Денис Ратманов

Вперед в Прошлое!

Глава 1

Живой

25 июля 2025 г.

Кто только придумал эту пафосную чушь: «Оставь меня»?! Ни от одного раненого не слышал: «Пашка, брось меня, спасайся сам!» Потому что каждому человеку невыносимо хочется жить!

Вот прям как мне сейчас. И как контуженному Илюхе с раздробленной, перетянутой жгутом ногой, которого я волоку.

Пыль набивалась в ноздри, цементировала язык. Слюна пересохла, во рту была Сахара. Рюкзак, куда я сунул литрушку воды, сгорел в бэтээре вместе со всей снарягой.

Только собрался поднять голову, как над нами прошелестел снаряд, обдав нас волной рассекаемого воздуха. Бабахнуло. Я вжался в дернувшуюся землю, навалился на застонавшего Илюху. В башке зазвенело, и заложило уши. Рывок, еще рывок. До чего же тяжело! Возраст, мать его!

Силы иссякли, и я замер, упершись лбом в согнутую руку и слушая, как, заглушая стрекот далекой перестрелки, набатом в висках пульсирует кровь. Выберусь, буду бегать кроссы и из качалки не вылезу. Какой же я немощный! Да и вес лишний набрал.

Перекрывая трескотню выстрелов, хрустнула, дернувшись в нашу сторону, огромная сосна, наискось подрезанная осколком. Близость нелепой смерти придала мне сил, чтобы согнуть ногу и выбросить в сторону утяжеленное броней тело, а потом подтащить к себе Илюху. В последний раз хрястнув, разломился рассеченный ствол. Рухнул не на нас, а воткнулся в землю колом.

Жить! Никому я на хрен не нужен — а поди ж ты! Жить мне хочется. Илюхе тем более хочется, его младшей восемь, да Светка…

Ба-бах! Почва опять дернулась — как тело под ударом. Я упал, закрыв застонавшего Илью собой. Ляп-ляп-ляп — посыпались клочья земли.

— Держись, брат, — хрипнул я, высунул шлем из окопа, повертел им туда-сюда — снайпер не среагировал. — Давай я сейчас встану, а ты справа на меня обопрись и — на здоровую ногу. Оке? Тут до наших недолго осталось.

Я скрючился, вытряхнул землю из волос и подставил спину Илье, перехватил друга за корпус. Он прыгнул пару раз, и его колено подогнулось, он потряс головой, из носа и ушей хлынула кровь. Я выругался.

Пришлось схватить его под мышки и волочь из укрытия в укрытие.

— Че-то тихо, — прохрипел Илюха во время очередного привала. — Не к добру.

Я прислушался. Вдалеке забахали отлеты с наших позиций. Враг молчал. Враг будто собирался с силами для сокрушительного удара.

— Не к добру, — кивнул я, поволок друга в посадку, но положил, увидев возле воронки присыпанный землей труп.

Захрипела и смолкла рация на его поясе, я снял ее, отмечая, что диод, как и на моей разбитой, закрашен маркером — когда она работала, он очень ярко светил.

— Леший, как слышно? — донеслось сквозь помехи.

— Леший мертв. Говорит Зверобой, — откликнулся я. — Прием?

— Слышу тебя, Зверобой. На связи Батя.

— Батя, у меня трехсотый, нужна помощь!

Ответил треск помех, когда он прервался, я спросил:

— Батя, что происходит? Враг отступает?

— Да, сворачивается. Зверобой, оставайся на месте, помощь выехала.

— Не к добру, — прошелестел Илья, закрывая глаза. — Что сворачиваются. Что-то тут не то.

По позвоночнику снизу и вверх растеклось холодящее душу дурное предчувствие. Я подобрал флягу, оброненную покойным Лешим, жадно припал к горлышку, хлебнул… Горло обжег спирт. Твою ж! Откашливаясь, я сел рядом с Илюхой, потрепал его за плечо.

— Брат, мы смогли. За нами уже едут.

Я упал на спину, раскинув руки. Доведенное до белого каленья светлое июльское небо. Ни облачка. Ни вороны, ни стрижа — вся живность разлетелась, вспугнутая перестрелкой, или сгинула.

Если слышишь пулю, значит, эта пуля не твоя. Я, конечно, сдохну, как и все. Но — не в этот раз. Пока — жить! Потрескавшиеся губы растянулись в улыбке. Жи-и-ить! Я еще отхлебнул из фляги — стало благостно и спокойно. И еще глоток. Понемногу отпускало.

Жить!

Минут через пять за нами приехал УАЗик. Выскочил длинный парень, неразборчиво представившись, нервно потряс мою руку. Метнулся к Илюхе, сквозь штаны всадил ему в бедро промедол. Вдвоем мы сперва положили труп Лешего в кузов. Илюху взяли под руки, поволокли туда же.

— Ты как, соседство с двухсотым переживешь? — спросил я. — Если посадить тебя спереди, там раненую ногу не…

Водила резко бросил Илью, запрокинул голову.

— Оппушки-воробушки! — И упал на землю, закрывая голову руками.

Все, что я заметил — расчертивший небо инверсионный след… Испугаться я не успел. Вспышка, выжигающая глаза, и…

Меня будто ударили под дых, подбросили над землей, бестелесного и легкого: смотри, мол! И я смотрел, не имея глаз, как красиво поднимается облако ядерного гриба, как деревья вспыхивают факелами и рассыпаются пеплом, как сметает взрывной волной дома заброшенной деревни, где базировались наши.

А потом раз — и темнота небытия, в которой плыл ласковый женский голос, успокаивал, уговаривал. Мама? Как я ни старался, как ни тянулся к нему, не мог уловить смысла — слова уворачивались, будто скользкие рыбины.

Все-таки, Пашка, тебя прихлопнули, причем именно в этот раз! Но если я подох, то почему еще мыслю?

Сперва я ощутил свое тело: оно было невероятно легким, только голова болела. А еще на мне будто бы кто-то сидел. Потом пришли запахи. Точнее один — запах весенней свежести. И наконец обрушились звуки: детские голоса, шелест шин и шум мотора. Зрение не возвращалось.

Я ослеп? То был не ядерный взрыв, и теперь я, обгоревший обрубок, в больничке? Но — стрижи, шелест шин, голоса. И меня кто-то оседлал — зачем?

— Да он ласты склеил, — проговорили хриплым голосом, меня легонько ткнули в бок. — Вставай, гнида опухшая!

Меня, обгоревшего и слепого, взяли в плен на обмен? Бред. Проще пристрелить. Но главное, почему ничего не болит, и откуда эта легкость? Вкатили наркотики?

— Да ну его. Валим, а? — Второй голос был писклявым, как у подростка.

— Харэ валяться, не ссы! — Пощечина наотмашь.

Пощечина? Меня взяли в плен боевые три-два-расы? Вдвойне опасно!

Потом кто-то приподнял меня за грудки и приложил затылком об землю. Совсем охренели — над раненым издеваться? Петушары! Я попытался это сказать, но связки не слушались, и получился утробный рык. Я собрал всю свою злость и ка-ак двинул того, кто так бестолково сидел на мне. Хрясь! Похоже, попал в нос. И вот тебе еще на! Поднявшись, я, хоть ничего и не видел, столкнул с себя пленителя, скрутил руки за спиной и принялся вбивать его башку в землю.

— Ах ты сучонок! — Последовал ощутимый удар по затылку, там словно шарики за ролики заехали, зрение включилось, и я увидел пленителя, которого бил: подросток лет пятнадцати с залитым кровью лицом.

Недоросший мародер?

Но главное — я не в лесопосадке, где нас положили, а в каком-то поселке, причем нетронутом войной!

Оскалившись, я повернул голову к тому, кто меня саданул по голове: тоже подросток. Майка-алкоголичка, коричневые штаны на два размера больше, подкатанные на лодыжках. Башка огромная и квадратная, впалая грудная клетка. Мелкий отморозок вытащил из кармана нож-складень, хотел выбросить лезвие эффектным жестом, но не получилось.

Мысли пронеслись вихрем. Я знаю этих подростков, они досаждали мне в детстве, и один раз даже обворовали и избили. И то, что происходило сейчас, похоже на тот самый раз. Поселок — Николаевка, где я жил до восемнадцати лет. Мой мозг, умирая, выдал картинку из прошлого, и скоро поток воспоминаний оборвется. Но блин, до чего же все реальное!

Пока один подросток, кажется, все его звали Зяма, валялся и стонал, его приятель, Руся, таки разложил складень и попер на меня.

— Ты это ответишь, ментеныш!

В глаз затекла кровь, я провел по лицу рукой. Н-да, они разбили мне голову. Ну и ладно, все равно это все не по-настоящему, скоро бред агонизирующего мозга оборвется, а пока…

…пока каждая моя молекула вопила: «Жить» — и сознание вгрызалось в последние мгновения хваткой подыхающего медоеда.

Пусть последние секунды будут яркими! Мною завладел какой-то горячечный азарт. Я улыбнулся, собрал пальцы в горсть и посыпал невидимое зерно, как в деревне подзывают кур:

— Цып-цып-цып, Руся! Давай, иди сюда со своим режиком. Я тебе им не горло перережу, а в зад его засуну. Ну? Камон, гопота!

Руся отреагировал не как фантом: опешил, выкатил глаза.

— Сука, ты прям как живой, — проговорил я, медленно к нему приближаясь. — Ща опохмелюсь, вообще исчезнешь!

Глаза Руси стали еще круглее. Он сделал шаг назад, еще шаг, обернулся к зевакам, которые начали вокруг нас скапливаться. Выставил нож перед собой, как поп, изгоняющий бесов распятьем. Я рванул к нему, взял руку в захват, ударил предплечье о колено — нож выпал. Хрустнул локтевой сустав. Руся взвыл, хватаясь за покалеченную руку. Запрыгал, вереща:

— А-а-а! ААААА!!!

Я придал ему ускорение пинком под зад, повторил, обращаясь к зевакам:

— И правда ведь как настоящий, да? — Обведя их пальцем, я расхохотался: — И вы все — фантомы! Пошли вон отсюда! Что вытаращились? Это мой разум, пошли из него на хрен!

По идее они должны были исчезнуть. Но долбанные фантомы вели себя, как живые люди: не истаяли, а зашушукались и начали расходиться. Я посмотрел на свои белые нежные ручки. Сколько мне лет? Четырнадцать или пятнадцать?

Подняв нож, я склонился над все еще валяющимся Зямой и заорал ему в ухо — он подпрыгнул, казалось, из горизонтального положения, забыв о том, что собрался помирать, и понесся прочь. Я погнался за ним, размахивая своей сумкой.

— Стой, собака ты сутулая! Стой, я сказал! Готовь принимающее отверстие, куда я буду совать нож!

Догонять его я не собирался, тем более использовать нож таким образом. Просто шугануть хотелось, уж больно они разошлись в моей голове. Я здесь хозяин, пусть и пару секунд, и нечего тут!

— Тебе конец! — крикнул Руся издали. — Оглядывайся!

Я показал ему средний палец.

Зеваки начали расходиться, ворча и качая головами. Будто стая рыб, меня обтекла толпа разнокалиберных младшеклассников, шедших на остановку. Я не удержался, схватил одного малого за портфель — коричневый, видавший виды, с медвежатами. В первом классе у меня был такой же, только с зайцами. Пацан замер, испуганно на меня глядя, потянул портфель на себя.

Как же, черт побери, все реально! Я ущипнул себя за плечо — больно! Лизнул кровь на пальце — соленая. Неужели секунды агонии могут растянуться так надолго?

Из школы вышли мои одноклассницы: Фадеева, шлюха малолетняя, красотка деревенского пошива — Юлька Семеняк со стоячей челкой, обильно спрыснутой какой-то гадостью. Хвостом плелась Любка Желткова — вечно замызганная, в обносках.

— Девки! — я направился к ним, раскинув руки.

Одноклассницы опешили.

— Сдурел? — спросила Семеняк, голос у нее был, как у девчонки, которую я помнил. — Мартынов, кто тебе башку разбил?

— Боевое ранение, — ответил я, подошел к Любке и сгреб ее в объятья.

От нее пахло молоком и овсяным печеньем.

— Отдашься мне?

— Идиот! — Она попыталась меня оттолкнуть, но я поцеловал ее в губы, а потом отстранился сам и сказал Фадеевой: — От тебя не возьму, и не надейся!

Я вел себя так, как никогда не вел ни во взрослой жизни, ни в детстве. Всегда хотелось примерить роль трикстера. Сколько там секунд у меня осталось?

— Вот придурок, — вздохнула Семеняк, и девчонки пошли прочь.

— Автобус уходит! — запищала идущая по дороге мелюзга и устремилась на остановку, где остановился оранжевый «Икарус».

Я оценил расстояние и понял, что вся эта бегущая стая мелкоты не успеет, если автобус их не подождет, потому бросился на дорогу и встал, раскинув руки.

И тут реальность начала будто бы распадаться на дрожащие пиксели.

— Именем повелителя этой реальности, автобус, приказываю тебе остановиться! — сквозь кипящую ткань мироздания и все нарастающую тревогу я едва видел оранжевый силуэт автобуса.

Ждать детей водила не стал, «Икарус» тронулся, набирая ход. Интересно, если он разгонится, а я вот так останусь стоять, автобус пройдет сквозь меня, как в «Матрице», или нет? Водитель был упертым и тормозить не собирался, как и я не собирался уходить.

— Паровоз по рельсам мчится, на пути котенок спит! — заорал я дурным голосом, чтобы увеличить градус сюра. — Ты котенок, убирайся…

Автобус сигналил, катя с пригорка, и гудок словно тоже распадался на десятки ручейков. И тут картинка стала четкой, из соседнего двора выскочил бородатый дед, налетел на меня, толкая с дороги и жутко матерясь. Автобус пронесся мимо — меня обдало волной нагретого воздуха, как когда рядом пролетает снаряд.

«Икарус» показал хвост с гармошкой. Дед собрался отвесить мне подзатыльник, но передумал. Дал пинка, обзывая придурком и наркоманом.

— Почему этот бред не заканчивается, а, Хоттабыч? — спросил я у деда, выдернул у него волосинку из бороды. — Трах-тибидох-тибидох!

Вот теперь затрещина честно заслужена. Но разве это правильно? Воспоминания не должны причинять физическую боль.

— Вот отцу твоему, Роману Шевкетовичу, расскажу, что сын его творит! — запричитал дед. — Уважаемого человека позорит! Как фулиганье какое!

Я отошел в сторону, сел на бордюр и сунул в зубы травинку. Еще раз посмотрел на свои руки, ощупал лицо. Нервно засмеялся. Выходит, этот сюр — не бред агонизирующего мозга? Но что тогда? Я вернулся в собственное молодое тело в тысяча девятьсот лохматый год?

И если бы дед не оттолкнул меня, я умер бы уже по-настоящему?

И что теперь делать?!

Я часто думал — а хотелось бы мне вернуться в детство? Многие мои друзья отвечали, что да, конечно да! И начинали повизгивать и вилять хвостиком. У них, видите ли, то, что после школы или универа — уже и не жизнь. Я — не хотел обратно в убитую двушку, где пятеро по лавкам и комнаты вагончиком, и все, что есть твоего — ящик, где лежат трусы. Отец-честный опер и отличный друг, но домашний деспот и, положа руку на сердце, отец и муж никудышный. Вечно всем недовольная мать. Десятиклассница Наташка, которая почти как Авария, дочь мента. Шестиклассник Боря, нытик и стукач.

И прекрасный поселок городского типа, построенный для обслуживания винзавода, где половина населения ботает по фене и некоторые люди начинают понимать слова, только если им настучать в бубен.

Так, если все-таки реальность реальная, это то, что я имею плохого. Хорошее в этой ситуации одно, и оно перевешивает все минусы: я живой!

Нет войны, разрывающей страну на части. Илюха не ранен, а живет в соседнем дворе. Я знаю ключевые повороты истории: инфляцию девяносто третьего года, дефолт девяносто восьмого. Я сжал голову. Что мне теперь делать? Домой — за уроки? Сколько мне лет? В каком я классе и действительно ли я — это я? Где бы найти зеркало?

Мимо прошла девочка, которая училась годом младше. Свитер «летучая мышь», юбка в складочку и эта дурацкая прическа со стоячей челкой. Как ее зовут? Кажется, Алиса.

— Лиса! — окликнул ее я.

Девчонка обернулась.

— У тебя зеркало есть? А то мне немного голову разбили, будь другом, дай на себя посмотреть!

— Есть, — сказала она с некой настороженностью и полезла в сумку.

Сумка у нее была крутая по нынешним временам — из разноцветных кожаных лоскутов, «Руби Роуз» — «Дольче Габбана» девяностых. В нормальное время такие только старухи носили. Копошилась Алиса с минуту и наконец протянула мне круглое зеркальце.

Оттуда на меня смотрел мальчишка, которого я уже забыл: розовые пухлые щеки, карие глаза, стрижка «под площадку», как у модного тогда, то есть сейчас, Богдана Титомира. Еще розовый и молочный поросеночек, даже пушок не проклевывается. Значит, мне четырнадцать.

Я чуть наклонил голову и обнаружил небольшое рассечение чуть выше виска, волосы пропитались кровью и слиплись, тонкая струйка расчертила лоб до глаза. Ерунда!

Хотелось спросить у Алисы, какой сейчас год, но я придержал любопытство, и так кучу народа шокировал.

Зяма и Руся побили меня весной девяносто третьего. Значит, мне четырнадцать, и я в восьмом классе. Судя по одежде окружающих, сейчас май.

Просто прекрасно! Я сопляк без паспорта, ведь в девяностых его выдавали в шестнадцать, в моей голове куча схем, как можно поднять лежащие на земле деньги, но я не смогу этого сделать из-за того, что я — мелочь пучеглазая, права голоса не имеющая. Ладно, подумаю об этом позже. В конце концов, у меня есть сумка с учебниками и дневником, где все написано про год и класс.

Первой под руку попалась геометрия за восьмой класс. Записи в дневнике заканчивались восемнадцатым мая.

— Эй, зеркало-то отдай, — напомнила о себе Алиска.

— Спасибо, ты настоящий друг! — Я вернул зеркало.

— Курить есть? — спросила она кокетливо.

— Курить — здоровью вредить, — парировал я, и девочка потопала на остановку.

Я немного подождал, направился было за ней, но передумал и решил идти домой пешком. Потому что не стоит туда спешить, я не знаю, как себя вести с родителями, которые на десять лет моложе меня, но будут обращаться со мной, как с путающимся под ногами щенком.

Отец… Мне реальных сорок шесть лет, ему сейчас тридцать восемь, но при одной мысли о нем мороз по коже.

Глава 2

Погода в доме

Реальность напоминала сон своим сюрреализмом, и одновременно было предельно ясно, что я не сплю, ведь когда спишь, любой бред воспринимается как должное. Больше не хотелось безобразничать, бросаться голым задом на автобус и вырывать волосы из бороды Хоттабыча.

Разум привыкал к новой реальности. Чем больше проходило времени, тем шире я улыбался. Живой! Юный и свеженький, и нет больше того бреда!

Над головой — стрижи. Не самолеты — птицы. Кричит на столбе горлица, и ее брачная песнь напоминает: «Чеку-ушку, чеку-ушку». Мирные золотые пылинки кружат в солнечных лучах. «Икарус», который меня чуть не сбил, уже достиг конечной, высадил людей, и вот, покачивая гармошкой, поехал из поселка в город. Пытаясь его обогнать, за ним пристроилась белая «копейка». Как мало машин! Как смешно и нелепо одеты люди!

Черт подери, я уехал отсюда в семнадцать, единственный раз вернулся в 2017 на похороны матери. За двадцать лет глухое захолустье превратилось в средней руки курорт, обросло мини-гостиницами, «Магнитами» и «Пятерочками». Виноградники пустили под нож, и на их месте произросли многоэтажки. И вот теперь я иду по знакомой улице, и память оживает, и оживают ощущения того времени.

У меня есть дополнительные тридцать два года! Я засейвился и начинаю игру заново, сохранив все скиллы! Это круче, чем газета из будущего с результатами футбольных матчей! Да, в две тысячи двадцать пятом все накроется ядерным взрывом. Смогу ли я изменить будущее? Вряд ли. Слишком поздно родился для того, чтобы убивать Горбачева и спасать СССР, да и не с Горбатого надо начинать.

В августе у нас намечается заварушка, но и тут я ничего сделать не смогу, потому что мал еще.

Все, что в моих силах — просто жить, не думая про июль двадцать пятого, и помочь близким прожить эти годы мало-мальски счастливо.

Или все-таки меня сюда отправили не просто так? Голова начала болеть — то ли от удара, то ли от мыслей, которые наступали плотными рядами, как римские легионеры.

Тпр-р-р, Пашка! Тормози, а то крышей поедешь. Смотри, вот поликлиника, похожая на конюшню, где работает мама и где вы с Илюхой оставили отпечатки подошв на свежем асфальте. Пойдем посмотрим? Помнишь, когда ты вернулся, долго разглядывал два маленьких следа?

И я пошел. Сейчас латка цемента смотрелась свеженькой, и два детских следа на ней еще не поистерлись. Какой отпечаток мой, а какой — Ильи? Не разобрать.

А вот, смотри, старая шелковица, где вы устраивали штаб. Ее еще не срубили, чтобы поставить гостиницу. А вот, глянь, поехала «волга-24». Крутая тачила по нынешним временам, а не ведро с болтами.

А вон, ты только посмотри, — Бимка! Черно-белый, молодой и игривый. Я не удержался, почесал пса за ухом — тот вывалил розовый язык. Он жив, как и живы многие твои непутевые одноклассники, и сестра Наташка — пока еще чистый бунтующий подросток, верящий в прекрасное далеко.

Если повернуть налево на любую из примыкающих дорог, можно увидеть море. Пашка, теперь-то ты понимаешь, какой это кайф — расти возле самого моря и после школы бегать, чтобы освежиться!

Все мои детские воспоминания были мрачными: отцовский ремень, мамино недовольство, теснота, суп из кубика бульона, луковой зажарки и серых макарон, вечные стычки с гопниками, которых всегда больше. Но ведь могло быть по-другому!

Теперь я сумею прожить детство пусть не заново, но — с кайфом. Я не стану исполнять волю родителей и никогда не буду военным. У меня десятки более интересных дорог!

Ты представь, Пашка, земельные участки, которые сейчас можно выменять на телевизор, через двадцать лет будут стоить, как самолет!

Я крутил головой по сторонам, все еще не веря в случившееся. Жадно вдыхал морской воздух, пахнущий водорослями, и наслаждался легкостью юного тела, не знающего, что такое утренняя скованность суставов. Не полыхает в пересохшем горле Сахара. Не истекает кровью контуженный Илюха с перебитой ногой. Осколки не срезают деревья. Не грохают снаряды. Красота!

Вот мой четырехэтажный дом под горой, в нем всего три подъезда. Дом относительно новый, но петли деревянной двери поржавели и посунулись, из-за чего она не закрывалась, и в подъезде прилепилось ласточкино гнездо, которое ни у кого не поднялась рука выбросить.

В подъезде пахло котами и жареным луком, а стены пестрели надписями, какие сейчас не встретишь: «Г. О.», Sepultura, Sleyer, Metallica и вечное «Цой жив». А вот это «Кот лох» написал черным фломастером мой братец Боренька.

По лестнице я не спеша поднялся на второй этаж, поздоровался с бабой Валей с третьего, испытывая ощущение, что встретил восставшего покойника. Эта одинокая старушка не прикармливала котов, а угощала детвору леденцами, потому память о ней будет жить, пока живет хоть один из тех детей, кому достались ее конфеты. Она умрет через два года, у нее найдут рак легкого.

