, что была у него с самого начала. Он построил вторую студию в загородном доме, но не смог в ней работать: там было как в музее самого себя. Ему недавно пришлось продать этот дом, сказал он, и дом в городе тоже, так что он вернулся к тому, с чего начал, когда у него была только студия. Точно так же он не мог поддерживать постоянные связи с людьми. Он знал полно ненасытных до жизни людей, которые находили и теряли, снова находили и снова теряли так быстро, что, возможно, никогда и не замечали, что их отношения не длятся долго; он также знал достаточно таких примеров, когда за кажущейся долговечностью скрывается гниение. Он подозревал, что – нет, не что он что-то упустил, но что ему так и не удалось увидеть нечто другое, связанное с реальностью и с пониманием реальности как места, в котором его самого не существует.

В свете этих событий он был вынужден снова задуматься о своем детстве, сказал он, хотя давно уже понял, что определенные детали его жизни были нагромождением лишнего, из которого нужно извлечь суть и выбросить все подробности. И всё же в них было что-то, что он наверняка проглядел – что-то связанное со смертью, которая была важной частью его детства. С самого начала он взял от смерти тягу к жизни: даже смерти животных на скотобойне, которые могли напугать другого ребенка, раз за разом давали ему ощущение, похожее на удар по клавише, подтверждение его собственного существования. Он предполагал, что отсутствие у него ужаса и эмоций можно было объяснить омертвением, возникшим в результате постоянной близости смерти, но в таком случае он был мертв практически с самого начала. Нет, в этом ударе по клавише было что-то еще, чувство равенства со всем, которое также было способностью выжить. Его самого невозможно смертельно ранить, или так он всегда думал: его невозможно уничтожить, даже если он сам становится свидетелем уничтожения. Он воспринял свою способность выживать как свободу и бежал.

Я сказала, что у Тони тоже есть ранний опыт переживания чужой смерти и он отреагировал на него противоположным образом, навсегда оставшись там, где был. Порой меня раздражала эта укорененность, которую я вначале принимала за осторожность или консерватизм, но она столько раз доказала мне свою стойкость, что я стала относиться к ней с уважением. Мне очень трудно проявлять к чему-либо уважение, сказала я, и я инстинктивно сопротивляюсь тому, что мне преподносят как непоколебимое и неизменное. В сложный период до того, как я встретила Тони, меня отправили на прием к психоаналитику, который нарисовал карту моего характера. Он думал, что может свести его к схеме на листке бумаги А4! Это была его «фишка», и он явно гордился ею. На карте была изображена центральная колонна – по всей видимости, объективная реальность, – вокруг которой было множество стрелок, направленных в открытое пространство, а затем встречающихся и пересекающихся друг с другом, образуя бесконечный конфликтный круг. Половина из этих стрелок подчинялась импульсу бунта, другая половина – импульсу согласия, якобы показывая, что, как только мне удавалось прийти к согласию с чем-либо, я начинала бунтовать, а взбунтовавшись, ощущала сильное желание снова прийти к согласию – путешествие по кругу в бессмысленном танце, выдуманном мной! Психоаналитик считал свое объяснение абсолютно гениальным, но в то время я была одержима только одним желанием – навредить себе: оно схватило меня за горло, как собака. И я перестала ходить к психоаналитику, потому что видела, что он не сможет спасти меня от этой собаки. Мне, правда, было обидно, что тем самым я доказываю его правоту по поводу бунта: полагаю, он понял это именно так и остался доволен.

Спустя несколько месяцев я встретила психоаналитика на улице, сказала я Л, и он подошел и с легким упреком спросил, как я, и прямо среди бела дня я высказала ему всё, что о нем думала. Я говорила так, будто мной на этом тротуаре овладел какой-то бог речи: я говорила с пафосом, предложения слетали с моих губ огромными венками смыслов. Я напомнила ему, что я, мать маленького ребенка, пришла к нему в бедственном положении, боясь, что уничтожу себя, и он не сделал ничего – ничего, чтобы защитить мою дочь или меня, только накалякал что-то на бумажке и придумал доказательство моему комплексу власти – как будто у меня не хватало доказательств от тех страданий, что я испытывала! В середине моей речи психоаналитик поднял руки в знак того, что сдается: он совсем побелел, вдруг показался мне слабым и постаревшим и начал отступать от меня по тротуару с поднятыми руками, пока не отошел достаточно далеко, чтобы повернуться и убежать. Образ этого бегущего мужчины с поднятыми руками, сказала я Л, остался со мной как воплощение всего того, с чем мне не удалось примириться. У меня не было никакой возможности убежать от своего физического тела. Но он мог просто сбежать!

Л слушал, не сводя с меня своих ярких глаз и держа руку у рта.

– Ужасно жестоко, – сказал он, хотя из-за его руки я не понимала, улыбается он или хмурится и кого из нас обвиняет в жестокости.

Какое-то время мы стояли в тишине, и когда Л снова заговорил, он продолжил свой рассказ о детстве, как если бы мои слова просто вежливо проигнорировали. Не думаю, что Л не способен проявлять интерес к другим людям: он внимательно слушал мою историю, я уверена. Но в игру в сочувствие, по правилам которой мы подбиваем друг друга показать свои раны, он играть не стал бы. Он решил объясниться передо мной, вот и всё, а что я предложу в ответ – уже мое дело. Я понимала, что я не первый человек, кому предлагается это объяснение, – я могла представить, как в интервью или со сцены Л рассказывает о себе то же самое. Человек говорит так, только когда чувствует, что заслужил на это право. И я не заслужила, по крайней мере, в его глазах – или пока не заслужила!

Он начал рассказывать, как однажды, когда он был маленьким, его отец заболел и его на время, чтобы снять с матери дополнительную нагрузку, отправили жить с тетей и дядей. У них не было собственных детей, и они были вздорными и грубыми людьми, сказал он, главным развлечением и целью которых было причинить боль другому. Он вспомнил, как его дядя вопил от радости и потирал руки, когда тетя обжигалась о печь; она, в свою очередь, сгибалась пополам от смеха, если он ударялся о дверной косяк, и, когда они ругались, гоняясь друг за другом вокруг кухонного стола с кочергой или сковородой, они могли весело покалечить друг друга. Он сомневается, существует ли еще подобный типаж. Они были похожи на животных, и это заставило его задуматься, нет ли в типажах самих по себе чего-то звериного, от чего люди в наши дни дистанцировались. Дядя и тетя особенно о нем не заботились, хотя и ничего плохого ему не делали, и понятия не имели, как помочь ему в этот сложный период болезни отца: от него ожидалось, что помимо школы он будет выполнять свою долю тяжелой физической работы, а вскоре они и вовсе перестали отправлять его в школу. Он постепенно осознал, что, если его отец умрет, пока он живет в доме дяди и тети, они и бровью не поведут и продолжат жить как жили. Возможно, они даже не расскажут ему, и он отчаянно хотел вернуться домой до того, как это случится, – так ясно он себе это представлял. Ему удалось добраться до дома, и к тому времени, как его отец умер, он уже забыл дядю и тетю, но позже ему вспоминалось это время, проведенное среди людей, для которых он не имел особого значения, и вспоминалась острая потребность вернуться туда, где он может сыграть свою роль в истории. Смерть в тот момент явилась ему яснее, чем в любой из кровавых сцен, которые ему доводилось видеть. Он обнаружил, что реальность будет существовать вне зависимости от того, сможет он ее увидеть или нет.

К этому времени над нами взошло солнце, мы стояли и любовались болотом и красотой дня, и в этот момент я почувствовала редкий покой от пребывания здесь и сейчас – однако мимолетный.

– Надеюсь, мы не будем путаться под ногами, – сказал Л. – Не хочу вам мешать.

– Не понимаю, как вы можете нам помешать, – сказала я, снова почувствовав обиду. Как бы я хотела, чтобы он не бросался такими словами!

– Похоже, мое везение кончилось, – сказал он. – В последние месяцы всё ужасно скверно. Но сейчас я уже начинаю думать, не всё ли равно. Колесо может снова повернуться, но у меня такое чувство, что я возвращаюсь в прошлое, а не иду в будущее. С каждым днем я чувствую себя легче. Лишиться собственности не так и плохо.

Я сказала, что только мужчина – и мужчина, не обремененный семьей, – может наслаждаться этим чувством. Мне удалось сдержаться и не добавить, Джефферс, что он еще и полагается на щедрость обремененных людей, таких, как я! Но я всё равно что сказала это, потому что он меня услышал.

– Моя жизнь не что иное, как трагедия, – сказал он мягко. – В конце концов, я всего лишь нищий, просящий подаяния, и так было всегда.

Я была с ним совершенно не согласна и сказала ему об этом. Не быть рожденным в женском теле – уже удача: он не замечал собственной свободы, потому что не мог понять, как вообще ему могло быть в ней отказано. Просить подаяния – само по себе свобода, по крайней мере, это подразумевает равенство с нуждой. Мои же опыты потери, сказала я, всего лишь показывали безжалостность природы. Раненые в дикой природе не выживают: женщина не может отдаться на волю судьбы и рассчитывать, что останется целой и невредимой. Ей приходится самой бороться за свое выживание, и как после этого она может нуждаться в каких-то объяснениях?

– Я всегда думал, что вам не нужны объяснения, – пробормотал он. – Я думал, что вы откуда-то уже всё знаете.

В его тоне было что-то саркастичное: в любом случае, помню, он как-то попытался пошутить, что женщины владеют каким-то божественным и вечным знанием, и это означало, что ему не нужно о них переживать.

Он сказал, что думает попробовать себя в портретах, пока он здесь. Будто бы смена обстановки позволяет видеть людей более отчетливо.

– Я хотел спросить, – сказал он, – как думаешь, Тони согласится мне позировать?

Этот вопрос был таким неожиданным и настолько противоречил моим ожиданиям, что я восприняла его как физический удар. Перед нами раскинулся пейзаж, который я видела его глазами и в котором все эти годы видела его руку, а он поворачивается и говорит, что хочет нарисовать Тони!

– И еще Джастину, – продолжил он, – если ей это будет по душе.

– Если ты собираешься кого-то рисовать, – закричала я, – то это должна быть я!

Он посмотрел на меня слегка насмешливо.

– Но я не вижу тебя, – сказал он.

– Почему не видишь? – спросила я, и, думаю, это были слова, которые лежали на самом дне моей души, это был вопрос, которым я всегда задавалась и всё еще задаюсь, потому что пока так и не получила ответа. Я не получила ответа и тем утром, Джефферс, потому что в тот момент мы увидели, как к нам приближается Бретт, и моему разговору с Л, таким образом, был положен конец. В руках у нее был какой-то сверток, который оказался постельным бельем из второго места, и она попыталась сунуть его мне, хотя я так и стояла на мокрой траве в ночной рубашке.

– Представь себе, – сказала она, – я не могу спать на этом белье. Оно раздражает кожу – я проснулась с лицом, похожим на разбитое зеркало. У тебя есть что-нибудь помягче?

Она шагнула ко мне, переступив черту, обычно разделяющую людей, которые друг другу не близки. На вид с ее кожей всё было в порядке, она сияла молодостью и здоровьем. Бретт наморщила свой маленький носик и уставилась на меня.

– У вас такое же белье? Похоже, оно и на тебя так действует.

Л проигнорировал эту бесхитростную наглость и продолжал любоваться пейзажем, сложив руки на груди, пока я объясняла, что всё постельное белье у нас одинаковое и что его легкая шероховатость – результат того, что оно из натуральной ткани и полезно для здоровья. Я не могу, добавила я, предложить ничего другого, если только не съезжу в город, из которого мы забрали их вчера, где есть магазины. Она посмотрела на меня умоляюще.

– Это совсем невозможно? – спросила она.

Каким-то образом мне удалось вырваться – невероятно, как Бретт могла заставить тебя почувствовать себя в ловушке даже на открытом пространстве, – и я побежала обратно в дом, бросилась в душ и мылась и мылась, будто надеясь, что сотру себя до полного исчезновения. Позже я отправила к ним Джастину и Курта спросить о всех необходимых вещах, которые можно купить в ближайшем городке, и если тема постельного белья и всплывала еще раз, то я этого не слышала!

Джастине весной исполнялся двадцать один год, Джефферс, это тот возраст, когда человек начинает показывать свое истинное лицо, и во многом она раскрывала себя совсем не так, как я думала, и в то же время неожиданно напоминала мне многих знакомых. Я не думаю, что родители всё знают о своих детях. То, что мы видим в них, – это, скорее, то, какими они не могут не быть, или то, что они не могут не делать, а не то, какими они намереваются быть, и это приводит к разного рода заблуждениям. Многие родители, к примеру, убеждены, что у их ребенка есть художественный талант, тогда как у него нет ни малейшего намерения стать художником! Пытаться предсказать, что выйдет из ребенка, – всё равно что блуждать во мраке: мы просто пытаемся сделать процесс воспитания более интересным и скоротать время, как коротаем время под хорошую историю, но значение имеет только то, что в конце концов дети выйдут в мир и останутся в нем. Думаю, они сами знают это лучше всех. Меня никогда особенно не интересовало понятие сыновнего долга или получение от Джастины полагающейся матери дани, и поэтому в наших отношениях мы довольно быстро добрались до самого существенного. Я помню, как в лет в тринадцать она спросила, каковы, на мой взгляд, пределы моих обязательств по отношению к ней.

– Думаю, я обязана тебя отпустить, – сказала я, поразмыслив, – но если не получится, думаю, я обязана всегда быть в ответе за тебя.

Какое-то время она сидела молча, затем кивнула и сказала:

– Хорошо.

Из-за событий нашей общей истории я представляла Джастину уязвимой и раненой, тогда как на самом деле главная черта ее характера – это бесстрашие. Еще маленьким ребенком она демонстрировала это качество, и поэтому, Джефферс, возможно, правильнее сказать, что мы можем считать себя успешными родителями, не допустившими фатальной ошибки или оплошности, если во взрослом человеке снова просыпается маленький ребенок. Я часто размышляла о сохранности картин и о том, что для нашей цивилизации означает тот факт, что изображение дошло до наших дней неповрежденным, и что-то из этических принципов этого сохранения – сохранения оригинала – применимо, думаю, и к воспитанию человеческих душ. Был период, когда мы с Джастиной отдалились друг от друга, и я никогда не узнаю, что происходило с ней в это время, и, чтобы увидеть признаки пережитой тогда травмы, я всегда была начеку. Я сказала ей это примерно в то время, когда мы обсуждали обязательства. Я сказала, что я обязана возместить ей потерянный год и что она имеет право рассматривать это как формальный долг, который может потребовать в любое время. Я даже написала на листке бумаги расписку! Она посмеялась надо мной, хотя и по-доброму, и я никогда больше не видела этот листок, но, когда они с Куртом вернулись из Берлина и поселились у нас, мне пришло в голову, что она, возможно, требует с меня то, что я ей должна.

За то время, что она была далеко, она стала для меня в какой-то мере чужой, и подобно тому, как знакомое место после длительного отсутствия как будто становится меньше и видится четче, и любые изменения сначала шокируют, – мне она показалась какой-то опресненной и в некоторых отношениях поразительно изменившейся. Перемена – это тоже потеря, и в таком смысле родитель может терять ребенка каждый день до тех пор, пока не осознает, что лучше перестать предсказывать, каким он станет, и сосредоточиться на том, что сейчас перед тобой. В тот период ее маленькая крепкая фигурка неожиданно приобрела взрослую компактность и ловкость, как у акробата: казалось, она полна затаенной, но искусно сбалансированной энергии, будто в любую минуту может восторженно воспарить. Но точно так же, когда у нее не было цели или ей нечего было делать, она становилась вялой и беспомощной, как акробат, который не может оторваться от земли. Она встревожила меня тем, что остригла волосы и начала носить широкие платья-трапеции и будничную одежду, которая резко контрастировала как с ее внешней кипучестью, так и с великолепием гардероба Курта. Я подозревала, что она растрачивает свою женственность попусту, и, возможно, из-за тайного страха, что причиной могу быть я, меня прельщала идея возложить вину на Курта. Унылый образ пары среднего возраста, который они создавали, казалось, придумал скорее он, чем она, и именно он извлекал из него выгоду: меня постоянно изумляли претензии и замечания, которые он произносил тихим голосом, как родители иногда понижают голос, чтобы отругать ребенка перед другими людьми и выставить себя в лучшем свете. И тем не менее Джастина вела себя с ним как рабыня и начинала паниковать, если его потребности не удовлетворялись или ожидания нарушал определенный поворот событий, и это означало, что, живя с ними в главном доме, я постоянно боялась ненароком стать причиной разочарования.

Про себя я интерпретировала поведение Джастины как непосредственный продукт ее чувств к отцу, рядом с которым я сама когда-то нервничала и была рабски покорной, и в самом деле поймала себя на том, что Курт в моих глазах мало-помалу занимает его место. Как-то утром я сидела позади Джастины, пока она искала что-то в своей сумочке, и из нее выпала маленькая фотография. Я подняла ее и увидела снятых крупных планом Джастину и ее отца, с которым я не виделась несколько лет. Они обнимались, склонив головы друг к другу, и выглядели очень счастливыми, и я была настолько поражена, что даже не испытала зависти или неуверенности, только восхищение!

– Какая прелестная фотография тебя с папой, – сказала я ей и чуть не подпрыгнула, когда она рассмеялась мне прямо в ухо.

– Это Курт! – сказала она, хихикая и запихивая фотографию обратно в сумку.

Позже она рассказала об этом Курту, и они снова посмеялись над тем, что я перепутала его с ее отцом, хотя постепенно я осознала, что это заблуждение проникло в меня глубже, чем они думали. Всякий раз, когда Тони просил Курта помочь, к примеру, на улице, я чувствовала, как к моему горлу поднимается протест, будто Курта следовало оберегать от неудобств и тяжелого труда. Одно время я точно так же думала об отце Джастины, что показывает, как мало мы способны меняться. И всё же Джастина не сопротивлялась этим просьбам только по той причине, что они исходили от Тони: я поняла это, когда однажды невзначай попросила Курта помочь убрать со стола и удостоилась шиканья и сердитых взглядов от Джастины. Обычно я с подозрением отношусь к тому, когда говорят, что кто-то кого-то «обожает», особенно когда нет выбора, но Джастина, казалось, с самого начала приняла Тони и доверяла ему; и Тони, я полагаю, не мог бы любить Джастину еще больше, если бы та была его дочерью. Большинство людей не способны на такую бескорыстную любовь, но у Тони нет ни биологических детей, ни кровных родственников, и он может любить кого хочет. Он во что бы то ни стало настаивал, что Курт должен помогать ему и чем-то занимать себя. Когда я, стыдясь своей ошибки, рассказала ему про фотографию, он надолго застыл, наполовину прикрыв глаза, как крокодил, и я поняла, что сходство между отцом Джастины и Куртом всё это время было для него очевидным.

То первое утро после прибытия Л и Бретт, Джефферс, когда я говорила с Л у лодки, стало началом периода не по сезону жаркой погоды. Была весна – обычно это время бурных перемен, когда ветер, солнце и дождь сменяют друг друга, чтобы смыть зиму и дать дорогу новому началу. Но в том году день за днем нас накрывали необъяснимая тишина и зной, и из сырой земли торопились проклюнуться первые цветы, а деревья поспешно облачались в листву. Гуляя по болоту, я замечала, что тропинки, которые обычно были заболочены, теперь сухие, и всюду клубились облака жужжащих насекомых, и воздух как никогда дрожал и звучал пением птиц, будто все эти существа были раньше времени призваны из земли на какую-то большую и загадочную встречу.

Было так сухо, что Тони заволновался, как бы некоторые молодые деревья и первые всходы не погибли из-за недостатка весеннего дождя, так что начал строить систему полива из длинных резиновых шлангов, которые он разложил по всему участку. В ней было так много разветвлений и соединений, что она напоминала огромную сеть вен, и ему пришлось проделать в шлангах сотни маленьких дырочек, чтобы вода могла беспрерывно орошать землю. Это была кропотливая и трудоемкая работа, которая заняла у него много времени, и я уже привыкла видеть его сосредоточенно склонившимся над шлангами то в одной части нашего участка, то в другой. Потом он призвал на помощь Курта, и теперь вдалеке виднелись уже две согнувшиеся переговаривающиеся фигуры, а солнце светило им на головы. Время от времени я приносила им попить, и у них уходила целая вечность, чтобы понять, что я стою рядом, пока они разбирались в устройстве какого-то сложного соединения или пытались выяснить, из-за чего по тому или иному ответвлению не течет вода. Они не могли позволить себе небрежность или неаккуратность: малейшая ошибка привела бы к отказу всей системы. Тони посадил большинство деревьев сам и беспокоился о каждом из них. Сколько это отнимает времени и сил, Джефферс, – заботиться обо всем, не обманывать себя отмахиваясь от какой-нибудь мелочи! Думаю, похожим образом пишут стихи.

Первое время Курт работал охотно, но через какое-то время я заметила, что ему наскучило. Бросить ему не давали, скорее, хорошие манеры и умеренная дисциплинированность, привитая привилегированным воспитанием, нежели мания перфекциониста или упорство послушного солдата. Как любимая, хорошо выдрессированная домашняя собака, он изо всех сил пытался приспособиться к такому повороту событий, в котором ему было трудно вычленить нарратив с собой в главной роли, и так как к концу дня он еще и страшно уставал, он погружался в какое-то тупое оцепенение, как будто чувству его собственной значимости был нанесен удар. Эта передышка вызвала в Джастине желание поэкспериментировать с ее собственной властью, и Бретт была готова предоставить ей эту возможность.

– Бретт такая интересная, – сказала мне Джастина как-то днем, когда вернулась из поездки за всем необходимым для второго места намного позже обычного. – Ты знала, что она танцевала в Лондонском балете, пока заканчивала медицинский институт?

Я понятия не имела, что Бретт училась в медицинском институте и была профессиональной танцовщицей: я знала только, что сейчас она – огромная заноза в моей жизни и что я не представляю, как и когда смогу ее вытащить.

Благодаря необычайно хорошей погоде в сумерках Тони разводил на улице костер, так что мы могли сидеть и любоваться тем, как солнце садится над морем, пока к нам подбирался холод ночи. Я смотрела, как дым поднимается в небо, зная, что его видно из второго места, и надеясь, что это заставит Л прийти к нам. После первого разговора я почти не видела Л, а все вопросы или просьбы доходили до меня через Бретт: он ясно дал понять, что прячется. Каждый вечер Тони разводил костер всё больше и больше, будто читал мои мысли и пытался помочь вызвать Л. На четвертый или пятый вечер, перед самым наступлением темноты, я, наконец, увидела, как сквозь тени деревьев к нам пробираются две фигуры. Мы все бросились их приветствовать и освободили для них места возле огня. Я не помню, о чем мы говорили, помню только, что глаза Л, похожие на лампы, с наступлением сумерек становились всё ярче и пронзительнее, как глаза ночного животного, и я заметила, что он сел как можно дальше от меня.

Мы приготовили коктейль в большом кувшине, который передавали по кругу, но Л не стал его пить: он позволил налить себе бокал, видимо, чтобы не привлекать внимание, но так и не притронулся к нему. За всё время нашего знакомства он ни разу не пил алкоголь, или, по крайней мере, не пил при мне. Мы любим выпить в конце дня, Джефферс, и пойти спать сонными и не слишком поздно, вместе с птицами, – кажется, это соответствует образу жизни, который мы здесь ведем. Так что настороженность Л в темноте действовала на нервы. Хотя я была счастлива находиться в его присутствии, или, точнее, приятно было пару часов не думать о том, что означает его отсутствие. Но после этого раза он больше не появлялся. Он оставался дома, а Бретт, спотыкаясь и крича нам из пролеска, приходила каждый вечер и обыкновенно садилась в круг рядом с Джастиной. После дня, проведенного со шлангами, Курт клевал носом перед костром, не допив и первого бокала: мы будили его к ужину, но к девяти он чаще всего уже уходил в кровать. Место рядом с Джастиной освобождалось, и его сразу же занимала Бретт. Так костер, с помощью которого я надеялась привлечь то, что хочу, в конце концов привлек то, чего я не хотела, – общество Бретт!

После инцидента с постельным бельем, когда бы мы ни встречались, я обращалась к Бретт c вежливой настороженностью, но потом она начала проводить больше времени в главном доме, и я поняла, что мне придется найти более подходящий способ общения с ней. Как-то днем я проходила мимо комнаты Джастины и услышала, как они смеются и разговаривают за закрытой дверью. Когда я увидела Джастину позже, ее короткие волосы были уложены по-новому – и гораздо более удачно, а вокруг головы был повязан яркий платок, который оживлял ее красивое лицо.

– Бретт уговорила меня отращивать волосы, – сказала она немного пристыженно, так как я намекала ей на это уже несколько недель.

И она действительно отрастила волосы, Джефферс, за весну и лето, и к осени ее прелестные кудри почти доходили до плеч, правда, к тому времени Курт не мог их увидеть.

Скоро они с Бретт стали проводить всё время вместе, и так как они были примерно одного возраста, то не могли не подружиться, подумала я с недовольством, хоть и были такими разными. На самом деле позже я узнала, что Бретт значительно старше, и это объясняет, почему Джастина попала под ее влияние, а не наоборот, – но я должна признать, что это было хорошее влияние, по крайней мере в отношении ее внешности.

– Что это вообще такое? – спрашивала Бретт – сама я не осмеливалась, – когда видела Джастину в одном из мешковатых нарядов, которые та пристрастилась носить. – Это из шкафа матушки Хаббард?

Нарядом матушки Хаббард называлось свободное платье, которое носили некоторые викторианские дамы: оно закрывало их до самых пят и позволяло избегать корсета, сравнение Бретт было преувеличением, но не таким уж и далеким от правды! Сама Бретт, конечно, выставляла свою красивую фигуру напоказ при каждой возможности. Я думала, что Джастина пряталась и выбирала простоту и комфорт из-за стыда и неприятия себя, а всё потому, что я сама так себя чувствовала. В глубине души я боялась, что не смогла сделать что-то очень важное в отношении женственности Джастины или, что еще хуже, непреднамеренно сделала с ней то же самое, что было сделано со мной. Я выросла с отвращением к своему телу и относилась к женственности как к инструменту – корсету, – с помощью которого можно не видеть отталкивающих фактов: для меня было также невозможно принять уродливое в себе, как принять любое другое уродство. И такая женщина, как Бретт, сильно раздражала меня, и не только потому, что она наслаждалась самообнажением, но и потому, что я чувствовала в ней способность – пусть и без злобы – обнажить другого. Поэтому, когда однажды в кухне она подкралась сзади к Джастине и, смеясь, схватила ее платье за подол и натянула ей на голову, выставив молодое тело моей дочери в одном нижнем белье на всеобщее обозрение, я была уже готова дать ей понять, что ее игра окончена.

– Как ты смеешь? – закричала я: я хотела сказать ей это с первого дня знакомства. – Да что ты о себе возомнила?

Джастина издавала приглушенные звуки, которые, как я вскоре поняла, были смехом, но всё равно я была зла и расстроена, как будто Бретт безжалостно обнажила мое собственное тело.

– Прошу прощения, – сказала Бретт, слишком сильно приблизив хорошенькое, полное раскаяния лицо к моему и положив в знак примирения свою руку на мою. – Это было слишком смело?

– Мы не все здесь эксгибиционисты, – сказала я злобно.

Джастина же совсем не злилась на Бретт после этого инцидента и даже разрешала ей иногда называть себя матушкой Хаббард, что тайно злило меня до тех пор, пока я не поняла, что мешковатая одежда куда-то делась и моя дочь меняется. Как-то днем я вышла из дома и увидела две фигуры, сидящие на траве, и на мгновение мне показалось, что я их не знаю – две свежие, смеющиеся молодые женщины, которые подставляют руки и ноги яркому солнцу, как нимфы на заре мира, приземлившиеся на нашу лужайку!

– Бретт хочет научить меня ходить под парусом, – сказала вскоре Джастина. – Думаешь, Тони разрешит нам взять его лодку?

– Лучше спроси его сама, – сказала я. – Ты уверена, что она знает, что делать? Это не то же самое, что ходить на моторной лодке по Средиземному морю. Думаю, он будет волноваться.

– Она в одиночку прошла Атлантику! – взорвалась на мои возражения Джастина. – В Нью-Йорке даже была выставка фотографий, которые она сделала в путешествии.

Я едва сдерживала себя, чтобы не разоблачить фантазии Бретт и не вынудить Джастину признать нелепость ее рассказов, но мне показалось разумным дождаться, пока факты сами всплывут на поверхность. Я предоставила Тони возможность нанести Бретт поражение, но втайне чувствовала себя виноватой, что позволила Джастине привязаться к человеку, который врет и превозносит себя, и была огорчена тем, что Л привез ее к нам без приглашения.

– Она умеет управляться с лодкой, – к моему огромному удивлению, сказал Тони, после того как я заставила его пойти и поговорить с Бретт. – У нее есть сертификат. Она мне его показала.

Это был международный сертификат, Джефферс, который, как оказалось, давал владельцу право быть капитаном больших яхт в любой точке мира. Что уж говорить о нашей старой деревянной прогулочной лодке! Джастина всегда любила выходить в море с Тони, хотя сопротивлялась попыткам научить ее управлять лодкой. Думаю, не совру, если скажу, что она сомневалась, что взрослые в ее жизни способны ее чему-то научить, даже Тони. Но еще она не видит смысла учиться, сказала она, так как у нее вряд ли будет своя лодка, и Курт, казалось, укрепил ее в этом мнении, в котором страх маскировался под здравый смысл или презрение. Я была уверена: он думал, что, если Джастина научится управлять лодкой, она однажды просто сядет в нее и уплывет от него! Так они c Куртом, казалось, отворачивались от риска и приключений. Но сейчас я видела, как она начинает бунтовать против этих предписаний, хотя в душе я смирилась с ними и с тем будущим, в которое они обещали ее заключить.

Я пытаюсь сказать, Джефферс, что, наблюдая за тем, как Джастина начинает отделять себя от Курта и ставить под вопрос его власть над ней, я странным образом чувствовала, что она обгоняет меня, как будто мы участвовали в забеге по одному и тому же маршруту в разное время, и в том месте, где я фатально упала, она рванулась вперед с ловкостью и силой, превосходящими мои, и побежала дальше. Сходство, которое я видела между Куртом и ее отцом, было поразительным продуктом моего бессознательного, потому что ее отца я боялась и видела в нем нечто большое и угрожающее, а Курта считала навязчивым и слабым. Но Курт не был слабым: мужчины никогда не бывают слабыми. Одни признают свою силу и используют ее во благо, другие способны сделать свою жажду власти привлекательной, а третьи прибегают к обману и потворству, чтобы справиться с эгоистичностью, которой сами боятся. Другими словами, если Курт был слаб, то отец Джастины тоже был слаб, и именно это показал мне случай с фотографией. Власть во многом заключается в способности видеть, насколько охотно другие готовы отдать ее тебе. То, что я приняла в Курте за слабость, было той же силой, что портила мою жизнь все эти годы, и даже теперь я распознала ее только по ошибке.

Эти первые недели с приезда Л, пока Тони занимался системой полива, Бретт вторгалась в нашу жизнь, а жаркая погода держала нас в своего рода рабстве, были сродни антракту или перерыву, а перемены, которые происходили, были похожи на смену костюма и декораций за кулисами. Я же была единственным зрителем в партере: я будто смотрела не в тот конец телескопа и видела происходящее с большего, чем обычно, расстояния, возможно, потому, что сама не была в центре чужого внимания. Такие периоды могут восприниматься как приближение смерти до тех пор, пока не вспомнишь, что представление не может состояться без зрителей. Но я осознавала, что место рядом со мной, где должен был сидеть Л, пустует: я-то думала, мы могли бы смотреть этот спектакль и пытаться понять его вместе. Мое разочарование и огорчение сдерживала надежда, что скоро он проявит себя.

Тони был так занят шлангами, что у него не было времени посадить рассаду, и мне пришлось предложить ему свою помощь, хотя я это не люблю. Не из-за лени, а, скорее, из-за чувства, что в моей жизни слишком много практических задач, так что, если я добавлю еще хотя бы одну, баланс будет нарушен и придется признать, что мне не удалось жить так, как я всегда хотела. Проблема заключалась в поиске чего-нибудь, что можно положить на другую чашу весов: я вполне могла проводить всё свободное время сидя и смотря перед собой. Но всё же, стоило кому-то обратиться ко мне с просьбой, я сразу же чувствовала, что на меня давят! Тони прекрасно понимал это, вряд ли ждал, что я начну что-то делать, и раздражало его только то, что я не могу распространить эту свою потребность в бездействии на сон и умственную активность. По утрам я всегда соскакивала с кровати, носилась кругами, полная энергии и сил и вполне способная построить Рим в один день, вот только другая моя сторона не давала мне это сделать. Тони спал крепко и долго, а когда вставал, сочетал удовольствия и обязанности так, что никогда не уставал от избытка одного или другого. Я смотрела на него с восторгом, Джефферс, и пыталась этому научиться. Он готовил и ел завтрак с мучительной медлительностью, а я заглатывала свою порцию со звериной жадностью, так что еда исчезала задолго до того, как я переставала чувствовать голод. Он кропотливо возился с вещами, на которые у меня не хватило бы терпения: например, я хотела выбросить старое сломанное радио, но он собирался починить его, даже несмотря на то, что мы купили новое. Он потратил на него неимоверно много времени, и наш кухонный стол долго был завален самыми разными деталями, а как только мы начали из-за этого ругаться, оно исчезло. Несколько дней спустя я спустилась в поле, чтобы что-то ему сказать, и, когда стала подходить ближе, отчетливо услышала арию из оперы Генделя «Альцина», перекрывающую шум мотора. Он установил радио в тракторе и теперь мог слушать музыку, пока ездит туда-сюда!

Тони считал, что я уже и так сделала больше, чем мне полагалось, и в нашей с ним жизни от меня теперь требовалось только получать удовольствие, но он не учел, что для того, кто никогда не ценил удовольствие и наслаждение, это будет трудная задача. Он думал, что мне нужно гордиться тем, что я пережила и чего добилась, и держаться как королева, но мир стал казаться мне слишком опасным местом, чтобы останавливаться на достигнутом и поздравлять себя с этим. По правде говоря, я всегда полагала, что мое удовольствие хранится где-то, как деньги, накопленные на банковском счете, но придя за ним, я обнаружила, что хранилище пусто. Оказалось, это скоропортящаяся субстанция, и мне надо было забрать ее раньше.

Чего мне сейчас хотелось, так это осмысленной работы или осмысленного же способа отвлечься, но, как я ни старалась, я не могла найти никакого смысла в рассаде! Тем не менее я надела старые сапоги, нашла совок и грабли и, вздыхая, поплелась к грядкам. Пока я выгружала из тачки лотки с маленькими зелеными побегами, появился не кто иной, как Бретт, свежая и очаровательная, в бледно-желтом платье цвета примулы и серебряных сандалиях; ее обувь резко контрастировала с моими грязными великанскими сапогами.

– Нужна помощь? – спросила она бодро. – Л сегодня не в духе, так что я подумала, мне лучше самоустраниться.

Знаешь, Джефферс, при всём раздражении, которое Бретт у меня вызывала, и ощущении, что ее общество мне навязали, я признаю, что ни разу не подумала, каково ей было оказаться среди незнакомцев и делить замкнутое пространство с мужчиной, который славился своей неуступчивостью и отношения с которым были непонятны. Я не из тех, кто интуитивно понимает других женщин или сочувствует им, возможно, потому, что не всегда понимаю саму себя и не так уж часто сочувствую себе. Мне казалось, что у Бретт есть всё, и всё-таки в тот момент я увидела, что у нее вообще ничего нет и что ее назойливость и непринужденность просто средство выживания. Ей, как вьющемуся растению, нужно было держаться за что-то устойчивое, и она не могла расти самостоятельно, ни на что не опираясь.

– Очень мило с твоей стороны, – сказала я, – но я не хочу, чтобы твоя красивая одежда испачкалась.

– Ой, об этом можно не волноваться, – сказала она. – Иногда испачкаться даже приятно.

Она взяла совок и присела у лотков с рассадой.

– Если мы выкопаем небольшую бороздку, – сказала она, – будет легче.

Я была счастлива, что она берет инициативу на себя, и села на пятки рядом, пока она очень ловко и аккуратно делала неглубокую бороздку по всей длине грядки. Я спросила, часто ли Л бывает не в духе, и она остановилась, мелодраматично запрокинула голову и рассмеялась.

– Знаешь, что он говорит? Он говорит, что для него всё меняется, потому что часики тикают!

– Часики тикают? Как у женщины?

– Так он говорит. Только вот не думаю, что женщины до сих пор так выражаются.

Эта идея показалась мне довольно интересной, Джефферс, несмотря на смех Бретт: казалось, что что-то такое вполне может происходить с творческим человеком, если он утратил источник силы или же этот источник для него изменился. О, это горькое чувство, когда освобождаешься от службы крови и судьбе! Быть ведомым, а потом отвергнутым своими побуждениями: почему бы художнику не ощущать это сильнее других?

– Как по мне, – сказала Бретт, – меняется всё вокруг, но не он. Он предпочитает, чтобы всё было как раньше. Дуется, вот и всё. Хочет вернуть то, что воспринимал как данность.

Рынок искусства обрушился, продолжала она, после многих лет безумного повышения цен, так что в одной лодке с Л оказалось много других людей, причем они в намного худшем положении, так как у них нет такого же послужного списка. Но есть и другие, – хоть их и мало, – чья репутация и состояние остались нетронутыми.

– Некоторые из них моложе его, – сказала она, – их кожа другого цвета, и парочка из них – женщины, что усиливает его ощущение, что мир настроен против него. Проблема в том, что он чувствует себя бессильным.

– Но он ведь далеко не никто, – сказала я.

Бретт легонько пожала плечами.

– Я думаю, он рассчитывал на долгую и роскошную жизнь на пенсии, как выдающийся художник. У него много богатых друзей, – добавила она тихим голосом. – Ему бы понадобился целый год, просто чтобы их всех объехать, а потом можно было бы начать по второму кругу. Большинство из них по-крупному вложились в его работу, и если бы он сейчас позвонил им, то выяснилось бы, что они смотрят на картины, упавшие в цене на девяносто процентов. Я думаю, – продолжила она, ловко доставая рассаду из лотков и распределяя ее по бороздке, – возможно, тем лучше для него. Снова лишиться всего. Он еще слишком молод, чтобы сидеть и пить мартини у чужого бассейна.

Я спросила, сколько ей лет.

– Тридцать два, – сказала она, ухмыляясь, – но ты должна поклясться, что никому не скажешь.

Она рассказала, что познакомилась с Л через своего богатого кузена, того самого, который привез их сюда на самолете.

– Он полнейшая мразь, – сказала она. – Когда я была маленькая, на семейных праздниках он запирал меня в шкафу и запускал руки мне под платье. Сейчас он выглядит как морское чудовище. Но он стал коллекционером, как все они. У них так мало воображения, они не знают, что еще делать со своими деньгами. Забавно, не правда ли, как решительно они хотят доказать, что то, что нельзя купить, на самом деле купить можно? В первый раз я встретила Л в доме кузена и позже уговорила его купить целую пачку набросков, которые лежали у Л в мастерской, и так как он ничего не смыслит в искусстве, он охотно заплатил гораздо больше, чем они стоят, и потом еще отвез нас сюда. Это все деньги, что есть у Л, – добавила она, – пока что.

– А у тебя? – спросила я, совершенно ошеломленная.

– О, у меня всегда были и есть деньги. Много я уже потратила, но осталось достаточно. Это моя проблема. Нет мотивации. – Она скривила лицо и пальцами изобразила кавычки. – Л привлек меня, потому что казался ожесточенным, злым бунтарем, а я редко встречаю таких людей в том мире, в котором живу. Я не спросила себя, что он вообще делает в этом мире!

Она призналась, что ей очень нравится Джастина.

– В ней так много честности, – сказала она. – Это ты ее так воспитала?

Я сказала, что не знаю. Сама я всегда была с ней честной, но это не одно и то же.

– Люди могут устать от переизбытка честности, – сказала я. – Они начинают снова хотеть что-то скрыть.

– Да уж! – сказала Бретт. – К тому времени, как мне исполнилось одиннадцать, я так устала от людей, показывающих мне то, что якобы не предназначалось для моих глаз, что решила стать монашкой! Я постоянно решала, что стану кем-то – думаю, в надежде найти что-то, с чем я не справлюсь.

Она спросила, как мы познакомились с Тони и поселились здесь, и я рассказала ей, что всё произошло совершенно случайно. Странно, сказала я, жить жизнь, которая никак не связана с тем, кем ты был или чем занимался раньше. Нет никакой нити, которая вела бы меня к Тони, и никакой тропы, проложенной между здесь и там, так что все мои знания о нем и об этом месте пришли из совершенно иного источника. Недалеко отсюда, сказала я ей, есть что-то вроде архипелага, где море вымыло огромные борозды в земле, а на противоположных берегах одного из этих очень длинных и узких водоемов стоят две деревни, смотрящие друг на друга. Чтобы дойти пешком из одной в другую, потребовалось бы много часов, сначала надо было бы отойти на десятки миль от берега, а потом вернуться обратно к берегу, но при этом жители прекрасно видят друг друга, вплоть до одежды, висящей на бельевых веревках! Такая разделенность, сказала я, причиной которой не расстояние, а невозможность проложить короткий путь, иллюстрирует мою собственную жизненную ситуацию: я лучше представляю то место, на которое смотрю, нежели то, где нахожусь сама, так что я точно знаю, каково это – быть там и смотреть сюда. Я не уверена только в том, как выглядит то, что находится здесь. Но я знаю, что мне повезло встретить Тони.

– Страшно жить, рассчитывая только на везение, – сказала Бретт как-то задумчиво.

А затем спросила меня в лоб, влюблена ли я в Л!

– Нет, – сказала я, хотя, по правде говоря, Джефферс, я сама начала задаваться этим вопросом. – Я просто хочу его узнать.

– А, – сказала она. – Мне было интересно, что у тебя на уме.

– А ты влюблена в него? – спросила я.

– Нет, мы друзья, – сказала она, отряхивая руки от земли и складывая пустые лотки обратно в тачку. – Какое-то время он был от меня без ума. Наверное, думал, что я смогу исправить его в сексуальном плане, но я не могу. Там всё безнадежно. Так что он учит меня рисовать. Говорит, у меня есть способности. Возможно, теперь я попробую себя на этом поприще!

Тони сильно удивил меня, согласившись позировать для Л. Одним ясным свежим утром он ушел во второе место и вернулся несколько часов спустя.

– Не знаю, почему этот человек просто не покончит с собой, – сказал он.

Он позировал для Л еще дважды, а потом у него появилось слишком много работы. В наши воды внезапно приплыли большие косяки скумбрии, и вместе с другими мужчинами они каждый день выходили в море на лодках, а потом продавали то, что наловили. Это означало, что у нас на ужин была свежая скумбрия и что Тони пропадал с рассвета до заката.