Надо придумать, как отправить ее к врачу, ей нет и семидесяти, она еще может пожить.

Возле нашей дерматиновой коричневой двери, обильно украшенной выцветшими наклейками Барби и свеженькими — ниндзя-черепах, Борькиных любимцев, я остановился, пытаясь вспомнить, есть ли у меня ключ. Должен быть. Вот только где он? В карманах нет, в сумке… Да вот же, в боковом кармане!

Из-за двери доносился мерный стук, будто кто-то гвозди забивал. Сегодня понедельник, мать должна быть на работе в поликлинике, отец — на дежурстве. Наташка уже вернулась?

Ощущение было, как у Орфея, спускающегося в Ад. Из всех моих близких до 2025 года дожил только Борис. Отец погиб при исполнении, когда я учился в одиннадцатом классе. Наташка сгорела от алкоголя в начале двухтысячных. Маму в 2017 забрал инсульт.

Я толкнул дверь. Она оказалась не запертой и поддалась. Луком в квартире пахло так, что защипало в глазах. Бах-бах-бах — монотонно стучало в кухне. Прежде, чем сунуться туда, я посмотрелся в зеркало в прихожей: волосы слиплись от крови, на лбу и скуле засохшая корка, рубаха… уродская клетчатая дедова (земля ему пухом!) рубаха изгваздана. Ну а как иначе, когда тебя по земле валяют?

Я смотрел на свои пухлые щечки, носик пуговкой и пытался найти привычные черты. Лошара как есть, и крутая стрижка не спасает. На такого посмотришь, и нога сама тянется, чтобы пнуть под зад. Ничего, пару кэгэ быстро скину, подкачаюсь за лето, и осенью меня в классе не узнают.

А пока — прошмыгнуть в ванную, привести себя в порядок, а то причитаний будет…

— Павлик? — удивленно воскликнула мама, и я замер с протянутой к двери рукой.

Медленно-медленно обернулся. На меня смотрела женщина за сорок с оплывшим распухшим от слез лицом и русо-седыми волосами, собранными на затылке в неопрятный хвост. Ей же всего тридцать шесть! Она ведь совсем не старая!

В той жизни мама ушла, не простив меня, а я так и не простил ее. И сейчас безумно захотелось все исправить, потому что так сложно сказать нужные слова вовремя и так просто не успеть этого сделать.

— Что случилось, Павлик? — спросила она, шмыгнув носом, только сейчас я заметил, что она держит огромный нож. — Ты опять подрался?

— Ерунда. Ты плакала? Почему ты не на работе?

Мама округлила глаза.

— Меня отправили за свой счет, уже второй месяц как я дома. Сын, с тобой все хорошо? Ты прямо сам не свой.

Как я мог держать на нее обиду?

— Ты плакала? — повторил я с нажимом, вспоминая те злые удары.

— Это просто лук, я его резала. — Она кивнула в кухню, шагнула ко мне. — Ты порвал рубашку! Что теперь в школу надевать? — Ее лоб расчертили морщины злой решимости.

Они появлялись, когда она собиралась надрать уши, отчитать или отшлепать. Вот уж не позволю себя бить!

— Мамочка, — я шагнул навстречу и обнял ее, — какие это все глупости! Главное, чтобы ты не плакала.

От неожиданности она выронила нож, одеревенела, не зная, как реагировать, ведь телячьи нежности в нашей семье были строго запрещены отцом — так можно из парней вырастить баб, а девчонок разбаловать. Максимум, что она себе позволяла — потрепать по загривку Борьку.

Отойдя от шока, мама освободилась, схватила меня за руку и потащила в ванную.

— Быстро снимай рубашку. Отец обещал заскочить на обед, не дай бог увидит!

Я послушался, снял рубашку. Мама осмотрела ее и покачала головой.

— Ну сколько раз тебе говорить, чтобы был осторожнее? Как на вас вещей напастись? Взрослый парень, а как у малыша: то пятно посадишь на видном месте, то штаны порвались, то спортивную форму украли.

Я открыл кран, но он хрипнул и выплюнул пару капель. Я выругался, за что получил затрещину. Ну да, воду постоянно отключали с десяти утра до пяти вечера, еще иногда планово вырубали свет. Забыл. Промашка вышла, вторая уже.

Вместо того, чтобы полить мне на голову из ведра ковшом, мама развернула меня к себе, отвела к лампочке, оттянула веки и заглянула в глаза, проверяя зрачки.

— Голова не болит, не кружится? Не тошнит?

— Порядок, — проворчал я, отстраняясь. — Сотрясения мозга нет.

Она недоверчиво прищурилась, покачала головой, понюхала меня — не курил ли, не нюхал ли чего.

— Не пью, не курю, не употребляю. Доверие — ключевое в отношениях между детьми и родителями. Помоги мне смыть кровь, пожалуйста. Если отец увидит — всем нам хана. — Я склонился над раковиной, и на макушку полилась вода, оттеняя мамино ворчание.

— У всех дети как дети, а тут — ни уму ни сердцу. Богатырев, вон, второе место по физике занял. Саша Тертычный вообще спортсмен! А ты ни учиться не хочешь, ни спортом заниматься. Хоть Илюху твоего возьми: мальчик отличник.

Ну вот, заиграла заезженная пластинка. Отмыв лицо и очистив волосы от кровяных сгустков, я выпрямился и сказал голосом строгого учителя, неотрывно глядя ей в глаза:

— Ма, а если я сдам все экзамены на пять и начну бегать кроссы, то получу от тебя хотя бы слово поощрения? Или это будет: «Наверное, тебе попался единственный билет, который ты знал» или «все равно до КМС далеко»?

С полминуты она растерянно моргала и, пока у нее не нашлось конртаргументов, я продолжил:

— У нас нет мотивации. Как бы мы ни сделали, все равно сделаем плохо. Так смысл стараться? — Видя, что она открывает рот, я вскинул руку: — Не кричи. Дослушай. Слышала когда-нибудь про кнут и пряник? Так вот, пряник не менее важен.

— Ты ни за что не сдашь геометрию на пять! У тебя по ней тройка…

— Спорим? — Я протянул руку. — Я серьезно. Если не сдам все экзамены на пятерки, то в одно лицо буду копать огород на даче и не ныть. А если сдам, ты… меня похвалишь.

Что, кстати, я сдаю? Геометрию типа устно и что еще? В восьмом классе два экзамена. Кажется, это был диктант. Месяца на подготовку более чем достаточно. Если родители не умеют воспитывать, значит, надо показать, как это делается, воспитывая их. Мама, вон, подвисла, не орет.

— А еще знаешь что? — улыбнулся я, собираясь сказать вообще немыслимое: — Я тебя люблю, мама.

Я выскользнул из ванной, пока она не пришла в себя, не вспомнила, что строгой родительнице не положено так себя вести, и в прихожей столкнулся с отцом. Оторопел, шагнул назад, прижимаясь спиной к стене. Если мама выглядела лет на десять старше своих лет, то отец — вполне на свой возраст: гладко выбритый, скуластый и румяный мужчина в самом расцвете сил, в белой рубахе и черных брюках. Темные волосы вообще без седины. Аккуратно постриженные брови.

— Опять по голове получил? — констатировал он. — Позорище!

Его голос вгонял в дрожь, так голос Каа действовал на бандерлогов. Ожили, закопошились, заскулили детские страхи, сковали руки и ноги, но я нашел в себе силы ухмыльнуться.

— Ошибаешься. Подрался, да. Русакову сломал руку, Землянскому — нос. Наверное, тебе скоро об этом донесут.

— Врешь ведь, — скептически улыбнулся отец.

— Ты ведь хочешь, чтобы из меня вырос настоящий мужик? Но готов ли ты пожинать плоды? Двум альфа-самцам под одной крышей будет тесно.

Я думал, он начнет орать и махать кулаками, но губы отца растянулись в хищной ухмылке, он удовлетворенно кивнул.

— Хорошо, если так.

Из кухни потянуло горелым. Отец зашагал туда и гаркнул:

— Ольга! А ну сюда, быстро! Это что такое?!

Из ванной вылетела испуганная мама, метнулась в кухню, закрыла за собой дверь. Донесся возмущенный голос отца:

— Ты ведь сидишь дома! На самом же деле не дома, а на моей шее! За неделю я единственный раз пришел домой пообедать, и вынужден давиться горелым омлетом? И вообще, почему омлет, когда я вчера принес зайца?..

Слушать его ругань я не стал, скинул кеды и вошел в комнату, где жили мы с Борькой. Моя кровать стояла справа, Борькина — слева. Чтобы попасть в родительскую спальню, нужно было пройти сквозь нашу комнату, где на старом комоде царил телевизор «Янтарь»— еще ламповый, но цветной, с выпуклым кинескопом.

Вечерами все рассаживались на моей кровати и смотрели что-нибудь интересное. Причем что интересное, а что нет, решал отец. Письменный стол был один — сразу за Борькиной кроватью. Уроки мы там делали по очереди. Два верхних выдвижных ящика были моими, два нижних — его.

Наташке повезло меньше всех. Отец решил, что девушке не подобает жить в комнате с двумя мальчишками, потому она спала на кухне на раскладном кресле, а белье складывала в пакеты и совала под него.

В квартире имелся крошечный балкон, причем застекленный, хотя бы летом Наташку можно было бы поселить туда. Но выход на балкон лишь из родительской спальни, потому там стоял шкаф, закрывающийся на замок, где отец хранил двустволку, браконьерский обрез, порох, капсюли, латунные гильзы, свинец, дробь, которую мы сами отливали, и прочие причиндалы для охоты.

Я подошел к столу. Посмотрел на плакат с Рэмбо. Мой с «Киссами» отец содрал — дескать нечего тут сатанистам делать, что за мода такая! Плакаты стоили дорого, и Борька таскал журнал «Ровесник» из школьной библиотеки и перерисовывал рок-вокалистов, у него их целая коллекция была. И вообще у братца талант художника, но не мужское это дело, и отец вколачивал в него идею поступления в школу милиции.

Раньше рядом с Рэмбо висела грудастая Сандра, оседлавшая стул. Отец не возражал против красивой женщины на стене, но тут уже уперлась мама.

В общем, квартира у нас унылая и тесная, как СИЗО, и мне тут еще три года срок мотать. Правда, есть восемь соток земли в дачном кооперативе в лесу под горой. Неплохо бы там сарайчик соорудить, чтобы сбегать туда хотя бы летом, а то можно с ума сойти, отвык я от таких условий. А если по-хорошему, — поставить там капитальный дом и воплотить мечту мою, Борьки и Наташи: чтобы каждому — по комнате.

Надо подумать, как это провернуть. И еще надо маму с бабушкой помирить, бабушка — самая адекватная в семье.

Размечтавшись, я уселся на свою продавленную кровать и на автомате принялся искать пульт от телевизора. Чертыхнулся. Какой пульт? Телек-то допотопный, к нему даже видик не подключить. Для видика пал секам нужен. Надо же, какое слово помню! Правда, толком не знаю, что это за зверь.

И сотовых нет. Интернета, привычного ноутбука, да и простого телефона! Он в нашем подъезде у бабы Вали и вредных Стрельцовых, что живут под нами. Или договаривайся с соседями или поезжай в город на переговорный пункт.

Офигеть, сколько всего произошло за каких-то тридцать лет! Сколько появилось казалось бы незаметных бытовых мелочей, которые здорово облегчают жизнь.

Как теперь без Интернета?! А без сотовых? Буду, как лох, с пейджером ходить, да и в нем какой смысл, когда ни у кого их нет?

А, плевать! Я живой и молодой! У меня вся жизнь впереди и спина заболит еще нескоро! Правда, дольше сорока шести я не проживу, но ведь тридцать подарочных лет — это чертовски много!

Я подошел к телевизору. Рука сама потянулась к кнопке справа наверху. Щелк! Ничего не случилось. Я почесал голову, вспоминая, а не сломан ли он в этот период времени.

— Ха-ха, ну и дурак! — донесся сзади звонкий женский голосок, я обернулся и увидел Наташку. — В розетку включить не пробовал?

Телевизор приравнивался к священному объекту. Помню, было мне лет семь, когда на смену черно-белому «Рекорду» пришел цветной «Янтарь». Как мы радовались!

Потому было кощунственно совать розетку в сеть, где скакало напряжение, и телек включался через стабилизатор напряжения, размещенный на подоконнике.

Наташка стояла подбоченясь, в собственноручно перешитой маминой блузке и короткой джинсовой юбке. Вспомнить бы, в девяносто третьем — еще варенки или уже джинса?

Моя злопастная сестрица, змея подколодная. Тонкая звонкая брюнеточка с яркими от природы губами-вишенками и глазищами, как у Одри Хепберн.

В детстве мы враждовали и даже дрались, я считал ее несносной язвой, она меня — на всю голову затянутым занудой. Впрочем, теперь я отлично понимал природу ее агрессии и понимал, почему она из дома сбегала и чудила.

— Какая же ты красивая, Наташка, — сказал я то, что хотел в этот момент.

От неожиданности она аж закашлялась. Ни оскорблений, ни подколок с моей стороны — в самом деле, что это с нашим кроликом-занудой?

— Ты с дуба не падал, нет?

— Да не, сижу прочно.

Она прищурилась.

— И правда, что ты Зяме нос сломал?

Я пожал плечами.

— Ну сломал — и что? Меня не посадят. Ему в ментовку стучать западло.

Она подошла и приложила ладонь к моему лбу, заглянула в лицо.

— Павлик, это точно ты? Ты не болен? В тебя никто не вселился… А это что? — Она потрогала спрятавшуюся в волосах шишку. — По башке настучали? Тогда понятно. В ментовку-то Зяме западло, но тебе этого не простят. Их много, а ты один.

— И пох. Что мне сделают какие-то… — на языке вертелось «малолетки», но я сказал другое — мелкие гопники.

На самом деле еще как сделают, ведь против лома нет приема, как и против ножичка под ребро, но что такое Зяма с Русей на фоне ядерного взрыва? Или — на фоне залегшего в посадке вражеского снайпера, который тебя пасет? Все угрозы этого мира казались милыми и ламповыми.

Я взял сестру под руку.

— Давай выйдем, разговор есть.

— Лапы убрал! Тут и говори. — Она отступила на два шага. — И вообще ты странный, я тебя боюсь. Вдруг…

— Имя мне — Легион, — проскрежетал я, потянулся к ней, клацнул зубами и сказал уже нормальным голосом: — Тут лишние уши.

Я кивнул на дверь, за которой обедали притихшие родители.

Точно не помню, какой именно был день, когда сломали Наташкину жизнь. Важно, что он еще не наступил, и можно предотвратить большую беду, которая очень скоро случится.

— Это касается тебя и Влада, — прошептал я, добавил, еще раз кивнув в сторону кухни. — И их.

— А предки-то здесь каким боком? — удивилась Наташка.

— Идем. Это важно.

Я направился к двери. Сестрица постояла немного, и любопытство в ней победило вредность — она потопала следом.

Глава 3

Что покладено, то зарыто

Только мы вышли из подъезда, Наташка надула пузырь из жвачки, а когда он лопнул, скривилась и сказала:

— Денег не займу, даже не проси. Опять кассету дебильную себе купишь, и вытрясай из тебя потом.

— Ох и язва же ты! — улыбнулся я. — Владу твоему ж есть восемнадцать?

Ее миндалевидные глаза стали круглыми, ноздри раздулись.

— Тебе какое дело? — вскинулась она.

— Мне — никакого, — сказал я и добавил зловещим шепотом: — Но отец про него знает, и знает, что ты ночами на свидания бегаешь.

— А ты откуда знаешь, что он знает? — не поверила сестра в мою осведомленность.

— Подслушал их с матерью разговор.

На самом деле нет, все это отцу еще неизвестно, но выяснится со дня на день, и тогда начнется ад.

Гонор мгновенно облетел с Наташки, она посмотрела на окно нашей квартиры, кивнула на гору, и по тропинке, виляющей между вязов, мы пошли вверх, пока не добрались до развалин укрепления времен войны, скрытых в зарослях. Наташа вытащила две картонки, спрятанные между плит, на одну села сама, вторую протянула мне. Мы разместились так, чтобы наклоненная плита закрывала нас от тропинки.

— Вы были близки? — скорее констатировал, чем спросил я.

Наташка вспыхнула, вскочила и попыталась меня пнуть, но я выставил блок.

— Не истери, дура! Это важно…

Останавливаться она и не думала, кидалась, как бешеная кошка, приговаривая:

— Тебе какое дело вообще? Да ты… ты…

Я без труда повалил ее на траву и обездвижил, прижав к земле. Вот как заставить подростка себя услышать? Она ж невменяемая!

— Теперь слушай. Ему восемнадцать, он совершеннолетний и дееспособный. Да, три года разницы между парнем и девушкой — это ни о чем, но фактически он совратил несовершеннолетнюю.

Последнее Наташку совсем оскорбило, она дернулась и прошипела:

— Отпусти, урод!

— Да хоть упырем назови, пока не выслушаешь, не отпущу. Отец посадить его может, это ты понимаешь? А если Влад сядет, его, как совратителя малолетних, на зоне опустят. Он там погибнет. Потому, пожалуйста, ради себя и ради него, не уходи из дома ночами. Отец тебя пасет и рано или поздно поймает.

На самом деле никто никого не пас, и отсутствие Наташки обнаружится случайно, но правда сейчас вряд ли поможет. А поскольку после любовных утех Наташка придет помятой и встрепанной, отец изобьет ее до полусмерти. Потом найдет Влада и пригрозит тюрьмой. Парень не будь дурак взвесит все за и против и решит, что девок много, а он у себя один, и забудет дорогу к Наташке. После этого родители будут контролировать каждый ее шаг, и она сломается — больше из-за того, что не переживет предательства любимого.

Похоже, дошло. Наташка глубоко и часто задышала, на глаза навернулись слезы.

— Он не посмеет!

— Наш отец? Ну-ну. Проверять я бы на твоем месте не стал.

Я осторожно отпустил ее и снова сел на картонку. Наташка поднялась, подтянула ноги к животу и шумно засопела.

— Мы любим друг друга! — безапелляционно заявила она.

Она-то, может, и любит, а вот Влад просто нашел симпатичную сговорчивую деваху и пользует ее. В юном возрасте не каждый парень может развести девочку на секс, тем более такую видную. По-хорошему с ним бы поговорить, воззвать к его разуму — все-таки он взрослее, а еще лучше поколотить и заставить жениться, как делают в мусульманских странах, чтобы думал о последствиях. Но, во-первых, в нынешнем состоянии я вряд ли с ним справлюсь, во-вторых, на дворе проклятые девяностые, когда добродетель — порок, и дети мечтают стать не космонавтами, а бандитами или проститутками. И в-третьих, я не знаю, где его искать, он-то городской, а не из нашего поселка.

— Можешь покурить, если станет легче. Я родителям не скажу. — Добавил я.

Наташка сунула руку между плит, достала мятую пачку, прилепила жвачку к запястью и долго чиркала спичками, которые все время гасли. Надо бы отвадить ее от вредной привычки, пока зависимость не сформировалась, но читать нотацию сейчас неуместно. Наоборот, надо ее поддержать. Потому я забрал у нее сигарету, прикурил и вернул, наблюдая, как круглеют ее глаза.

Наташка аж про сигарету забыла, придвинулась ко мне и сперва долго на меня смотрела, а потом принялась щупать лицо.

— И это — мой бестолковый братец? Это точно ты?

Чтобы закрепить авторитет, я в ругательно форме объяснил, что мне надоело быть зависимым и подчиняться тупым требованиям.

— Ты и правда думаешь, что отец будет вмешиваться? — уточнила она.

Я кивнул.

— Он тебе ребра переломает, Наташа. Но не это самое страшное.

— А что? Зубы выбьет?

Я помолчал немного, сорвал сочную майскую травинку, разжевал ее, думая, как правильно преподнести информацию, чтобы сестра снова не распсиховалась.

— Ты уверена во Владе на все сто процентов?

Она лукаво прищурилась.

— Помнишь золотое колечко, которое я типа нашла? Так вот, это я не нашла, а он подарил!

На языке вертелось: «Проституткам тоже платят» — но сказал я другое:

— Я не наговариваю на него, но, чтобы заполучить свое, парни идут на многое. А когда начинаются настоящие трудности, не все готовы идти до конца. Просто допусти мысль, что Влад не готов идти до конца. Говорить можно многое, но это лишь слова.

Она пригорюнилась.

— Мы любим друг друга! — В ее голосе прорезались упрямые нотки.

Не поверит. Никто не поверит, потому что влюбленный человек болен, а влюбленный подросток вдвойне неадекват.

— Пойдем домой, а то предки заподозрят нас в заговоре, — предложил я.

Наташка помотала головой, сунула в рот жеваную уже жвачку.

— Чуть позже. Когда дым выветрится.

— Отчаянная ты девчонка. Зная, что тебе светит, если батя спалит, так рисковать!

— Ну а что, теперь не жить? — проворчала она.

А мне подумалось о том, какой бы выросла Наташа, если бы получала не только затрещины, но и хоть немного родительской ласки? Стала бы протестовать, сбегать из дома, шарахаться ночами? Найдя во мне единомышленника, сестрица принялась взахлеб рассказывать про Влада — какой он умный, взрослый и сильный, как ее любит. И что ругается, когда она курит.

Зная, как он обойдется с моей сестренкой, я заочно Влада ненавидел и думал, что неприятие курения — его единственная положительная черта.

— И все-таки это не ты, — сделала вывод Наташка, задумалась. — Я читала книжку, как чужая душа вселилась в другого человека. Может, и в тебя кто-то другой вселился? Как зовут твою класснуху?

Ну да, ну да, в это время было модно верить во все сверхъестественное, косяком пошли Джуны, Чумаки, Анастасии и прочие Кашпировские. Расскажи я, что во мне дух Иосифа Виссарионовича — поверят ведь!

— Елена Анатольевна, — ответил я, перечислил, когда у кого день рождения, и напомнил — Чего я тебе никогда не прощу, так того, что три года назад ты Прошеньку задавила и обставила так, словно он в траве запутался.

— Я сама тогда весь день проревела, — призналась она. — Думала, если ты узнаешь, то меня отлупишь. А цыплят тех все равно крыса ночью порезала.

Мы замолчали. Наташка думала о своем, а я вспоминал, как родители решили заниматься курами и купили двадцать цыплят: пятнадцать желтых, пять цветных. Прошка был рыжим. Мы с Наташкой их сразу усыновили, каждого знали по имени, пасли в траве небольшими партиями, кормили кузнечиками, а ночевать носили в квартиру. Когда они чуть подросли, было решено цыплят оставить в сарае, где в ту же ночь их растерзала крыса.

— Вот теперь я уверена, что это ты. Или все-таки нет? — Наташка повернулась ко мне, поджав ногу. — Или тебе досталась его память?

— Как бы то ни было, такой вариант меня тебе ведь больше нравится?

— Да, всегда именно о таком брате мечтала, только старшем, — закивала она.

— Пошел за уроки, — вздохнул я.

— Я попозже подойду, надо, чтобы выветрилось. — Она помахала руками перед лицом.

Когда я вернулся, отец уже ушел на работу. И слава богу. Я уселся за свой-наш с Борей стол, достал дневник. Завтра русский, литература, химия, геометрия, которую мне сдавать, биология и физкультура. Русский я сделал за десять минут. Самым сложным оказалось повторить свой прежний почерк.

По литературе надо было написать сочинение по «Гранатовому браслету». Странно, но я отлично помнил это произведение, почесал за ухом измочаленной на конце ручкой и быстренько написал, что проблема Желткова в том, что он — серый маленький человек и не пытается ничего сделать, чтобы изменить свою судьбу и завоевать любовь. А Шеина молодец, такой человек ничего хорошего ей не принесет. Разошелся я аж на три страницы. Перечитал. Конечно, произведение не о том, но я имею право так думать. Посмотрим, что училка скажет, благо Вера Ивановна молодая и относительно прогрессивная. С директрисой, которая у нас будет вести в старших классах, пришлось бы воевать весь урок, отстаивая свое мнение. И не факт, что доведенная до белого каленья дама не влепила бы мне кол.

Наташка вернулась где-то через час после нашей беседы, легла на кровать Борьки с английским. Расстроенная мама ходила из кухни в спальню и обратно, ворча на Наташку, что она поздно спохватилась, ничего не успеет, получит двойку, и ее участь — идти на повара или штукатура.

— Я на рынок торговать пойду, — огрызнулась она. — Толку больше!

— Хорошо не на панель, — парировала мама.

Химия тоже оказалась на один зуб. А вот с геометрией пришлось повозиться час, освежить в памяти прежние темы. Вообще ерунда. Можно следующий учебный год заниматься чем-то более интересным, например, деньги зарабатывать, а девятый класс закончить экстерном. Не знаю только, практиковали ли такое в девяностые? Домашнего обучения точно не было.

Прочитав биологию, я задумался о том, какой сложной мне казалась учеба, я не понимал формулы, не мог два слова связать, и это при том, что моя нынешняя память работает гораздо лучше, чем была в сорок шесть! Юный мозг все схватывал на лету.

Борька последний год доучивался во вторую смену, и я закончил раньше, чем он пришел из школы. Мама дежурно спросила у него, как дела в школе и, не дослушав ответ, удостоила вниманием меня, освобождающего стол:

— Только не говори, что уже все! Все вы меня за дуру держите, разве можно так быстро все сделать?

Спорить я не стал.

— Мамуля, подойди, пожалуйста.

Она подошла — осторожно, ожидая подвох. Я открыл тетрадь с сочинением, показал дату. Затем продемонстрировал домашние задания по другим предметам и всучил ей учебник биологии, желтый, с гидрой, собакой, рыбой и каким-то трилобитом в красном квадрате.

— Проверь меня, пожалуйста. Там, внизу, под параграфом, список вопросов. Учительница по ним спрашивает.

Мама закрыла учебник и припечатала:

— Раньше без этого обходились.

— А я больше не хочу слушать необоснованные обвинения.

Она открыла рот для возмущения, но я вскинул руку:

— Взрослый не бывает правым только потому, что он взрослый, — я покосился на вытянувшую шею сестру, — вот сейчас ты сказала, что я держу… в общем, сказала, что сказала. Теперь я доказываю тебе обратное. Доказал. Ты, конечно, не извинишься, потому что считаешь детей личиносами, в которых надо вбивать свое видение мира, и права голоса они не имеют… — Наташка прыснула в кулак и спрятала лицо за учебником. — Но хотя бы признай, что ты не права. Или у нас в семье мы в самом низу пищевой цепочки?

Это было жестко. Уголки губ мамы задрожали, и я знал, что она собирается сказать: напугать отцом. Но нет, не стала использовать его как пугало. Хотя согласен, по сравнению с ним все эти чужие, хищники и Фредди Крюгеры нервно курят в сторонке. Это ж умудриться надо стольким близким жизнь сломать!

— Извини за прямоту, мама. Но это правда, мы у тебя не такие уж и плохие, даже скорее наоборот, и иногда так важно…

Мама вылетела в кухню. Наташка подождала немного и выдохнула:

— Офигеть! И чо теперь?

— Надеюсь, она задумается над своим поведением, — пожал плечами я. — Это ведь ненормально: бу-бу-бу, посмотри на этого, этот молодец, а ты говно. Помнишь, Борька выиграл на конкурсе, когда снегиря нарисовал? Крутой был снегирь, как живой. И что? «Вот лучше бы математику подтянул». Мне за него так обидно было!

— А меня, когда я на танцы ходила, выбрали примой… ну, на переднем плане танцевать. Это очень круто! Мама сделала вид, что не слышит, — пожаловалась Наташка, засопела обиженно. — А вы с Борькой тогда дурными голосами орали: «В кабаре ногами дрыгать».

Мне передалась обида тринадцатилетней девочки, которая искала поддержку, но нашла смех. Н-да, в таких условиях сложно вырасти нормальным. Что ж, попытаюсь все исправить.

И вообще неплохо бы выработать стратегию развития лет на пять, поставить цели и задачи, а способ реализации появится, когда пообвыкнусь. В четырнадцать лет у меня было две мечты: видик и своя комната, обе недостижимые, потому что видик стоил немыслимых двести долларов, когда зарплата была в пересчете 10–15 долларов, и к тому же ее задерживали, а кто работал на производстве, тому выдавали товаром. В нашем селе почти все работали на винзаводе, потому вино текло рекой, его меняли на яйца, пили по-черному. Причем вино было отличного качества, и это тема!

Его можно купить и перепродать в регионе, где винзаводов нет, или на что-то обменять и продать это что-то. А потом купить акции, которые раздавали работникам винзавода, на них потом будут выдавать на тот момент никому ненужные земельные паи.

И вот тут нужно не проморгать свой шанс. На акции порта лучше рот не разевать: там помимо теневого оборота и контрабанды — наркотрафик. Или если покупать, то не более одного процента, чтобы не привлекать внимание.

Меня охватил азарт, я уступил место за столом Борьке, пересел к Наташке, страдающей над литературой, хотел позвать ее поиграть в покер или дурака, но решил не отвлекать. Желудок взревел голодным зверем, и я отправился на кухню добывать пропитание.

Обычно мы ели все вместе, как и подобает в крепкой советской семье. Кто не пришел или опоздал, тот сам виноват. Если мы приходили в разное время, то обедали по очереди тем, что есть. А был обычно блевунчик, как мы его называли, — суп из сизых макарон и очень стремной тушенки, всем этим отцу выдали зарплату. Тушенку мама делила на два раза, а макароны, то есть рожки… Никогда не забуду, как мы вчетвером: мама, я, Наташка и Борис — все воскресенье выковыривали из них черных жучков. А потом оказалось, что они сами всплывают, если залить рожки водой. Странно, что мы вообще выжили на таком питании и не получили какой-нибудь рахит.

Мама сидела в кухне и смотрела в окно. На плите пыхтела скороварка, где, очевидно, томился заяц, добытый отцом на охоте. На обед всегда был условно съедобный суп или борщ, а на ужин, когда приходил отец, дичь с картошкой с нашего огорода, овощами по сезону или теми же макаронами зимой. Порядки, как в львином прайде, когда никто не имеет права прикоснуться к вкусному ужину, пока не насытится самец.

— Вспомнил наконец-то, что надо обедать? — спросила она с упреком, не глядя на меня.

Я ничего не ответил, налил блевунчика, через силу запихнул в себя несколько ложек, и тут пришел отец. Раньше времени явился, обычно он приходил после семи, а то и в восемь. Сейчас было полшестого. Мать вскочила, засуетилась, отставила скороварку, включила картошку для пюре.

Я тоже усиленно заработал ложкой, чтобы с отцом не пересечься и не поцапаться. Но он не спешил на кухню. Мурлыкая под нос, протопал в спальню и долго оттуда не выходил. Я успел поесть и вернуться в детскую, когда он наконец вышел, румяный и довольный, в спортивном костюме и с походным рюкзаком.

На охоту, что ли, собрался? Так сегодня понедельник, а охотничьи дни среда, пятница и выходные. Хотя он обычно говорил, что — на рыбалку, а приносил зайцев или фазанов — браконьерил.

— Я на рыбалку, — крикнул он матери.

Ну да, вот пожалуйста. Хотя если бы не браконьерил, мы бы вообще мяса не видели.

Дверь в прихожую не закрывалась, и я видел, как он украдкой сунул в рюкзак… флакон туалетной воды. Это еще что за номер? Будет привлекать запахом самку кабана? Или это у него суперубойный одеколон, который отпугивает комаров?

Или все гораздо проще: папаня наш, альфа, блин, самец, окучивает второй прайд? В детстве, увлеченный выживанием, я этого не замечал и радовался каждый раз, когда он уходил, потому что его отсутствие обещало спокойный вечер. Значит, семейство будет мирно залипать перед телеком, никто ни на кого не наорет, никто никого не отлупит, ну, может, мама поворчит немного.

Чтобы прояснить догадки, я подсел к Наташке, все так же страдающей над учебником, и прошептал:

— А что, у отца кто-то есть?

Она вскинула голову, хлопнула глазами недоуменно, потом поняла, о чем я, и махнула рукой.

— Анька Лялина, ментовка, помощница его. Все про них знают.

Вот теперь я вытаращил глаза. Вспомнил Лику Лялину, грудастую модницу из девятого класса, на которую заглядывался. И сумка у нее крутая, и юбка, и обувь не изношенная. Зажмурившись, я выругался так, что Борька, сидящий за столом, вскинул голову, и уши его чуть повернулись в нашу сторону.

— Выйдем, — снова предложил я, смекнув, что Борька все-таки не в курсе того, что его папа — ходок, и шестикласснику это знать незачем.

Наташка закатила глаза.

— Ну ты как вчера родился!

Но послушалась, вышла со мной на улицу.

Нет-нет, это не та реальность, что я помнил! Или все-таки… Да, и тогда были эти ночные загулы отца, иногда он пропадал по двое суток, говоря, что на дежурстве или охоте, а я не вникал. Нет его — и слава богу.

— Лика Лялина — ее дочь? — уточнил я.

— Типа да, — вздохнула Наташка. — И мать знает, но молчит, боится, что уйдет.

Я снова выругался. Нам — сизые макароны с жуками, чужой этой девке — модные шмоточки. Нам — подзатыльники и упреки, а там — «принцессочка ты моя».

— Валил бы уже к ним, — проворчал я, пнул камень.

Он чуть не пришиб кошака, крадущегося к мусорному баку. Вспомнился ночной крик мальчика из фильма «О чем говорят мужчины». Мне хотелось так же заорать.

— Мы тогда с голода подохнем, — вздохнула Наташка.

— Не подохнем. Вот посмотришь — не подохнем, — зло бросил я. — Мы без него так заживем, что все тебе завидовать будут.

Тем более, что жить ему осталось два года.

Когда его убили, я не плакал. Смотрел на его бледное лицо в гробу, знал, что должен скорбеть, но не мог выдавить ни слезинки. Угрызался чувством вины — у меня отца убили, надо ж хотеть покарать злодеев, но в сердце была гулкая пустота, а в разуме — мысль, что я должен исполнить его последнюю волю и стать военным. Так я откупался от совести, от вины за равнодушие.

— Ха. Ты знаешь, где зарыт клад? — с горечью в голосе спросила Наташка.

Я не удержался, постучал пальцем по своей макушке.

— Здесь. Клад зарыт здесь.

Глава 4

Восьмой «Б»

Проснулся я раньше будильника, потому что встала мама и направилась на кухню готовить нам завтрак. Бедная Наташка, у нее ж хронический недосып! Хочешь не хочешь — вставай, будь то даже воскресенье. Я накрыл подушкой голову, но заснуть так и не смог. Новая реальность заиграла новыми красками, и под маской родительского равнодушия проступила перекошенная уродливая рожа.

Это извращение какое-то — подниматься чуть свет, чтобы собирать в школу здоровых лбов, которые сами могут себя обслужить! Но когда были детьми, мы воспринимали это как прямую родительскую обязанность.

Пока не отключили воду, я пошел в душ, хотя в подростковом возрасте максимум, что делал по утрам — чистил зубы и умывался, так меня приучили. Освежившись, посмотрел в зеркало на свое подбитое лицо. Пухлый пацан со взглядом матерого волка.

Сегодня мне предстоит встреча с единственным другом Ильей, с которым мы всю жизнь были не разлей вода. Кроме того, наверняка побитые гопники со дня на день придут выяснять отношения, и тут бы мне понадобился отцовский обрез и патроны с солью. Но обрез уехал типа на рыбалку. Вспомнилось, как мелкий Борька, не выговаривающий шипящие, сказал: «Папа на ыбалке поймал суку». Как же ты был прав, малыш!

Да и однокласснички мои — те еще красавцы. Забавно, но я даже немного волнуюсь. Мое отражение хищно оскалилось.

И ведь если буду утверждать, что в меня вселилась душа, скажем, маршала Жукова или Сталина, поверят ведь! И в дурку не упекут. Верят же во всяких Анастасий, Порфириев Ивановых и прочих Чумаков — время такое веселое. Зеленые человечки только начали похищать людей, «Секретные материалы на подходе», а кликуши превратились в уважаемых пророчиц.

Захотелось коньяка. Ха-ха, «Метаксы» подпольного розлива. Работа мне предстояла колоссальная. Итак, начнем!

В ванной меня сменила Наташа, я отправился в кухню, где мама замерла у плиты и посыпала омлет укропом. Вспомнилось, что яйца в поселке были своеобразной валютой, яйцами расплачивались за услуги, меняли на другую еду. Мама умела шить, и соседи из частных домов, которые держали кур и свиней, с ней расплачивались едой.

Глаза у мамы были красные, потому я придержал предложение больше нас в школу не собирать, сел за стол. Она потянулась к тарелке, положила мне кусок омлета, налила чай и поставила на стол.

— Спасибо, мамуля, — проговорил я, прикончил омлет и принялся мыть оставленную с вечера гору посуды.

Специальное средство было, видимо, в дефиците, и я справлялся содой. Мое усердие мама оценила по-своему. Когда из ванной пришла Наташка, кивнула на меня.

— Посмотри, какой Павлик молодец! Вот что, тебе трудно было помыть посуду с вечера? Ты так обнаглела, что и за собой не убираешь!

Эх, мама, ну что ты творишь!

Я скрипнул зубами и промолчал. Протер посуду полотенцем и поймал взгляд Наташи, полный осуждения. Теперь она будет думать, что я, как Борька, подлизываюсь, чтобы заслужить похвалу.

— Наташа предложила делать это по очереди, — сказал я, подчеркивая, кто именно молодец. — Сегодня просто я дежурный по кухне. Спасибо, мама, ты можешь идти спать, дальше мы справимся сами.

Вместо того, чтобы поблагодарить, она сухо кивнула. Придется долго и монотонно объяснять, но, естественно, не сейчас.

— Подождешь меня? — долетело в спину, когда я собрался выходить, я обернулся и кивнул Наташке.

Позорную дедову рубаху я надевать не стал. Натянул серую отцовскую футболку, что он бросил на стуле. Он растолстел (ну а шутки-ли на две семьи жить и в два горла жрать?) и больше ее не носил. Накинул ветровку спортивного костюма, натянул перешитые же дедовы брюки. Пугало огородное, картина маслом. Но ничего, сейчас все такие.

По лестнице мы сбегали вместе с сестрой. Наташка косилась с подозрением, а уже на улице сказала:

— Я не знаю, кто ты, откуда столько про нас знаешь, но ты точно не мой брат.

— Ты ошибаешься. Я твой брат и есть, — честно ответил я.

— Вот только не надо мне лапшу на уши вешать, а?! Ты говоришь по-другому, ходишь по-другому. Ты прямой теперь, а еще вчера с утра горбился. Ты как будто совсем взрослый!

— Ты правда хочешь знать правду? — спросил я, останавливаясь.

Она тоже остановилась и закивала, вцепившись в сумку. На ее лице читался страх.

— Меня зовут Павел Романович Мартынов, — отчеканил я. — Мне сорок шесть лет. В две тысячи двадцать пятом мы все умерли, потому что началась ядерная война. Я умер. Но моя душа вернулась в свое молодое тело. Вот так. Другой правды у меня для тебя нет.

— Гонишь? — жалобно спросила она.

— Есть более удобный вариант: мне надоело быть лохом, меня ударили по голове, там шарики зашли за ролики, и я изменился. Выбирай любой.

— Второй мне нравится больше, — сказала она и потопала к остановке. — Слушай, а у тебя билет на автобус есть? Дашь? Ты же их все равно склеиваешь, а не покупаешь.

Компостерами никто не пользовался. Билеты продавались у водителя, в каждом автобусе был контролер, гроза и враг всех зайцев, который те билетики надрывал. Чтобы сэкономить, я дома аккуратно их склеивал, нанося иглой тонкий слой клея. А на сэкономленные деньги покупал себе кассеты на рынке.

Я молча дал сестре парочку билетов. Она посмотрела через них на свет.

— Круто! Ты прям этот…

— Аферист-фальшивомонетчик.

До школы было ехать чуть больше километра — две остановки. Наташка экономила иначе: ходила в школу пешком, а на карманные деньги покупала сигареты.

На остановке кишели люди: и разновозрастные школьники, и взрослые, едущие на работу в город. Мы остановились на обочине, немного не доходя до скопления народа. Наташка усиленно думала, морщила лоб и наконец не выдержала.

— А со мной что там стало? Ну, в будущем? До того, как мы все умерли.

Правду я говорил не стал. Помня, как ей нравилось танцевать и какая она пластичная, я сказал:

— Осенью ты запишешься на танцы в город. Преуспеешь. Поступишь на физическую культуру в Краснодар, но работать учителем физкультуры не пойдешь, поедешь в Москву и откроешь свою школу танцев. Сначала будешь сама вести занятия, потом наймешь людей. Купишь себе иномарку…

— Прям иномарку? — радостно воскликнула она.

— Да. Но не сразу, конечно. Сразу тебе будет трудно, как и всем нам.

— Круто! Нет, все-таки мне первый вариант, про ядерную войну, больше нравится. А я на рынок идти хотела работать, ну, или в Турцию гонять. Или — устроиться в магазин на сыпучку.

— Почти все рынки закроют, — сказал я. — А в магазине будут работать только те, кто ничему не научился. И получать будут очень мало.

— Пфф, глупости. Придумал тоже — рынки закроют, — фыркнула она. Подумала немного и продолжила: — А Влад? Мы поженимся?

— Нет. Со временем ты его возненавидишь, потому что он… трус и предатель, — не удержался я.

— Иди ты! — обиделась Наташка. — Наплел тоже мне.

На остановку пришла ее подруга, Вичка Плечко, и Наташка убежала. Я остался один и ощутил ту самую неловкость, оставшуюся из детства: словно я чужой в стае, и как только это поймут, меня сожрут. Мой единственный друг Илья жил в пятиэтажке недалеко от школы, больше никто со мной, ментенышем, общаться не хотел, это не по понятиям.

Еще одна моя маленькая мечта из детства, помимо видика и своей комнаты, — день рождения, куда пришло много друзей. Мне хотелось, чтобы меня любили и со мной дружили. Мечту я воплотил, когда закончил школу, в детстве же мой день рождения отмечали дома, и к нам приходил Илья, но надолго не задерживался.

Мне казалось, что со мной все сразу начнут дружить, если у меня появится видик или что-то ценное и крутое. Теперь же понимаю, что то самое, ценное, — внутри.

Приехал автобус, собравший пассажиров на конечной, и, вопреки обычаю, я не забился вперед, к старухам и женщинам, а пошел на гармошку, где обычно толклись хулиганы, которых я избегал.

Сейчас никого из них не было, если не считать отмороженных семиклассников, которые лезть ко мне боялись.

Возле клуба, в центре поселка, автобус набился под завязку, и я переместился ближе к выходу, думая о том, что было бы неплохо прихватить с собой хотя бы кухонный нож — вдруг после школы меня будут поджидать гопники? Ничего, я не прежний пугливый подросток. Чаще всего люди чувствуют силу и опасаются связываться, если велика вероятность огрести.

И вот я стою возле двери автобуса, возвышаясь над мелкотой, теснящейся на ступеньках. Смотрю на проплывающие мимо дома и заборы, и меня наполняет чувство нереальности происходящего.

И вот остановка «Школа». Автобус пустеет, мы выходим разношерстным роем. Со всех сторон к школе тянутся ученики, как муравьи — в муравейник, тащат в портфелях домашние задания.

В общем потоке я направился к знакомому трехэтажному зданию, вертя головой и выхватывая из толпы смутно знакомые лица. Пока никого опасного. Кучкуются старшеклассники в курилке за школой. Носится мелочь, кидает друг в друга грязную тряпку:

— Сиф!

— Тоха сифа!

Сверкая труселями, маленькие девочки скачут в резиночки. Семиклассницы сгрудились у ступеней и что-то рассматривают — они уже взрослые для детских забав.

Форму отменили несколько лет назад, и все одеты кто во что горазд. Идет непримиримая борьба с женскими штанами: дежурные на входе во главе с физичкой не пускают в школу нашу Натку Попову, потому что на ней белые брюки.

— А вы стулья замените, они все колготки порвали, — огрызнулась она. — У меня колготок больше нет, а без них попа мерзнет!

— В черных брюках можно, — уперлась физюля.

— А они не высохли, — парировала Натка. — Воду-то отключили днем! Стираем-то мы вечером!

Чем закончится перепалка, я слушать не стал, поздоровался со всеми, просочился в школу и чуть ли не уперся в Лику Лялину, со скучающим видом опершуюся о подоконник под общешкольным расписанием. Напротив стоял стенд, куда крепились объявления, стенгазета и плакаты о вреде курения.

У Лики явно нет недостатка в колготках. Белая блузочка — не перешитая, а современная, кожаная сумка и юбка-варенка, которая ей, наверное, жмет в пятой точке. И туфельки. Новенькие лаковые туфельки. Я невольно посмотрел на свои стоптанные кроссовки, у которых из всех щелей торчал обувной клей. И в школу я в них хожу, и на физкультуру. Наташкины шузы мать вообще вручную подшивала, и их в дождь носить нельзя, сразу воду набирают.

Не удержавшись, я подошел к Лике и сказал:

— Привет, Анжела.

Она мгновенно отлипла от подоконника, одернула юбку, вытянулась в струнку и вытаращилась на меня, не зная, что сказать.

— Отец ночью был у вас? — спросил я холодно, наблюдая, как ее лицо покрывается красными пятнами. — Вижу: у вас.

И понятно, что девочка ни при чем, не она ведь с моим отцом спит, но как же трудно себя сдерживать! Вот чем наша Наташка ее хуже?

— Передай матери, что я заскочу на днях.

Я улыбнулся и переместился к расписанию, чтобы посмотреть, в каком кабинете урок у нашего восьмого «Б». Черт, не написаны номера кабинетов, а где и когда проходят занятия, я не помню, мы кочевали по разным кабинетам, и иногда, например, биология проходила там, где должны вести химию. Придется караулить одноклассников и идти следом за ними.

Лялина думала, что я не ухожу, потому что ее преследую и мыслю недоброе, потому быстренько ретировалась в туалет. Интересно, что она матери расскажет и расскажет ли? Может, вообще моему отцу нажалуется. Если роман с ее матерью длится долго, значит, они нашли взаимопонимание, ведь забитой Ликуша не выглядит.

А вот и Желткова в замызганной блузке с маминого плеча и длинной черной юбке. Она старалась не носить брюк, потому что вечно стриженную из-за вшей ее часто принимали за мальчика. Вспомнилась тема по литературе про Желткова и Шеину. Сегодня Любке предстоит пережить кучу насмешек.

— Привет! — помахал я ей, и она оторопела, кокетливо пригладила ежик серых волос.

— Мартынов, — констатировала она.

— Он самый. Ты извини за тот прикол — был слегка не в себе.

— А-а-а, — протянула она, похоже, разочарованно и направилась к лестнице, я потопал за ней.