Для Л пришла посылка, большая рваная коробка, вся оклеенная иностранными марками, и так как Бретт и Джастина вместе уехали в город, я решила отнести ее ему сама. Я не заходила к ним всё это время и не виделась с Л наедине с того утра, когда мы разговаривали у лодки. Сложно объяснить, что я чувствовала, Джефферс, но во мне было какое-то немое разочарование, для которого я не могла найти уважительной причины. Возможно, дело было просто в том, что, хоть Л и Бретт к тому времени провели с нами около трех недель, мы не получили от этого никакой выгоды. Бретт весело качалась на поверхности воды, а Л, как камень, пошел ко дну. Я не могла бы сказать, что не так, или объяснить, почему чувствую разочарование и какие ожидания не оправдались – мы привыкли, что такие визиты могут быть совершенно непредсказуемыми, – и думала я только о том, что всё так или иначе сводится к вопросу о благодарности, который возник с самого начала, в нашем первом разговоре с Л. Еще никогда я не сталкивалась с такой вопиющей неблагодарностью, какую проявлял он, но я помнила, что с самого начала он пытался меня поблагодарить, а я это отвергла.

Я с трудом тащила громоздкую и тяжелую коробку через пролесок. На открытую дверь падало солнце, и я остановилась на пороге, поставила коробку на пол и постояла немного, чтобы перевести дыхание. Мне открылся вид на окна большой комнаты, выходящие на фасад, и я не сдержалась и вскрикнула:

– Мои занавески!

Занавески исчезли – остались только голые карнизы! На звук моего голоса повернулся Л, которого я даже не заметила – он сидел спиной ко мне в дальнем углу комнаты. Он сгорбился на деревянном стуле, на нем был большой заляпанный краской фартук, а перед ним на мольберте стоял холст. В его руке не было ни кисти, ни другого инструмента: насколько я могла судить, он просто сидел и смотрел на этот холст.

– Мы их сняли, – сказал он. – Они мешали. С ними ничего не случилось, – добавил он и потом сказал себе под нос что-то похожее на «мои занавески», произнесенное неприятным, насмешливым тоном.

На холсте перед ним был мутный нечеткий фон с каскадом призрачных очертаний, спускающихся к центру. Картина была очень бледной, будто только начала проявляться, так что было трудно понять, что на ней изображено, кроме того, что похожие на горы образы не имели никакого отношения к пейзажу за голыми окнами.

– Это тебе, – сказала я, показывая на коробку.

Его лицо повеселело, глаза засияли.

– Спасибо, – сказал он. – Она, должно быть, тяжелая.

– Я не слабая, – сказала я.

– Но ты очень худая, – сказал он. – Ты могла надорвать спину.

Возможно, из-за его тихой и неразборчивой речи, а возможно, из-за того, что мне тяжело дается выслушивать такого рода реплики в мой адрес, но, как только он прокомментировал мою худобу, я засомневалась в том, что он вообще это сказал, и до сих пор сомневаюсь! Это было очень характерно для него, Джефферс, это размытие границы того, что я могу назвать здесь и сейчас. Всё становится бесформенным и неосязаемым, почти абстрактным, тогда как обычно должно приобретать четкость. Быть с ним в каком-то конкретном времени и пространстве – совсем не то, что быть с другими людьми: кажется, что все события либо уже случились, либо должны случиться позже.

– Кто-то должен был ее принести, – сказала я.

– Прости за неудобство, – сказал он.

Мы стояли и смотрели друг на друга в упор, и если я чему и научилась у Тони, так это выдержке для такого рода соревнований. Но в конце концов я была готова признать поражение и начала было говорить, что пойду обратно, как в тот же самый момент он спросил:

– Ты не присядешь?

Он предложил мне скамеечку рядом с собой, но вместо этого я села на стул со спинкой из параллельных перекладин возле пустого камина – стул, за который я держалась всю свою взрослую жизнь и который уже сама не помню почему решила поставить во втором месте. Возможно, он слишком сильно напоминал мне о жизни до Тони и поэтому не подходил нашему главному дому: какой бы ни была причина, мне было приятно встретиться с ним снова и вспомнить, что он существовал до всего того, что происходит сейчас и продолжит происходить в будущем.

– Мы называем его электрический стул, – сказал Л. – Необычайно напоминает по форме.

– Я могу убрать его, если хочешь, – сказала я холодно.

– Не говори глупостей, – сказал он. – Я просто дразню тебя.

Я никак не отреагировала. Впервые я смогла рассмотреть Л по-настоящему. Как же мне описать его тебе, Джефферс? Так трудно рассказать о человеке, когда уже знаешь его, – гораздо проще сказать, как чувствуешь себя рядом с ним! Когда на болоте дует восточный ветер, становится холодно и неприятно даже в самую теплую погоду – в общем, Л был чем-то похож на восточный ветер: так же, как ветер, он устраивался в каком-то месте и начинал дуть. Другая его особенность заключалась в том, что в его присутствии вопрос мужского и женского становился как будто теоретическим, я полагаю, потому, что сам он явно пренебрегал стереотипами. Другими словами, он подрывал устойчивые представления о мужчинах и женщинах.

Он был очень маленьким, изящным и совсем не производил внушительного впечатления, и всё же возникало чувство, что в любую минуту он способен на какую-то жестокость – как будто он постоянно сдерживал свои порывы. Его движения были осторожными, будто из-за старой травмы, но на самом деле, думаю, просто так проявлялся возраст – возможно, потому, что он думал, что будет молод всегда. И он действительно всё еще выглядел молодо, частично благодаря красивым чертам лица, в особенности темным бровям, которые изгибались дугой над широко открытыми глазами, излучающими свет, как я уже писала. Нос у него был небольшим и аристократичным: нос сноба. У него был хорошенький маленький рот и полные губы. В его внешности было что-то средиземноморское – изящные черты лица, как я уже говорила, будто нарисованные. Он всегда был очень опрятным и ухоженным, совсем не таким, каким мы представляем художника. Зато его фартук был страшно грязным, весь будто в запекшейся крови, как у мясника. Я впервые заметила, что пальцы его левой руки изувечены: слегка искривлены, кончики сплющены.

– Несчастный случай в детстве, – сказал он, поймав мой взгляд.

Да, он был привлекателен, хоть и неясен для меня: на физическом уровне он излучал какую-то безучастность, которую я принимала близко к сердцу и истолковывала как знак того, что он не считает меня настоящей женщиной. Как я уже говорила, он заставлял меня остро чувствовать свою непривлекательность, и, признаюсь, в тот день я тщательно продумала наряд, ожидая, что увижу его. И всё же он был таким миниатюрным и компактным, совсем не тот тип, к которому меня влечет физически, – если бы я хотела, то могла бы защитить свое самолюбие! Вместо этого я поддалась отвращению, за которым таилась нелогичная надежда. Я хотела, чтобы он был чем-то большим, чем тот, кем он является, или чтобы я была в меньшей степени собой, и из-за этого во мне проснулся интерес – в любом случае у меня было ощущение, что между нами лежит что-то неизвестное, что пробудило опасную часть меня, ту часть, которая ощущала, что я еще не жила по-настоящему. Это была та же часть или ее аспект, которая привела меня к Тони, которого я точно так же сразу не признала и с которым не могла себя представить. Тони тоже пробудил меня, дав понять, что в моей голове есть четкий образ мужчины, которому он не соответствует. Чтобы увидеть его, мне пришлось прибегнуть к способности, которой я не вполне доверяла. Я поняла, что всю мою жизнь этот образ заставлял меня признавать и считать реальными только определенных людей, в то время как другие оставались незамеченными и плоскими. Я поняла, что мне не следует больше доверять этому восприятию и что механизм недоверия и неверия, за которым следовало вознаграждение, со временем вытеснил доверие и веру: это, я думаю, даже в большей степени, чем сам Тони и географическое расстояние от моей новой жизни до прежней, сформировало значительную часть пропасти, отделяющей меня от человека, которым я была.

Мне всегда было интересно, Джефферс, правда ли настоящие художники – это те люди, которым удалось довольно рано отказаться от своей внутренней реальности или сдвинуть ее на периферию: это объясняло бы, каким образом человек может так много знать о жизни с одной из своих сторон и совершенно ничего не понимать о другой. После того как я встретила Тони и научилась преодолевать собственное понимание реальности, я осознала, как широко и бессистемно я способна представлять многое и как холодно воспринимаю продукты собственного сознания. Единственный подобный опыт в моей прошлой жизни был связан с той пылкостью, с которой я в какой-то момент представляла, как что-нибудь с собой сделаю: думаю, это было как раз в тот момент, когда моя вера в жизнь, которую я тогда жила, и неспособность продолжать так жить боролись между собой насмерть. Мне кажется, передо мной в эти мгновения что-то промелькнуло, ужас от себя или ненависть к себе, что было своего рода дверью, ведущей к изнанке личности: я увидела монстра, Джефферс, уродливого, рвущегося наружу гиганта, и захлопнула перед ним дверь так быстро, как только могла, хотя и недостаточно быстро, чтобы не дать ему отхватить от себя кусок. Позже, когда я переехала жить на болото и окунулась в воспоминания, я обнаружила, что смотрела на себя в самом жестоком свете. Никогда я не мечтала о способности творить больше, чем в тот период. Будто только попытка выразить или отразить какой-то аспект существования могла искупить ужасное знание, которое я приобрела. Я утратила слепую веру в события и увлеченность собственным существованием, которые, как я поняла, и делали жизнь сносной. Эта утрата, казалось, представляла собой не что иное, как приобретение власти восприятия. Я чувствовала, будто эта власть лежит за пределами языка: я была так уверена, что смогу ее изобразить, что даже купила материалы для рисования и устроилась дома в уголке, но то, что я испытала, было противоположно освобождению, Джефферс. Вместо этого мое тело словно вдруг лишилось дееспособности, его охватил своего рода паралич, с которым мне придется жить всегда.

Как говорил Софокл, как страшно знать, когда от знанья нет пользы нам[1]!

Но моя цель здесь – дать тебе представление об Л: мои мысли о восприятии и реальности полезны только в той мере, в какой они помогают продвигаться в моем неуклюжем понимании, кто такой Л, что он собой представляет и как работает его сознание. Я подозревала, что душа художника – или та часть его души, в которой он художник, – должна быть абсолютно аморальной и свободной от личных предубеждений. И учитывая, что жизнь заставляет нас всё больше укрепляться в личных предубеждениях и таким образом позволяет нам принять ограничения судьбы, художник обязательно должен оставаться начеку, чтобы избежать этих соблазнов и услышать зов истины, когда тот прозвучит. Этот зов, я думаю, очень легко пропустить – или, скорее, проигнорировать. И соблазн проигнорировать его возникает не единожды, а тысячу раз, регулярно вплоть до самого конца. Многие люди предпочитают сначала позаботиться о себе, а потом уже об истине, и удивляются, куда исчез их талант. Это не особенно связано со счастьем, Джефферс, хотя нужно сказать, что знакомые мне художники, которые ближе всего подошли к реализации своего видения, были и самыми несчастными. И Л был одним из них: несчастье окружало его, как густой туман. Я, однако, не могла не заподозрить, что оно было связано с другими вещами, с его возрастом, увядающей мужественностью и переменой в его жизненных обстоятельствах: другими словами, он сожалел, что не заботился о себе еще больше!

По-прежнему сидя на своей скамеечке, он начал говорить о молодости, которую провел в Калифорнии после того, как достиг первой заметной вершины своего раннего успеха. Он купил участок на пляже, так близко к воде, что волны белой пеной докатывались почти до самого дома. Завораживающий плеск и движение океана околдовывали его, и он проживал под действиями этих чар день за днем, пока не перестал замечать течение этих дней. Солнце посылало вниз свои лучи, а волны вспенивали их в какую-то дымку, создавая фосфорическую стену, похожую на чашу света. Жить внутри чаши света, вне механизма времени – это, как он понял, и есть свобода. Он был тогда с женщиной, которую звали Кэнди, и сладость ее «съедобного» имени определяла ее личность – всё в ней было чистым сахаром. Целое долгое лето они вдвоем жили на песке и купались в волнах светящейся воды, почти не одеваясь, и так загорели, будто внутри них что-то стало вечным, как если бы две глиняные фигурки обожгли в печи. Он мог весь день просто наблюдать за тем, как она стояла, лежала или двигалась, и ни разу не нарисовал ее, потому что она, казалось, выдернула этот шип из его сердца и заставила его почувствовать ошеломляющую близость. Она и так была наиболее точным из возможных изображений себя, и он подчинился ей, как младенец подчиняется матери, и та сладость, которую он получил взамен, была своего рода наркотической и позволила ему впервые узнать, что значит ничего не замечать вокруг.

– Она переехала в Париж, – сказал он, вжимая меня взглядом в стул, – и там вышла замуж за какого-то аристократа, и я не видел ее и не слышал о ней уже больше десяти лет. Но на прошлой неделе от нее вдруг пришло письмо. Она попросила мой адрес у галеристки и написала мне о своей жизни. Они с мужем живут в какой-то захолустной деревне, а их дочь – в фамильном особняке в Париже. Дочери сейчас столько же лет, сколько было самой Кэнди, когда мы жили на пляже, и это заставило ее вспомнить те времена, так как дочь сильно напоминает ей ее саму в том возрасте. Она думала со мной увидеться, но в конце концов решила этого не делать. Прошло слишком много времени, и это было бы слишком грустно. Но если я вдруг окажусь в Париже, сказала она, она уверена, что ее дочь с радостью со мной встретится и проведет небольшую экскурсию. Я размышлял, – сказал Л, – как туда добраться и каково будет встретить эту девушку. Мать, перерожденная в дочери, – это так необычайно соблазнительно, так несуразно! Может ли это быть правдой?

Он широко улыбался светящейся улыбкой, от которой становилось холодно, его глаза сверкали – неожиданно он стал выглядеть жутким и пугающе живым. Мне его история показалась неприятной и ужасной, и я отчасти надеялась, что он рассказал ее с нарочитой жестокостью, потому что иначе мне пришлось бы прийти к выводу, что он сумасшедший! Стареющий мужчина в погоне за удачей мчится в Париж, ожидая встречи с копией бывшей любовницы, которая вернет ему силу и молодость, – это было бы смешно, Джефферс, если бы не было так страшно.

– Насчет Парижа, – сказала я довольно сухо, – не знаю, возможно ли туда добраться. Тебе придется выяснить.

Как я ненавидела эту навязанную мне сухость! Понимал ли он, что, выставляя напоказ свою свободу и реализацию своих желаний, он делал меня менее свободной и менее реализованной, чем я была до того, как вошла в эту дверь? Он удивился моим словам, будто не ожидал услышать такое практическое возражение.

– Всё так глупо, – сказал он тихо, отчасти сам себе. – Ты устаешь от реальности, а затем обнаруживаешь, что реальность уже устала от тебя. Нам нужно стараться оставаться реальными, – сказал он, снова улыбаясь этой жуткой улыбкой, – как Тони.

Он издал странный смешок, вытащил из-за мольберта портрет Тони и прислонил к стене, чтобы я могла на него посмотреть. Это был маленький холст, но фигура на нем была еще меньше – Тони казался крошечным! Он был изображен в полный рост, и всё на этом портрете было выписано в мельчайших деталях, вплоть до обуви, как на старинной миниатюре, так что Тони выглядел одновременно трагическим и незначительным. Это было беспощадно, Джефферс, – он сделал его похожим на игрушечного солдатика!

– Я полагаю, сама ты видишь его так, как видел бы Гойя, – сказал он, – не дальше вытянутой руки. Или на расстоянии вытянутой руки?

– Я никогда не видела Тони целиком, – сказала я. – Он слишком большой.

– Мне не хватило времени, – сказал он резко: как я и планировала, он заметил мое разочарование. – Кажется, он был очень занят.

В его замечании была некоторая насмешка, как будто он обвинял Тони в возвеличивании себя.

– Он пришел только потому, что думал, что я этого хочу, – сказала я с несчастным видом.

– Я пытаюсь найти что-то в этой фигуре, но, возможно, в ней этого нет, – сказал Л. – Какую-то изломанность или незавершенность. – Он замолчал. – Знаешь, я никогда не хотел быть цельным или завершенным.

Он изучал портрет Тони, будто тот представлял собой ту цельность, которой он не мог или принципиально не хотел достичь и потому остался не у дел. Это была завершенность, которая выдавала продолжающуюся фрагментацию или мутацию его собственной личности.

– Почему нет? – спросила я.

– Я всегда думал, что это всё равно что быть проглоченным, – сказал он.

– Возможно, тот, кто проглатывает – ты сам, – ответила я.

– Я ничего не глотал, – сказал он спокойно. – Всего-то откусил пару кусочков. Нет, я не хочу быть завершенным. Я предпочитаю убегать от того, что гонится за мной. Я предпочитаю не возвращаться домой, как дети летним вечером, которые не хотят идти обратно, когда родители их зовут. Я не хочу заходить внутрь. Но это означает, что все мои воспоминания вне меня.

Затем он начал говорить о своей матери, которая, как он сказал, умерла, когда ему было сорок с небольшим. Он всегда считал ее внешность отвратительной, сказал он, – ей самой было сорок, когда она родила его, он был ее пятым и последним ребенком. Она была очень толстой и грубой, а его отец – очень маленьким и изящным. Он помнит ощущение, что его родители не подходят друг другу, не сочетаются. Когда его отец умирал в больнице, Л часто сидел один у его кровати и замечал свежие синяки или другие отметины, которые могла оставить только мать, так как больше никто его не навещал. Иногда он думал, не умер ли отец, просто чтобы избавиться от нее, но не мог поверить, что тот захотел бы оставить его один на один с матерью. Позже он понял, как сильно отец старался оберегать его от нее, и именно так Л и начал рисовать: когда отец занимался счетами или работал во дворе, Л почти всегда был возле него, и рисование для его отца было способом чем-то его занять.

Его мать просила у него физического тепла: она жаловалась, что он никогда не проявляет к ней любви. Он понимал, что она хочет, чтобы он служил ей. Он чувствовал к ней сострадание или по крайней мере жалость, но, когда она просила помассировать ей стопы или помять плечи, ее физическая реальность вызывала у него отвращение. Таким образом она открыла ему то, чего она хотела и что никто ей не давал. Он не в счет – для нее он в действительности не существовал. Он помнит, как маленьким ребенком стоял у кухонного окна, вырезая большими ножницами гирлянду фигурок из старой газеты, отца не было рядом, мать делала что-то у плиты. Он резал, клочки бумаги сыпались на пол. Он помнил звук ее голоса: она попросила обнять ее. Порой она звала его так, будто одиночество вдруг становилось для нее невыносимым. Странным образом ее тронули фигурки – когда он развернул гирлянду, они держались за руки. Она всё спрашивала, как он их сделал; он догадался, что заставил ее наделить его особой силой, потому что она его не понимала.

– Я помню, что всегда боялся, что однажды она меня съест, – сказал он. – Поэтому делал разные вещи, чтобы отвлечь ее.

Он научился рисовать, изучая животных и их анатомию. Бойня предоставляла ему для этого неограниченный материал: мертвые животные неподвижны, и их легко рисовать. Отец внимательно изучал все его работы и давал советы.

– Я часто думал, что художников создают отцы, – сказал он, – тогда как писатели происходят от матерей.

Я спросила, почему он так думает.

– Матери лживы, – сказал он. – Всё, что у них есть, – это язык. Только дай им волю, и они наполнят тебя языком.

Несколько раз за эти годы он подумывал начать писать. Он думал, что сможет создать общее целое, записывая всё, что помнит, и связывая воспоминания воедино. Но в конце концов осознал, как мало он помнит. Или, возможно, он не получал от воспоминаний того удовольствия, которого ожидал. Он никогда больше не видел ни одного члена своей семьи, Джефферс, после того как отец умер и он убежал из дома. Иногда его на время брали к себе другие семьи. В основном это был положительный опыт, и, я думаю, он научил его ценить свободу выбора и свои желания выше, чем смирение и покорность судьбе. Слушая его, я поняла, что в нем нет ни капли моральных принципов или чувства долга, и это не сознательное решение, а, скорее, врожденное отсутствие. Он просто не мог себе представить, что такое обязательство. Именно это влекло меня к нему сильнее всего, даже если это значило, что его самого не может привлечь ничто, и даже несмотря на то, что я понимала, что это может кончиться только катастрофой. Думаю, он дал мне возможность осознать, в какой степени моя собственная жизнь определялась другими. Исполняют ли такие люди высшую нравственную функцию, которая должна показать нам, из чего сотканы наши предположения и убеждения? Другими словами, распространяется ли цель искусства на самого художника как на личность? Я думаю, что да, хотя в биографических объяснениях есть что-то постыдное, будто искать смысл произведения в жизни и характере человека, который его создал, как-то малодушно. Но, возможно, этот стыд – просто свидетельство общего культурного состояния отрицания или подавления, к которому сам художник часто испытывает искушение стать причастным. Я думаю, что Л сумел избежать этого искушения и не чувствовал нужды отделять себя от собственных произведений или утверждать, что они являются чем-то иным, нежели продуктом личного видения. И всё же сам он в то время, очевидно, встретил препятствие, которое не мог преодолеть. Как он сказал, он что-то упустил. Но как он сможет найти упущенное, будучи незавершенным?

– Почему ты играешь в женщину? – неожиданно спросил он с немного идиотской ухмылкой.

Я не возражала против самого вопроса, потому что он был правильным, именно это я и делала. Но мне не понравилось, что он над этим шутил.

– Не знаю, – сказала я. – Я не знаю, как быть женщиной. Кажется, никто мне так и не показал.

– Дело не в том, чтобы показать, – сказал он. – Нужно получить разрешение.