Возле кабинета русского языка, что находился в самом конце коридора, уже роились наши. Желткова устроилась в уголке, не рискуя подходить к Семеняк и Барановой — альфе и бэте женской части нашего класса. Завидев ее, Яна Баранова сказала:

— Люба! Ты читала повесть про своего предка Желткова?

Лидеры мужского коллектива, Петька Райко и Санек Кабанов, громко заржали, Любка покраснела. Эти двое не были гопотой. Отец Райко работал мясником при СССР, неплохо поднялся и сейчас держал сеть хлебных ларьков, ездил на настоящей иномарке, аж «Опеле-вектра», который для него пригнал из Германии папаша Санька.

— Что ты скажешь за трагическую жизнь своего предка, — карикатурно всхлипывая, проблеял Санек.

— Он не мой предок! — Реплика Любки вызвала приступ смеха всех собравшихся, Симоняк так вообще сложилась.

Люба не блистала умом и не могла достойно ответить. Наверное, если проверить IQ этой несчастной девочки, он вряд ли будет выше девяносто. Отсмеявшись, Юлька перевела на меня взгляд — новую жертву нашла. Девчонки и не знают, что в их королевстве назревает дворцовый переворот.

— Мартынов, а ты что скажешь про Желткову? Вчера ты предлагал ей себе отдаться.

Все опять грянули смехом. Подошедший Илья опешил, глядя то на меня, то на них.

— Не согласилась, — отшутился я под хохот одноклассников, сделав скорбное лицо.

— Да кто тебе даст! — констатировала Яна Баранова.

Тот я, наверное, сгорел бы от стыда и день школу прогуливал, пока все забудут его позор. Этот я был поматерее Барановой и поопытнее.

— У тебя не возьму. Боюсь самок богомола, — парировал я, наблюдая, как Янка краснеет.

Парни же, включая Илью, снова захохотали.

— Что вы ржете! Не смешно, — проворчала она.

— Раз смеются, значит, смешно, — припечатал я, — не все же тебе надо всеми потешаться.

Она попыталась убить меня взглядом. Распускать руки было выше ее достоинства.

Илья подождал, пока представление закончится, пожал протянутую руку и спросил вполголоса:

— Пашка, а правда, что ты Зяму с Русей отлупил?

Все смолкли, включая подошедшего низкорослого Рамиля Меликова, замерли, не веря своим ушам.

— Уже вся школа знает? — Ответь я утвердительно, это воспринялось бы хвастовством.

— А почему самка богомола? — не в тему спросил наш мажорик Петя Райко.

— Потому что вдвое крупнее самца, после совокупления она теряет силы и стремится сожрать того, кто ее радовал мгновенье назад.

Баранова была на голову выше остальных, гордилась своим ростом и взрослостью.

— Ты об этом пожалеешь… — прошипела она, но смолкла, потому что пришла учительница — молодая миловидная женщина, белокожая и светловолосая, но луноликая и с раскосыми глазами. Как симпатичная китаянка-альбиноска.

Поздоровалась с нами кивком, отперла дверь и, пока мы рассаживались по партам, раскладывала на столе пособия.

Элитными считались парты у окна, кроме первых двух. Эти козырные места занимали Санек с Петей и Янка с Юлей. Позади них сидел вечный двоечник Игорь Заславский. Мы с Илюхой сидели за второй партой ряда, что у двери — чтобы случайно от сильных не прилетело. Перед нами расположились Аня Ниженко и замкнутая и драчливая Сашка Гайчук по прозвищу Гаечка. С Гаечкой у нее было столько же общего, как у росомахи и суриката.

Я разглядывал одноклассников, будто видел впервые. Если разобраться, то так и было — глазами взрослого я на них не смотрел. Не сказать чтобы в прошлом я был жертвой, но местную элитку опасался.

Илья толкнул меня в бок и прошептал:

— Сегодня ко мне подходил Чума. Велел передать, что тебе хана.

И тут-то я остолбенел. Минуту назад мне казалось, что я знаю прошлое, теперь же вдруг понял, что со вчерашнего дня, с того самого избиения гопников, началась совсем другая история, и теперь никто не знает, что меня ждет. И неизвестно, как сложится Наташина жизнь, если она меня послушает и не сбежит ночью на свидание.

От моего действия, как круги по воде, побежали волны по реальности, и я осознал, что отныне будущее не предопределено.

— Эй, ты чего? — спросил Илья.

— Вах, баюс-баюс, — сказал я, хотя думал, что гопники, конечно, — не снайпер и не ядерный взрыв, но башку мне они вполне могут проломить, потому надо бы обзавестись кастетом, а еще лучше — битой. Хотя меня с ней в школу не пустят.

— Это серьезно! Чума был зол, — добавил Илья. — Я думал, он меня прибьет.

— Будем решать проблемы по мере поступления…

Меня оборвал звонок на урок. Ученики встали, приветствуя Веру Ивановну, она с нами поздоровалась, и все загремели стульями, рассаживаясь по местам.

Урок строился привычно: опрос, ответы у доски, новый материал. На прошлом уроке, где я не был, но присутствовал прежний Павлик, мы разбирали вводные слова и междометья.

К доске пошел вечно не готовый Игорь Заславский, который ничего не учил, но присутствовал на уроках и не особо мешал, за что получал честно высиженный трояк по всем предметам. Слушать его бэканье было скучно, и я принялся листать учебник — старенький, потертый, кирпичного цвета, с черным орнаментом.

До меня им владели четверо учеников. Кто-то вписывал пропущенные буквы в задания, причем неверно. Кто-то писал на полях глупости. Кто-то украшал их фаллосами. Я изучал внутрикнижное творчество и думал о том, что это сродни наскальной живописи: мало смысла и эстетики, зато сколько экспрессии и энергии! Взять хотя бы вот этого пучеглазого панка. «Панки Хой».

После Заславского Вера Ивановна вызвала Баранову, которая быстренько все рассказала и написала, получила заслуженную пятерку и вернулась на место, всем своим видом демонстрируя превосходство. Она училась на «отлично» до девятого класса. В девятом англичанка поставила ей четверку в году, и она возненавидела Илью, у которого по всем предметам были пятерки, и даже попыталась организовать травлю — считала его заучманом и подлизой, хотя это вообще не про него. В будущем он видел себя офицером, много читал про белогвардейцев, и для него слово «честь» не было пустым звуком.

Спрятавшись за спиной Сашки Гайчук, то есть Гаечки, я нарисовал в учебнике ручкой ядерный взрыв, а ниже написал: «25. 07. 2025. No future».

Потом была перемена, и дети затроллили Желткову. Она попыталась сбежать с урока, но Заславский держал дверь, а Кабанов с нашим извечным хохмачом Дэном Памфиловым за руки тащили ее за парту в среднем ряду, где Любка всегда сидела одна.

— Здесь мы наблюдаем трагедию маленького серого человека, — декламировал Петька Райко, покачивая тощей ногой в настоящей фирменной кроссовке. — После того, как отправила мне письмо с признанием в любви, надеюсь, наша Желткова с жизнью не расстанется.

Любка вырывалась, но силы были неравны. Я поглядывал на учительницу, но она делала вид, что не замечает безобразия — молодая и пугливая, боялась настроить против себя лидеров класса. В предыдущей реальности этого эпизода не было. Или я его просто не помнил, потому что над Желтковой издевались постоянно, и это казалось мне нормальным.

В этой я ничего терпеть не намерен. В том числе — отвратительные зрелища, а по отвратительности оно было, как если бы живодеры издевались над котенком. Потому я поднялся, громко и многоэтажно выматерился. Это было так неожиданно, что парни отпустили Желткову. Все, в том числе учительница, посмотрели на меня. Любка, рыдая, выбежала за дверь.

— Вера Ивановна, а Мартынов матерится! — пожаловалась Баранова.

Вера Ивановна подвисла, не зная, что делать: вроде как меня надо наказать, но я пресек травлю Желтковой, и это как бы умножает мою провинность на ноль. К тому же учительница симпатизировала нам с Илюхой.

— На фига вы это делаете? — спросил я у одноклассников.

— Точно влюбился, — заключила Семеняк.

— Вам нравится, как она плачет? — обратился я к парням. — Мне — нет. Не переношу женские слезы. Объясните мне, зачем вы мучаете человека? Это смешно? Нет. Вы показываете, что сильнее и круче нее? Так все это и без того знают.

Думал, нападки продолжатся, и придется отбиваться, но нет. То ли до них и правда что-то дошло, то ли во мне сейчас что-то было такое, что говорило: не связывайтесь с этим ненормальным. Мой единственный друг Илья пожал мою руку и шепнул:

— Правильно. А я побоялся, — добавил он с сожалением.

Подумалось, что мне не нужен этот цирк с конями. Не собираюсь с ними еще три года штаны просиживать. Оставшиеся бы семь дней дотерпеть.

На литературе Вера Ивановна вызвала меня — в классе захихикали. Я кратко пересказал содержание — как это было принято. Причем за сорок с копейками лет я здорово прокачал красноречие, и одноклассники слушали меня, разинув рты. Потом я пустился в рассуждения, что было бы, если бы княгиня ответила Желткову, незаметно вовлек в диалог Веру Ивановну, подключил Санька Кабанова — мол, хотелось бы ему жениться на княгине. Обратился с тем же вопросом к мажористому Райко, и понеслась жара!

Девчонки все как одна голосили, что да, было бы счастье, потому что — любовь же! Настоящая! Парни склонялись к тому, что есть люди, которые готовы отдать почку, хоть она реципиенту и не нужна, ему бы смелость. Или сердце. Или мозг.

Я перестал быть даже дирижером, разгорелся жаркий гендерный спор, который вышел на новый виток. Учительница глазам поверить не могла, как оказывается, зацепило произведение учеников! Она, наверное, такого никогда раньше не видела у себя на уроке.

В общем, двоечники были мне благодарны, что на них не хватило времени, а я получил жирную пятерку в дневнике и благодарность на три строчки. Ну все, теперь меня точно на олимпиаду зашлют.

— Круто ты урок провел! — оценил Илюха мой креатив на большой перемене. — Долго готовился?

— Особо не готовился, как-то само получилось, — пожал плечами я.

Большая перемена создавалась для того, чтобы ученики перекусили в столовой, но при тотальном безденежье это могли себе позволить разве что два наших мажора, остальные ели то, что взяли из дома. Причем если достать яблоко, сразу налетит стая саранчи с криком: «Дай кусить».

Мы вышли из кабинета последними, если не считать дежурных, вытирающих с доски. Илья достал два бутерброда с сыром, один протянул мне. В нашем доме сыра отродясь не водилось, а колбаса бывала лишь по праздникам. Родители Ильи, люди интеллигентные и небедные, догадывались об этом, потому всегда давали Илье перекус на двоих, чтобы он подкармливал меня.

— И все-таки опасно ты себя ведешь, — сказал Илья. — Гопники этого не забудут.

— Посмотрим, — ответил я. — Илюха, пообещай не лезть, если будет замес. Это моя война.

— Не буду обещать. Потому что ты за меня все время подписываешься.

Вспомнились наши последние минуты, как я тащил его на себе, хотя мог бы дать стрекоча. Илья поступил бы так же. Так уж у нас повелось с самых младших классов: держаться друг за друга. Как еще выжить ментенышу и профессорскому сыну? Нам бы на единоборства походить, желательно — на самбо, но в нашей деревне не было ничего такого. Тренерам платили копейки, и большинство ушло торпедами в банды. Зато имелась музыкальная школа. Музыканты в бандах не нужны.

— Давай качаться, — предложил я.

— Так нет качалок. Даже гандбол закрыли. Так я бы с радостью, ты же знаешь.

— А мы — на площадке. Перчатки боксерские у отца есть, он меня кое-чему научил.

Про «научил» я, конечно же, соврал. Он меня научил снаряжать гильзы и отливать дробь. Единоборства — память прошлой жизни. Но перчатки действительно были, и я уверен, что отец мне их отдаст, радуясь, что сын-тюфяк становится мужиком.

— Круто! — просиял Илюха. — Когда начнем?

— Да хоть сегодня после физры.

Прозвенел звонок, и мы побежали на химию на третий этаж и обнаружили в классе вестника апокалипсиса.

На задней парте наблюдался Синцов, черная метка нашего класса, прогульщик, курильщик и нюхатель клея. Он являлся раз-два в месяц, сидел на двух-трех уроках на задней парте и исчезал. Иногда вставал и, демонстративно зевая, уходил прямо посреди урока. Сегодня черную метку получил, похоже, я, потому что Синцов весь урок сверлил взглядом мой затылок.

Наверное, это должно было меня деморализовать и запугать, но я даже вызвался к доске и получил пятерку, к удивлению химички, все красиво и связно рассказав. Людмила Федоровна, наша химичка, была замечательным человеком, но не могла донести материал, потому химию не понимали, а зубрили. Похоже, после моего выступления кое-кто и понял.

И вот прозвенел звонок. Синцов сразу подорвался, подошел к моей парте. Илюха напрягся, я откинулся на спинку стула. Синцов склонился надо мной и дохнул в лицо чем-то едким, химическим.

— Хана тебе, поросеночек! — Он осклабился, демонстрируя черные зубы.

Я изобразил растерянность и страх, захлопал ресницами, словно собрался заплакать.

— А что я сделал?

Вот теперь Синцов отвесил челюсть. Действительно ведь, разве такой, как я, мог обезвредить двух гопников, которые к тому же старше?

— Ты родился, — прошипел он.

— Ну, извини, — развел руками я. — Я больше не буду.

Девчонки на первой парте прыснули и сложились.

— Тебе хана, понял?

В зарождающийся конфликт вмешалась химичка:

— Синцов! А ну вон из класса!

Людмила Федоровна умела сделать зверское лицо, потому ее боялись. Синцов направился к двери, указав на меня пальцем.

— Я же говорил, — вздохнул Илья. — У них один за всех и все за одного.

К нам повернулась Гаечка и уверила:

— Я все слышала. Он тебе угрожал. Хочешь, схожу к директору? Ну задолбали же!

Я мотнул головой.

— Спасибо, Саша, разберусь.

Спасало, что мой класс оказался на удивление приличным для этих мест. Ни одной девчонки, промышляющей на трассе, разве что Фадеева, но она тихая, из гопников — только Синцов, и тот на уроки не ходит.

— Пойдем? — Илья поднялся. — Похоже, тренировка сегодня отменяется. Не хватало, чтобы нас на площадке отловили, они там все время толкутся.

Глава 5

Как я смог?

По всем урокам, кроме первого, русского, где меня не спросили, я получил пятерки. Даже на физре спринт пробежал, побивая рекорды и удивляя физрука. Когда занятия закончились, мы сперва решили остаться на площадке, но я придумал кое-что получше, обратился к учителю:

— Виктор Аркадьевич! — Он обернулся. — Нам нужно отработать захваты в партере, на матах. У вас же сегодня уроки на улице? Можно позаниматься в спортзале? Обещаем все после себя убрать!

Физрук аж опешил, от удивления аж веснушки на его простецком лице проступили четче. Он смерил нас взглядом и с сомнением в голосе сказал:

— Хорошо. Только шею себе не сверните. Захваты у них, понимаешь. И что вы собираетесь захватывать? Галактику?

— Возьмите меня за предплечье, — улыбнулся я, он осторожно сомкнул пальцы на моем запястье. — Обеими руками возьмите и сожмите крепче.

Он сомкнул пальцы. Я поднял вверх большой палец, как если бы показывал «класс», ухватился за него левой рукой. Движение вверх с легким поворотом — и я свободен.

Брови физрука поползли на лоб.

— Там некоторые приемы в падении, и надо валяться, — объяснил я и заверил: — но ничего опасного.

— Валяйте уже, — махнул рукой он, и мы побежали.

Ввалились в раздевалку, где стоял гвалт, и все парни сразу смолкли.

— Что, кости нам перемываете? — не стал молчать я.

— Синцов пообещал, что тебе хана, — снизошел до ответа Петя Райко.

— И че, ставки делаете? — Я взял свою сумку и перекинул через плечо. — Кто принимает деньги? Ставлю на себя. Реально, пацаны. Ставлю сотку, что никто мне ничего не сделает.

Мелкий азербайджанец Рамиль Меликов добавил:

— Они тебя хотят… в общем, чтобы ты закукарекал. Вот.

Илья, стоящий за моей спиной, закашлялся, Меликов продолжил:

— Предупредил, что всех, кто будет тебе помогать… — Он чиркнул ребром ладони по горлу.

— О, как. — Я протянул ладонь Райко, но тот не стал пожимать мою руку. — Ну, в вас я не сомневался, вы — реальные пацаны. Сильные и смелые, что песец.

Кабанов виновато отвел взгляд. Мы с Ильей переглянулись, и я сказал:

— Да понимаю: ссыкотно, зла не держу. Бывайте.

— Эй, — окликнул меня Райко, я обернулся. — Удачи!

Я ничего не ответил, мы вошли в пустой и гулкий спортзал, вытерли подошвы кед. Я огляделся и резюмировал:

— Хреново, что нет ничего для бокса. Ладно, не беда, будем прокачивать физуху и потом — немного борьбы в конце.

Илья зябко повел плечами, я объяснил:

— В нашем мире ценятся ударники. Бьешь сильно — ты крутой, а борьба сильно недооценена, потому что менее зрелищна. Хотя в поединке боксер-борец не факт, что выиграет боксер.

Илья потер подбородок и спросил без энтузиазма:

— Предлагаешь заниматься борьбой? Ты это разве умеешь?

Я еще как умел: и в армии натаскивали, и в зрелом возрасте занимался самбо и новомодным джиу-джитсу. Четырнадцатилетний Павлик, конечно, не умел ничего.

— Боксировать мы быстро не научимся, а так у нас будет преимущество, наши противники ведь вообще в борьбе ноли. Что я тебя уговариваю, давай лучше покажу.

Я расстелил маты. Прикинул, не будет ли жестко падать нетренированному Илье. Нет, нормально. Друг смотрел на меня скептически, морщил лоб.

— Того, что ты начитался и насмотрелся, — сказал он, — будет мало не только для того, чтобы научить меня, ты и сам это повторить не сможешь.

Надо же, какая у него правильная речь даже по сравнению с моей. Сразу видно профессорского сына. Но несмотря на это он не размазня, может за себя постоять.

Я встал напротив него в боксерскую стойку. Тело казалось чужим, непослушным, но легким и будто бы невесомым.

— Дерись со мной. Бей.

Илья повторил мою позу.

— Замри! — скомандовал я, подошел к нему. — Руки выше. Тебе главное — не пропустить удар, отбить его, защитить голову. Боксеров-то среди них толковых тоже нет, так, гопота тупая.

Я медленно обозначил «двойку».

— Давай так же.

Илья робко повторил. Еще и еще раз. Быстрее и смелее. Я отбил его удар, скользнул к нему, сделал подсечку, роняя его на живот и одновременно заламывая руку за спину, оседлал, вывернул сустав. Илюха, молодец, знал, что делать — похлопал по мату. Вскочил, красный и злой, и ринулся в атаку. Он всегда был сильнее меня и привык к этому. Я без труда уклонялся от его ударов, ронял друга, вспоминал болевые. Потом перешел на удушающие.

— Круто! — воскликнул Илья, поднимаясь и потирая шею. — В натуре круто! Вундервафля! Сорри, что не поверил. Теперь меня чему-нибудь научи.

Я принялся показывать элементарные подсечки. Потом — в комбинации с болевыми.

— Главное повалить, — говорил я, лежа на пузе и воткнувшись носом в мат, когда он сидел на мне. — А там если рычаг на шее сожмешь — фиг кто что-то сделает. Вообще, если ты до шеи добрался — все, считай выиграл. Это вообще демоном надо быть, чтобы освободиться. Твоя задача — отворачиваться, чтобы в глаза не ткнули.

— А хрящи на шее не сломаю?

— Хрящи там вообще ни при чем. Вот когда бьешь в шею, тогда да. А так ты нажимаешь предплечьем точку, которая человека выключает. Он даже не задыхается — у него падает давление, и он вырубается.

В реальность нас вернули аплодисменты. Увлекшись, мы не заметили, что за нами наблюдает физрук, опершийся о дверной косяк.

— Где ты занимался? — спросил он у меня. — Это неплохой уровень.

— Отец научил, — отмахнулся я, вставая и поправляя перекошенную футболку.

— Я бы тебя от школы на соревнования выставил, если бы не знал, какой ты лодырь и что физподготовка твоя стремится к нулю. И не подумал бы, что ты на такое способен. Надо же.

Отстаивать честь школы и валять оболдуев-ровесников я не собирался. У меня была другая задумка, как распорядиться навыками. Сейчас не то время, когда стоит их демонстрировать.

— Вы совершенно правы. Мне нужно подтянуть физуху, — сказал я учителю. — Можно еще тут позаниматься?

— Завтра шестым и седьмым уроком. А сейчас тут уборка.

Подтверждая его слова, вошла техничка в сизом халате, с оцинкованным ведром и деревянной шваброй. Удивительно, но лица многих учителей стерлись из памяти, а эту техничку я помнил. Наверное, потому что она ассоциировалась с раздобревшей самкой Железного Человека. Ее даже гопота боялась: как переконтачит шваброй поперек хребтины!

— Спасибо, Виктор Аркадьевич! — Я протянул руку, физрук ее пожал.

Переодеваться мы не стали, так и пошли в спортивках. Илья, приникший к сосцу новых знаний, лучился энтузиазмом. В нем энергии было, как в ядерном реакторе. Я и сам ощущал неудержимую жажду деятельности, только начать мне предстояло с малого и запастись терпением. Один соратник у меня уже есть — Илья. Ему хоть всего четырнадцать, но он десятерых стоит.

Домой, в объятия декаданса, не хотелось просто адски.

— Илюха, — предложил я, — у тебя родители дома? Давай домашку вместе сделаем.

Папаня мой как минимум еще сегодня будет загонять самку косули, или кабана, или козы — на кого там похожа Анечка Лялина? Мама, скорее всего, на даче, а у Илюхи собственная комната в трешке и личное пространство.

— Давай! — радостно согласился он. — Отец в универе до шести, мама — до пяти, наверное. А твои не будут против?

— Батя у любовницы, ему не до меня, мать страдает, ей тоже не до меня. Атмосфера та еще — типичная крепкая семья.

Я не видел Илью, но ощутил, как он сбился с шага.

— Ты можешь выяснить, где живут Лялины? — спросил я. — Могу, конечно, и сам разобраться, но хотелось бы сэкономить вре… Время.

Я смолк, увидев идущего из курилки нам наперерез широко известного в узких кругах авторитета, грозу всех ботаников и нимфеток, Егора Алтанбаева. Были в нем под два метра роста и килотонна дури. Родись он на десять лет позже в хорошей семье, сделал бы карьеру модели и разбогател бы, ублажая богатых тёток и направляя энергию в мирное русло, потому что с его внешними данными Бред Питт нервно курит в сторонке. Возможно, он танцевал бы стриптиз на девичниках. А так приходилось Егорке бриться под бобрика и щемить мелких Буратин, вытрясая сбережения, данные маменьками на пирожки. Руся и Зяма, которых я щедро отоварил люлечкой животворящей, ходили под ним. Очевидно, они же на меня нажаловались.

— Приплыли, — шепнул Илья. — Что делать будем?

Я остановился и сказал:

— У тебя два варианта. Первый: валить, делая вид, что ты меня не знаешь. Второй: прикинуться лохом и подыграть.

Илья шумно сглотнул. Глянул на меня, на Егора, которому до нас оставался десяток шагов. И остановился. Два метра Егора преградили нам дорогу. Я сделал максимально бестолковое лицо. Представил картину маслом: грозный двухметровый Алтанбаев и два шкета, один из которых распух на сизых макаронах с жучками.