– Когда мы разговаривали в первый раз, ты сказал, что не можешь разглядеть меня, – сказала я. – Так, может быть, это ты не даешь разрешения.

– Ты всё время пытаешься всё форсировать, – сказал он. – Будто думаешь, что ничего не произойдет, если ты не вмешаешься.

– Думаю, ничего и не произойдет, – сказала я.

– Никто никогда не ломал твою волю. – Он отвел от меня взгляд и задумчиво оглядел комнату. – Кто платит за всё это? – спросил он.

– Дом и земля принадлежат Тони. У меня есть собственные деньги.

– Неужто твои маленькие книжечки приносят много денег?

Это был первый раз, Джефферс, когда он заговорил о моей работе – если это можно так назвать. Но до тех пор его отказ проявлять ко мне интерес казался отказом признавать мое существование, а сейчас я поняла, что ему просто не нравилось подчиняться моей воле. Однако я была убеждена, что он нуждался в моей воле, нуждался в ней для того, чтобы преодолеть препятствие и попасть туда, куда хотел. Мы нуждались друг в друге!

– Несколько лет назад я заработала немного денег, – сказала я ему. – У моего первого мужа, отца Джастины, были акции, которые он когда-то записал на мое имя в качестве своего рода обманного маневра. Он забыл об этом, а потом, спустя много лет после развода, ценность этих акций резко взлетела. Он попытался заставить меня переоформить их на его имя, но мой адвокат сказал, что я не обязана это делать и что деньги по закону принадлежат мне. Так что я их оставила себе.

Глаза Л снова загорелись.

– Там было много? – спросил он.

– На весах справедливости, – сказала я, – сумма более или менее равноценная тому, что он был мне должен.

Л присвистнул.

– Справедливость, – сказал он. – Какое странное понятие.

Я сказала, что это было больше похоже не на восстановление баланса, а на завершение, конец изнурительной гонки. Мои книжечки, как он выразился, действительно почти не приносят мне денег, отчасти потому, что приходят ко мне очень редко, только тогда, когда жизнь принимает этическую форму, которая полностью ломает меня, прежде чем я cмогу реализовать эту форму в словах. В промежутке между написанием книг я бралась за любую работу и жила на нервах и адреналине, и теперь самое страшное зло, которое я могу себе представить, – это безделье.

– Я никогда особо не веселилась, – сказала ему я. – У меня было много всего, но веселья не было. Возможно, дело в том, как ты говоришь, что я форсирую события, а веселье по своей природе невозможно форсировать.

Когда я сказала это, он вдруг вскочил на ноги и, к моему огромному удивлению, вспрыгнул на стол, как кошка.

– Давай повеселимся? – сказал он, пританцовывая, как дьявол с пылающим лицом, и я ошарашенно сидела и наблюдала за ним. Он выкрикивал мое имя снова и снова, топая ногами по столу. – Давай повеселимся, а? Давай повеселимся!

Я правда не могу вспомнить, Джефферс, как ушла от него в тот день, но помню, что, возвращаясь через пролесок, я чувствовала, будто у меня в груди рана, тяжелая и легкая, свежая и смертельная. Я подумала тогда о том, что Тони сказал об Л, и удивилась, как Тони всегда лучше всех знает, как обстоят дела на самом деле.

Курт объявил, что решил стать писателем. Он хотел сразу приступить к написанию книги. Однажды он слышал, как какой-то писатель сказал, что писать лучше всего ручкой по бумаге, потому что работа мышц руки способствует построению предложений. Курт решил, что будет следовать этому совету. Он попросил, чтобы в следующий раз, когда кто-то из нас поедет в город, мы купили ему несколько ручек и две большие упаковки нелинованной бумаги. Я сказала, что он может, если хочет, работать в маленьком кабинете внизу, так как там тихо и никто туда не заходит. В кабинете спиной к окну стоял довольно большой письменный стол – большинство писателей согласятся, сказала я, что лучше всего, когда тебя ничего не отвлекает.

В качестве костюма для своей новой карьеры Курт выбрал длинный черный бархатный халат и красный берет тэм-о-шентер, сдвинутый на затылок, а завершали этот образ эспадрильи на веревочной подошве. Он с важным видом прошествовал в кабинет, держа под мышками по пачке бумаги и положив в карман халата ручки, и закрыл за собой дверь. Позже, проходя мимо окна, я увидела, что он поставил стол лицом к саду и пролеску, чтобы видеть всех, кто проходит мимо, и самому оставаться на виду. Его можно было заметить в окне, когда мы выходили из дома и когда возвращались. Он смотрел вдаль с печальным выражением лица и притворялся, что не узнает тебя, когда вы встречались взглядом. Мне было интересно, не входило ли в его намерения – далекие от того, чтобы спрятаться от всех, – привлечь к себе внимание, в особенности внимание Джастины, и в то же время не выпускать ее из виду, так как теперь она проводила много времени на улице с Бретт. Они развлекались всевозможными способами: занимались спортом, рисовали акварелью, стреляли из старого деревянного лука, который Бретт вроде бы нашла на барахолке в городе, починила и отполировала, и так как погода всё еще была безветренной и теплой, они занимались всем этим преимущественно на лужайке или в тени пролеска под зловещим взглядом Курта. Пару раз они выходили на день в море на лодке Тони, а Курт оставался у окна, хотя они приглашали его присоединиться. Он стал чем-то вроде иконы, застывшей в рамке окна, упрекающей нас в нашей мелочности и напрасно потраченном времени.

Проводя почти весь день в кабинете, Курт фактически заявил, что занят делами более высокого порядка, чем починка забора или покос, и его близость с Тони быстро сошла на нет. Теперь, судя по всему, своим союзником он считал Л. Иногда я видела, как ранним вечером они гуляют и разговаривают в пролеске, хотя не знаю, как эти разговоры начались и кто был их инициатором. Я слышала, как Курт сказал Джастине, что они с Л обсуждали схожесть их ремесел, и была удивлена, так как с Л трудно было говорить откровенно на любую тему, не говоря уже о его работе. Тони не волновало, что Курт больше не ходит за ним по пятам: чего он не выносил, так это мысли, что тот ничем не занимается.

В некотором смысле я восхищалась тем, как Курт сменил направление деятельности: по крайней мере, это было похоже на конструктивный ответ на перемены в Джастине и на ее нежелание довольствоваться ролью покорной жены. Кто знает, вдруг он писал шедевр! Джастина застенчиво спросила меня, возможно ли это. Я ответила, что со стороны сказать нельзя. Самые интересные писатели порой могут сойти за банковских работников, сказала я, а самый остроумный рассказчик может стать скучным, как только осознает необходимость объяснять свои байки. Некоторые люди пишут только потому, что не знают, как жить в моменте, сказала я, и им приходится воссоздавать его и проживать постфактум.

– По крайней мере, он упорно работает, – сказала я.

– Он уже исписал целую пачку бумаги, – сказала она. – Попросил меня купить ему в городе еще.

Я беспокоилась о будущем Джастины, и что-то в ее недавнем расцвете и растущей независимости задевало струны моего сердца – такое ощущение, что чем меньше было поводов для беспокойства, тем грустнее я становилась. Она подала заявку на продолжение обучения в университете осенью, и ее приняли. Она не сказала, собирается ли Курт с ней – казалось, это не сильно ее волнует.

– Она начинает выходить, – сказал мне Тони, когда как-то ночью я призналась ему в этих чувствах. Он показывал пальцем на темное окно, и я поняла, что он имеет в виду, что она выходит в мир.

– Ох, Тони, – сказала я, – как будто я хотела, чтобы она вышла замуж за Курта и провела всю жизнь серой мышкой в его тени, обслуживая его прихоти.

– Ты хочешь, чтобы она была в безопасности, – сказал Тони, и это действительно было так: раскрывая свой потенциал и настоящую красоту, она словно становилась более уязвимой. Я не могла вынести мысли о надеждах и возможностях, которые могут появиться у нее в результате этих перемен, и о том, как на нее может подействовать их крушение. Безопаснее быть матушкой Хаббард, ничем не рискуя!

– Она будет в большей безопасности там, – сказал Тони, всё еще указывая на окно. – Пока у нее есть твоя любовь. Тебе нужно научиться дарить ее.

Он имел в виду дарить любовь, как что-то принадлежащее Джастине, что она сможет свободно взять с собой. Насколько значим этот подарок? Правда в том, что я сомневалась в ценности своей любви – я не была уверена, что она может принести кому-то пользу. Я любила Джастину самокритично: я старалась освободить ее от себя, тогда как оказалось, что ей нужно было взять частицу меня с собой.

Я поняла, как только задумалась об этом, что мой главный принцип в воспитании – вести себя с ней противоположно тому, как вели себя со мной. Я хорошо видела эти противоположности и осознавала, где нужно повернуть налево, а не направо, и моральный компас часто вел меня через сцены из моего собственного детства, которые вызывали у меня искреннее изумление, когда я вспоминала о них в обратном порядке. Но есть вещи, у которых нет противоположности – они должны возникнуть из ниоткуда. Это, возможно, и есть предел честности, Джефферс, точка, где должно быть создано нечто новое, не имеющее никакого отношения к тому, что было до, и именно в этой точке я часто обнаруживала, что беспомощно барахтаюсь. Мне не хватало авторитета, и трудно сказать, что именно противоположно авторитету, потому что почти всё кажется ему противоположным. Мне всегда было интересно, откуда он берется, является ли результатом познания или свойством характера – другими словами, можно ли этому научиться. Люди чувствуют авторитет в других и всё же так и не могут сказать, из чего он состоит и как работает. Когда Тони сказал, что я не знаю собственной силы, на самом деле он, возможно, говорил об авторитете и о его роли в формировании и культивировании власти. Только тираны хотят власти ради власти, и родительство – это самая доступная для большинства людей возможность тирании. Может, я тиран, обладающий бесформенной властью без авторитета? Большую часть времени я чувствовала что-то похожее на боязнь сцены: нечто подобное, как я представляла себе, испытывают неопытные учителя, когда стоят перед классом и смотрят на море выжидающих лиц. Джастина часто смотрела на меня именно так, будто ожидая, что я ей всё объясню, и потом я чувствовала, что мне не удалось ничего объяснить так, чтобы и она и я были удовлетворены.

Раньше, когда я пыталась проявить любовь физически, она вставала на дыбы и отбивалась от меня, как дикобраз, выставивший иголки, поэтому у меня вошло в привычку часто ее не трогать, и в конце концов я забыла, кто из нас был инициатором этой сдержанности. Я начала учиться дарить любовь именно с этого – с физического ее проявления. Наутро после разговора с Тони я подошла к ней в кухне и обняла ее, и какое-то время это было всё равно что обнимать деревце, которое не двигается и не отвечает, но тем не менее не против, чтобы его обняли – приятно, но теряется структура и ощущение времени. Главное, что она, кажется, совсем не смутилась и позволила мне обнимать себя довольно долго, что дало мне возможность понять, что я имела на это право. Решив, что объятия закончились, она тихонько рассмеялась, отступила назад и сказала:

– Не завести ли нам собаку?

Джастина часто спрашивала меня, почему мы с Тони не заведем собаку, раз уж наша жизнь идеально для этого подходит. Она знала, что до знакомства со мной у Тони всегда были собаки. У кровати он хранил фотографию своего любимца, коричневого спаниеля по кличке Фетч. Правда в том, Джефферс, что я боялась, что, если у Тони появится собака, она целиком завладеет его вниманием и он будет отдавать ей всю любовь и привязанность, которые предназначались мне. Я соперничала с этим теоретическим питомцем, многие из черт которого – привязанность, преданность, послушание, – как мне кажется, я уже демонстрировала сама. И всё же я знала, что Тони действительно мечтает о собаке, и что бы он ни получал от меня, это не спутать с радостью, которую дарит владение животным, и ответственностью, которую оно возлагает на хозяина. Я понимала это так, что он не был полностью уверен в моей верности и готовности слушаться его, или, возможно, в чем-то ему было бы легче приласкать собаку, чем взрослую женщину, и только его слова, что он больше не хочет собаку, были способны убедить меня в обратном. Но у него не было намерения говорить подобное – всё, что он знал, или говорил, что знал, – это что я не хочу собаку, а значит, для него эта тема была закрыта.

Если бы я была психологом, я бы сказала, что эта несуществующая собака стала для нас символом безопасности, и ее упоминание в тот момент, когда я обнимала Джастину, кажется, подтверждает мое предположение. Я говорю об этом, потому что это показывает, как в вопросах существования и становления объект может оставаться самим собой даже во власти взаимоисключающих точек зрения. Несуществующая собака олицетворяла необходимость доверять людям и черпать в них чувство защищенности: я хотела бы, чтобы было так, но Тони и Джастина пугались одного намека на этот план. И всё же эта несуществующая собака была фактом, по крайней мере для меня и Тони, и мы могли с этим согласиться, хоть для нас она и обозначала разные вещи. Этот факт представлял собой границу или раздел между нами и вообще между любыми двумя людьми, которую запрещено пересекать. Это очень просто для такого человека, как Тони, и очень тяжело для такого человека, как я, кому трудно распознавать и уважать подобные границы. Мне нужно добраться до истины и копать, копать, пока она не выйдет на свет, как бы мучительно это ни было, – еще одно качество, свойственное собаке. Но я могла только оставаться по свою сторону границы и подозревать, что два главных адресата моей любви – Тони и Джастина – в глубине души хотят получать любовь от немого существа, не способного их критиковать.

Джастина очень музыкальна, и она часто пела нам по вечерам и играла на гитаре, пока мы сидели вокруг огня. У нее приятный голос, и, когда она поет, ее лицо принимает задумчивое и проницательное выражение, что всегда меня трогает. Она разучивала с Бретт песню, для которой написала вокальную гармонию, и однажды вечером они решили выступить для нас после ужина. Курт объявил, что воспользуется случаем и прочтет отрывок из своих наработок. Мы с Тони суетились, прибираясь, расставляя стулья, разливая напитки, так как у меня было чувство, что Л, возможно, придет на этот культурный вечер, и я хотела, чтобы дом выглядел гостеприимно, хотя у меня в ушах так и звучали его слова, что я играю в женщину. Я начала понимать, что Л каким-то образом заставлял человека увидеть самого себя без возможности повлиять на то, что он видит. Пока я продолжала заниматься приготовлениями, я представляла себя другим человеком, беззаботным и эгоистичным, уверенным, что эти качества помогут сделать вечер удачным. Как же я иногда хотела быть такой!

В назначенный час я увидела, что моя догадка верна и что через пролесок к дому приближаются две фигуры. Бретт пришла в открытом мини-платье наподобие комбинации или неглиже, которое больше оголяло ее тело, чем скрывало, и откровенность ее наряда создавала атмосферу неловкости, так как казалась частью чего-то личного, что происходит между ней и Л. Лицо Бретт порозовело, и ее странный рот, похожий на отверстие почтового ящика, был всё время приоткрыт. В ее выражении была какая-то дикость, и я начала чувствовать опустошение и страх, которые всегда одолевают меня в напряженных ситуациях, требующих социального взаимодействия. Глаза Л тоже светились как-то дико, и время от времени они с Бретт посматривали друг на друга и смеялись.

Мы расселись и какое-то время просто разговаривали. Я не знаю о чем – в таких ситуациях я никогда этого не запоминаю. Тони невозмутимо готовил напитки и вел себя как ни в чем не бывало. Бретт выпила два коктейля один за другим, и они, как ни странно, будто отрезвили ее. Л согласился на один напиток, брезгливо поставил бокал на стол и больше не смотрел на него. Я периодически поглядывала на Джастину, которая сидела на низком стуле у камина с гитарой на коленях, и ее лицо оставалось спокойным, даже когда Бретт рядом с ней заливалась пронзительным смехом. В какой-то момент она взяла гитару и начала тихо играть, напевая себе под нос. Л, как всегда, сидел как можно дальше от меня, а позади него сел Курт. Они разговаривали, или, вернее, говорил Л, а Курт слушал: Л повернулся и говорил что-то Курту на ухо, что, думаю, было вынужденной мерой, потому что речь у него была очень неразборчивая и в комнате было шумно. Игра Джастины подействовала успокаивающе и на Бретт, и на меня с Тони, и, когда она начала петь своим нежным голосом, мы замолчали и стали слушать. Курт тоже повернулся в сторону Джастины, так что Л пришлось сменить позу, чтобы продолжать говорить ему на ухо. Через какое-то время Курт отвернулся от Джастины, чтобы слышать Л, но продолжал посматривать на нее странно и холодно, и я увидела, что они отдалились друг от друга, и мне показалось, что виной этому был Л.

Джастина запела известную песню, и мы начали подпевать ей, как обычно. Эти вечера были очень дороги для меня, Джефферс, потому что в глубине души я чувствовала, что Джастина поет для меня, поет о том, как мы вместе блуждаем сквозь время c первого дня ее жизни до настоящего момента. И тогда я восхищалась ею больше, чем когда-либо, так как она, казалось, проявила новую способность и сумела вернуть всё в правильное русло. Бретт накинула поверх своей комбинации пальто и подпевала хриплым, приятным голосом, Тони брал ноты басом, а я изо всех сил старалась петь как Джастина. В конце концов присоединился даже Курт, пусть и просто по привычке. Единственным, кто не пел, был Л, и я бы ни на секунду не поверила, что он не умеет или не знает мелодию. Он принципиально не хотел петь, и причина заключалась в том, что пели все остальные, а действовать по принуждению было несвойственно его природе. Любой другой человек на его месте постарался бы по крайней мере сделать заинтересованный вид, но Л просто сидел с усталым выражением лица, как будто решил воспользоваться этой возможностью, чтобы подумать обо всех утомительных вещах, которые ему приходилось терпеть. Иногда он поднимал глаза и встречался со мной взглядом, и что-то в его отстраненности передавалось и мне. Меня охватывало очень странное чувство отрешенности, и я почти ощущала себя предателем: даже в окружении всего того, что я люблю больше всего, он мог заставить меня сомневаться и разоблачить во мне то, что было скрыто. В эти моменты его жуткая объективность будто бы становилась моей собственной, и я видела мир таким, какой он есть.

Разумеется, Джефферс, часть величия Л заключается в его способности быть правым в отношении того, что он видит, и меня смущало, что в жизни его правота могла быть такой неуместной и жестокой. Или, скорее, то, что в картинах Л освобождало и приносило удовлетворение, становилось угнетающим, когда ты сталкивался с этим в реальности или проживал это сам. У тебя появлялось чувство, что никаких извинений или объяснений, никакого притворства просто не может быть: он вселял в тебя ужасающее подозрение, что в жизни нет истории, нет личного смысла за пределами смысла конкретного момента времени. Отчасти мне даже нравилось это чувство, или, по крайней мере, я знала его и признавала его истинность, как человек должен распознавать тьму и признавать ее существование наравне со светом; и подобным образом я знала и признавала Л. Я любила не так много людей в своей жизни – я никогда никого не любила до Тони. Только сейчас я училась любить Джастину другой любовью, не такой, как обычная материнская, и видеть ее такой, какая она есть на самом деле. Настоящая любовь – продукт свободы, и я не уверена, что родитель и ребенок могут любить друг друга так, если не решили начать сначала, когда ребенок уже вырос. Я любила Тони, любила Джастину и любила Л, Джефферс, хотя с ним мне часто было больно и тяжело, потому что жестокостью своей правоты он приближал меня к истине.

Бретт и Джастина прелестно спели вместе, потом я уговорила их спеть еще раз, и, когда они закончили, Курт в своем черном бархатном халате встал и подошел к камину. В руке у него была стопка страниц толщиной в дюйм, которую он торжественно положил на стол рядом с собой и без предисловия начал читать громко и заунывно, беря страницу за страницей, а затем складывая их лицом вниз в другую стопку, и через какое-то время мы поняли, что он намеревается прочитать всё целиком! Мы, очарованные слушатели, сидели молча и не шевелясь, пока это доходило до нашего сознания – я не могла понять, как ему удалось создать такое количество текста в такое короткое время. Действие происходило в альтернативной вселенной, Джефферс, с драконами, монстрами и армиями вымышленных существ, бесконечно сражающихся друг с другом, с длинными списками имен, как в Старом Завете, и с мудреными диалогами на несколько страниц, которые Курт зачитывал очень медленно и торжественно. Примерно через час я пришла в себя и краем глаза начала смотреть по сторонам. Огонь в камине потух, Тони заснул в кресле, Бретт и Джастина сидели с остекленевшими взглядами, почти соприкасаясь головами. Слушал, казалось, только Л: он сидел почти неподвижно, сложив руки на коленях и слегка склонив голову набок. Наконец, спустя почти два часа, Курт закончил читать, выдохнул, положил на стол последнюю страницу, его руки повисли вдоль тела, а голова откинулась назад, и мы, очнувшись, стали ему аплодировать.

– Пока что всё, – выдохнул он. – Что думаете?

К тому времени наступил час ночи, и вне зависимости от того, было ли кому-то из нас что сказать, лично я хотела, чтобы этот вечер уже закончился. Я собиралась что-то сказать из вежливости, но не была уверена, помню ли хоть что-то из того, что он прочел. Я ожидала какой-то реплики от Джастины, но она просто сидела рядом с Бретт, которая положила голову ей на плечо, и вид у нее был рассеянный, как будто то, что она могла бы сказать, невозможно произнести вслух. Тони открыл глаза, и на этом всё. Л был бодр и невозмутим: он всё еще сидел на стуле очень прямо, положив подбородок на сплетенные пальцы. Молчание затянулось, и, когда я уже была уверена, что вот-вот оно лопнет, заговорил Л.

– Это слишком длинно, – сказал он тихо и неторопливо.