Смогу ли я его одолеть? Возможно. Но мне сейчас было нужно не это.

— Мартынов? — спросил Егорка, уставившись на Илюху.

Учитывая, что рассказали потерпевшие, на террориста-Мартынова, отлохматившего двух вымогателей, больше походил подтянутый Илья.

— Что-то случилось? — проблеял я и прочел на лице Егора превосходную степень удивления. — Я Мартынов.

— Ты берега попутал? — воскликнул Егорка, но как-то неубедительно.

Я часто заморгал, вспоминая: «Подчиненный пред лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый»…

— А что я сделал?

— Ты… — скривился Алтанбаев и больше ничего не смог сказать.

Если бы он знал о существовании когнитивного диссонанса, то понял бы, что пал его жертвой. В его иссушенном парами клея мозгу не укладывалось, как вот это пухлое создание смогло избить двух начинающих торпед.

— Стоять, — сказал нам Алтанбаев и свистнул, призывая Русю и Зяму из курилки.

Потерпевшие сперва шагали бодро, но, чем ближе подходили, тем явственней чувствовали подвох. Егор ткнул в меня пальцем и спросил:

— Вот этот?!

Гопники переглянулись, не понимая, что же не так.

— Что случилось? — повторил я, кося под идиота.

— Вот этот лошок одному чуть не сломал руку, а второму расквасил хлебало?! Отобрал нож и грозился засунуть его в очко, а потом приставал к девкам, чтобы те ему дали? Вы серьезно?

— Да, — робко сказал Зяма.

— А как я смог? — задал я риторический вопрос.

Егор закатил глаза. О-о, он извергался ругательствами, как Везувий, но его гнев испепелял не меня — гопников, потому что это был огромный их косяк: не разрулить элементарную тему. И теперь Егор чувствовал себя идиотом, причем это не я был тому причиной. Закончив извергаться, Егор пнул Зяму под зад, Русе дал затрещину, объясняя, что они — лохи опущенные, раз такое чмо, как «этот хомяк» смог их нахлобучить.

Я потянул Илью за рукав, и мы пошли прочь, все ускоряясь и ускоряясь. Друг постоянно оглядывался и глазам своим не верил: вот так и разрешился суровый конфликт?! А я понимал, что с этого момента реальность изменила русло. Да, мои действия вряд ли остановят ядерную войну, но повлиять на судьбы близких я в силах.

Когда Егор и его шестерки исчезли из вида, Илья спросил:

— Я не понял, как так получилось-то? Нас должны были с говном смешать! И они к нам больше не будут лезть?

— Будут, но позже, — не стал врать я. — Пока они не видят в нас угрозы, и это хорошо, так мы выиграем время и подготовимся.

— Как ты это сделал? Невероятно!

Вместо ответа я рассказал анекдот:

— Пролетает блондинка на красный со скоростью 240 км/ч, ее тормозит мент. «Ты охренела так гонять? Предъяви документы!» «Вы их тогда заберете, они у меня фальшивые». Гаишник говорит: «А ну живо из машины». «Не выйду, у меня кокаин в карманах, рассыплется». «Открывай багажник». «Нет! Только не это! У меня там труп расчлененный в мешке». Мент вызвал спецназ, беспредельщицу вытащили, заломали, обыскали машину: багажник пустой, наркоты нет, документы в порядке. Напустились на гаишника: «Что ты несешь? Какой кокс, какая расчлененка?» Блондинка, припечатанная к капоту, говорит: «Слушайте его больше, он сейчас еще заливать будет, что я на красный ехала на скорости за двести».

Илья хмыкнул, посмотрел на меня пристально.

— Пашка, что-то с тобой не то. Вот хвостом чую… как будто это не ты.

Меньше всего мне хотелось обманывать Илью, человека, который скорее умрет, чем предаст друга. Но и к правде он был не готов. Вот сознайся я — и дружбе конец, а он дорог мне, пусть ему всего и четырнадцать, а мне сорок шесть.

— У меня проблемы, Илья. И дома и вообще. И не только у меня, у всех нас. И, честно, — я сжал горло, — задрало. Задрало прятаться и убегать. Я решил принять вызов. Мне на плечи бросается век-волкодав, но не волк я по крови своей. Пойдем лучше делать домашку?

Илья жил в пятиэтажке, одиноко возвышающейся над частными домами. Всего два подъезда и пятьдесят квартир. Илюхина трешка — на самом верху. С балкона открывается роскошный вид на море, а когда полнолуние, мир внизу кажется серебряным. Мой друг в раю: собственная комната, образцовые любящие родители, которые стучат прежде, чем к нему войти. Каретниковы живут в каком-никаком достатке. Во всяком случае, у них есть новые вещи и разнообразная еда, включая сыры, мясо. И видик есть!

Кроме меня, никто к ним в гости не ходил, однако в той реальности воры как-то прознали, что в этой квартире есть чем поживиться, наведались в гости и вынесли все вплоть до сервизов, а что не вынесли, то разбили. В каком году это произошло? Вроде летом девяносто четвертого. Не помню, я не сразу узнал. А может, и в этом.

— Хочешь кофе? — спросил Илья, снимая кеды.

О-о-о, почку продам за чашечку кофе! Такую роскошь родители себе не позволяли, пили измельченный цикорий, пересыпанный в красивую кофейную банку. Этот кофе подарили маме состоятельные пациенты, к которым она ходила домой ставить капельницы. А потом, помню, мы пили напиток богов только по праздникам. Хотя сейчас, избалованный излишествами, понимаю, что кофе был так себе. И ведь всего тридцать лет прошло с момента, когда мы радовались новым кроссовкам больше, чем в двадцать первом веке радуются ипотечной машине!

Мы жили в золотом веке, того не замечая. Нам казалось, что нас все притесняли, обижали и грабили. Мы пугали друг друга геноцидом и золотым миллиардом, не понимая, что сами и есть тот самый золотой миллиард. Нашим детям, имеющим все, нечего было желать, когда в их возрасте мы умирали от счастья, получив несколько жвачек с наклейками, потому что многим даже это не по карману.

Я разулся и окинул взглядом квартиру друга: просторная кухня, гарнитур старый, еще советский, белые табуретки с клетчатым верхом. Ковер на стене — не красный советский, а новомодный с тиграми. Стены кривые… Нет, по местным меркам ровные, просто это я зажрался. Под ногами скрипнул паркет.

Возле выхода стоял таз со сбитой кафельной плиткой, а рядом к стене прислонилась медная труба, швабра и небольшой железный топорик — в ванной был ремонт.

Леонид Каретников воспитывал сына настоящим офицером: держи слово, будь честным, защищай слабых. Но времена изменились, он сам, очевидно, брал подарки от студентов, иначе откуда столько излишеств, когда зарплату в универе по полгода задерживают?

И мать Илюхи, тетя Лора, брала взятки от нерадивых студентов. Так и выживали. Помнится, многие знакомые жаловались, что некоторые преподы топили всех, чтобы урвать побольше. Каретниковы так не делали, они просто взимали налог за глупость и лень.

— Так кофе будешь? — повторил Илья, гремя посудой в кухне.

— Если ты скажешь, что он молотый, то поселюсь у тебя на правах, вон, Маклуши и буду работать за еду.

Ко мне подошел рыже-белый кот Маклаут, потерся о ноги, я взял его на руки и понес на кухню. Маклуша оправдал свою кличку и прожил двадцать один год. Сейчас ему около пяти.

— Не, зерновой кончился, а молоть лень. Вот, есть «Нескафе-Бразеро». — Он показал баночку, которая почти не отличалась от тех, что я видел в магазинах в двадцать первом веке.

Вспомнилась песня группы Ундервуд: «Все, что нам сегодня пох… потомки назовут эпохой».

«Такой же бразеро, как я — негро», — подумал я, но отказываться не стал.

Илья разогрел на газовой плите гороховый суп с копчеными ребрышками — мой живот заурчал в предвкушении. Вкуснейший оказался суп! Горох дешев, сытен и всяко полезнее сизых макарон. Когда друг в очередной раз распахнул холодильник, я заметил там начатую палку ядовито-розовой колбасы «салями».

Пообедав, мы приступили к урокам: английский, алгебра, история, география. Последними уроками был труд. Трудности возникли только с алгеброй — формул-то я не помнил, поистерлись из памяти за столько-то лет. Остальное мы щелкали, как орешки. А вот с английским трудности возникли у Илюхи, он больше технарь. А я с моим нынешним сознанием хорошо справляюсь и с точными науками, и с гуманитарными.

Распрощались мы в начале седьмого. Перед тем, как отправиться домой, я спросил у Ильи:

— Ты можешь разузнать адрес Лялиных?

— Вряд ли получится.

— А у тебя есть что-нибудь ненужное, но что ценилось бы? Шоколадка тухлая или кофе невкусный. Выменяю на адрес.

Илюха почесал в затылке, кивнул.

— Есть один кофе, правда, начатый. Родителям не понравился, и они не знают, куда деть: дарить стыдно, выбросить жалко.

— О! Пойдет. Давай его сюда.

Это был индийский кофе в жестяной банке, вонючий, в виде светло-коричневого порошка. Наверное, где-то в подпольном цеху шлепают, как сейчас — большую часть продукции.

— Зачем тебе Лялины? — повторил Илья. — Что ты собираешься делать? Ну, с Лялиными? Побьешь им окна?

Я покачал головой.

— Ты не понял. Отец живет на две семьи, туда все лучшее носит, на нас отрывается, а уйти ему не позволяет общественное мнение. Мать доводит, нас лупит смертным боем. Если бы ушел, все выдохнули бы с облегчением. Может, пожил бы счастливо хоть немного… — Я прикусил язык, может, если уйдет, и не убьют его в той перестрелке. — Поговорю с Аней, скажу, что я на ее стороне. Пусть идет туда, где ему хорошо.

Илюха открыл рот. Закрыл.

— Ну, как знаешь. Что бы ни случилось, я всегда за тебя.

Я спрятал банку в сумку. Родители взращивали во мне гордость: не проси никогда и ничего, не части в гости в Илье и не вздумай у него есть — подумают, что ты побираешься и мы голодаем.

На самом деле они боятся, как бы чего о них не подумали, какой позор для семьи! Надо держать лицо, хотя в поселке и так все про всех знают.

А по дороге домой я прокручивал грядущий диалог с любовницей отца. Это, конечно, не мое дело, он взрослый мальчик, но, похоже, отец фатально заблудился меж двух женщин, так пусть хоть кто-то будет счастлив!

Глава 6

Черная метка

Едва я переступил порог квартиры, как ко мне кинулся Борис, вернувшийся из школы. Запрыгал вокруг восторженным щенком.

— Пашка, глянь, я «киссов» нарисовал. Только тушью. Нормально?

Он с благоговением Пигмалиона указал на плакат, нарисованный на куске обоев и расстеленный на столе, откуда смотрели четыре разукрашенных рокера, а Джин Симмонс вывалил язык. Это была отличная серьезная работа. Пропорции лиц немного нарушены, но такие мелочи заметит только профи.

И ведь Борька мелкий совсем, ему тринадцать лет будет только в ноябре!

— Ваще-е-е, — протянул я восторженно. — Талантище! И то, что они черно-белые — в самый раз. Как живые, блин! — Я позвал сестру. — Натка! Глянь, как классно!

Сестра вышла из кухни, склонилась над столом, надула пузырь жвачки.

— Круто! А мне Джона бон Джови нарисуешь? Или Мадонну? Только в тетрадке!

Борька прищурился и озвучил цену:

— Сто рублей!

— Ты не офигел, братишка? — возмутилась Наташка. — Куркуль!

— Ладно, пятьдесят, — слишком быстро срезал цену Борька.

— Вот попросишь с математикой помочь, я тебе это припомню, — проворчала она.

Наташку мама готовила в медучилище. Сытенькая, в тепле — что еще надо для счастья? Но главное — никаких вложений: училище в городе, девушке не надо будет жить в общаге, куда нужно отсылать деньги на еду. Артистичная и общительная Натка любила танцевать и тайно мечтала о театральном. Думаю, у нее получилось бы… нет, у нее — получится. Теперь так точно.

— Плакат дороже стоит, — сказал я.

Наташка кивком пригласила меня в кухню. Я еще немного похвалил Борьку, и он засел за бон Джови.

— Жрать будешь? — спросила сестра, достала скомканный листок из кармана и протянула мне.

— Это надо съесть, — ответил я, разворачивая листок.

Там был адрес: улица, номер дома, квартира. Насколько я помнил, это двухэтажные дома на выезде из поселка, примерно в трех километрах от нас и в двух — от школы.

— Нет, сперва надо прочитать.

— Это что? — спросил я.

— Лялина там живет, — ответила Наташа, поставила блевунчик на плиту, включила газ.

— Как ты узнала? — Я уселся за стол, потому что двоим стоячим в нашей кухне тесно.

— Неважно, — отмахнулась она. — Сложно, что ли?

— Держи, — я вытащил из сумки банку кофе. — Это тебе. Хотел расплатиться им с тем, кто разузнает адрес.

Улыбаясь, Наташка разглядывала трофей, ее глаза блестели.

— Круто! Ну ты заморочился! Давай заварим?! — Она поставила на газ еще и пузатый чайник с черными языками нагара, тянущимися к макам, спохватилась: — А если мать спросит, откуда это?

— Скажу, что контрольную однокласснику решил. Не парься, у нас есть мажоры. Райко, например.

— Кто есть? Чет не поняла.

— Богатенькие Буратины.

— А-а. Ну а у самого это откуда?

— Тебе какая разница. Достал — и молодец.

Подумав немного, она спрятала банку в сумку.

— Не отдам. Это я заработала. Отец выпьет, и нам ничего не достанется.

Читать лекцию о крысятничестве я не стал, потому что в нашей семье это очень даже практикуется отцом. Я смотрел на адрес и убеждался, что да, это либо в одном из старых двухэтажных домов, либо в общежитии через дорогу от них. Придется идти разговаривать, чего уж теперь.

— Ты любишь отца? — спросил я у Наташки, разливающей по чашкам кипяток, и продолжил: — Хочешь, чтобы он с нами жил?

Сестра передернула плечами.

— Подольше бы он на своей ыбалке был. — Наташка поставила напротив меня чашку. — Что вылупился? Не люблю я его.

— Я бы на гитару пошел, если бы он нас бросил, — сказал я. — Ты — на танцы, Борька — в художку. Помнишь, как батя зимой мою гитару расхреначил?

Он, видите ли, считал, что я трачу время на ерунду. До сих пор обида осталась, я на эту гитару полгода копил. Обдирал летом придорожные вишни и возил на рынок…

Копил… Черт! А родители на новый телевизор копят, и эти деньги летом сгорят. Кажется, в августе денежная реформа и неразбериха, с ней связанная. Толком и не помню, что тогда было и когда именно. Помню лишь, что отец пытался обменять старые деньги на новые, на это выделялось что-то около недели, но никто не успевал. Старыми деньгами было не расплатиться, их отказывались брать, доллары на них не меняли. Потом, когда в правительстве поняли, что получилось не лучше, а как всегда (по-моему, именно денежная реформа родила это выражение), старые деньги вернули, и они довольно долго были в ходу…

Я улыбнулся. Кажется, стало ясно, как получить стартовый капитал, но для этого нужны доллары, и побольше.

Надо попытаться уговорить мать обменять рубли на доллары, у нее, как сейчас помню, целых 33000, это… Какой сейчас курс? Никак не узнать, в нашей глуши, ясное дело, обменника нет. Когда родители спохватились, говорили вроде о тридцати долларах, если по курсу, но купить валюту так и не смогли. Боясь, что деньги сгорят, набрали посуды.

Сегодня точно идти к Лялиным не следует, потому что отец будет там, и случится конфуз. Вот когда он вернется с работы и появится у нас, тогда и Анечка вернется домой, и будет можно.

Ну и скукотища тут! Скоро «Санта-Барбара» начнется, и семейство соберется под телеком. Я сунулся в холодильник, но не обнаружил там ничего, придется снова давиться блевунчиком. Безобразие! Надо что-то с этим делать. Хорошо у Илюхи перекусил.

Кофе был отвратительный. Наташка же пила, закатив глаза от удовольствия. Вот же паскудное какое время! Эпоха девочек, отдающихся за палку колбасы.

Мать вернулась с дачи ровно к началу «Санта-Барбары» и воскликнула с порога, потрясая перед собой какой-то бумажкой:

— Дети! Отец же велел никакую гадость на дверь не цеплять. А тут еще и на клей посадили. Кто это сделал?

Она прошагала в нашу комнату. Наташка напряглась и набычилась. Борька принялся спешно прятать художества. Определив на стол миску с клубникой, она развернула листок с корявым черепом, перечеркнутым красной линией, а ниже красовалось слово «смерть!» Все это было нарисовано фломастерами и очень криво, будто первоклассник расстарался. Наташка разинула рот и побледнела, скосила глаза на меня.

— Боря! Твоих рук дело? — не унималась мама.

— Боря нарисовал бы лучше, — сказал я, забрал у нее листок. — Это вообще не мы. Кто-то пошутил.

Она покачала головой, взяла клубнику, нам даже не предложив. Не положено, пока вожак прайда не снял пробу. Я бросил ей в спину:

— Мам, у меня сегодня все пятерки и благодарность по литературе. Показать дневник?

Не оборачиваясь, она качнула головой и удалилась.

— Ты не понял, что ли? — прошипела Наташка и постучала себя пальцем по лбу. — Это ж черная метка! Тебе — черная метка.

Борька икнул, забрал послание, оставленное гопниками, насмотревшимися фильмов о пиратах:

— Обидно. Она подумала, что этот ужас накалякал я.

— Вот и я говорю, — поддержал его я, — что у Бориса — талант, а это фигня позорная.

— Идиот! — закатила глаза Наташка. — Они тебя убьют! Они ж на всю голову отмороженные!

— Дебильные они на всю голову, — сказал я. — Гопота — это никто, черти, бентос, блин!

— Кто? Пентос?

— Бентос. Твари, которые живут на дне. Гопники тупы, трусливы, разрозненны и ленивы.

Говорил я, больше чтобы убедить ее. Да, для самостоятельного взрослого это не сила, пока он не встретится с ними в темном переулке. Они всегда нападают со спины или — стаей. Но для подростка представляют серьезную опасность. Вот только как далеко они готовы зайти? По идее — до первой крови. Их крови. Ведь только для нас, детей из обычных семей, это война. Для них — игра, охота.

Мне пора подумать, как поэффективнее вооружиться. От камня по башке это вряд ли спасет, но при столкновении лицом к лицу, то есть к лицам или скорее рылам — вполне.

Видимо, моя физиономия изменилась, и сестрица с торжеством сказала:

— Дошло наконец, что они тебя сгноят? Хочешь, я Влада попрошу за тебя подписаться?

Я чуть не подавился, хотелось сказать, что от него мне ничего не нужно, но зачем ссориться с Наташкой?

— Нет, спасибо. Надо учиться самому разруливать свои проблемы. Не факт, что сгноят, но попытаются точно.

Мысли завертелись вокруг вопроса, как себя обезопасить. Во-первых, вооружиться. Во-вторых, создать собственную силу, способную им противостоять, ту силу, что будет поддерживать меня в дальнейшем, ОПГ со знаком плюс. Секту имени Павла Мартынова, а уж я знаю, как создают подобные организации и завлекают молодежь. Особенно хорошо такие организации работают, когда детям податься некуда.

Что осталась неделя до окончания школы — хорошо, гопникам будет сложнее меня отследить и подкараулить, а к сентябрю расклад сил изменится. Черную метку они мне… Нужно сохранить каляки и скормить их автору, когда выясню, кто это сделал.

А для самообороны надо раздобыть крупный карабин — сойдет как кастет. Главное, чтобы нежное тело не подвело, а то ударю и выбью пальцы. И не помешает пояс с крупной бляшкой. У деда, помню, были такие. Смотреться будет не очень, зато против гопоты пригодится.

Ох, веселенькое предстоит лето! Чувствую, не до купания будет, потому что нужно, как сейчас говорят, косить капусту. Еще несколько лет деньги можно брать из воздуха. Главная сложность в том, что я — подросток и ничего не могу сам, потому следует заручиться поддержкой взрослых.

Я почесал голову. Где их взять, когда на родителей рассчитывать нельзя? Мамины родственники? Деда по отцу я не знал, они ненавидели друг друга. Только в зрелом возрасте я заинтересовался, откуда у деда Шевкета фамилия Мартынов, и выяснил, что он ушел из семьи, мой отец взял фамилию матери и отрекся от родителя. Вот тут-то собака и зарыта. Прямо тень отца Гамлета, которая не дает отцу нормально жить.

— Пашка, Натка, гляньте, как получается! — воскликнул Борис, повернулся, показывая набросок, сделанный карандашом.

— Джонни! — просияла Наташка. — Как живой!

— Только гитару я не смогу. Будет просто сидеть, без гитары.

— Ты крутой, — оценил я. — Постараюсь тебе клиентов подогнать, возьму «киссов» в школу. Ты ж не против за малую денежку рисовать?

— Главное, чтобы тебя не прибили. А так конечно. За полтос — карандаш или тушь. Цветное дороже.

— В художку тебе надо. Только нарисуй мне рекламную картинку, такую же, но поменьше, только чтобы под обложку тетради засунуть. Морду можно одну, вот этого, с языком.

— Отец не даст — в художку, — вздохнул Борька, прикладывая тетрадь к альбомному листу, чтобы определить размер. — Я сколько ему говорил… Эх.

— Ничего. На следующий год еще как даст.

Борька не поверил, отвернулся и продолжил рисовать.

— Уроки выучили? — крикнула мать из кухни.

— Да, — ответили мы в три голоса.

Помня об обещании сдать экзамены на пять, я засел читать геометрию. То, что в детстве казалось непонятным и адски трудным, сейчас шло просто как сказка.

Еще предстоял диктант по русскому, но писал я без ошибок. Мне самому стало интересно, как отреагируют родители, если я начну приносить полный дневник пятерок.

— Ма, а где дедовы ремни? — спросил я, — Хочу себе такой.

— В сарае, — ответила она.

Сарай был на даче. Там хранились ржавые инструменты, лопаты, цапки и хлам. Наверняка и карабин найдется. Невооруженным в школу ходить опасно. Значит, просыпаюсь чуть свет, бегу на дачу — туда километра полтора — снаряжаюсь, и назад.

В семь началась «Санта-Барбара», и семейство засело за телек. В десять я предупредил всех, что начинаю бегать по утрам, потому встану рано, и завалился спать.

Глава 7

Стоять-бояться!

Будильник задребезжал возле самого уха, затанцевал на железных ножках, пополз от вибрации. Я стукнул его по кнопке, и он смолк. Заворочался Борька, застонал, но глаз не разлепил.

Наташка, спавшая на кухне, ничего не услышала. Я на цыпочках прокрался в ванную, умылся. Натянул спортивки, свои видавшие виды кеды и сбежал по лестнице в утреннюю туманную прохладу. Не удержался, остановился у порога, жадно втянул воздух, насыщенный ароматами цветов и свежей зелени и улыбнулся новому дню. Мир. Никакой войны. Птицы в лесу заливаются, жабы на речке орут. Красота. Понаклонявшись и повращав руками, я побежал и вскоре ощутил, что кеды — это тебе не кроссовки с амортизирующей подошвой. Шлепают, словно дорогу перебегает какое-то ластоногое. Но ничего, зато коленки не болят и спина, как у молодого. Ха! Я и есть — живой и молодой!

Наш поселок длиной был километра три-четыре, он делился на две части руслом речки, даже скорее ручейка. На нашей стороне, западной, у подножия горы, был только один многоквартирный дом, наш, и частный сектор с обеих сторон дороги.