Подозреваю, что длина литературного произведения Курта не беспокоила – напротив, он, наверное, воспринимал большой объем как знак, что всё идет хорошо!

– Так и должно быть, – сказал он довольно жестко.

– Но сейчас текст кончился, – сказал Л. – Так почему он должен быть длинным? Почему должен занимать время?

– Так развивается сюжет, – сказал Курт. Вид у него был озадаченный. – Это только первая часть.

Л поднял брови и слегка улыбнулся.

– Но мое время принадлежит мне, – сказал он. – Помни, что ты отнимаешь у людей время.

И с этими словами он спокойно встал, пожелал нам всем спокойной ночи и растворился в темноте! Курт продолжал стоять на месте, потрясенный, его лицо побелело. Джастина вышла из оцепенения и начала говорить что-то утешительное, но он поднял руку, не давая ей продолжить. Он стал бросать по сторонам страшные взгляды, будто в комнате было полно затаившихся врагов. Затем схватил пачку страниц, сунул ее под мышку и тоже выскочил в темноту! Позже Джастина сказала, что роман Курта на самом деле был почти точной копией книги, которую они оба читали пару месяцев назад: она думала, он сам не понимал, что делает, и когда ему в голову приходили идеи, принимал их за собственные. На следующий день его уже не было видно в окне кабинета. Он появился в кухне в обычной одежде и держался поодаль. Я видела, как он одиноко бродит по саду, и пошла за ним, так как к тому времени мне стало его жаль, и я переживала, не слишком ли мало внимания ему уделяла. Какой виноватой можно себя почувствовать из-за такого человека, как он, Джефферс! Правда, в другой ячейке своего сознания я подумывала от него избавиться: отвезти его на вокзал, купить ему билет и отправить обратно в лоно его идеальной семьи; но чувство вины во мне воспротивилось этому порыву, и они мрачно уставились друг на друга.

– Это всё из-за него, – к моему удивлению, сказал Курт, когда я обнаружила его сидящим, словно огромный садовый гном, на камне у ручья, который тек через сад. Я спросила, имеет ли он в виду Л, и он с несчастным видом кивнул. – Он давал мне такие странные советы.

– Что он тебе говорил? – спросила я.

– Он сказал мне перестать быть такой… такой кисейной барышней, – ответил Курт. – Так и сказал. Я не знал, что это значит, но посмотрел в интернете. Он сказал, что, если я хочу улучшить наши отношения с Джастиной, мне нужно найти любовницу и что лучшая любовница – это работа. А всё потому, что я признался ему, что Джастина, кажется, меня больше не любит, – сказал он. – С этого всё и началось. Он сказал, мне нужно попробовать писать, потому что это дешево и не требует особого таланта.

– Что еще он сказал?

– Он сказал, что нельзя демонстрировать Джастине, что я думаю. Он сказал, что, если Джастина будет добра ко мне, я могу быть добр к ней в ответ. Но если не будет, мне нужно ее сломать. Он сказал, что нужно сломить ее волю, а значит, всегда поступать наперекор тому, чего она ожидает или хочет. Он ужасный человек. – Курт смотрел не меня полными страха глазами. – Он сказал, что намеревается уничтожить тебя.

– Уничтожить меня?

– Так он сказал. Но я не позволю ему тебя уничтожить!

После всего того, что Курт выплеснул на меня, я не знала, что и сказать, но его слова о том, как сломить человеческую волю, нашли во мне отклик. Дело в том, Джефферс, что часть меня хотела быть уничтоженной, хоть я и боялась, что тогда рухнет вся реальность, реальность, в которой были другие люди и вещи, – целая паутина поступков и ассоциаций прошлого и будущего, забитая всевозможными свидетельствами длинного грязного хода времени, но неспособная запечатлеть живой момент. Больше всего я хотела избавиться от части себя, которая всегда была в этой реальности, и я думаю, что она суть того чувства, которое я разделяла с Л, как сам он объяснил это в нашем первом разговоре. За пределами знакомой мне реальности была другая реальность, больше, и мне казалось, что, если только я смогу прорваться к ней, пожизненная боль прекратится. Я больше не верила, что этому можно научиться – психоаналитик унес эту веру с собой, когда сбежал от меня на улице. Нужен был акт насилия, фактическое уничтожение больной части, как чтобы вылечить болезнь, иногда бывает нужна операция. Мне казалось, что это форма, которую свобода приняла из необходимости, конечная форма, когда никакая другая попытка достичь ее не сработала. Я не знала, что это за насилие или каким образом его можно совершить, но что-то в угрозе Л обещало его.

Я спросила Курта, хочет ли он на время вернуться к себе, и если да, то нужна ли ему помощь.

– Я не могу тебя оставить, – сказал Курт. – Это слишком опасно.

Я убедила его, что буду в полном порядке и что при необходимости Тони может меня защитить, но он был непреклонен в решении остаться и предотвратить возможность моего уничтожения. Позже в тот день ко мне пришла Джастина, негодующая по поводу того, что я пыталась отправить Курта домой за ее спиной. Я пыталась защититься, но всё равно маленькое здание любви, которое мы строили вместе, развалилось, и теперь его предстояло построить заново.

После нашего знакомства Тони писал мне почти каждый день в течение месяца или больше до тех пор, пока обстоятельства не позволили мне встретиться с ним еще раз, так как в то время я жила далеко. Его письма удивляли меня как своей поэтичностью и прекрасным стилем, так и тем, что приходили с определенной регулярностью. Он будто беспрерывно и размеренно бил в барабан, звуки которого доносились до меня за мили, разделяющие нас, пока я не поняла, что они звали меня. Письма Тони впервые подарили мне опыт удовлетворения – мои самые тайные надежды и желания были утолены, жизненные возможности реализовались. Эти письма всегда приходили быстрее и чаще и были длиннее и красивее, чем я думала, и никогда меня не разочаровывали. Чего бы я ни ожидала от Тони, я не могла представить эту игристую реку слов, которая бежала сквозь меня, питая и медленно возвращая к жизни. Письма позволили мне жить всё это время в его молчании, потому что я знаю, что эта река существует до сих пор и что только я имею доступ к этому знанию.

В те странные недели с Л я часто мысленно возвращалась к письмам Тони и к тому времени, когда началась наша любовь. Хотя этот период длился всего несколько месяцев, он был таким большим и светлым, что затмил целые десятилетия моей жизни, как огромное здание в центре города, которое видно за мили вокруг. В каком-то смысле изобилие этого периода вывело его за пределы времени, и под этим я подразумеваю, что он всё еще со мной: я могу вновь окунуться в него и прожить по часам, и отчасти причина, по которой я могу это сделать, заключается в том, что он был построен на основе языка. Я строю теперь еще одно здание, Джефферс, из времени, которое провела с Л, но не знаю точно, что это за здание и смогу ли я когда-нибудь вернуться в него. В жизни наступает момент, когда осознаешь, что движение времени перестает быть интересным – или, скорее, что его стремительное движение было основой иллюзии жизни, и, пока ты ждал, что произойдет дальше, у тебя постоянно крали то, что есть сейчас. Язык – единственное, что способно остановить поток времени, потому что он существует во времени, сделан из времени и при этом вечен или может быть вечным. Изображение тоже вечно, но оно не связано со временем – оно отрицает время и вынуждено это делать, потому что как иначе в физическом мире можно изучить или понять балансовый отчет времени, который обусловил длящийся момент изображения? И всё же нас манит одухотворенность изображения, как и наше собственное зрение, которое обещает освободить нас от самих себя. Внутри физической реальности жизни с Тони я снова почувствовала соблазн изобилия, исходящий от Л, – но там, где слова Тони текли ко мне и внутрь меня, зов Л шел в противоположном направлении. Это был слабый зов из тайны или пустоты.

Этот зов со временем становился слабее, и как только я начала думать, что больше не слышу его и что Л снова стал для меня незнакомцем, я неожиданно встретила его на болоте. Я собирала на ужин листья съедобных растений, которые растут у речек, – я всегда этим горжусь, Джефферс, и иногда мне кажется, это мое единственное полезное занятие, – как вдруг он вышел из-за поворота тропы. Он был одет проще обычного, лицо загорело на солнце, и в целом он выглядел более похожим на человека, а не на дьявола, как обычно. Он подвернул штаны и нес в руке ботинки: он сказал, что с началом прилива пошел на песчаную отмель, а обратно пришлось брести по воде.

– А потом, – сказал он, запыхавшись и как будто восторженно, – пока я шел обратно, я услышал стрельбу. Я огляделся, но никого не увидел. Казалось, выстрелы раздавались по одному из разных мест. Сперва я чуть не утонул, подумал я, а теперь мне придется встретиться с вооруженным человеком, а то и не с одним. Кому надо об этом заявить?

Пока он говорил, с поля позади раздался громкий выстрел, и он вздрогнул.

– Ну вот, опять, – сказал он.

Я сказала ему, что это всего лишь газовая пушка, которую фермеры устанавливают в это время года на полях для защиты от птиц. Я привыкла к этому звуку и уже не боялась его, и в таком полузабытьи он для меня ничем не выделялся из череды других. Иногда мне нравится представлять, сказала я, что это злодеи вышибают себе мозги, один за другим.

– Хм, – сказал он, нехотя улыбаясь. – Злодеи так не делают. Тебе бы наверняка понравились эти мужчины, если бы ты узнала их поближе. Зло никогда не умирает. Особенно от раскаяния.

Он был по колено в грязи, и я посоветовала ему быть осторожнее с приливами, которые могут быть опасны, если не знаешь, где проходят тропинки.

– Я пытался найти край, – сказал он, отворачиваясь от меня и глядя туда, где в дымке виднелся смазанный горизонт, – но края не существует. Ты только устаешь от бесконечного плавного закругления. Я хотел увидеть, как здесь выглядит оттуда. Я проделал большой путь, но никакого там нет – одно просто растворяется в другом, да? Здесь вообще нет границ.

Я молча ждала, что он скажет что-то еще, и после длительной паузы он продолжил:

– Знаешь, многим людям, когда они только прошли середину жизни, в голову приходят ошибочные идеи. Они видят какой-то мираж и начинают новый этап строительства, но на самом деле строят смерть. Возможно, именно это в конце концов случилось и со мной. Я вдруг увидел там, – сказал он, показывая на далекую синеву отлива, – иллюзию этого сооружения смерти. Жаль, что я раньше не понял, как происходит растворение. Не только границ, но и других вещей. Я действовал наоборот, потому что думал, что нужно сопротивляться эрозии. Чем больше я пытался выстроить сооружение, тем больше ощущал, что всё вокруг пришло в негодность. Казалось, я творю мир и делаю это неправильно, а в действительности я творил собственную смерть. Но умирать не обязательно. Растворение выглядит как смерть, но на самом деле всё наоборот. Сначала я этого не видел.

Когда Л сказал всё это, Джефферс, я ощутила ликование – я знала, что он поймет! Было серое ветреное утро, и болото в этом обычном слепящем свете выглядело не очень-то загадочно. Оно казалось каким-то прозаичным, и эта прозаичность радовала мое сердце, потому что убеждала меня, что мы с Л смотрим на одно и то же. Я видела болото в таком великолепии – при определенных настроениях, при разном свете и в разную погоду, – что оно выжало из меня все эмоции, но в самом простом виде, как в это утро, его реальность была несомненна. Насколько мне было известно, к тому времени Л еще ни разу не рисовал болото, но сказал, что его портретный период подходит к концу. Проблема в том, сказал он, что здесь слишком мало народу, только рабочие, но они слишком заняты, чтобы ему позировать. Он не знает, почему не понял этого с самого начала. Он уже написал Тони, Джастину и Курта, его возможности начинают иссякать, если только не съездить в город и не похитить еще несколько натурщиков.

– Я подумывал написать тех, кто уже не здесь, – сказал он. – От одной мысли об этом меня тошнит. Если бы я только мог преодолеть эту тошноту…

Я напомнила ему, что здесь есть еще один человек, которого он еще не писал, – я! Раньше он говорил, что не видит меня, и так и не объяснил почему, и мне было хорошо известно, что по возможности он избегает ко мне приближаться. В романтических историях избегание часто используется в качестве двигателя любовного сюжета. Подразумевается, что некоторые натуры невольно выдают свои чувства, притворяясь, что испытывают к объекту своих желаний презрение. Как бесстыдно авторы этих сюжетов играют на трагических фантазиях, полных надежд. Я не обманывалась тем, что Л подавляет свое влечение ко мне, но мне казалось любопытным, что я стала для него таким препятствием. Мне было в какой-то мере интересно, сможет ли он двигаться дальше, уничтожив это препятствие, поэтому я без особого стыда предложила поместить себя в рамку портрета так же, как он уже делал с Тони. Слова Курта в тот день в саду о том, что Л хочет уничтожить меня, укрепили меня в этом ощущении. Почему бы ему просто не признаться и не сказать, почему он думает, что меня надо уничтожить?

Он не сразу ответил и какое-то время стоял, скрестив руки на груди, подставив лицо к ветру и резкому плоскому свету, как будто дискомфорт его успокаивал. Писать людей, сказал он наконец, – это акт тщательного изучения и одновременно преклонения, в котором – по крайней мере, для него – надо любой ценой сохранять холодность отделенности. По этой причине художники, рисующие своих детей, всегда его отталкивали. Когда люди влюбляются, сказал он, они переживают эту холодность как сильнейший трепет, очарование объектом, который пока можно рассматривать как отличный от себя. Чем больше узнаешь того, кого любишь, тем меньше трепета он вызывает. Иными словами, поклонение предшествует узнаванию, и в жизни мы сначала переживаем полную потерю объективности или отказ от нее, а потом нас ждет хорошая большая доза реальности, пока не откроется правда. Портрет больше похож на акт распущенности, сказал он, в котором холодность и желание сосуществуют до конца, и это требует определенного жестокосердия, поэтому он решил, что сейчас это правильное для него направление. Какой бы распущенности он ни предавался в молодости, он обманывал себя, потому что ожесточение его сердца с возрастом приобрело другой масштаб. Сейчас его привлекает недоступность, глубокая моральная недоступность некоторых людей, заполучить которых фактически значит вторгнуться и нарушить – или, по крайней мере, испытать – их неприкосновенность. Сейчас им легко овладевает отвращение, он им буквально полон, так что оно регулярно переливается через край, и он гадает, не следствие ли это того, что в детстве он из года в год копил отвращение в себе. Какой бы ни была причина, сказал он, неприкосновенность является лекарством от тошноты, которая настигает его, как только он ощущает запах человеческой близости.

Пока он говорил, во мне росло чувство, что меня отвергли и бросили самым подлым образом, потому что из всех его объяснений я поняла только то, что отработавшее свое женское тело, мое тело, ему отвратительно и по этой причине он держится от меня подальше, вплоть до того, что не может сесть со мной рядом!

– Может, ты удивишься, но я тоже ищу способ раствориться, – сказала я возмущенно, со слезами в глазах. – Поэтому я и хотела, чтобы ты приехал сюда. Ты не единственный, кто так чувствует. Ты не можешь просто стереть меня, потому что тебе отвратительно на меня смотреть – я так же неприкосновенна, как любой другой! Я существую не ради того, чтобы быть увиденной тобой, – сказала я, – так что не обольщайся на этот счет, потому что это я пытаюсь освободиться от того, какой ты видишь меня. Тебе стало бы лучше, если бы ты мог увидеть, кто я на самом деле, но ты не можешь. Ты убиваешь своим взглядом, но я больше не позволю себя убивать.

И я закрыла лицо руками и разрыдалась!

Что ж, тем утром я узнала, что каким бы злым и отвратительным как личность ни позволял себе стать художник, какая-то его часть сохраняет способность к состраданию – точнее, когда эта часть умрет, умрет и его искусство. Испытание на сострадание – вот лучший способ узнать человека. Правда, Джефферс? В любом случае в то утро Л был ко мне очень добр, он даже обнял меня, дал поплакать на своей груди, поглаживая меня по волосам, и сказал:

– Ну же, будет тебе, милая. Не плачь, – мягким, добрым голосом, который заставил меня заплакать еще сильнее.

Ощущение физической близости к нему дезориентировало меня, потому что казалось, нам запрещено касаться друг друга даже случайно. Мне не очень нравилось его прикосновение. Его слова об отвращении, которые я пыталась выбросить из головы, теперь снова всплыли, но на этот раз, кажется, это он вызывал у меня отвращение. Возможно, дело в том, что Л – хотя кто знает, вдруг это свойственно всем мужчинам, – мог прикоснуться к женщине только одним способом, при котором в непроизвольное движение приходит его автоматичное «я». Я не хотела этого автоматичного затхлого прикосновения. Я отстранилась от него так быстро, как только смогла, села на траву, положила голову на колени и еще немного поплакала. Чуть погодя Л сел позади меня, и в тишине успокаивающие виды и звуки болота – колышущиеся травы, на которые садились бабочки, далекий шум моря, доносящиеся обрывки трелей птиц, крики гусей и чаек – снова приобрели четкость.

– Хорошо сидеть и смотреть на этот ласковый мир, – сказал он. – Мы вообще не отдыхаем.

Я начала рассказывать ему о том дне много лет назад, когда на утреннем солнце гуляла по Парижу и набрела на залы с его картинами, и о том, что они заставили меня испытать чувство родства – как будто я неожиданно нашла свои настоящие корни. Они заставили меня понять, что я не одна в том, что до сих пор хранила от всех в тайне. Признание этой тайны в его работах, сказала я, изменило направление моей жизни, потому что тайна вдруг стала сильнее того, что ее прятало. Но это изменение, конечно же, было гораздо более сложным и насильственным, чем я предполагала, и временами казалось, будто я встала на путь катастрофы, и я не могла понять, как простое открытие личной правды могло привести к таким страданиям и такой жестокости, тогда как в стремлении жить в согласии с истиной нет никакого нравственного преступления.

С тех пор я усвоила, сказала я: наивно ожидать, что другие люди не будут возражать против изменений во мне, когда эти изменения напрямую связаны с их интересами, и то, что вся моя жизнь, вроде бы построенная на любви и свободе выбора, оказалась на самом деле фасадом, за которым скрывался самый трусливый эгоизм, глубоко меня потрясло. Нет предела тому, сказала я, как могут поступить с тобой люди, если ты обидишь их или заберешь то, что они хотят, и тот факт, что в какой-то момент ты сам выбрал их и тебе нравилось быть с ними, – одна из главных загадок и трагедий жизни. И всё же это только отражение, сказала я, самих условий и сути, из которых создана человеческая природа, – это попытка эгоизма и нечестности воспроизводиться в тебе и продолжать процветать в мире. В стремлении этому противостоять можно сойти с ума, сказала я.

– Ты сошла с ума? – спросил Л.

– Нет, – сказала я. – Хотя, думаю, это еще может случиться.

Я рассказала ему, как автоматически поверила – или, скорее, предположила, – что отец Джастины хороший или, по крайней мере, порядочный человек. Как это легко, Джефферс, – думать так о мужчинах, которые соответствуют нашему представлению о нормальности! Не думаю, что женщину так же принимают на веру, если только не через ее подчинение. И всё же меньше чем через месяц после возвращения из Парижа и того, как я объявила, что хочу всё изменить, я потеряла дом, деньги, друзей, и даже тогда я не могла представить, что меня ожидают еще большие потери. Джастине в то время было четыре, и она уже могла выражать свое мнение по разным вопросам, и однажды, когда она была дома у своего отца – теперь наш дом был его домом, – он позвонил мне и сказал, что она не хочет, чтобы я ее забирала, как мы планировали. Он даже дал ей трубку, чтобы я могла услышать это от нее сама. Я забрала ее, Джефферс, только через год, и в течение этого года я часто приходила и пряталась, как призрак, у ворот ее школы в надежде мельком увидеть ее, и однажды, когда он выходил с ней из школы за руку, он показал на меня пальцем и сказал ей:

– Это ужасная женщина, бежим, Джастина, бежим!

И они пустились бежать по улице! Вот тогда-то я и хотела умереть, но не могла – матери не могут умереть, разве что в результате несчастного случая. Потом я узнала, что всё это время он совсем не заботился о Джастине, подолгу оставлял ее одну, как будто специально забрал себе эту часть меня, чтобы демонстрировать ей свою жестокость и безразличие. Это было мое горе, Джефферс, и тогда, на болоте, в перерывах между рыданиями, я поделилась им с Л. Я хотела, чтобы Л понял, что моя воля, которая ему так претила, пережила множество попыток сломить ее, и в тот момент ее можно было поблагодарить за мое собственное выживание и выживание моего ребенка. Она же навлекла на меня и катастрофу, и лишение собственности – но лучше лишиться всего, чем жить там, где в обличье любви гуляет ненависть! Утратить волю означает для меня утратить контроль над жизнью – сойти с ума, – и я не сомневаюсь, что она может однажды сломаться сама по себе, сказала я Л, но подозреваю, что женское безумие представляет собой последнее убежище мужской тайны, точку, в которой мужчина скорее уничтожит женщину, чем позволит себя раскрыть, и сейчас я не хочу быть уничтоженной им – я скорее уничтожу себя сама, сказала я, если Джастина сможет понять причины, по которым я это сделала. Я хотела, чтобы мы с Л сблизились на основе того узнавания, которое я ощутила в тот день в Париже, – я хотела, чтобы и он узнал меня, потому что, несмотря на всю мою благодарность Тони и Джастине за жизнь на болоте, моя индивидуальность всю мою жизнь мучила меня своей потребностью в узнавании.

– Хорошо, – сказал он тихо после долгой паузы. – Заходи позже, я на тебя посмотрю. Надень что-то по фигуре, – добавил он.