Преодолев метров семьсот, я свернул на асфальтовую дорогу, ведущую к дачам, над которой деревья смыкали кроны, словно в дружеском рукопожатии.

Одышка появилась, когда я уже добежал до дачного кооператива, лепившегося к склону холма. Через мост я перешел уже пешком — потому что тут водились полчища условно бездомных псов, миновал три кривенькие хижины и поднялся к нашему участку. Он находился на склоне холма и состоял из трех террас. Соседи посмеивались над родителями, что почва у нас каменистая, не то что у них в низине — но ровно до первого сильного ливня, когда внизу все смыло вместе с хижинами, и дохлых кур собирали по всей деревне.

Калитка не закрывалась на ключ. Все знали, что наш участок принадлежит менту, потому местная шпана не потрошила сарай и не обносила сад, в то время как соседи от садовых воров регулярно претерпевали и летом по очереди жили в хибарах, охраняли свои участки и соседские.

Прежде чем открыть калитку, я обернулся на дачный поселок. Вон в тот небольшой каменный домик на лето приезжала бабушка с толстым внуком, моим ровесником. Он был огромен, неповоротлив и услужлив, а мы всем семейством выманивали у него жвачки за право с нами дружить и почему-то называли Бирючим Островом — это Борька придумал, и нам понравилось. Вообще неблагодарное это дело — дружить с детьми из одной семьи, они чуть что объединяются против общей угрозы: всегда будешь в меньшинстве и виноватым, но мальчика это устраивало. Черт, даже имени его не помню. Ничего, летом восполню пробел.

Ключ от замка, висевшего на сарае, хранился в драных ботинках, стоявших у забора. Я отпер сарай, отодвинул в сторону сваленную в кучу пленку, которой накрывали грядки, загрохотал ведрами, добрался до погрызенных мышами веревок, откопал потрескавшийся кожаный офицерский ремень с бляхой со звездой. Взвесил ее в руке. Дед был боевым офицером, до Берлина дошел, получил три ранения. Умер от рака в восьмидесятом, в пятьдесят семь лет. Мне тогда был год. Может, и хорошо, что он не видит, в каком аду живет его дочь.

Порылся еще и не нашел карабин нужного размера. Не беда, поеду на рынок, куплю.

А вот ремень — что надо. Дед бил фашистскую нечисть, а ремень продолжит его дело, будет бить нечисть местную, но не менее гнусную.

С бабкой Эльзой дед Иван познакомился на фронте, она на два года младше него, служила в разведроте. Суровая, в общем, у меня бабушка. Истинный матриарх. Помнится, я был совсем мелким, когда она грозилась пристрелить отца. Уверен, у нее хватило бы мужества выполнить угрозу.

Бросить курить она так и не смогла, но с самокруток она перешла на трубку. Ей сейчас шестьдесят семь, в июле будет шестьдесят восемь. Умрет она от старости, досматриваемая старшей дочерью.

Я помахал ремнем, представляя, как луплю гопников. Можно использовать как маленький цеп, можно, как кнут. Противник не будет представлять, что делать с таким оружием, и это главное его преимущество. Главное — не дать схватить ремень. Движения резкие хлесткие. Вот так! И вот так! Засвистел рассекаемый воздух. Чем страшнее и эффектнее крутить ремень, тем больше вероятность, что гопота испугается такого Шаолиня.

Это ведь для них игра такая. А когда становится больно, игры заканчиваются. К тому же вся шушера жила в другом конце деревни, и мы пересекались только в школе.

Скрипнула калитка — я замер, обернувшись, и обалдел, увидев нацеленную на меня двустволку. Поднял руки, поздоровался. Ничего опасного: просто дачный сторож, за его спиной маячит алабай. Как же зовут этого деда? Не помню.

— Стою-боюсь, — сказал я.

— Шляетесь тут ни свет ни заря, — проворчал он, опуская двустволку.

Я с вожделением на нее посмотрел. Мне бы такую!

Огнестрела тут у народа дохренища. Кто может, браконьерит, бьет зайцев, фазанов и перелетную птицу. Ну а как еще выживать, когда из мяса на прилавках — свиные копытца, а нормальная свинина стоит нереальных денег?

— Извините. Мне срочно понадобился вот этот ремень.

Дед молча развернулся и потопал прочь. Следующим летом этого деда вместе с двумя алабаями забьют арматурами наркоманы, пришедшие потрошить дачный поселок. И брать-то тут особо нечего — лопаты да алюминиевые тазы. Самое ценное, что они вынесли — самогонный аппарат.

Дольше ковыряться было нельзя, и я побежал назад, застегнув ремень на своей нетонкой талии. Я все надеялся, что гопота от меня отстанет, как было в той реальности. Это война понарошку. Почувствовав силу, они обычно отступали, для них все эти черные метки — не более чем игра, тем более я — неудобная цель, живущая на другом конце поселка, мы только в школе пересекались. Я-то их помню, шакалов трусливых: только на слабых бросались, только исподтишка.

Но чтобы они отстали, нужно сломать несколько носов.

Дома уже все проснулись, и сонные ползали по квартире. Я проскользнул в ванную, принял ледяной душ и переоделся в школьное, сменив свой ремешок на конкретный дедов. Прям аж испытать в деле его захотелось. В умелых руках любой прут превращается в оружие, а в неумелых и пистолет — бесполезная железка.

— Ты где шлялся? — с упреком крикнула мама из кухни.

— Решил спортом заняться, — почти не солгал я. — Бегал. Видишь, какой красный?

Я взял со стола рекламную картинку с вывалившим язык Джином Симмонсом, бас-гитаристом группы «Кисс», нарисованную Борисом, вложил под прозрачную обложку тетрадки по математике, мысленно поблагодарив спящего брата.

Освежившись, я уселся за стол, подвигая к себе гренки — куски почерствевшего хлеба, обваленные в яйце, присыпанные укропом и зажаренные. В отличие от блевунчика, они были не просто съедобными, а даже вкусными. Вспомнилась клубника, которую мать принесла с дачи. Ее бы сейчас, да с сахарком!

Хотелось спросить: «Ма, а что с той клубникой? Нам ее нельзя, потому что папа еще не ел?»— но я смолчал. Эти слова могут ее сильно ранить, а она и так живет в вечном стрессе.

Когда мы выходили из квартиры, Наташка посмотрела на мой ремень и скривилась:

— Он же облез! Ты в нем, как старый дед.

— Так надо. Это оружие, — ответил я таким тоном, что она поверила.

Сейчас бы позвонить Илье, спросить, есть ли у него большой карабин, такой, какими пользуются альпинисты, но — никакой мобильной связи, никакого интернета еще много лет. Наташка подобрала с земли надорванный билет на автобус, отдала мне, чтобы я его склеил, я протянул ей уже восстановленный. Увидев оранжевую морду «Икаруса», народ на остановке принялся роиться. Мы с Наташкой вошли в заднюю дверь, встали на пыльной гармошке. Стоящие там семиклассники демонстративно отошли, и вокруг меня образовалось пустое пространство.

— Спасибо, что освободили козырное место, — поблагодарил их я, опираясь на ограждение.

Автобус повернул — хвост мотнуло, и стоящих на круге крутнуло, как на карусели.

— Трупу оно ни к чему, — прохрипел бритый налысо ушастый пацан по кличке Каюк.

— Слышь, ты, сопля дебильная, ты как со старшими разговариваешь?

Парнишка попятился, щурясь злобно.

— Чо, стучать старшим побежишь? — продолжил прессинг я. — Сам нарвался — сам отвечай за свой косяк. Если не готов ответить — молчи. Понял?

Он качнул головой — чуть тонкая шейка не переломилась — и нехотя признал:

— Понял.

— Вот и хорошо.

Больше он меня не задирал, мало того, вернулся на кольцо, залез на перекладину, и на него за это спикировала толстая бабка-контролерша, погнала по автобусу, загнала в угол, припечатала к кузову и начала отчитывать.

— Неудачный день у тебя, Каюк, — крикнул я и добавил: — Пока она тобой занята, мы выйдем и не заплатим!

Чуя ускользающие копейки, контролерша оставила в покое Каюка, он, поправляя рубашку, кивнул мне. Вот так у них, у гопников, все просто: дал закурить — все, дружбан. В бубен засветил — авторитет. Обычно любой конфликт решался за школой: вышли, подрались, кто победил, тот и прав. Я до последнего надеялся, что с Русей и Зямой будет, как с Каюком.

Мы вышли на остановке, и я заметил Русю на корточках, который будто ждал меня. Или нет? Увидев меня, он отвернулся, будто бы и не заметил. Я зашагал к нему.

Наташка схватила за руку, потянула к себе.

— Ты куда?

— Пора показать, что не на того нарвались, — сказал я громко, подошел к Русе.

— Руся, привет.

Он вскинул голову, протер слезящиеся закисшие глаза, и на лице отпечаталось подобие страха. Я сунул ему под нос полученную вчера черную метку.

— Твоих рук дело?

Он изобразил удивление.

— С хера ли? Это дети балуются. Понравилось им.

— Руся, если у тебя ко мне претензии, давай решим, как мужик с мужиком: за школой, кулаками.

Он плюнул под ноги, посмотрел оценивающе, подумал и выдал:

— Иди на хрен, с тобой махаться западло.

Боится меня и врет, или и правда ему западло, потому что стало больно? Или отца боится и не связывается? Что бы они ни чирикали, на малолетку не хочется никому, нет там романтики, беспредел сплошной.

— Ну ты дерзкий! — восторженно пропела мне в ухо Наташка. — Я сама чуть не зассала.

Димоны, которые приехали с другого конца поселка и наблюдали за мной, не переходя дороги, дождались, когда я закончу, молча пристроились к нам, мы потопали вместе, и я сказал:

— Задолбала гопота.

— Ну да, — прогудел Чабанов. — Думаешь, отстанут?

— Важно один раз дать отпор, — сказал я. — Ну да, можешь огрести. А во второй раз они огребут и поймут, что тебя трогать себе дороже. Причем чем отмороженнее себя вести, тем выше с ними репутация.

— Ты домашку сделал по алгебре? — прошелестел Минаев, тень нашего класса.

Ха, я уже думаю — «нашего», уже почти влился в коллектив. Осталось заработать авторитет, и вперед, на подвиги! Господи, каким же беспомощным подростком я был и как же все просто, правда, долго! Или так только кажется? Стоит начать, и столько подводных камней вылезет, что мама не горюй!

— Да, мы с Илюхой вчера вместе решали.

— Дай скатать! — сказали парни в два голоса.

Они были совершенно непохожими: Минаев — плечистый блондин с квадратным лицом и ротиком, как у сома, Чабанов — высокий и тонкокостный брюнет с до неприличия яркими губами и головой, формой похожей на огурец.

— Ща придем, и на подоконнике в коридоре…

— Спасибо! — обрадовался Минаев. — А то Инка хочет меня сгноить.

Не сразу дошло, что Инка — Инна Николаевна, молодая математичка с тухесом размером с комод.

— Она многих хочет сгноить, в том числе меня, — успокоил его я, вспоминая взаимную нелюбовь с математичкой, которая считала, что я мало времени уделяю ее предмету, и потому нависала надо мной на каждой контрольной, чтобы я не списал. Правда, конфликт разгорелся в девятом классе.

В школьном коридоре я отдал тетрадь Димонам, и они на подоконнике сразу стали переливать из сосуда знаний — моей тетрадки с художеством Борьки — в свои тетради. Наши мажоры, Санек Кабанов и Петя Райко, ринулись к Димонам.

— Что тут раздают? — спросил Петя, проталкиваясь к подоконнику, потянулся к тетради.

Чабанов сделал зверское лицо и припечатал ее рукой.

— В очередь, сукины дети! — воскликнул я. — Пацаны, это моя тетрадка. Не ссыкотно? Это ж вы типа со мной отношения поддерживаете, а за это а-та-та.

— Ты глянь! — всплеснул руками Кабанов. — Макакон наш жив еще.

Макаконом они меня называли за глаза, потому что получали за такое и когда Павлик был Павликом. Я улыбнулся и проговорил елейным голосом, глядя ему в глаза:

— Сашенька, поросеночек ты мой, хрюшенька ты откормленная. Еще раз услышу что-то подобное, и твое лицо превратится в свиное рыло.

Как почти все светловолосые, Кабанов краснел от волнения. Вот и сейчас он замер и покрылся красными пятнами, и сказать ему на мои претензии было нечего — как ни крути, а я прав. Райко хлопнул его по спине и заржал:

— А-ха-ха, хрюшенька!

— Кабанов от знаний сегодня отлучен. Петя — можешь списывать, — распорядился я, — но после Димонов.

Видно было, как гордость в Кабанове борется со здравым смыслом, ему хочется сказать: «Сам ты хрюшенька» — но он чувствовал, что я исполню угрозу, потому молчал, а злился теперь на приятеля, что тот его не поддержал.

А я смотрел на них и думал, до чего же все просто у подростков и как они любят проверять мир на прочность, не думая о последствиях. Вот Кабанов, зачем он это сказал? Решил надо мной подоминировать? В итоге на верхушке пищевой цепочки оказываются более наглые, а не сильные и умные, а потом жизнь расставляет все по местам.

— Клевый кент, — оценил Райко Борькино художество.

— Хочешь такой же? — закинул удочку я, он кивнул. — Есть знакомый художник, который что угодно за сотку рисует: хоть музыкантов, хоть «Терминатора». Любой, как говорится, каприз.

— Ух ты! А Дарта Вейдера может? Чтобы прям с мечом?

— Может. Ты опиши, как он стоит или что делает, я ему передам задание. И деньги вперед!

— Ладно, подумаю, — кивнул Райко.

К нам подошел Илья, пожал всем руки.

— Ну что, вперед, на подвиги?

Глава 8

Закинул старик невод

День закончился, как и вчера: я так набил пятерками дневник, что еле сумку поднял.

Последними были два урока труда, которые велись в отдельно стоящем одноэтажном здании, разделенном на мужскую и женскую половины. Вел дисциплину директор и учил нас производственной магии: как кучу досок превратить в табурет. Благо станков, пусть и допотопных, в кабинете было предостаточно. Мужчина должен уметь забивать гвозди и чинить кран, и это правильно. Девочек на их половине учили шить, готовить и вязать.

Какое безобразие, полное гендерное неравенство и дискриминация!

— Ну что, будет сегодня тренировка? — спросил Илья, потирая руки.

— Каждый день! — с готовностью ответил я, отмечая, что тело после вчерашнего не разваливается, а приятно ноет, все-таки физкультура три раза в неделю, пусть и плохонькая — это благо.

К нам подошла Любка Желткова — с ярко-красными губами, румянами на щеках, как у матрешки, в короткой кривенькой юбке, из-под которой торчали по-мальчишечьи угловатые коленки.

— Вы домой? — спросила она, кокетливо приглаживая серый ежик волос.

Похоже, предложение мне отдаться не прошло бесследно для ее психики. Стайка одноклассниц остановилась, хихикая и наблюдая за нами.

— Нет, Люба. Мы — тренироваться. А ты — домой учить стих, — сказал я тоном строгого учителя. — Потому что, если ты его не выучишь, тебе поставят двойку в году. Ты меня поняла?

Я смотрел на нее неотрывно. Очень хотелось, чтобы она меня услышала. Вера Ивановна пообещала исправить ей двойку в году на тройку, если она выучит и расскажет любой стих из школьной программы, но он не должен быть короче двенадцати строк. Люба как-то обмякла под моим взглядом, глаза затуманились.

— Поняла? — повторил я с нажимом. — Пойдешь и выучишь!

Она кивнула, развернулась и молча зашагала прочь.

Удивительно, как меняется взгляд на многие вещи с возрастом! Взять школу — это ж золотое время, когда знания раздают бесплатно! Пользуйся, развивайся, прокачивайся! Но нет, мы все это принимали за насилие над нашей свободой и старались отлынивать. Более других предметов мы презирали физкультуру, особенно — девчонки, которым сама физиология помогала по неделе косить каждый месяц. Теперь я понимаю почему: наш учитель, Виктор Аркадьевич, ни черта не понимал в предмете, ни нагрузку нормальную не давал, ни играть не позволял, а урок заканчивал, вместо расслабления или подвижных игр, кроссом. Идешь потом на математику красный, потный и воняешь, как скунс.

Мы с Ильей прошли в спортзал, рассчитывая, что урок у старшеклассников будет на свежем воздухе, но там занималась вторая смена, потому, переодевшись в туалете, направились на площадку.

— Покувыркаться на матах сегодня не получится, будем прокачивать физуху, — говорил я на ходу. — Лучший тренажер — собственное тело.

— А приемы? — спросил Илья с досадой.

— Чтобы применять их эффективно, нужна физподготовка. Если ты слаб, они тебе не помогут. А мы слабы, особенно я.

Площадку и турники оккупировал одиннадцатый класс, осталась свободной лишь дальняя ее часть, где друг напротив друга стояли футбольные ворота, туда мы и направились.

— Сегодня будет круговая. По этой методике тренируются серьезные бойцы. Сразу говорю: мы сдохнем, но так надо. На физре мы никогда такого не делали.

Мы остановились. Зябко поводя плечами, Илья уставился на старшеклассников. Им не было до нас никакого дела, а вот физрук поглядывал с интересом.

— Начнем с простого, — сказал я, — побежали!

Илья был выше, но я бежал первым — в спокойном темпе, за пределы школьного двора к футбольному стадиону. По стадиону и обратно. Дыхание чуть сбилось, выделился пот — хорошо. С газона гоняли, потому мы вернулись на площадку, встали друг напротив друга.

— Смысл тренировки — сложнейшие упражнения, которые делаются на пределе возможностей тридцать секунд. Потом тридцать перерыв. Пятнадцать минут удовлетворяют, как час в спортзале. — Я вспомнил модного Титомира и процитировал: — Йоу, посмотри на меня, делай, как я, делай, как я! Первое упражнение простое, показываю.

— Планка. Отжаться. Подняться прыжком — руки вверх. Повтори.

Убедившись, что Илья все делает правильно, я скомандовал начало круговой. Ручки задрожали на десятом отжимании, в то время как в свои сорок шесть я мог так отжаться раз пятьдесят, а то и больше.

— Перерыв, — хрипнул я, упершись руками в бедра.

Ну я и рахит! Илья справился куда лучше.

— Теперь — бег на месте, коленями достать рук. Вперед и быстро!

И тут я сдох к концу. Ничего. Крепиться. Держаться! Вдарим пионерским упорством по немощи! Терпение и труд все перетрут!

— Присесть надо вот так, чтобы коленки не торчали вперед, — поправил я Илью. — И выпрыгнуть максимально высоко — руки вверх! Потом — три подхода по кругу: отжимания, бег, выпрыгивания.

Третий подход мы делали кое-как, пыхтя и роняя пот на асфальт. Справившись, встали на четвереньки, разгибать колени было лень.

— Зверство! — В интонациях Ильи читалось восхищение.

Потом были различные упражнения в упорах, выпрыгивания и выпады «для извращенцев», а вкопанную в землю покрышку мы использовали, чтобы качать пресс и спину на весу. Казалось, прошла вечность, мы взмокли так, что хоть выжимай футболку.

— Хватит! — взмолился Илья.

— Пожалуй, — согласился я, не слыша свой голос, заглушаемый пульсацией крови в висках.

— Что это вы тут делаете?

Я аж вздрогнул — физрук подкрался незаметно.

— Тренируем выносливость, — прохрипел я, пить хотелось так, что, наверное, буду воду хлестать прямо из крана. — Упражнения на рывок. Хороши в боксе и ММА.

Аркадьич шевельнул бровями.

— Где ты этого нахватался?

— Отец научил, — соврал я.

— Что могу сказать, молодцы!

Физрук показал «класс» и удалился. Мы с Ильей на трясущихся ногах потопали домой.

— Физра вообще ерунда, — сделал вывод Илья. — Детские нагрузки. И на футбол я хожу вратарем — тоже детсад. Вот это — тема! Так я еще не убивался.

— Мы минут двадцать работали. А в идеале — сорок секунд напряга на двадцать отдыха, и не менее получаса без остановки. Месяца через три и мы так сможем. Как раз к сентябрю. Блин, я мокрый! Помыться бы.

— Давай ко мне! — предложил Илья. — У меня накопительный бак, и вода постоянно.

— А и пойдем! — с радостью согласился я.

— Предки не запилят?

— Пусть попробуют. Долой тиранию! Свободу угнетаемому классу школьников!

Илья покосился с подозрением и сказал:

— Странно от тебя такое слышать. Тебя ж отец убьет.

— Пусть он Аню с Анжелочкой убивает.

Илья округлил глаза.

— Это кто?

— Любовница и ее дочь, — проворчал я. — Лялины же. Наташка в драных обносках ходит, а эта — модница и принцесса.

— А-а-а.

Некоторое время мы шли молча. Молчание нарушил Илюха:

— А давай быстро все сделаем и вечером поедем на мол? Ставрида пошла! Клюет пачками на голый крючок! — Его глаза заблестели. — Одному как-то не очень рыбачить.

— У меня и снастей-то нет, — вздохнул я.

— Я свою удочку тебе дам. А самодуров у меня море, вчера весь вечер плел.

Правильно замотивированные, мы управились за два часа, а английский доучивали в автобусе — том самом желтом «икарусе» с гармошкой, пыльном и воняющем соляркой. Вечером в город он шел полупустым, зато набивался на обратном пути: возвращались домой рабочие заводов и сотрудники порта. Если улов будет скудным, на обратном пути заскочу к Лялиным.

Удочки были разборные, бамбуковые, уже и забыл, что такие бывают, а катушки дребезжащие, как поломанная шарманка. Без катушек никак: если ставрида стоит на глубине, заброс надо делать метров на пятьдесят.

Черт, я на морской рыбалке лет двадцать не был! Мной овладел азарт предвкушения, и к набережной мы рванули наперегонки, забыв об усталости.

Вырулили на просторную площадь возле морвокзала, где народ продавал с пола всякую всячину, и ринулись к молу. Я не выдержал, остановился, разглядывая любимый город: все те же сизые горы, вся та же бетонная набережная и вечно рокочущий порт, куда заходят огромные сухогрузы и танкеры. А вот крейсера, который стал символом города, еще нет, да я и не застал его, уехал учиться. Только сейчас понял, как же тосковал по этому месту, как же мне его не хватало!

— Ты чего? — Илюха потянул меня за рукав.

Я помотал головой. Ощущение было, будто сквозь меня прорастает прошлое, меняет ощущения, краски делает ярче. Аж сердце зачастило.

— Побежали, — сказал я, и мы рванули дальше, поглядывая на людей с удочками и пакетами, идущими с мола.

Мол, хоть и был под километр в длину, залепили рыбаки, причем рыба ловилась даже у тех, кто стоял ближе к набережной, но нам казалось, что чем дальше стать, тем она будет жирнее.

— Ты глянь, полные подвесы! — восторженно бормотал Илюха. — А-а-а, давай скорее! Вот это клев, а-а-а!

— Давай тут, — я кивнул на пустое пространство на моле, мы залезли на возвышенность, Илюха протянул мне самодур, пока собирал удочки.

— Зацени!

На подвесе было семь крючков, к каждому крепилось белое перо и пара красных бисеринок. Получалась маленькая рыбка.

— Офигеть. Это ты сам делал?! — восхитился я, рассматривая шедевр. — Научи, сенсей!

— Ага, — с гордостью кивнул Илья, — сам, мама научила, она у нас еще тот рыбак! Это крутые подвесы, на них клюет, даже когда ни у кого не ловится. Только не утопи! Не давай грузику опуститься на дно, там он может зацепиться за камни.