И вот, Джефферс, я схватила пакет с листьями, вскочила на ноги и побежала домой, охваченная чистой радостью, – я чувствовала себя такой легкой и беззаботной, что могла бы взлететь к самому солнцу! Казалось, всё преобразилось: день, пейзаж, значение моего присутствия в нем, всё будто было вывернуто наизнанку. Я чувствовала себя как человек, который после долгой, долгой болезни впервые может идти без боли. Я бежала по лужайке среди цветочных клумб и, когда завернула за угол к дому, столкнулась с Тони.

– Какой чудесный день, – сказала я. – Всё так чудесно, правда?

Он одарил меня долгим испытующим взглядом.

– Кажется, тебе надо пойти прилечь, – сказал он.

– Какие глупости, Тони, во мне столько энергии! – воскликнула я. – Я могла бы построить дом, или вырубить целый лес, или…

Я не могла больше стоять на месте и побежала в дом, через кухню, где у стола молча стояли Джастина и Курт и лущили горох из сада.

– На улице так красиво, да? – сказала я. – Я чувствую себя такой живой сегодня.

Они оба подняли головы и растерянно уставились на меня, а я бросила пакет с листьями на стол, побежала вверх по лестнице в свою комнату, закрыла за собой дверь и упала на кровать. Почему никто не хочет, чтобы я была счастлива? Почему у них сразу становится такой недовольный вид, как только я воодушевляюсь и радуюсь чему-то? От этого мое настроение стало портиться. Я села на кровать, мысленно вернулась к разговору с Л и снова подумала о том чувстве, которое разбудило во мне его внимание: это было золотое чувство наполненности энергией. Ну почему в жизни так много боли, и неужели эти минуты даны нам, чтобы мы осознали, насколько отягощены болью всё остальное время? Почему так трудно проводить с людьми день за днем и помнить, что ты отдельная личность и что это твоя собственная смертная жизнь?

В итоге я обнаружила, что Тони был прав и мне действительно нужно было полежать в тишине, и я лежала, дышала и наслаждалась прекрасным чувством легкости, будто из меня изъяли злокачественную опухоль. В конце концов, то, что опухоль была и ее вырезали, – это только мое дело и больше ничье, вся суть в том, что мне нужно научиться жить в себе. Все остальные, как мне казалось, счастливо жили в себе. Только я слонялась, как скитающийся дух, изгнанный из собственного тела, и болезненно воспринимала каждое слово, настроение и каприз других людей! Чувствительность вдруг стала казаться мне самым ужасным проклятием, Джефферс, – ты рыскаешь в поисках истины в миллионе бессмысленных подробностей, тогда как на самом деле истина всего одна, и ее описать нельзя. Существует только эта пустота или легкость, недоступная словам, и я лежала на кровати, ощущала ее и пыталась не думать, что это и как это описать.

Но мы живем во времени – ничего не поделаешь! В конце концов мне пришлось встать и спуститься вниз, и там меня ждали обычные домашние хлопоты, и мне нужно было играть саму себя, как того требует жизнь с другими людьми, и только ближе к вечеру я начала размышлять о встрече с Л во втором месте, как мы и договорились. Все эти часы, что я занималась домашними делами, я знала, что во мне произошла большая перемена, и надеялась, что это заметит кто-то еще. Мысль о том, что Л будет смотреть на меня, заставляла меня посмотреть на саму себя, и поскольку я видела себя, то ожидала, что и другие меня увидят! Но они вели себя как обычно, даже Тони, и, когда я проскользнула наверх переодеться, всё было настолько привычным, что я осталась при своем убеждении, что мое поведение тоже нормально.

Я открыла шкаф с одеждой и неожиданно засомневалась, смогу ли найти что-то подходящее: я была абсолютно уверена, что там нет того, что я ищу. Как я уже говорила, Джефферс, в какой-то момент я перестала пытаться понять язык одежды, и, если бы мне выдали форму, я бы с радостью носила ее каждый день, зато я придумала что-то вроде собственной формы – вся моя одежда более или менее одинаковая. Только ничто из этого не было по фигуре, как просил Л, и, с ощущением безнадежности роясь в шкафу, я вспомнила, что до переезда на болото моя одежда была менее мешковатой и что, возможно, последний раз, когда я носила что-то подобное, был в день нашей свадьбы с Тони! Мысль об этом неожиданно заставила меня прослезиться, и у меня появилось ужасное чувство, что глубоко во мне что-то распадается. Неужели Тони не ценит меня как женщину с женскими формами? Я ношу бесформенную одежду, потому что отрекаюсь от сексуальности и красоты? Роясь в самой дальней части шкафа с внезапной и инстинктивной уверенностью, я поймала себя на том, что вытаскиваю то самое платье, в котором выходила замуж и о котором уже напрочь забыла. Оно было красивое, простое и облегающее, и, держа его в руках, я понимала, что оно подойдет идеально, но одновременно меня захлестывали волны противоречивых эмоций, среди которых преобладала безымянная грусть по тому, какими мы с Тони были раньше, как будто тех нас больше не существовало.

Чувствуя прилив смелости, я надела платье и начала приводить в порядок волосы перед зеркалом, когда вошел Тони. Он редко бывает взволнован или возмущен, и этот случай не был исключением. Я гадала, может ли он быть так тронут при виде платья, что не заметит, что я нарядилась не для него, но он только поднял голову, взглянул на меня и сказал:

– Ты надела платье.

– Л наконец попросил меня позировать ему, – сказала я, пытаясь скрыть волнение. – И он хотел, чтобы я надела что-то по фигуре, и это единственное, что я смогла придумать!

Я решила, что лучше ничего больше не говорить, хотя в глубине души жаждала получить комплимент от Тони, посидеть и поговорить с ним о том, какими мы когда-то были, и о том, существуем ли еще прежние мы. Но пока он переваривал мои слова, я проскользнула мимо, торопливо вышла из комнаты и спустилась вниз. Небо затянуло облаками, был ранний вечер, но над пролеском уже сгустились сумерки. Я думала, может ли плохой свет помешать нашему сеансу, отменит ли Л нашу договоренность и вообще будет ли он на месте, так как вспомнила, что мы не договорились о конкретном времени. Я побежала по тропинке, ведущей к деревьям, и увидела, что во втором месте горит свет – вдали вырисовывались красивые светящиеся очертания. Я чувствовала воздух на своих непокрытых плечах и руках, волосы непривычно касались голой спины, и по пути к этому далекому кубу света меня захлестнуло чувство молодости и свободы. В этот момент я услышала, как позади открывается окно, остановилась, оглянулась и посмотрела наверх. Это был Тони, он стоял у открытого окна нашей спальни, глядя на меня сверху вниз с большой высоты. Наши взгляды встретились, он угрожающе простер в мою сторону руку и прогремел:

– ВЕРНИСЬ!

На секунду я застыла на месте, глядя Тони в глаза. Затем развернулась и поспешила вглубь пролеска, украдкой и пристыженно, как сбежавшая собака. Я быстро шла к освещенным окнам, и так как Л и Бретт сняли занавески, чем ближе я подходила, тем больше деталей могла разглядеть. Сначала я увидела, что мебель отодвинута к кухонным шкафам и полкам, а затем увидела две фигуры, Л и Бретт, которые двигались так странно, что я подумала, что они танцуют. Но потом, подойдя ближе, я поняла, что они рисуют – и более того, рисуют на стенах!

Они были почти раздеты, Л без рубашки, с большими пятнами краски на груди, Бретт в трусах и майке на бретельках, волосы убраны под платок. Л яростным жестом вытер тыльную сторону руки о нос и оставил на лице длинную полосу краски. Бретт показала на нее пальцем и согнулась от смеха. Они взяли из сарая маленькую стремянку, чтобы дотянуться до верхней части стен, которые были уже наполовину покрыты растущим водоворотом кричащих цветов и форм. Я остановилась, прикованная к земле, не в состоянии не видеть того, что открывалось мне через стекло. Я видела очертания деревьев, растений и цветов: деревья с большими извилистыми, как кишки, корнями, мясистые непристойные цветы с большими розовыми тычинками, похожими на фаллосы; странных животных, птиц и зверей неземного облика и расцветок; а посередине были две фигуры, мужская и женская: они стояли за деревом с жуткими красными плодами, похожими на бесчисленные открытые рты, а ствол обвивал большой толстый змей. Это был Эдем, Джефферс, только его адская версия! Подойдя ближе к окну, я услышала резкую музыку и сквозь нее их голоса, которые казались ревом, писком и взрывами пронзительного смеха. Они бегали по комнате, будто охваченные дьявольской энергией, брызгая краской и размазывая по стенам. Они работали над фигурой Евы, и я услышала, как Л сказал:

– Давай нарисуем этой кастрирующей сучке усы!

Бретт завизжала от смеха.

– Причина всех бед, – сказал он, проводя над верхней губой толстые черные штрихи.

– И давай добавим ей кругленький живот! – вскрикнула Бретт. – Жирный живот, как у женщин средних лет! В остальном она худая, но живот эту сучку выдает.

– Большие густые усы, – сказал Л. – Так, чтобы мы знали, кто тут главный. Мы же знаем, правда? Да?

И они оба истошно заржали, а я стояла под окном в свадебном платье, наступала ночь, и я дрожала, дрожала от макушки до пят. Они говорили обо мне, они рисовали меня, Ева – это я! Мое сознание погрузилось в страшную темноту, так что на какое-то время я не могла видеть, думать или двигаться. А потом мне в голову пришла мысль – нужно вернуться к Тони. Я повернулась, побежала обратно по тропинке между деревьями и, приближаясь к дому, увидела на подъездной дорожке два красных огня. Они светились минуту-другую, а затем под шум мотора начали удаляться. Я поняла, что это наш фургон и что там Тони, что он уезжает! Я выбежала на дорогу и стала звать его по имени, но огни исчезли за поворотом, и я поняла, что он оставил меня и уехал, и не знала, вернется ли снова.

Символично, что хорошая погода закончилась на следующий день, на смену ей пришел дождь, и я сидела и смотрела из окна на льющуюся с неба воду, не шевелясь и не говоря ни слова. В какой-то момент я услышала шум машины перед домом и бросилась на улицу, думая, что вернулся Тони, но это был один из его товарищей, который приехал сказать, что Тони попросил его одолжить мне машину, так как сам уехал на фургоне. Уехал! Я вернулась в дом и снова села перед окном. Так грустно было смотреть на дождь после всех этих теплых и солнечных дней. Я думала о поливочной системе Тони, о том, как он день за днем следил за тем, чтобы растения жили, пока мы наслаждались хорошей погодой, и, когда я вновь осознала, какой Тони хороший и ответственный и какие мы все легкомысленные и эгоистичные, я начала рыдать. Иногда ко мне приходила Джастина, садилась рядом и тоже смотрела из окна на дождь, и я видела, что она скучает по Тони почти так же, как и я. Она спросила, знаю ли я, когда он вернется, и я сказала, что не знаю. Когда стемнело, я пошла наверх, легла на нашу кровать и попыталась поговорить с Тони. Я полностью сосредоточилась на том, чтобы поговорить с ним сердцем, и надеялась, что он услышит меня, где бы он ни был.

На следующий день пришли еще двое мужчин, чтобы выполнить уличную работу Тони и переделать другие дела на участке. Я держалась очень тихо и спокойно, разговаривала с Тони сердцем, как делала всю ночь. Я ни минуту не сомневалась в его преданности или в причинах, по которым он ушел, – я сомневалась только в себе и в возможности убедить его, что я до сих пор тот же человек, каким он меня знает. Дело в том, Джефферс, что двум таким разным людям, как Тони и я, необходим едва ли не перевод, и во времена кризиса в этом переводе многое может легко утратиться. Как мы можем быть уверены, что понимаем друг друга? Как можем знать, что оба видим одно и то же и реагируем на одно и то же? Второе место – только один пример наших попыток учесть эти различия, потому что мы оба понимали, что в таком браке, как наш, один источник не может всегда питать обоих. Такое положение дел давало нам свободу, но порождало и сожаление, которое возникало, когда ты начинал подозревать, что это ограничивает ваши отношения.

Для меня наши с Тони различия были проверкой способности сдерживать собственную волю, которая всегда стремилась сделать всё так, как я представляла, как я хотела, в соответствии с моим планом. Если бы Тони согласился с моим планом, то это был бы не Тони! Не знаю, что во мне служило аналогичной проверкой для него, и это не мое дело, но я помню, когда мы строили второе место и начали его так называть, каким-то образом я поняла, что, если мы продолжим в том же духе, это название закрепится, и я сказала Тони, что словосочетание «второе место» в значительной степени отражает то, как я ощущаю себя и свою жизнь: что это частичная победа, которая потребовала столько же усилий, сколько настоящая, но в полноценной победе мне было всегда отказано из-за вмешательства силы, которую я могу назвать разве что силой превосходства. Я никогда не могла победить, и причина, казалось, состоит в определенных неизбежных законах судьбы, которые я – как женщина – бессильна преодолеть. Мне стоило смириться еще в начале и избавить себя от пустых усилий! Тони слушал меня, и я видела, что мои слова удивляют его и он пытается понять почему, и после долгой паузы он сказал:

– Для меня это означает нечто другое. Параллельный мир. Альтернативная реальность.

В общем, Джефферс, мысленно я от души посмеялась над этим прекрасным примером парадокса, который представляем собой мы с Тони!

Когда мы женились, помню, регистратор осторожно спросил, хочу ли я, чтобы из брачных клятв было исключено слово «повиноваться» – многие женщины сегодня хотят его убрать, сказал он и как будто подмигнул. Я ответила, что нет, хочу его оставить, потому что мне кажется, любить – значит быть готовым повиноваться, даже маленькому ребенку, и что любовь, которая не обещает уступчивости или покорности, либо неполная, либо тираническая. Большинство из нас будут счастливы бездумно покориться чуть ли не любой мелочи, которая считает себя авторитетом! Я обещала повиноваться Тони, и он обещал повиноваться мне, и, сидя в доме и смотря в окно, я думала, что не знаю, будет ли эта клятва – как некоторые другие клятвы – полностью осквернена, если однажды ее нарушить. В своем сердце я просила его повиноваться мне и вернуться домой, и эта просьба почти заставила меня почувствовать в себе особую силу, потому что обстоятельства вынудили меня понять, как он чувствовал себя в тот вечер, когда я убежала от него в пролесок. Другими словами, я просила как человек более осведомленный, чем тот, кем была тогда, и в этом была своего рода власть, и я надеялась, что он услышит и признает это.

Дождь шел пять дней подряд, земля стала темнее, трава зеленее, и деревья пили воду, склоняя вниз макушки и ветви. Вода по водостокам лилась в бочки, и везде, куда бы ты ни шел, был слышен стук капель. Болото угрюмо расстилалось вдалеке, затянутое облаками, хотя иногда то тут, то там появлялась и исчезала полоса холодного белого света. Это было загадочное зрелище – переливающаяся фигура, далекая и холодная. Казалось, этот свет исходит не от солнца, в нем была леденящая святость, которой нет в солнечных лучах. Я в основном проводила время в своей комнате и не видела никого, кроме Джастины, которая иногда приходила посидеть со мной. Она спросила, не думаю ли я, что Тони уехал из-за Л.

– Он уехал, потому что я выставила его дураком, – сказала я. – По стечению обстоятельств Л стал тому причиной.

– Бретт тоже хочет уехать, – сказала мне Джастина. – Она говорит, Л плохо на нее влияет. Она говорит, он употребляет слишком много наркотиков, и иногда она употребляет вместе с ним, и это начинает на ней сказываться. Не знаю, как она это выносит, – сказала она, вздрагивая. – Он такой старый и высохший. Ему нечего ей дать. Он просто пьет кровь из ее молодости.

Я почувствовала себя отвратительно, Джефферс, услышав такое описание Л, – оно превращало всю затею с его приездом в омерзительную, и ответственной за всю мерзость была я, это я всех в это втянула. И тогда я решила, что попрошу его уехать. В этом решении было что-то настолько мелкое и мещанское, что я сразу себя возненавидела. Оно ставило меня в неравное положение по отношению к Л, оно было хуже его собственных низких поступков, и я с легкостью могла представить, как он рассмеется мне в лицо. Он может отказаться, и тогда мне придется выгонять его, даже с помощью физической силы, если понадобится, – вот куда приводят такого рода решения!

Я спросила Джастину, была ли она во втором месте и видела ли, что они там сделали, и она посмотрела на меня виновато:

– Ты очень злишься? На самом деле Бретт не виновата.

Я сказала, что не особенно злюсь, – я скорее шокирована, и шок порой необходим, потому что без него мы бы погрузились в энтропию. Да, чудовищная фреска Л необратимо изменила мое представление о втором месте, и оно уже никогда не станет прежним, даже если все следы краски будут погребены под слоями штукатурки. Вернуть дому прежний вид легче легкого, но в ходе этого процесса он станет фальшивым. Случится своего рода забвение – предательство правды памяти, и, возможно, именно так мы теряем естественность в собственной жизни, Джефферс, из-за нашей вечной привычки намеренно забывать. Я думала о том, как сильно Тони возненавидел бы эту фреску, особенно змея, обвившего дерево посередине; змеи – единственное, чего Тони боялся. Этот змей вдруг стал для меня символизировать нападение Л на Тони, попытку победить его. Был ли Тони побежден? По этой ли причине он уехал? Я вспомнила, как Л гладил меня по голове и говорил: «Ну же, будет тебе», пока я пыталась выплакать свою печаль. Это воспоминание заставило меня поколебаться, и на время я перестала говорить с Тони в сердце. В тот момент я начала сомневаться, гладил ли меня Тони когда-то по голове и говорил ли: «Ну же, будет тебе», был ли он в принципе способен на нечто подобное и насколько это было вероятно, и тогда мне показалось, что именно этого я всегда хотела от мужчины. Другими словами, это не Л нападал на Тони – это я на него нападала, а нападение это стало возможным благодаря Л, который позволил мне сомневаться в Тони!

– О, Тони, – сказала ему я в сердце, – скажи мне правду! Хотеть того, что ты не можешь мне дать, неправильно? Обманываю ли я себя, полагая, что нам нужно быть вместе, просто потому что так проще и приятнее?

Впервые, Джефферс, я подумала о том, что искусство – не только искусство Л, но само понятие искусства – может само быть змеем, который шепчет нам на ухо и отнимает у нас удовлетворение и веру в этот мир, внушая нам, что есть нечто выше и лучше, с чем никогда не сможет сравниться то, что мы имеем. Отстраненность искусства внезапно показалась мне не чем иным, как отстраненностью внутри меня, самой холодной и одинокой в мире отстраненностью от истинной любви и близости. Тони не верил в искусство – он верил в людей, в хороших и в плохих, и верил в природу. Он верил в меня, а я верила в эту дьявольскую отстраненность внутри себя и внутри всех явлений, в которой реальность могла быть преобразована.

За несколько дней до отъезда Тони рассказал мне о странной встрече с Л в пролеске. Тони только что подстрелил оленя, так как олени постоянно наведывались туда и объедали кору, что в дальнейшем привело бы к гибели деревьев. Он радовался своей удаче и планировал освежевать тушу и приготовить для нас мясо. Он шел через рощу с добычей на плечах, когда встретил на дорожке Л, который вовсе не собирался поздравлять его и продолжал злиться даже после того, как Тони назвал ему причины, по которым подстрелил оленя.

– Я не потерплю рядом с собой убийства, – сказал Л и добавил, что, насколько ему известно, деревья могут сами постоять за себя.

Он, кажется, не осознавал, что эта территория – собственность Тони и что Тони может делать здесь всё, что считает нужным, и я думаю, что причина заключалась в том, что для Л собственность была набором неотъемлемых прав, закрепленных за ним лично. Его собственность окружала его персону, как сфера; в нее входили все окрестности того места, где он находился. Он отстаивал свое право на защиту от посягательств со стороны того, кто мог бы подойти и выстрелить из ружья у него над ухом – по крайней мере, так я предполагала. Тони же я сказала, что, возможно, причина в том, что Л вырос на скотобойне и испытывал отвращение к убийству животных.

– Возможно, – сказал Тони. – Он только сказал, что мой поступок хуже поступка оленя. Но я так не думаю. Иногда нужно уметь убивать.

Я вспоминала эту историю, пока сидела на кровати и смотрела на дождь, и думала, что и Тони, и Л были правы, но Тони был прав в каком-то более печальном, тягостном и постоянном смысле. Тони принимал реальность и судил о своем месте в ней в категориях ответственности, Л же противостоял реальности и всегда старался освободиться от ее ограничений, и это означало, что он не считал себя ответственным ни за что. А мое собственное желание, чтобы меня гладили по голове, утешали и чтобы всё плохое возмещалось хорошим, лежало где-то посередине, и по этой причине я убежала от Тони в пролесок.

Вечером пятого дня дверь в комнату открылась и на пороге появился Тони собственной персоной! Мы посмотрели друг на друга и оба вспомнили, как смотрели друг на друга в последний раз – Тони из окна, а я снизу из-под деревьев, и каждый из нас знал, что в тот момент мы потеряли часть себя, которая никогда к нам не вернется, и мы будем жить дальше более пристыженными и опустошенными, чем раньше.

– Ты слышал меня? – спросила я, затаив дыхание.

Он медленно кивнул своей большой головой, а потом протянул руки, и я бросилась к нему в объятия.

– Пожалуйста, прости меня, – сказала я. – Я знаю, что повела себя неправильно. Я обещаю, что никогда больше не заставлю тебя уехать!

– Я тебя прощаю, – сказал он. – Я знаю, что ты просто ошиблась.

– Где ты был? – спросила я. – Куда ты поехал?