Грузики были самодельные, примерно по двадцать-тридцать граммов.

Собрав удочки и прицепив подвесы, Илюха сказал:

— Учись, пока я живой!

Отвел удочку за спину, сделал мах. Тр-р-р — начала раскручиваться катушка. Груз упал в воду метрах в тридцати от берега. Ставриду я ловить умел, повторил его движения и сделал заброс чуть правее. Илья дернул удочку и как заревет:

— Есть! Уже есть! Прикинь, с первого заброса! — Он начал сматывать катушку. — О-о-о, полная!

У меня леска прекратила разматываться. Значит, либо груз на дне, либо на крючки села рыба. Я повел удилищем в сторону, ощутил, как затрепыхалась добыча.

— Е-е-е! И у меня!

Подводя рыбу к берегу, Илья прокомментировал:

— Ты гля, какие кабаны! Кабановы, ха-ха-ха! Тунцы.

— Или бублик, — остудил его пыл я.

Бубликом мы называли рыбу, которая закрутилась в леске кольцом. За счет сопротивления казалось, что на крючке трактор.

Ставрида шла крупная, с ладонь, такое бывало нечасто. Илья вытащил три рыбешки, я — четыре. Положил в ведро и поспешил снова сделать заброс. И опять вытащил четыре рыбки.

Так мы развлекались часа два, наполнили ведро и большой пакет, рыба все не иссякала, азарт не давал остановиться, хотя ветер пронизывал до костей и околевшие руки не слушались.

Когда наконец нашли в себе силы остановиться, поняли, что надергали килограммов десять. Нет, скорее даже больше.

— Мы еще предыдущий улов не съели. — Илья почесал голову.

— Давай продадим? Сколько она стоит?

— Ну, рублей триста-четыреста на рынке. А так…

— Давай пустим по двести. Должны разобрать, у детей всегда хорошо берут, жалеют.

Илья покосился с недоверием, поджал губы.

— Где тут движняковый магазин? — продолжал раскручивать бизнес-план я. — Или давай на остановку пойдем, там народ точно будет.

— А не прогонят?

— Прогонят — уйдем. Айда!

Я тащил пакет, Илья — ведро и не верил в успех авантюры. А мне было интересно освоить профессию торгаша. Ельцин разрешил торговать всем и везде, почему бы этим не воспользоваться?

— Ты просто рядом стой с удочками, я сам все сделаю, — успокоил я Илью.

На остановке толпился народ. Я поставил на землю ведро и проорал:

— Кому рыбку? Рыбка свеженькая, только крякала!

Единственная проблема — насыпать было не во что, ведь целлофановые пакеты в дефиците. Люди, ожидающие свой транспорт, повернули головы, и я продолжил:

— Покупайте рыбку! Только наловили! Коплю на гитару!

— И почем? — поинтересовалась худая женщина в сером свитере.

— Так двести, но первому покупателю сто пятьдесят! Берите, не пожалеете. — Я вытащил рыбку. — Хотите попробовать?

Она засмеялась.

— С удовольствием купила бы. Но денег нет.

Да, «денег нет»— это главная проблема. Но уж двести рублей — невеликая сумма, когда хлеб стоит сто, а проезд в автобусе — десять. Странное ценообразование.

Толстая бабка взяла одну ставриду, крутила ее по-всякому, в жабры заглядывала, так и хотелось и ей предложить попробовать.

— Свежая, — проговорила она с разочарованием и полезла в сумку, набрала пригоршню монетами. — Полкилограммчика. Я — первый покупатель, значит, семьдесят пять рубчиков. И сама поем, и кошечек порадую. Только куда насыпать?

— Минуту!

Оставив Илью слушать про распрекрасных пять кошек, я метнулся к газетному киоску, заглянул в окошко — оторвавшись от вязания, на меня посмотрела сухонькая старушка.

— Извините, пожалуйста, а не найдется ли у вас ненужной упаковочной бумаги? Мы тут с другом рыбу продаем, а фасовать не во что.

— Ой, молодец, бойкий какой! — просияла старушка и спряталась под прилавком. — Сейчас! — донеслось оттуда.

Не прошло и минуты, как передо мной лежала куча плотной упаковочной бумаги, в которой приходила пресса.

— А можешь и мне рыбки? — старушка подмигнула. — У тебя ж ставрида?

Я вернул ей улыбку.

— Вы тоже… бойкая!

Возле напуганного Ильи уже собралась очередь. Я быстренько соорудил кульки, куда принялся насыпать рыбу, благо ориентировался, что больше килограмма, что меньше.

— Парень, а вдруг тут меньше? — возмутился лысый дед, весь в бородавках.

— Возьмите, вот, Илью, и магазине взвесьте, — парировал я, — только чур перевес вернуть!

— Да больше тут, — встала на нашу защиту полная женщина, взвешивая руками кулек. — Кило двести минимум. Я продавец, на сыпучке работала.

В итоге к восьми вечера мы продали десять больших кульков и семь полукилограммовых и заработали по тысяче триста. Триста я попытался вернуть Илье — за аренду снастей, но он не взял. К тому же осталось килограмма по два ставриды — будет что дома предъявить, да и подспорье это неполохое, когда есть особо нечего.

— Я богат, — улыбнулся Илья, пересчитывая деньги, — блин, это ж дневная зарплата! Если каждый день рыбачить, можно на джинсы заработать.

— Не заработаешь, — мотнул головой я, — потому что инфляция. Доллары надо сразу же покупать, тогда — да.

— Инфляция?

— Когда все дорожает, а деньги обесцениваются, и так пару лет будет. Вот мы с тобой по два доллара на лицо заработали. Ну, может, три, не знаю, какой сейчас курс… О, а вот и наш автобус!

Толпа внесла нас в салон и прижала к впереди стоящим.

— За карманами следи, — шепнул я, помня, что в девяностые процветали карманники, меня как-то в троллейбусе обчистили, правда, это было в Москве. Да и тянули все, стоило отвернуться, вплоть до того, что белье с веревок снимали и выносили со дворов алюминиевые тазы.

Сегодня визит к Лялиным отменяется: я устал, продрог и пропах рыбой. Да и не факт, что отец уже у нас дома.

— Леонид Эдуардович может помочь с обменом рублей на баксы? — спросил я, вспомнил, что просьба не по адресу, и поправил себя: — Я сам с ним поговорю.

Простившись со мной, Илья вышел вместе с большей частью народа, я поехал дальше и только перед домом вспомнил, что я же мелкий, мне нужно отпрашиваться у родителей, а я ушел в самололку. Выругался. Ничего, поорут-поорут и успокоятся. Про деньги ничего не скажу — отберут и отложат на покупку телевизора, и они в августе сгорят. Или мать еду купит и отцу скормит, который все добытое несет любовнице.

Я вошел в подъезд, поднялся на второй этаж, сунул ключ в замочную скважину, открыл дверь и переступил порог и замер, приготовившись отбиваться. Ща начнется.

Борька с Наташей вытянули шеи, высунулись из детской. Отворилась дверь, и из кухни вышел отец. Я разглядел силуэт матери на заднем плане.

— Явился? — спросил он. — И где ты шарахался все это время?

Я поставил пакет с рыбой на пол. Определил сумку на тумбу возле зеркала, вскинул голову, посмотрел отцу в глаза и ответил:

— Сперва я получил пятерки по всем предметам. Потом мы с Ильей потренировались, и он позвал меня на ставриду. Вон она, в пакете. Мы с ним сделали уроки и поехали на мол в город. Я понимаю, что должен был предупредить маму, но если бы поехал домой, то ничего не успел бы. Осознаю свою вину, готов все выходные с утра до ночи отработать на даче.

Отец прищурился, его глаза налились кровью.

— Ты мне тут условия не ставь! Я из тебя дурь живо выбью!

— Я обговариваю оптимальное выгодное всем решение. Что изменят побои? Почему ты считаешь, что…

— Ах ты ж!

Он ринулся ко мне, замахнулся. Я выставил блок, схватил его за руку, вывернул ее и повалил родителя подсечкой. Отпрыгнул к двери и, выставляя перед собой табурет, прорычал:

— Больше ты меня не ударишь. Ни меня, ни Борьку с Наташей. Нас не за что бить. Мы у тебя — нормальные.

— Ах ты сучонок неблагодарный, да я всю дурь из тебя…

— Анжелочку ты тоже бьешь? — прошипел я. — Или только нас можно, потому что мешаем тебе жить счастливо?

Отец так охренел, что замер на четвереньках, а я выскользнул за дверь, прихватив сумку, и рванул в ночь. Отбежал немного и засел в кустах сирени, откуда просматривалось окно нашей кухни. Я ведь не просто отца уронил, я его авторитет уронил. Что сейчас там происходит?

Он изобьет мать за то, что плохо нас воспитала? Отыграется на Борьке и Наташке? Скорее его надо к Лялиным сплавлять, а то или он меня убьет раньше гопников, или я его. Скорее первое, все-таки он сильнее, сейчас у меня получилось отбиться за счет неожиданности.

Это все в планах, а пока что делать? Ночевать под кустом? Так околею. К Илюхе податься? Так папаня может к ним заявиться меня добывать. Нет, бегство — не дело. Когда отец остынет, я вызову его на разговор. Огребу значит огребу.

Вот только случится это точно не сегодня.

Глава 9

Стоп-гоп

Зевнув, я покинул укрытие и отправился прочь от дома, все больше склоняясь к тому, что родители Илюхи меня не прогонят. Прошлый я устыдился бы к нему идти, нынешний же понимал, что нет ничего постыдного в том, чтобы попроситься на ночлег к другу.

Темнота была — глаз выколи, лишь на перекрестке возле пустыря трещал фонарь, давая нервный мигающий свет. Зато на небо высыпали звезды, и отчетливо был виден Млечный путь. Когда я подошел поближе к фонарю, понял, что мерцание — из-за роя насекомых. Единственный источник света в округе собрал всю живность, и огромные жуки-олени бились о лампочку, падали и снова взлетали. Бабочек и мошек, кружащихся вверху, был звенящий рой. Ожегшись, они падали, усеивали асфальт, где пировали жабы.

Засмотревшись на них, заслушавшись лягушек, что голосили в речке, протекающей неподалеку, я не сразу заметил силуэты Зямы и Руси, выплывшие из темноты.

«Твою мать», — пронеслось в голове, и тут реальность запикселилась, как в прошлый раз, когда меня чуть не сбил автобус.

Видел я, как через мутное стекло. Но заметил, как Зяма примирительно поднял руки.

— Не ссы, малой, — будто сквозь вату донесся его искаженный голос. — Мы чисто побазарить.

Пока Зяма меня отвлекал, Русин силуэт боком начал заходить за спину — я это больше чувствовал, чем видел. Смещаясь в сторону, я положил руку на пояс и принялся вытягивать ремень, потому что никаких палок и даже крупных камней поблизости не было. Жест не остался незамеченным.

— Ты чо сразу штаны спускаешь? — полушутя спросил Зяма. — Мы не по тем делам, мы это, не будем тебя…

Я выхватил-таки ремень, сместился в сторону, ударил Зяму бляхой, целя в лицо, но силуэт отшатнулся, а я не смог рассмотреть, попал ли. Гопник взвыл. Значит, все-таки попал!

Да что ж меня так плющит-то?

Я потряс головой, надеясь, что зрение вернется, но все перед глазами так и плыло. Попытался ударить Русю, но тот, издав победный клич, нырнул под удар и бросился на меня. Налетел, обнял, сбил с ног, и мы покатились по асфальту.

Будь я один, быстренько оседлал бы его и взял на болевой, но вокруг нас скакал Зяма и пытался меня пнуть, так что оказываться наверху нельзя, иначе он ударит по затылку, как в прошлый раз. Надо что-то делать, но что? Вскоре Зяма сообразил, что ремень — оружие, и ухватился за него. Я отпускать его не планировал, но сил в этом теле было мало. Благо противник меня превосходил разве что возрастом.

— По башке его! — хрипел Руся, пытавшийся дотянуться до моего горла. Я прижал его к себе, захватил его башку — гопник затрепыхался — но собственная голова оказалась открытой, и Зяма со всей дури пнул меня в висок.

В ушах зазвенело, как при контузии, руки ослабли. Руся вскочил. Я попытался защитить голову, но не успел — Зяма пнул во второй раз, и перед глазами потемнело.

Прежде, чем меня вырубило, в сгущающейся черноте возникла картинка: асфальт под фонарем, усыпанный бабочками и мошками. «Как моль, — промелькнула мысль, и следом пришла вторая: — Деньги!»

Темнело не стремительно, а медленно, как когда на старом телеке подкручивают кнопку яркости. Женский крик резанул по ушам и скальпелем вскрыл пиксельную реальность, она уступила место обычной. Но чернота все сгущалась, и вскоре я вырубился.

Очнулся я от яркого света, попытался защитить рукой глаза, но кто-то прижал ее к твердой поверхности.

— Лежи, не дергайся.

Кто это говорит? Не Зяма и не Руся — голос сильный, взрослый.

Надо мной склонился мужчина в белом халате, с фонариком, направленным в лицо. Потолок был низкий и, судя по тому, как меня тряхнуло, находился я в «скорой». От тряски разболелась голова и начало подташнивать.

— Сумка! — воскликнул я, вспомнив про деньги.

Эта несчастная тысяча казалась мне великими состоянием, ее было жальче, чем себя.

Медик протянул мне сумку, я сунул руку в боковой карман: все на месте! Потом ощупал голову, нашел огромную шишку над ухом, поморщился, посмотрел на пальцы, но крови не обнаружил.

— Тебе повезло, что мимо проходила женщина и спугнула грабителей, — сказал медик и продолжил: — Сейчас мы поедем в больницу, тебе сделают снимок, потом позвонят твоим родителям. Как тебя зовут?

Вот только отца мне сейчас не хватало!

— Не помню, — растерянно прошептал я.

Медик кивнул, ему не показалось странным, что сумку я помню, а собственное имя — нет.

— Где ты живешь?

Я снова пожал плечами. Пусть родители подумают, что я заночевал у друга. Так они не будут переживать и хотя бы выспятся, а я спокойно проведу ночь: мой мозг уже и так сотрясенный, не надо ему быть еще и вынесенным. Утром, когда немного отойду и буду готов выслушать отцовские упреки и мамины причитания, и вспомню свое имя.

Поскольку я несовершеннолетний, отец займется поисками хулиганов, быстро их найдет, им впаяют максимум, и они погрохочут на малолетку. Это прекрасно: проблема будет решена.

Но все узнают, что я не сам разрулил проблему, а пожаловался папеньке, и он мне помог, подписался. Район у нас специфический, нормальных людей тут мало, гопота в основном, черти, которые живут типа по понятиям, но сами весьма условно представляют, как это. Но даже они знают, что с ментами сотрудничать — западло, а значит, сын мента уже родился козленочком.

Впрочем, плевать. Мне с гопотой дел не делать. Устранят двух отморозков — и слава богу, не буду ходить и оглядываться.

В больничке меня сразу же отвезли на рентген — как инвалида, на каталке. Внутричерепной гематомы не нашли и положили в коридоре на раскладушке, потому что отделение детское, и, если посреди ночи селить меня в палату, проснутся другие дети.

Спать не получалось: болела голова, кружилась, тошнило. Хорошо не поужинал, а то заблевал бы коридор. От больничного запаха тошнило еще больше, крашеные в голубое облупленные стены вызывали уныние, а развешанные вдалеке рисованные от руки плакаты напоминали, что это не современная московская больница, а провинциальная на выселках, да еще и девяностые на дворе.

Мимо прошла медсестра с пустой капельницей, и я обратился к ней:

— Девушка, извините, а меня лечить будут? А то голова болит — сил нет. Сотрясение у меня.

Медсестра обернулась: было ей лет тридцать пять, но лицо серое изможденное, глаза тусклые, осветленные волосы сальные, с черными корнями. Для меня она тетенька, потому что мне нынешнему в матери годится.

— Лечить меня будут? — спросил я.

— Будут, — кивнул она, — когда твои родители придут.

Дело было не в родительском разрешении на вмешательство. Скорее всего, больница снабжалась только бинтами, ватой, физраствором и пенициллином, а лекарства покупали сами больные. Шприцы были стальные многоразовые, с тупыми иглами, которые могли искривиться в заднице. Хорошо, что не вижу их. Или плохо. Увидев такое орудие пыток, организм должен самоисцелиться от всех болезней. А вот капельница была одноразовая, современная. Вспомнилось, как, угодив в больничку с пневмонией в восемь лет, я пытался сплести чертика из трубочек, ведь кололи меня много, но получился перекошенный уродец, а научить плетению было некому, отец только отмахнулся и попросил не приставать с глупостями.

— У меня есть триста рублей, — сказал я, достал из сумки сотенные. — Вколите мне что-нибудь от головы и для мозгов. Пожалуйста!

Это была самая настоящая взятка. Ха! С почином меня! В той реальности я не давал на лапу принципиально.

В этой медикам задерживали зарплату, выгоняли их на несколько месяцев за свой счет, и особенно страдали медсестры и санитарки, я по матери знаю. Потому что благодарили пациенты обычно врача. А те с младшим и средним персоналом редко делились. Разве что когда кофе совсем уж поганый или от конфет уже слипается. Помню, мама жаловалась отцу, что ей на приеме в благодарность за уколы, которые она ходила делать домой, бабуля принесла ведро яблок, а терапевт тупо себе их забрал.

Воровато оглядевшись, медсестра подошла и взяла деньги. Моя внутренняя жаба упала и забилась в конвульсиях. Я тронул женщину за руку.

— Баралгин, корвалола, как для двух взрослых, там фенобарбитал в составе, пирацетам. Последний лучше инъекционно, и ампулу, пожалуйста, — мне, а то знаю я вас.

Помнится, в то проклятое время находились ушлые медсестры, которые кололи больным пустой физраствор, а лекарства, которое те приносили, продавали на стороне. Все это, конечно, с согласия заведующих отделением.

— Ну ты наглый! — усмехнулась она. — Наверное, в мед поступать надумал? Не иди. Семь лет каторжной учебы и копеечная зарплата на выходу. Разве что если на хирурга или венеролога, но это стоит пять штук баксов.

Я присвистнул. Столько стоили две квартиры в городе или очень крутой дом.

— И еще! — вспомнил я, — трубочки от капельницы дайте мне, пожалуйста.

Медсестра фыркнула:

— Тю. Ты все-таки ребенок, а я подумала — взрослый с синдромом карликовости.

Хотелось сказать, что имя мое — Тирион, но я смолчал, ведь «Песнь льда и пламени» еще не написана, и шутку она не оценит.

Вернулась женщина спустя пять минут с тем самым страшным шприцем в лотке, рюмкой, распространяющей запах корвалола, и таблетками. Запив корвалолом таблетки, я отвернулся к стене, закатив рукав. Медсестра перетянула руку жгутом, проткнула кожу, развязала жгут и ввела лекарство.

— Поворачивайся, трусишка! Настоящий мужик растет! Вот так придет качок: сам шкаф, вены, как шланги. Увидит шприц — и в обморок!

— Таким шприцем только эвтаназию делать, — проворчал я, взял из рук медсестры ампулу и устыдился того, что кто-то завтра недополучит свою дозу пирацетама.

Минут через десять головная боль поутихла, я закрыл глаза, отворачиваясь к стене. Медсестра сжалилась и погасила свет в коридоре, но и тот, что освещал сестринский пост, все равно просачивался сквозь сомкнутые веки. А еще просачивались кровожадные мысли о Зяме и Русе. Недооценил я отморозков! Очень надеялся, что их посадят. Если же все ограничится постановкой на учет, я отловлю их по одному, выбью зубы и мокну мордой в дерьмо. А потом — сломаю ноги. Когда кости срастутся, снова сломаю. И так, пока при виде меня они не начнут ссаться. Это ж какими гнидами надо быть, чтобы вдвоем — на одного мелкого пацана?!

Только начало получаться заснуть, как сквозь сон я услышал стук в дверь отделения. Нецензурно бранясь, медсестра побежала разбираться, и из окошка, похожего на раздаточное, донесся голос моего отца:

— Мартынов Павел здесь?

— Не знаю никакого Павла… — Медсестра и правда не знала моего имени, потому что я его типа не помнил. — Говорите, пожалуйста, потише — дети спят.

— Я точно знаю, что он здесь. Что с ним?

— А-а-а, это наглый безымянный мальчик. — Она подошла к раскладушке, склонилась надо мной, имитирующим сон, потрясла. — Эй, тебя Павлом зовут?

— Ну, Павлик, — буркнул я, уже понимая, что молчание меня от отца не спасет, и перевернулся на спину. — Не впускайте его, пожалуйста.

Лицо женщины сделалось удивленно-скорбным.

— Так это он тебя?.. — Не сдержав сочувствия, она положила ладонь мне на лоб и заверила: — Костьми лягу, но не впущу.

Разубеждать ее я не стал.

Медсестра ушла к отцу. О чем они говорили, я не слышал, долетали только ее просьбы не стучать в дверь и слова, что с мальчиком все в порядке, а часы посещения больных — в обед. На шум из ординаторской выбежал заспанный дежурный врач, запахнул халат на бегу. Медсестра точно была на моей стороне, а этот козлобородый впустил отца, дав ему свой халат.

Закатив глаза, я выругался, с надеждой проводил взглядом удаляющегося медика. А вот медсестра встала неподалеку — проконтролировать, чтобы изверг снова меня бить не начал. Хотелось верить в адекватность родителя, в то, что он не станет прессовать травмированного ребенка, но я очень в ней сомневался и на всякий случай приготовился отражать нападки. Отец зыркнул на меня недобро, прошагал мимо, вернулся со стулом и уселся рядом с раскладушкой.

— Ну и чего ты добился? — спросил он с упреком. — Получил по башке?

— Ранения, полученные в бою, не позорны, — парировал я. — В отличие от… розог шерифа Ноттингемского.

Отец раздул ноздри. Прежде, чем он что-то скажет, я его попросил:

— Па, давай поговорим как мужик с мужиком…

— Да какой ты мужик, — скривился он. — Пока ты на моем иждивении, будь добр соблюдать мои правила.

Какие, к черту, правила?! Быть удобными и послушными функциями. Когда он приходит с работы, замирать и сливаться с фоном? Озвучивать свое негодование я не стал — ни к чему сейчас накалять.

Я одной рукой поднял свою школьную сумку.

— Сегодня я заработал тысячу триста рублей и сам оплатил свое лечение. И это только начало. Так что аргументы отклоняются, говорим как мужик с мужиком, или я не буду тебя слушать. Ты же растишь из меня настоящего мужчину — пожинай плоды.

Вместо того, чтобы разъяриться, отец хмыкнул, кивнул, ненадолго задумался.

— Хорошо. Если ты считаешь себя взрослым, с сегодняшнего дня ты имеешь право не спрашивать разрешения, чтобы куда-то пойти, можешь делать, что хочешь, — он сделал паузу, глаза его кровожадно блеснули, — но ты снимаешься с довольствия. То есть питаешься отдельно, сам себе покупаешь вещи. Уговор? Чтобы не пришлось тебя от стола гонять, я все равно узнаю.

Это было не по закону: родители обязаны закрывать базовые потребности несовершеннолетних детей — но меня вполне устраивало. Если не получится сбагрить его Лялиной, он перестанет мне мешать. А там встану на ноги и сам уйду.

— То есть мне можно возвращаться домой? — уточнил я. — И — никаких побоев?

Это я сказал чуть громче, для медсестры.

— Оплачиваешь двадцать процентов коммунальных услуг и питаешься отдельно.

Насколько я помню, вот эти еще советские кеды, что на мне, мать на что-то выменяла у соседки, сын которой из них вырос. Когда у меня были новые вещи, я и не припомню.