– В домик в Норт-Хиллз, – сказал он, и я печально склонила голову, потому что домик в Норт-Хиллз – мое любимое место во всём мире, место, куда Тони привез меня, когда мы только влюбились.

– Ох, – сказала я. – Там было хорошо?

Тони молчал, и я подумала, что никогда не узнаю, хорошо ли там без меня, и это казалось справедливым, потому что я обидела Тони, и не было смысла делать вид, что ничего не произошло, или надеяться, что из-за меня ему там было плохо. Но потом он сказал то, что должно было быть для меня очевидно:

– Я вернулся.

Мы были очень счастливы, а потом спустились вниз и были еще немного счастливы там, Джастина приготовила нам ужин, и даже Курт немного приободрился, увидев, что Тони снова с нами. Норт-Хиллз в четырех-пяти часах езды от болота, ехать надо в основном по бездорожью, было поздно, и я знала, что Тони устал, так что, когда в дверь постучали, я предложила ему пойти лечь, а сама пошла открывать. На пороге в темноте стояла Бретт: глаза у нее были безумные, она была без пальто и вся дрожала. Я спросила, что случилось, и, когда она открыла рот, ее так сильно трясло, что я слышала, как за ее раскрытыми губами стучат зубы. Она сказала, что Л умер, а может, и нет, она не знает – он лежит в спальне на полу и не двигается, а ей было слишком страшно подойти и проверить.

Мы все бросились под дождем ко второму месту и обнаружили Л лежащим на полу, как и описывала Бретт, разве что теперь он издавал громкие стоны, означавшие, что, по крайней мере, он жив, хотя это были самые странные и жуткие нечеловеческие звуки, которые я когда-либо слышала. Так что Тони после всех путешествий снова сел за руль фургона и два часа ехал до больницы с Л на заднем сиденье, куда мы его отнесли, обложив подушками и одеялами, и Бретт на переднем. Он вернулся на рассвете с Бретт, но без Л, у которого, как сказали доктора, был инсульт.

Его держали в больнице еще две недели, а потом мы с Тони поехали за ним. Он был очень худым и слабым, хоть и мог ходить, и за эти две недели он, казалось, превратился в старика – он был совершенно разбит, Джефферс, походка у него стала какой-то скользящей, а согнутые ноги и сгорбленные плечи придавали ему испуганный вид, как будто он вздрогнул и застыл в этой позе. Но больше всего поражали в нем глаза, которые прежде сияли, как лампы, и разоблачали всё, на что смотрели. Теперь они почернели, как разбомбленные комнаты. Свет в них погас, и они наполнились ужасающей тьмой. Пока доктора говорили с нами о состоянии Л, сам он держался до странности настороженно, как будто слушал, но не их. И эта потусторонняя внимательность, при том что его леденящие душу глаза смотрели в никуда, осталась характерной чертой его нового «я», даже когда он смог свободно говорить и передвигаться. Физически он оправился довольно быстро, но правая кисть так и не восстановилась. Она была очень большой, красной и опухшей, как будто налилась кровью, и словно свисала с его тонкой руки, зловещая и бездвижная, – ужасное зрелище.

Мы много разговаривали в то время – Тони, Джастина, Бретт и я – о том, что может или должно произойти, и когда, и как. Наступили первые дни лета, настоящие и теплые, с болота дул приятный ветерок, но мы этого почти не замечали. Мы были семьей встревоженных министров, размышляющих о странном бедствии, постигшем нас. Было сделано бесчисленное множество телефонных звонков, запросов и практических расследований, мы много-много раз обсуждали варианты до поздней ночи, но всё неизменно заканчивалось тем, что Л оставался там, где был, во втором месте, потому что деваться ему было некуда. У него не было семьи и дома, было очень мало денег, и, хотя к тому времени доехать к нам стало проще, мы не нашли среди его друзей и соратников никого, кто был готов взять на себя ответственность за него. Тебе известно, как изменчив этот мир, Джефферс, так что нет нужды вдаваться в подробности. В конце концов всё свелось к нам с Бретт, и если я признавала, что эти события произошли на моей территории и что Л приехал сюда по моему приглашению, Бретт никак не могла увидеть в этой ситуации нечто большее, чем веселую авантюру, которая пошла не так. Она приехала вместе с Л, подчиняясь мимолетному порыву, и не планировала связывать с ним свою жизнь!

В те дни, Джефферс, я часто думала о важности неизменности и о том, как мало мы учитываем ее в своих решениях и поступках. Если бы мы относились к каждому мгновению как к постоянному состоянию, к месту, где мы можем помимо своей воли остаться навсегда, большинство из нас совершенно иначе выбирало бы то, чем наполнить момент! Возможно, самые счастливые люди – те, кто в общем и целом придерживается этого принципа, кто не берет взаймы вопреки моменту, а инвестирует в то, что может продолжаться в другие моменты и будет для них приемлемым, не причиняя и не неся ущерба, но такая жизнь требует большой дисциплины и в какой-то степени пуританского хладнокровия. Я не винила Бретт за ее нежелание жертвовать собой. На второй или третий день после возвращения Л из больницы стало очевидно, что она никогда в жизни ни о ком и ни о чем не заботилась и не собирается начинать сейчас.

– Надеюсь, ты не считаешь меня полной негодяйкой, – сказала она, когда однажды днем пришла сообщить, что ее кузен – морское чудовище – готов забрать ее на самолете и отвезти домой.

Я поняла, что не знаю, где дом Бретт, и оказалось, что у нее его нет – или, вернее, у нее их много, а стало быть, нет ни одного. Она ездила по всему миру и жила то в одном, то в другом доме, принадлежавшем ее отцу, и примерно за неделю он всегда сообщал ей, что приедет, а значит, ей пора собираться и уезжать, потому что мачеха не хочет ее видеть. Ее отец известный игрок в гольф – даже я слышала о нем, Джефферс, – и он очень богат, и единственное, чему Бретт так и не научилась, – это играть в гольф, потому что отец так и не научил ее. Такова наша жизнь! Я обняла ее, она немного поплакала, и я сказала, что, по-моему, это очень правильное решение, ей нужно вернуться к своей жизни. Тем не менее в глубине души я знала, что на самом деле она всего лишь бежит от Л и его несчастий и что, несмотря на все ее таланты и красоту, ее понимание смысла жизни сводится к тому, что она задает себе вопрос, подходит ли ей что-либо или нет. Но что, в конце концов, в этом такого? У Бретт была привилегия, она могла сбежать, и, убеждая себя, что это и ее несчастье тоже, я, вероятно, просто пыталась скрыть зависть. Она уже вытерпела немало жестокости, но тем не менее она была свободна – ей не нужно было оставаться и ломать голову над тем, что делать, как нам!

Однако в ее отъезде были и свои плюсы: она предложила взять с собой Курта. Ее кузен искал личного помощника, который бы управлял его делами, а дела эти, по всей видимости, состояли из полетов на частном самолете и жизни в праздности и богатстве. Бретт предполагала, что эта работа даст ему еще и возможности для писательства, потому что ее кузен занимается составлением семейной истории и, вероятно, ему понадобится помощь.

– Он не очень умный, – сказала она Курту, – но у него большой пакет акций одного издательства. Он о тебе позаботится. Возможно, даже поможет опубликовать роман.

Курт, казалось, принял всё это как должное, и так как Л был очень плох, роль моего защитника, на которую он сам себя назначил, перестала быть актуальной. Даже Джастина признала, что это к лучшему, хотя она немного испугалась, когда перед ними замаячила реальная перспектива разлуки. Я сказала, что она всегда сможет найти белого мужчину, который будет ее унижать, если это то, чего она хочет. Она рассмеялась и, к моему большому удивлению, ответила:

– Слава богу, что ты моя мама.

И вот так, Джефферс, эта глава нашей жизни на болоте закончилась, и должна была начаться другая – гораздо более неясная и запутанная. Что я чувствовала в тот момент в отношении драмы, которую спровоцировала, пока она перемещалась в сферы, находящиеся вне моего контроля? Я никогда сознательно не думала, что могла бы или что мне придется контролировать Л, и недооценивать моего старого противника – судьбу – было ошибкой. Видишь ли, я всё еще почему-то верила в непоколебимость другой силы – силы повествования, сюжета, называй как хочешь. Я верила в фабулу жизни и в ее заверение, что все наши действия так или иначе обретут смысл, что всё обернется к лучшему, как бы много времени на это ни потребовалось. Не знаю, как я еще умудрялась двигаться вперед, придерживаясь этой веры. Но я двигалась, и именно она не давала мне сесть на дорогу и сдаться. Часть меня, выстраивающая сюжет жизни, – одно из многих имен моей воли – теперь входила в противоречие с тем, что вызвал или пробудил во мне Л, или с тем, что во мне узнавало его и тем самым опознавало само себя: с самой возможностью растворения идентичности, освобождения со всеми его космическими непостижимыми значениями. Ровно тогда, когда я начала уставать от сексуального сюжета – самого отвлекающего и обманчивого из всех сюжетов – или же когда он начал уставать от меня, на его место пришла новая духовная схема избегания неизбежного, судьбы, уготованной телу! Л сам стал этому воплощением, перенес в жизнь – это его тело растворилось и сдалось, а не мое. Он боялся меня всё это время и был прав, потому что, несмотря на все его разговоры о том, что он уничтожит меня, я, кажется, уничтожила его первой. Хотя, Джефферс, я не принимала это на свой счет! Думаю, я представляла для него смертность, потому что была женщиной, которую он не мог стереть или преобразовать своим собственным желанием. Другими словами, я была его матерью, женщиной, которая, как он боялся, съест его и заберет обратно его тело и жизнь точно так же, как создала.

Из всех этих бурных дней у меня в памяти остался образ Тони в ту ночь, когда Бретт пришла сказать, что Л лежит на полу во втором месте. Как только мы пришли туда, увидели его и поняли, что ему нужно в больницу, Тони поднял его на руки и спокойно вышел с ним из спальни. Как бы Л не понравилось, подумала я, что Тони величественно несет его, как сломанную куклу! Я шла впереди, чтобы включить свет в главной комнате, поэтому видела, как Тони переступил порог с Л на руках и впервые увидел Адама, Еву и змея. Он воспринял это спокойно, Джефферс, не колеблясь, не останавливаясь, будто неспешно шел через пылающий пожар, из которого спас поджигателя. В этот момент я чувствовала себя опаленной этим самым огнем: он вспыхнул очень близко ко мне, настолько близко, что лизнул меня своим горячим языком.

Конечно, хорошо известно, Джефферс, что поздние работы Л способствовали возрождению его репутации, а также принесли ему настоящую известность, хотя я считаю, что частично он обязан этой славой интересу к подробностям личной жизни, который всегда возникает вокруг ауры смерти. Его автопортреты – настоящие снимки смерти, не так ли? Он встретился со смертью в ту ночь, когда с ним случился инсульт, но жил с ней – можно даже сказать, счастливо – всегда. И всё же лично я всё еще нахожу в этих портретах слишком много иконографии собственного «я», что, полагаю, неизбежно. Они возвращаются к тому человеку, которым он был; они светятся одержимостью и неверием, что это могло случиться – с ним! Но «я» – это наш бог, другого у нас нет, и поэтому общество встретило эти портреты с большим восхищением и благосклонностью. Появились даже ученые, внимательно изучающие эти свидетельства неврологического заболевания, так красиво и точно описанного мазками Л. Те мазки пролили свет на некоторые тайны, которые существовали в темноте его мозга. Как полезен может быть художник в вопросе репрезентации! Я всегда считала, что истина искусства равна любой научной истине, но она должна сохранять статус иллюзии. Поэтому мне не нравилось, что самого Л стали использовать в качестве доказательства и вытащили, если можно так выразиться, на свет. Этот свет в то время был неотличим от света славы, но однажды он может так же легко стать светом хладнокровного анализа, и тогда те же самые факты будут использоваться как доказательство чего-то совершенно другого.

Но я хочу рассказать о ночных пейзажах, в которых еще не была утрачена сила иллюзии. Эти картины были сделаны на болоте за удивительно короткий срок, и я хочу поделиться тем, что знаю об условиях и процессе их создания.

После отъезда Бретт Л остался во втором месте один, и перед нами быстро встал вопрос, как о нем заботиться. Я знала, что, если возьму на себя роль сиделки и постоянно буду у него на побегушках, это навредит моим отношениям с Тони: я уже постояла на краю той пропасти, и ничто больше меня туда не затащит! Тони и самому приходилось много помогать Л в первые дни – чтобы поднимать его, требовалась физическая сила, и Л не мог обойтись без Тони, когда ему необходимо было справить нужду, хотя относился к нему высокомерно. Он вернулся из больницы сварливым и суетливым, стал слегка заикаться и время от времени командовал Тони, как настоящий дофин.

– Т-т-т-тони, можешь переставить стул лицом к окну? Нет, это слишком б-б-близко – чуть подальше – да.

Я привыкла к так поразившему меня в первую ночь зрелищу, потому что теперь Тони часто носил Л на руках, иногда до самого дальнего края сада, если Л хотел на что-то посмотреть. Но, как я уже сказала, Л быстро восстановился, Тони сделал ему две трости из молодых веток, и вскоре он смог сам ковылять по дому. Однако он был не в состоянии готовить или заботиться о себе, и, когда он снова взялся за работу, стало очевидно, что кто-то должен быть рядом и помогать ему, поднося кисти и подбирая краски. К моему удивлению, исполнять эту роль вызвалась Джастина, так что Тони вернулся к своим традиционным обязанностям, а я, присматривая за ними, обнаружила, что у меня ненамного больше дел, чем обычно.

Способна ли катастрофа освободить нас, Джефферс? Можно ли сломить непоколебимость того, что мы есть, нападением настолько жестоким, что мы с трудом остаемся живы? Вот такие вопросы я задавала себе на заре выздоровления Л, когда от него вполне ощутимо начала исходить болезненная неоформленная энергия. Это была струя жизни, брызжущая из огромной пробитой в нем дыры, у нее не было ни собственного названия, ни знания, ни направления, и я наблюдала за тем, как он боролся с ней и пытался ее распознать. Через три недели после возвращения из больницы он взялся за первый автопортрет, и Джастина описала мне мучения, которые он преодолевал, пытаясь держать кисть в изуродованной и опухшей правой руке. Он решил изобразить себя стоя, сказала она, с тростью в левой руке, поставив зеркало сбоку. Она держала ему палитру, брала и смешивала краски, как он показывал. Его движения были мучительно медленными и требовали большого напряжения, он постоянно стонал и из-за сильной дрожи в руке ронял кисть. Помогать ему было не особенно приятно! Эта его первая картина, где взгляд зрителя скользит по большой диагонали – мир вливается в правый верхний угол и выливается из левого нижнего, – была шокирующе грубой. Шокирующей, потому что в ней и за ней всё еще чувствовалась точность момента. Другими словами, она была покалечена, но всё еще жива, и этот диссонанс между сознанием и физическим существованием, и ужас при виде того, как это запечатлено, похожий на тот, что испытываешь при виде умирающего животного, стал визитной карточкой его автопортретов и причиной всеобщей любви даже тогда, когда рука еще слушалась Л.

Вскоре Л захотел выйти на улицу, и Джастине пришла в голову идея повесить ему на шею рожок, который она нашла в старой коробке с игрушками: таким образом, где бы он ни был, он мог сжать в руке резиновый шарик и подать сигнал, что она ему нужна. Я боялась, что Л оскорбится, но эта затея обрадовала и развеселила его, и я постоянно слышала слабый гудок, доносившийся то из одного, то из другого угла сада, как зов птицы, которая кружит над землей, оставаясь невидимой. Это было очень полезно, так как он забредал довольно далеко, сказала Джастина, и иногда не мог вернуться или ронял что-нибудь и не мог поднять. Я видела, что его целью было болото: с каждым днем он подходил к нему всё ближе. Однажды я наткнулась на него у носа лодки, застрявшей на суше, как и в день нашего первого разговора, и это совпадение заставило меня нелепо воскликнуть:

– Столько всего изменилось, и как будто совсем ничего!

Конечно, было бы так же справедливо – и так же бессмысленно – сказать, что ничего не изменилось, и всё же изменилось многое. Не изменился отвергающий равнодушный взгляд, которым Л так часто удостаивал меня и к которому я тем не менее так и не привыкла. Каким бы слабым он теперь ни был, он снова удостоил меня этим взглядом и, заикаясь, произнес:

– Т-ты не меняешься. Ты никогда не изменишься. Ты себе этого не позволишь.

Представляешь, я всё еще была его главным врагом даже после того, что случилось!

– Я всегда пытаюсь, – сказала я.

– Только н-настоящая эмоция способна изменить человека. Тебя сметет, – сказал он, и я так поняла, что мое нежелание меняться станет моим проклятьем: так дерево в грозу ломается, потому что не может согнуться.

– У меня есть защита, – сказала я, поднимая голову.

– Ты зашла далеко, но я дальше, – сказал он, или я подумала, что сказал, потому что теперь он говорил еще более неразборчиво. – И я знаю, что может сломить твою защиту.

С этого момента все мои взаимодействия с Л происходили примерно в таком тоне. Он проявлял ко мне неизменную враждебность весь период своего выздоровления. Будто бы болезнь предоставила ему какое-то высшее право больше не сдерживать себя. В другой раз он сказал мне:

– Всё хорошее в тебе перешло к твоей дочери. Интересно, что теперь осталось там, где раньше было это хорошее.

Он вбил себе в голову, что я постоянно смотрю на него, и иногда демонстративно сплевывал на землю.

– Только погляди, смотришь на меня, как голодная кошка своими зелеными глазами, – да плевал я на тебя!

И сплевывал.

Всё это вдруг стало для меня слишком тяжело, и однажды, завязывая шнурки, я потеряла сознание и не помню ничего из того, что происходило в течение следующих двадцати четырех часов: казалось, я была в отпуске, лежала в кровати с улыбкой на лице, пока Тони и Джастина по очереди сидели со мной, с тревогой держа меня за руку. Придя в себя, я обнаружила, что мне написал друг Л, он спрашивал, может ли приехать в гости. По его словам, он беспокоился об Л, которого знал уже много лет, и еще больше беспокоился обо мне и сочувствовал мне в моем затруднительном положении, поскольку Л заболел в моем доме. Он также хотел передать мне деньги от галеристки Л, которыми я могла бы покрыть расходы. Так что после короткого пребывания в подземном мире я вернулась в мир немного более разумный, чем тот, который покинула. Я ответила, что он может приехать, когда захочет, – его звали Артур, – и примерно через неделю на дороге появилась машина!

Артур оказался прелестным, Джефферс: высокий, красивый, приятный, с копной блестящих темных волос. Он очень удивил меня тем, что вышел из машины и сразу же расплакался, и за время его пребывания у нас это повторялось всякий раз, когда нечто вызывало в нем сочувствие и сострадание. Плача, он часто продолжал говорить и даже улыбаться, будто это было совершенно нормально и естественно, как ливень. Тони так забавляла эта его привычка, что он каждый раз заливался смехом.

– Я не смеюсь, – говорил он Артуру, хотя его плечи тряслись. Он имел в виду, что не смеется над ним. – Это просто очень мило.

Они оба подружились и до сих пор близки, звонят друг другу, так что Тони будто вновь обрел родственника, которого потерял в молодости. Мне нравится думать, что эта дружба случилась благодаря Л, от чьего присутствия Тони не получил никакой выгоды. Но сидя между ними в первый день, когда один плакал, а другой смеялся, я подумала: в какой странной гавани мой корабль бросил якорь!

Артур захотел проведать Л, и, пока его не было, я подготовила для него комнату в главном доме. Он вернулся несколько часов спустя, вид у него был ошеломленный, красивые волосы от потрясения встали дыбом.

– Это просто кошмар, – сказал он. – Вы не должны нести эту ответственность.

Он познакомился с Л больше двадцати лет назад, Джефферс, и, наверное, знал о его жизни больше, чем кто-либо другой. Артур был моложе Л – ему было чуть за сорок – и работал ассистентом в его студии, когда Л был еще достаточно успешным для того, чтобы ему требовался ассистент. Он ходил с Л на открытия, наблюдал за тем, как его расхваливали перед коллекционерами, словно дочь, всё меньше и меньше годящуюся для замужества, и понял, что не хочет иметь ничего общего с миром искусства, хотя когда-то надеялся стать художником. Тем не менее все эти годы он оставался на связи с Л. Положение Л действительно сильно ухудшилось, сказал он, как и у многих других людей в свете недавних событий, но закат его славы начался задолго до этого, и теперь у него совершенно нет ни денег, ни достойной репутации. Нет у него и семьи, которую он был бы готов признать, но Артуру удалось найти его сводную сестру, которую, по его мнению, можно убедить забрать его к себе. Она по-прежнему живет в том месте, где родился Л. Все его сводные братья умерли. На худой конец, позаботиться о нем придется государству, и Артур готов принять необходимые меры.

Знаешь, Джефферс, в каком-то смысле услышать всё это было большим облегчением, но в то же время я не могла вынести мысли о том, что Л обречен на судьбу, описанную Артуром. Если бы он только мог воспользоваться моей доброжелательностью, ладил бы со мной, был приятнее, добрее, отвечал взаимностью…

– Вы не можете держать у себя змею в качестве домашнего питомца, – сказал Артур сочувственно, но метко.

Тем не менее я была в смятении, где-то в глубине души веря, что, будь я великодушнее, Л можно было бы спасти. Но от чего или кого я бы его спасла? Мне нравилось думать, что я готова идти за Л на край земли, но только если он выполнит свою часть сделки – будет благодарным и вежливым и согласится на то приятное и комфортное видение жизни, которое я ему предложила. Чего он сделать не мог и никогда бы не сделал!

– Он не ваша ответственность, – повторил Артур, видя мои переживания, и по его щекам потекли слезы. – Он взрослый человек, который знал, на что идет. Поверьте, он всегда делал только то, что хочет, и никогда не задумывался о чужих чувствах. Его жизнь противоположна жизни кого-то вроде вас – он ни на минуту не причинял себе неудобств из-за других людей. Признайтесь, он бы не помог вам, – ласково сказал он, вытирая слезы, – если бы вы умирали на улице у него на глазах.

И всё равно, Джефферс, в глубине души я думала, что он бы помог.

– Кстати, вы видели, чем он там занимается? – спросил Артур. – Автопортреты потрясающие.

Должна сказать, что, несмотря на нашу обеспокоенность, мы провели чудесный вечер с Артуром, который составил нам очень приятную компанию, и когда пришла Джастина и увидела красивого незнакомца, она покраснела до кончиков волос, и я отметила, что она стала очень красивой и в каком-то смысле завершенной, и задумалась о том, что, возможно, художник ощущает нечто похожее, когда смотрит на холст и понимает, что ему больше нечего добавить. Артур уехал на следующее утро, обещая оставаться на связи и вернуться как можно скорее. И он действительно вернулся, но к этому времени всё снова изменилось.

К середине лета Л стал больше походить на себя прежнего, хотя это была более съежившаяся и очень вспыльчивая версия. На его лице теперь было выражение, которое трудно описать, Джефферс, – проще говоря, это было выражение животного, которое попалось в зубы другому животному, больше размером, и знает, что теперь у него нет возможности сбежать. В нем не было покорности, и я не думаю, что добыча, зажатая в пасти хищника, проявляет покорность, несмотря на неумолимость судьбы. Нет, это было больше похоже на вспышку перегоревшей лампочки, которая зажигается и угасает в одно мгновение. Л застыл в долгом моменте зажигания, в котором, мне казалось, он понял свою сущность и предел своей жизни, потому что в это самое время видел конец своего существования. В его лице осознание и страх были неотличимы друг от друга. И всё же в нем было и нечто вроде удивления, будто он поражался факту собственного существования.

Приблизительно в это время Джастина начала говорить, что Л стал намного больше спать днем и работать допоздна. Стояла теплая погода, луна сияла ярко, и она часто видела его сидящим на носу лодки через несколько часов после наступления темноты. Утром она обнаруживала его спящим на диване в главной комнате, а по столу были разбросаны многочисленные эскизы. Это были акварельные эскизы, и она могла только сказать, что они изображали темноту и напоминали ей о том, как сильно она боялась темноты в детстве, видя в ней то, чего на самом деле нет.

Однажды Л попросил ее найти для него какую-нибудь сумку или портфель, чтобы он мог брать свои материалы на улицу, и она нашла что-то подходящее и сложила туда всё, что ему было нужно. С наступлением темноты он начинал сильно волноваться, сказала она, лихорадочно метался по комнате, иногда врезаясь в стены или опрокидывая мебель, и хотя обычно он бывал с ней очень добр и обходителен, он мог порой накричать на нее, если она заставала его в этом состоянии. Услышав это, я решила, что Джастине нужен перерыв. Поскольку было очень тепло, я попросила Тони позаботиться вечером об Л, пока мы с Джастиной сходим искупаться в одной из приливных рек. Так вышло, что мы особо не купались этим летом, хотя это было мое любимое занятие. Обычно мы ходили плавать днем – уже много лет в моей жизни не было ничего настолько романтичного, как купание в лунном свете! Так что после ужина мы с Джастиной взяли полотенца, оставив Тони мыть посуду, вышли из сада и направились к болоту.

Ночь стояла дивная: луна светила так ярко, что на песчаной земле лежали наши тени, и было так тепло и безветренно, что мы почти не чувствовали прикосновения воздуха к коже. Был прилив, река наполнилась перламутровой блестящей водой, и луна прожгла свою холодную белую дорожку от далекого горизонта к нашим ногам. И вот, стоя посреди всего этого великолепия, мы поняли, что в спешке забыли купальники!

Единственное, что оставалось делать – плавать голышом, так как никому из нас не хотелось возвращаться обратно в дом, но в этом было что-то табуированное, по крайней мере для нас, и я видела, как Джастина заколебалась, осознав положение дел. Трудно понять, Джефферс, эту физическую неловкость, которая зарождается между ребенком и родителем, учитывая телесность их связи. Я всегда старалась, как только Джастина доросла до определенного возраста, не выставлять перед ней напоказ свое тело, хотя мне потребовалось больше времени, чтобы принять ее собственную потребность в личном пространстве. Я помню удивление, почти грусть, которое я испытала, когда она впервые закрыла передо мной дверь в ванную. Мне так часто доводилось осознавать, что это дети учат своих родителей, а не наоборот! Возможно, это справедливо не для всех, но я говорю за себя, и я была уверена, что из всех тел меньше всего Джастина хотела бы увидеть мое, и я сама много лет не видела ее голой.

– Мы не будем смотреть, – сказала я ей в итоге.

– Хорошо, – сказала она.

И мы как можно быстрее сбросили с себя одежду и с криком вбежали в воду. Я думаю, что в жизни есть моменты, которые не подчиняются законам времени и длятся вечность, и это был один из них: я до сих пор его проживаю, Джефферс! Мы быстро притихли после этой вспышки и молча поплыли по воде, которая в лунном свете казалась густой и светлой, как молоко, и за нами тянулись большие гладкие борозды.

– Смотри! – воскликнула Джастина. – Что это?

Она отплыла немного дальше, легла на спину и то поднимала руки, то опускала их, так что вода стекала по ним, как жидкий свет.

– Это фосфоресценция, – сказала я, тоже поднимая руки и наблюдая, как странный свет невесомо течет по ним.

Она вскрикнула от удивления, так как никогда раньше этого не видела, и меня поразило, Джефферс, что человеческая способность к восприятию – это своего рода неотъемлемое право, достояние, данное нам в момент нашего создания, которым мы призваны регулировать количество расчетных единиц на счете наших душ. Если мы не отдадим жизни столько же, сколько взяли, эта способность рано или поздно нас подведет. Моя проблема, как я увидела тогда, всегда была в том, чтобы найти способ отдать все полученные мной впечатления и таким образом отчитаться перед богом, который никак не приходил, несмотря на мое желание отдать всё, что во мне хранилось. Однако моя способность к восприятию по какой-то причине меня не подвела: я осталась поглотителем, хотя мечтала стать творцом, и поняла, что я пригласила Л сюда через континенты, интуитивно полагая, что он сможет осуществить за меня эту трансформацию, выпустить меня в творческую деятельность. И вот он приехал, но из этого так ничего и не вышло, кроме кратких вспышек взаимопонимания, перемежавшихся часами разочарования, пустоты и боли.

Я доплыла до противоположного берега и, повернув назад, увидела, как Джастина выходит из воды на песчаную отмель. Она либо не замечала, что я смотрю на нее, либо решила не замечать: она взяла полотенце так неторопливо, что я могла полюбоваться ее белой фигурой в лунном свете. Ее тело было таким гладким и крепким, безупречным, молодым и сильным! Она стояла подобно оленю, гордо поднявшему рога, и я оробела от ее силы и ее уязвимости, от этого существа, которое я создала, которое, казалось, было и частью меня, и чем-то вне меня. Она быстро вытерлась и оделась, пока я плыла к берегу, и, когда я тоже стала одеваться, она сжала мою руку и сказала:

– Там кто-то есть.

Мы посмотрели на длинные тени за тропинкой и действительно увидели быстро удаляющуюся от нас фигуру.

– Это Л, – усмехнувшись, сказала Джастина. – Думаешь, он смотрел на нас?

Этого я не знала, но убегал он явно быстрее, чем я от него ожидала! Вернувшись, мы увидели, что Тони, который должен был присматривать за Л, заснул в кресле, и поэтому я пошла во второе место убедиться, что всё в порядке. Свет не горел, но ночь была такой ясной, что я легко нашла дорогу сквозь пролесок, и когда приблизилась, то увидела главную комнату через окна без занавесок. Независимо от того, он это был на болоте или нет, теперь Л стоял у мольберта, и лунный свет бледными полосами падал на него, на мебель и пол, так что он казался объектом среди других объектов. Он работал глубоко сосредоточившись, причем так глубоко, что почти не шевелился, хотя, думаю, обычно в процессе он был очень динамичным и подвижным. Тем не менее он не двигался, и, наблюдая за ним, я поняла, что определенный вид неподвижности является наиболее совершенной формой действия. Он стоял очень близко к холсту, словно питался от него, и поэтому загораживал его от меня. Я долго стояла на месте, не желая беспокоить его неловким звуком или движением, а затем очень тихо ушла, чувствуя, что стала свидетелем какого-то таинства, которое встречается в природе только тогда, когда организм – будь то самый маленький цветок или самый большой зверь – в тишине и вдали от чужих глаз утверждает свое собственное бытие.

Мне жаль, Джефферс, что в тот период, который я описываю, я была недостаточно внимательна, но не потому, что не помню его, а потому, что не прожила его так, как мне хотелось бы. Если бы только мы заранее знали, на что в жизни обращать внимание, а на что нет! К примеру, мы внимательны, когда влюбляемся, а потом, как правило, осознаем, что обманывались. Те недели, когда Л рисовал по ночам, были для меня противоположны влюбленности. Я пребывала в подавленном, почти бездумном состоянии, с трудом вставала по утрам и чувствовала себя так, будто внутри меня поселилось что-то мертвое. Это чувство досаждало тем, что заставляло чувствовать себя одураченной или обманутой жизнью, и я помню, что не могла стереть с лица недовольное, пессимистическое выражение, которое иногда ловила в зеркале. Я даже перестала пытаться общаться с Тони, и наши вечера были тихими, потому что если не говорила я, то не говорил никто. И всё же именно в эти дни происходило то, чего я всё это время хотела – чтобы Л нашел способ запечатлеть невыразимость местного пейзажа и тем самым раскрыть и зафиксировать какую-то часть моей души.

Джастина сказала, что каждую ночь Л пишет новую картину и каждый раз происходит одно и то же: в течение нескольких часов на него находит всё большее возбуждение, а затем он выбегает из дома с красками и скрывается во тьме. Другими словами, картины были почти перформативны, для них требовалось заранее вызвать в себе нужные чувства, как это делают актеры или другие исполнители. Я, конечно же, должна была понять, что мы приближаемся к концу, поскольку такое экстремальное поведение никак не могло продлиться долго, но в то время я чувствовала только негодование за то, что на долю Джастины выпало столько обязательств и волнений. Я смутно ощущала, что Л в своих ночных прогулках выходил далеко за пределы себя и что, должно быть, он нашел что-то, к чему стремился снова и снова, но это только заставляло меня испытывать смутную подозрительную ревность, которую испытывает жена, когда подозревает, что у мужа есть роман на стороне, но пока не признается себе в этом. Я только знала, что, пользуясь правом жить на моей территории, Л отвернулся от меня и даже не принимает меня во внимание, как будто я не существую.

Как-то днем я неожиданно встретила его, когда бесцельно бродила по тропам, – он сидел на одном из маленьких утесов, возвышающихся над речками. Болото к этому времени уже высохло от жары, и потускневшие желтовато-коричневые цвета вызывали ностальгию, будто смотришь на него не только сквозь пространство, но и сквозь время. На ветру здесь пахло морской лавандой, что для меня ассоциировалось с летом, и даже в этом запахе была нота меланхолии, как будто всё радостное и хорошее безвозвратно ушло в прошлое. Я думаю, что прошла бы мимо Л – я чувствовала такое отчуждение от него, – если бы он сам не повернулся ко мне и через несколько секунд, в которые, я уверена, он меня не узнал, не посмотрел на меня довольно ласково.

– Я рад, что ты пришла, – сказал он, когда я села рядом. – Мы не всегда ладили, да?

Он говорил расплывчато и отвлеченно, и, несмотря на свое удивление, я гадала, понимает ли он, что говорит и кому.

– Я не знаю, как жить по-другому, – сказала я.

– Теперь это не важно, – сказал он, по-отечески похлопывая меня по руке. – Всё это прошло. Слишком многие наши чувства иллюзорны.

Каким правдивым, Джефферс, показалось мне это наблюдение!

– Я сделал открытие, – сказал он.

– Расскажешь какое?

Он обратил на меня свои пустые глаза, и они были такими мертвыми, что меня пронзила страшная боль. Мне не нужно было слышать, каким было это открытие, я уже видела его!

– Здесь чудесно, – сказал он через какое-то время. – Мне нравится наблюдать за птицами. Они заставляют меня смеяться, они наслаждаются тем, кто они есть. Знаешь, мы так жестоки к нашим телам. И они отказываются жить для нас.

Не думаю, что он говорил о смерти, скорее о небытии в жизни, которое знакомо многим из нас.

– Ты не отказывал себе в удовольствиях, – сказала я с некоторой обидой, потому что мне казалось, что именно это он и делал, как и большинство мужчин.

– Но оказывается, – сказал он через какое-то время, как будто я ничего и не говорила, – что в конце концов ничего реального и нет.

Думаю, я поняла тогда, что его болезнь настолько жестко и безвозвратно освободила его от собственной личности, истории и памяти, что теперь он наконец прозрел. И он видел не смерть, а нереальность. Это, я думаю, и было открытием, которое он сделал, и именно об этом говорили его ночные пейзажи, и как жаль, что в тот день на болоте я не спросила его, что случилось после этого открытия, но, возможно, он не знал ответа на этот вопрос, как и все остальные. Мы сидели и смотрели на птиц, парящих на ветру, и где-то через полчаса или больше я встала, а он остался сидеть и, казалось, вообще не собирался уходить. Он посмотрел на меня снизу вверх, внезапно схватил меня за руку своей сильной, сухой и костлявой рукой и сказал так же отвлеченно и безразлично:

– Знаю, скоро тебе станет лучше.

И мы попрощались, и больше я никогда его не видела.

Тони собрал большой урожай фруктов и овощей, и все последующие дни я просидела взаперти в кухне с рассвета до заката, обливаясь потом в облаках зноя, бланшируя, консервируя и закатывая, и именно этим я и была занята, когда Джастина ворвалась ко мне утром и сказала, что Л уехал.

– Как он мог уехать? – спросила я.

– Не знаю! – воскликнула она и сунула мне в руки записку.

М,

Я решил двигаться дальше. Я всё-таки попытаюсь добраться до Парижа. Делай что хочешь со всеми работами, за исключением работы номер семь. Она для Джастины. Передай ее ей, пожалуйста.

Л

Вот так! Будучи наполовину инвалидом, он отправился в погоню за старой сексуальной фантазией и решил еще раз испытать свою слегка потрепанную удачу! В общем, Джефферс, пока мы пытались выяснить, куда он поехал и как, это был просто сумасшедший дом, но в конце концов загадка разрешилась просто: один из работников упомянул в разговоре с Тони, что сам отвез Л на станцию после того, как Л заговорил с ним в поле рядом с домом приблизительно неделю назад и попросил об услуге. Они договорились о времени, и Л предложил заплатить, но работник вежливо отказался, предполагая, что уезжать Л собирается совершенно открыто и прозрачно. И в каком-то смысле, я полагаю, так и было.

Мне так и не удалось найти информацию о точном маршруте Л и о том, как ему удалось уехать так далеко от нашей крошечной станции в его состоянии, но известно, что вскоре после приезда в Париж он умер в отеле от еще одного инсульта. Сразу после того, как пришло это известие, у нашего дома снова появился Артур, и вместе мы разобрали вещи Л, упаковали все картины, наброски, тетради и другие материалы, и потом к нам приехал большой фургон, в котором все эти вещи отправились в галерею Л в Нью-Йорке. Довольно быстро шум, который начался там, стал доноситься и сюда, и ко мне стали поступать всевозможные запросы и требования, а мое имя стало появляться в статьях о последних работах Л. Оказалось, что во время пребывания во втором месте он переписывался с разными людьми и не упускал возможности рассказать им ужасные и оскорбительные вещи обо мне, заявляя, что я стремилась его контролировать и что у меня деструктивный характер, а также о Тони, которого он упоминал с какой-то одержимостью и буквально чуть-чуть не доходил до того, чтобы высмеять и унизить его.

Тони отнесся к этому достаточно спокойно, учитывая, сколько он сделал для Л и как мало получил взамен.

– Ты доверял ему? – спросила я, думая, что не доверял никогда.

– Только дикие животные никому не доверяют, – сказал Тони.

Ему было плевать на статьи, так как никто из его знакомых не читал газет, в которых они печатались, но он видел, как сильно на меня влияло мнение Л, и беспокоился, что теперь наша жизнь на болоте испорчена.

– Хочешь уехать отсюда? – спросил он, что было для него жертвой, равнозначной тому, чтобы отрубить себе правую руку.

– Тони, – сказала ему я, – ты моя жизнь, с тобой я чувствую себя в полной безопасности. Там, где ты, еда вкуснее, спится лучше, и всё, что я вижу, кажется реальностью, а не бледными тенями.

Меня всю жизнь недолюбливали, еще с тех пор, как я была совсем ребенком, и я научилась с этим жить, потому что те немногочисленные люди, которых любила я, всегда любили меня в ответ – все, кроме Л. Поэтому его клевета имела надо мной редкую власть. Когда я слушала ужасные вещи, которые он обо мне говорил, мне казалось, что в этой вселенной нет ничего стабильного, никакой истины, за исключением той – неоспоримой, – что нет ничего, кроме того, что человек создает для себя сам. Осознать это значит попрощаться с мечтами.

Скорее искусство борьбы, чем танца, Джефферс, – так Ницше говорит о жизни!

Так я отказалась от Л, отказалась от него в своем сердце и заполнила тайное место внутри, которое берегла для него. Кто-то написал и спросил, правда ли на стене моего дома есть фреска, нарисованная рукой Л, и я поехала в город, купила большую банку белил, и мы с Тони закрасили Адама, Еву и змея, и я вернула на место занавески и сказала Джастине, что она может считать второе место своим и пользоваться им на свое усмотрение, когда бы и для чего бы оно ей ни понадобилось.

Она повесила там свой ночной пейзаж – номер семь. Как его владелица, она теперь имеет своеобразную честь быть самым богатым человеком, которого я знаю! Хотя не думаю, что она когда-нибудь его продаст. Но мне нравится думать, что, пускай невольно, Л дал ей свободу, свободу не обращаться к другим за деньгами, которая всё еще почти недоступна для женщины. Конечно, она влюблена в Артура, так что еще может рискнуть – такая возможность, я полагаю, будет у нее всегда. Правда ли, что половина свободы – это готовность принять ее, когда предложат? Что каждый из нас должен хвататься за нее, как за священный долг и как за предел того, что мы можем сделать друг для друга? Мне трудно в это поверить, потому что несправедливость всегда казалась мне намного сильнее, чем человеческая душа. Наверное, я упустила свой шанс быть свободной, когда стала мамой Джастины и решила полюбить ее так, как люблю, потому что я всегда буду бояться за нее и за то, что может сделать с ней несправедливый мир.

Эта картина выбивается из общей серии, но, на мой взгляд, самая загадочная и красивая, так как, в отличие от других, на ней из необыкновенных текстур тьмы вырастают две полуформы, которые, кажется, состоят из света. Они не то тянутся друг к другу с мольбой, не то стремятся к объединению, и в их стремлении чудесным образом появляется единство. Я часто захожу взглянуть на эту картину и никогда не устаю смотреть, как напряжение между двумя формами разрешается прямо у меня на глазах. Мне нравится думать – хотя это, конечно же, только фантазия, – что на картине изображено то, что Л увидел в ту ночь, когда наблюдал за нашим ночным купанием.

Спустя несколько месяцев после этих событий мне пришло письмо с парижской маркой. Внутри было другое письмо. Второе оказалось от Л. Первое – от некой Полетт: она писала, что пыталась найти мой адрес, потому что обнаружила в комнате, где умер Л, письмо без адреса, которое, как она думает, предназначено мне. Она прочла множество статей об Л и решила, что я и есть М из этого письма. Она просила прощения, что так долго не могла меня найти.

Я открыла его, Джефферс, руками, которые тряслись намного меньше, чем ты мог бы ожидать. Я думаю, что научилась – или учусь – видеть сквозь иллюзию личного чувства, как Л описал это в тот день на болоте. Так что многие страсти, которые когда-то управляли мной, полностью исчезли. Почему тогда я должна позволять какому-то чувству претендовать на право поселиться у меня в сердце? Я надеюсь, что стала или становлюсь чистым каналом. Я думаю, что по-своему пришла к пониманию того, что Л видел в самом конце и запечатлел в своих ночных пейзажах. Истина заключается не в притязаниях на реальность, она лежит в той точке, где реальное выходит за пределы нашей интерпретации. Истинное искусство пытается запечатлеть нереальное. Ты согласен, Джефферс?

М,

Ты говорила мне, что ехать сюда – плохая затея? Если да, то ты была права. Ты была права по поводу многих вещей, если это имеет хоть какое-то значение. Некоторым людям нравится, когда им об этом говорят.

В общем, я нашел край и сорвался с него. Я в отеле, здесь холодно и грязно. Дочь Кэнди должна была забрать меня, но она не приходит уже три дня, и я уже не знаю, придет ли вообще.

Я скучаю по твоему дому. Почему многое становится актуальным уже после того, как оно закончилось? Жаль, что я не остался, но тогда я хотел уехать. Жаль, что мы не смогли жить вместе. Теперь я даже не понимаю почему.

Прости за то, чего я стоил тебе.

Это плохое место.

Л.

Примечания

1

Пер. С. Шервинского.

Content

Рейчел Каск
Второе место

Примечания