Он протянул руку, я с удовольствием ее пожал.

Ну слава богу, думал, будет хуже. Он, конечно, скотина та еще — это ж надо, собственного ребенка обречь на голод! Ладно я жук крученый, но обычный подросток не выкрутился бы, ушел из дома и подался во все тяжкие. Как это можно не понимать?!

Скорее всего, отец уверен, что, поголодав и набегавшись, я приползу просить прощения. Ага, щаз! Теперь придется тянуть брата с сестрой, причем не просто содержать их, а показывать, как нужно жить, ведь семейная модель, что перед глазами, что говорится, must die. Да и папаше неплохо бы показать, как себя ведут мужики, а не козлота. Как содержат семью… Впрочем, это он умеет: Лялины не бедствуют.

— Кто это сделал? — спросил отец. — Землянский с Русаковым?

Я улыбнулся и промолчал.

— Завтра же снимаем побои, и я пишу заявление. Если откажешься снимать побои, я все равно возьму выписку у врача и напишу заявление как твой законный опекун.

— Так и сделай. Закрой их обоих и желательно отправь на малолетку. Пусть вкусят зоновской романтики.

Отец помолчал немного, комкая край простыни, вскинул голову.

— Матери не говори про Лялиных.

Хорошо хоть не стал отрицать, что у него любовница.

— Она знает, — не стал лгать я. — Но молчит, страдает и терпит. Все знают. Хреновый ты конспиролог.

Пусть привыкает к правде. Вон, покраснел, как помидор, аж раздуло его от ярости, а сделать ничего не может: он же хороший, а хорошие люди не бьют детей. При свидетелях. Я не удержался, потому что было жутко обидно за Наташку в обносках, и добил его:

— Интересно, чем Ликуша, чужая кровь, лучше твоей родной дочери, которая ходит в обносках и которую ты лупишь, как животное?

Ну вот, совсем как свекла стал. Психанул, сорвался с места. Ну и проваливай!

Медсестра, которая подслушивала в сторонке, показала мне «класс». Я отвернулся к стене и закрыл глаза. Мне совершенно не хотелось видеть родителей. А вот брата и сестру — вполне. Но больше всего моя душа желала, чтобы меня навестил Илюха.

Проснувшись рано утром, я почувствовал себя хорошо, «вспомнил» свои имя и адрес, сказал их дежурному врачу, сходил в туалет, и ни разу не затошнило. Поскольку в палату меня не переводили, я решил, что пора готовиться к выписке. Подождал, пока придет другая смена и они проведут пятиминутку, а во время обхода отловил женщину-врача и спросил:

— Я чувствую себя хорошо. Скажите, пожалуйста, а домой меня когда отпустят?

Она посмотрела на меня, как на говорящего кота.

— Тебя должны забрать родители.

— А если я с ними поссорился, и они не придут?

Отвечать она не стала. Посчитала, что, когда меня выпишут — не мое щенячье дело.

Что отец ко мне не придет, то понятно, но мама… Она же мать, у нее, по идее, за свое чадо должна болеть душа. Но если он ей велит сидеть дома, она послушается. Надо ж сопляку указать его место.

Ближе к обеду начался ад, и мне казалось, что моя многострадальная голова лопнет, как переспевший арбуз: дети устали сидеть по палатам и начали резвиться. Медсестру, которая меня вчера защищала, сменила истеричная тетенька с глазами навыкат и одуванчиком на голове. Она смешно верещала, и дети шли на все, чтобы извлечь из нее звук и с хохотом разбежаться.

Она пугала их уколами, чуланом и милицией, но ничего не помогало, пока в обед меня не навестила девушка-милиционер по имени Снежана. В коридоре сразу стало пусто. Увидев эту огромную женщину, дети попрятались в палатах — они ж все в основном головой ушибленные, им покой нужен.

Высокая, плечистая, лицо такое, словно его высекали из камня, но не доделали. То есть милиционера в Снежане было процентов восемьдесят, и только двадцать — девушки. Десять справа, десять слева. Размер, наверное, пятый.

Коллеги отца мое дело вести не могли, тут должен работать специалист по малолеткам. Женщина меня опросила, осмотрела шишку на голове, которая уже изрядно стухла. Снующие по коридору дети присмирели, увидев человека в форме. Я подумал-подумал и назвал имена. Пусть отморозки грохочут далеко и надолго.

А вот после трех я услышал многоголосое:

— Пашка! Мартынов Пашка! Покажись!

Голоса доносились с улицы, но — как будто из туалета, где было распахнуто окно.

Я юркнул в туалет, напоминающий тюремный, с белой советской плиткой и дырками в полу вместо унитазов, и выглянул из окна, под которым стояли Илюха, Димоны и Наташка с Борей. Сазу после школы ребята решили меня навестить, приятно, черт возьми! Братец, надо полагать, прогуливал — он учился во вторую смену.

— Привет, парни! И сестра, тебе особый привет.

Наташка, хоть была в штанах, присела в реверансе. Интересно, стала бы она навещать в больнице того Павлика, каким он был раньше? Разве что из-под палки. Нас не учили быть дружными, скорее наоборот, мы конкурировали друг с другом, чтобы урвать хоть молекулу родительского тепла.

— Спасибо, что пришли, — крикнул я.

— Ты как вообще? — прогудел Чабанов.

— В общем нормально. Голова уже не болит, только слабость слегка. Можно домой, но одного не отпускают.

Минаев показал «класс», все повторили его жест.

— Так это… — Чабанов пальцами изобразил бегущего человечка.

А я пожал плечами. Может, и правда прямо сейчас и сбежать? Что с подростка взять, он по умолчанию наскипидаренный, и любой косяк списывается на переходный возраст. Тем более в девяностые, когда всем на все плевать. В самом деле, чего пролежни належивать, когда я в норме?

Я сгонял на пост, выпросил тетрадный лист с карандашом, написал: «Наташа, постучись и попроси передать мне домашнее задание. Вместе и смоемся». Сложил лист самолетиком и запулил его из окна туалета. Писающий мальчик лет десяти наблюдал за мной, разинув рот.

Безумие? Слегка. Имея авантюрную жилку, я все равно жизнь прожил по шаблону. Муштра, муштра и еще раз муштра. Мне четырнадцать — ЧЕТЫРНАДЦАТЬ, мать его! — лет, самое время для легкого безумия.

Если уж проживать жизнь заново, так по-другому. Никакой муштры, только свобода, и фундамент уже заложен! Мой самолетик взмыл вверх, потом клюнул носом и по спирали пошел на снижение, а стайка подростков побежала за ним, соревнуясь, кто его поймает.

Поймал Борис и, улюлюкая, носился — отберите, мол. Отобрали за три секунды. Илюха прочитал послание, передал Наташке, она закивала и побежала ко входу в больницу. Через минуту раздался стук в дверь. Я затаился в туалете, который был прямо у выхода, дождался, когда медсестра откроет дверь и переступит порог, оттолкнул ее и рванул на свободу к Наташке.

Вдвоем мы под крики, взывающие к благоразумию, сбежали по лестнице, и вот тут-то до меня и дошло, что я погорячился. Бросило в пот, зашлось сердце, голова закружилась. Если бы врачи помчались следом, схватили бы. Но всем и правда было плевать, что ребенок самовольно покинул больницу.

Багословенные девяностые, так их и разэдак! Всего тридцать лет прошло, а многие вещи уже кажутся дикостью.

— Стой! — крикнул я сестре. — Хреново мне.

Я поплелся за Наташкой, хватая ртом воздух. Спросил шепотом, пока мы не поравнялись с остальными:

— Что там отец? Мать не бил?

— Да вроде нет, орал только так, что Борька чуть ссаться не начал.

— Что сразу Борька? — услышал и возмутился брат.

Ребята обступили меня, стали расспрашивать, как что было. Я рассказал про вероломное нападение Зямы с Русей, и про ментовку рассказал, и про то, что гопников, скорее всего, теперь закроют.

— Если нет, мы тебе поможем, — прогудел Чабанов. — Достали! Они — толпой, и мы — толпой.

Он сам не заметил, как стал транслировать мою идею.

— А еще знаешь что? — сказал Илюха. — Помнишь, ты приказал тупой нашей Желтковой стих выучить? Так вот случилось чудо! Она выучила, и рассказала, правда, одну строчку забыла, но Верочка на радостях сделала вид, что не заметила. Сколько помню, ни разу Желткова ничего не учила и дэзэ не делала.

Верочкой мы ласково называли Веру Ивановну, учительницу русского и литературы.

— Стопудово влюбилась в тебя, — подтвердил Чабанов.

— Да. — Минаев был, как обычно, многословен.

— После всего этого мне придется на ней жениться, — развел руками я.

Все грянули смехом. Когда они отсмеялись, я обратился к Илюхе:

— Илья, можно я завтра на рассвете заскочу к тебе за удочкой? Вместо уроков порыбачу, заработаю немного, а то отец меня в квартиранты записал и отлучил от холодильника.

— То есть завтра ты не пойдешь в школу? — удивился Чабанов.

— Я на больничном… Вы ж меня не сдадите?

— Как это отлучил? — вдруг заговорил Минаев.

Я объяснил. Наташка принялась материться, смолкла, поймав осуждающие взгляды парней.

— Тебе не идет, — не сдержался Илюха.

— У сопливых не спрашивали, — обиделась сестра, которая была старше нас на два года.

— Так что с удочкой? — напомнил я. — Только родителям не говорите, что я вам рассказал про своего отца.

— Приходи в полвосьмого, дам удочку и два запасных самодура, — пообещал Илюха.

— А потом, в два часа или три, в зависимости от того, как пойдет, я — к тебе, и будем делать уроки.

Больница находилась в городе, ехать в Николаеву было где-то полчаса. Только мы пришли на остановку, как приехал полупустой автобус, мы оккупировали заднюю площадку, как и подобает нормальным, а не забитым подросткам.

От контролерши с передней площадки на заднюю рванула стая зайцев: три мальчишки и один алкаш. Я занял сиденье, потому что от тряски болела голова, раздал своим склеенные билеты.

— Спасибо, у меня проездной, — прогудел Минаев, он жил в той части поселка, что и Лялины, и до школы идти было далеко — без проездного ему никак.

Рядом устроился Чабанов. Поглядывал он вопросительно, ерзал, словно чего-то от меня хотел. Будто было у меня что-то, позарез ему необходимое. Только когда въехали в поселок, он набрался смелости и выдал:

— Тут это… Илья рассказал, что ты его учишь круто драться. А нас научишь?

Сарафанное радио начало свою работу, эффект появился раньше, чем я ожидал. Хорошо.

— Как только голову подлечу, так и сразу, — пообещал я.

— Так, я не поняла, — уперла руки в боки Наташка, — а почему я обо всем узнаю последней?

— И я, — поддакнул Борька.

Илья потрепал его по голове и вспомнил анекдот про прапорщика:

— Рисуй-рисуй, ха-ха, Моцарт!

Борька скинул его руку.

— Сам ты Моцарт!

— Ха-ха, Паганини! — вспомнил Чабанов смешное на его взгляд слово. — Только через «о».

— Царь Поганин, — буркнул Минаев, и все повалились со смеху.

Мне тоже пришлось участвовать во всеобщем веселье, чтобы сильно не выделяться.

— Ладно, пацаны, хорош. Хочет Боря — пусть учится драться. Главное пальцы ему не поломать, иначе он рисовать не сможет.

И снова все сложились от смеха. Я продолжил:

— И Наташа пусть учится. У нас же не мужской монастырь, а просто клуб по интересам. Закрытый клуб «Гоп, стоп». В смысле «Стоп, гопник».

— Тогда уж «Стоп-гоп», — подсказал Илья. — А как желающих отсеивать будем?

Я проговорил тоном строгого профессора, сильно «окая»:

— «Стоп-гоп» — прям хорошо, мне нравится. Соискателей на корточки сажать будем. Ежели плохо будет справляться — наш парубок, ежели хорошо сидит — агент вражеский.

А сам подумал, что Боря с Наташкой после первой тренировки сольются, да и в Димонах я сомневался. Мне же предстояли чисто взрослые заботы: обеспечить семью, а в первую очередь одеть сестру с иголочки. Обидно за нее было, она ж видит Ликушу и понимает, откуда у той все эти красивые вещи.

Ну и самому подкачаться придется, уж очень я дохлый.

Глава 10

Удочка, но не рыба

Ставрида — сволочь капризная, но неразборчивая, это я помнил еще из прошлой жизни. Вчера она так неистово клевала, что у меня чуть не отвалилась рука, болящая еще с тренировки. Сегодня в пакете лежало пять рыбок — разве что мне на обед. И деньги я потратил, купив пирацетам для мозгов, осталось семьсот рублей.

Рыбаки, которых на моле было множество, не сдавались, делали заброс за забросом, но приходил невод с тиной морскою. Я берег самодуры, потому что, если зазеваться, крючки цеплялись за камни, и леска рвалась. К тому же приплыли медузы, и вода походила на кисель, не давала грузу опускаться глубоко. Вот так жить промыслом: ты полностью зависишь от погоды и дельфина, который то пригонит стаю, то прогонит ее прочь.

Нет, это не заработок, развлечение скорее. Сколько лет я мечтал вот так беззаботно порыбачить? Вот и отведу душу.

Чтобы не терять времени, я достал литературу и принялся читать. Потом переключился на физику. Уже будучи взрослым, я понял, что учителя — тоже люди, окончание учебного года они ждут сильнее нас, и некоторые из них в мае выполняют свои обязанности спустя рукава. Впрочем, как и мы — учимся. Потому они радуются, если под конец мая хоть кто-то что-то учит.

От безделья в голову лезли мысли о моей семье. Когда вчера мы пришли домой, отца ожидаемо не было, а мать не разговаривала с нами всем троими — ко мне, саботажнику, видите ли, не следовало ходить в больницу. Только сейчас понял, что вместо того, чтобы учить нас дружить и стоять друг за друга, родители, не ведая того, поощряли крысятничество, чтобы нами легче было управлять. Я немного похвалил брата с сестрой, немного их поддержал — и все, они за меня горой.

Сколько там натикало? По привычке я полез в сумку за мобилой, мысленно чертыхнулся: мобилы появятся нескоро, а часов у меня нет. Дед, рыбачивший по соседству, сказал, что двадцать минут одиннадцатого и начал сворачиваться. Но раз уж я здесь, буду сидеть до последнего, деваться-то все равно некуда, а рыба может появиться внезапно.

Дочитав физику, я чисто от безделья сделал заброс, глядя на провисшую леску. Это значит, что груз лег на медуз и не опускается, катушка не разматывается. Н-да, сегодня мне не повезло. Вздохнув, я принялся крутить катушку, и когда леска натянулась, ощутил, как она дернулась.

Есть? Или это медуз леской рвет?

Есть! Аллилуйя! Да много, полная подвеска!

Вдалеке дельфин показал свой плавник.

— Ай, красавец, спасибо! — с азартом поблагодарил я, глядя на серебристых рыбок, которых тащил.

Подтянул, достал, снял. Пять штук, да большие! Дед, который собрался уже спрыгивать с возвышенности на пешеходную часть мола, передумал уходить. Жадно поглядывая на мой улов, стал собирать удочку.

Но ни у него, ни у соседнего парня ничего не ловилось. С той стороны мола, где низко и забор, клевало немного. Я улыбался, ловя завистливые взгляды, и говорил себе, что это самодуры особенные, намоленные. Когда снимал с крючков очередной улов, парень, рыбачивший слева, не удержался, подошел.

— На что ловишь? Дай глянуть?

Не дожидаясь разрешения, он подтянул к себе самодур, погладил крючки. Дед тоже подошел.

— А лишних нет? Я бы купил.

— Нет, — вздохнул я, разводя руками. — Один только запасной, но самому нужен.

Ставрида ловилась круче, чем вчера, и к полудню ведро наполнилось, но остановиться не давал азарт, я наполнил ведро под завязку, поднял: килограммов десять есть. Может, больше. И еще немного в рваном, много раз стираном пакете — хорошо!

Пашка, стоп! Харэ жадничать. Попробуй теперь это сбыть.

Меня одолевала слабость, потому пришлось разделить рыбу на две части и нести к остановке в ведре и пакете. У старушки в газетном ларьке я выменял рыбу на фасовочную бумагу, пересыпал улов из пакета в ведро, чтобы ставриду было видно, окинул взглядом немногочисленных ожидающих, и крикнул:

— Покупаем ставридку! Свеженькая, только крякала!

Из шестерых лишь трое повернули головы, но интереса в их взглядах не наблюдалось. Я подождал, когда придут другие люди, и продолжил зазывать:

— Дешевле грибов! Двести рублей всего. Первому покупателю — сто пятьдесят!

И опять никто интереса не проявил. Да что ж вы сегодня, не голодные, что ли? Никого не интересовала моя ставрида. Почему? Вчера выдавали зарплату, а сегодня все потратили? Или сегодня Меркурий какой-нибудь ретроградный? Или просто вечером народу больше, и он с деньгами, а сейчас вокруг нищие бездельники. Я помахал удилищем, отгоняя слетевшихся на рыбу мух. Обещал Илюхе прийти в три, но, наверное, придется до вечера торчать, пока народ с работы не пойдет.

С утра рыба не ловилась, теперь, вот, покупатель не ловится. По автобусу, который ходил в мой поселок через каждые полчаса, я понял, что прошел час, а продать удалось только полтора килограмма. Потом еще час — два килограмма. Так, глядишь, к ночи управлюсь. Желудок заворчал, требуя еды. К трем дня ушло шесть килограммов — половина добычи.

То ли от усталости, то ли от голода разболелась голова, и начало тошнить. В прошлой жизни я плюнул бы на все и вызвал такси, сейчас я нищий, хочешь не хочешь — терпи и трясись в автобусе. При мысли о набитом дребезжащем «икарусе» тошнота подкатила к горлу. Квест «как доехать, не проблевавшись». Все-таки я себя переоценил.

К шести часам я продал последний килограмм ставриды, отошел в сторону, пересчитал деньги: две тысячи триста рублей! Плюс вчерашние семьсот. Три тысячи! Это два килограмма сыра, которого безумно хотелось. Но транжирить нельзя. Нужно собирать доллары к денежной реформе, то есть к августу, чем их будет больше, тем больше я заработаю и закрою насущные потребности.

Оглядевшись, я спрятал богатство во внутренний карман ветровки. Надо бы сходить на рынок, присмотреться к менялам, узнать, какой курс. Бывали среди них и гастролеры, продававшие фальшивку чуть дешевле, но преобладали нормальные валютчики, которые работали на одном месте и никого не кидали.

Но я еле держался на ногах, потому, умаявшись в очереди, купил десяток яиц — себе, пару пакетиков «инвайта» и упаковку лапши «роллтон»— порадовать Наташку и Борьку «детским питанием», — полбатона и крошечный кусочек копченой колбасы, за которую отдал аж триста пятьдесят рублей. Утром всем будут бутерброды.

Вот почти тысячи и нет, но принести в дом добычу было важно, чтобы подтвердить: я могу, я мужик. Может, стыдно папаше станет, и он тоже начнет носить еду в дом, а не любовнице. Получается примитивная манипуляция, но вдруг сработает?

В автобусе меня запинали, прижали к водительской кабине, притиснув ведро к ногам. Я приготовил кулек, чтобы туда блевать, и возрадовался, что не поел — желудок был пуст, и я дотерпел до Илюхиной остановки. Вывалился из газенвагена, сел на бордюр, глотая воздух разинутым ртом. Отошел немного, купил мороженого Илюхе и его родителям и так разменял вторую тысячу. Но идти в гости с пустыми руками, когда все знают, что я заработал, нехорошо.

Родители еще не вернулись, мы быстренько прогнали английский, физику и алгебру — благо завтра суббота и всего четыре урока! Причем четвертым физра, на которую я по понятной причине не пойду.

— Зяму с Русей закрыли, — доложил Илья. — Все на ушах.

— И хорошо, — резюмировал я, и тут провернулся ключ в замочной скважине, в кухню протопали родители Ильи, разговаривая вполголоса.

— Как быстро ты можешь сплести самодур? — спросил я.

Илья задумался, почесал в затылке.

— Полчаса на каждый, а что?

— Научи меня и сделай штук несколько на продажу. Попытаюсь загнать. Только надо просчитать, сколько на них идет материала.

— Самодуры продать? — удивился Илья. — Кому они нужны?

— Еще как нужны! Сегодня хотели купить. Думаю, рублей за двести толкать нормально.

Девяностые — это не двухтысячные, когда можно прийти в рыболовный магазин и набрать любых самодуров и блесен. Тут этого всего нет, а заправские рыбаки жадничают, хранят свои секреты. Продавцы же еще не поняли, что на этом можно зарабатывать.

На миг появилось ощущение, что я играю в РПГ-игрушку и прокачиваю скилл торговца, отыскав эпический артефакт, когда система подсказывает мне выгодные решения, в то время как другим они не видны. Хочешь — открывай пекарню, года три это будет тебя кормить. Хочешь — швейную фабрику. Хочешь — бартером занимайся. Бартер сейчас — вообще песня. Ну, или продвигай кондитерку. Пойдет все. Народ голодный, конкуренции нет из-за отсутствия представления, где взять стартовый капитал.

Где-где, на земле и в воде, как я сейчас! В конце концов, мы живем на юге, у нас черешня, абрикос, клубника в мае, а на севере, в той же Москве, ничего этого нет. И двухсот долларов хватит!

— Думаешь, пойдет? — не поверил Илья и кивнул на дверь. — Там отец пришел, ты что-то хотел спросить у него?

Я мотнул головой.

— Да не, сам справлюсь. Так что, научишь?

Илья кивнул, вытащил пластиковую коробку, разделенную на отделения вручную, а в них хранились крючки, перья, разноцветный бисер, лески разной толщины.

— Основная леска подвеса — четырнадцатая, если толще, днем рыба будет пугаться. Поводки на крючках и грузы крепятся к ней двенадцатой. Если зацепится за дно — потеряешь один крючок, а не весь самодур. Как оформлять крючок, смотри. Две бусины, это типа глаза, перо, лучше белое или переливчатое. Берем крючок вот так… Повторяй, а то не запомнишь.

Я повторил.

— Берем нарезанную восьмую леску. Крепим перышко, обматываем, и ее конец — вот сюда в петлю. Тянем, тянем… Есть! Обрезаем леску, крепим бисер двенадцатой, она и будет поводком…

В дверь постучали, и подросток во мне от зависти чуть не умер. В дверь Ильи — стучат, а не вваливаются бесцеремонно.

— Открыто! — сказал на миг отвлекшийся Илья и снова углубился в рукоделие.

У меня получалось через раз, тут сноровка нужна.

Заглянул отец Ильи. В детстве он мне казался ужасно старым, ему аж пятьдесят лет, в то время как моему не было сорока! Теперь же он смотрелся моим ровесником: когда умер, я выглядел примерно так же.

— Здравствуйте, — улыбнулся я.

— Как ты, Павел? — спросил Леонид Эдуардович.

— Да нормально. Самодуры, вот, вяжем. Ставрида клюет, как ненормальная.

— Молодцы. Лора зовет к столу через пятнадцать минут. Ждем вас.

Родители Ильи всегда жалели меня, старались накормить мальчика из бедной семьи, а я ершился, гордость свою показывал. А ведь это нормально — хотеть накормить нуждающегося ребенка.

Мы закончили вязать самодуры и отправились к столу, где нас ждали домашние пельмени со сметаной. Я чуть язык не проглотил, такими вкусными они мне показались. Но объедаться не стал, потому что жирноват, надо сбросить килограммов пять. Поблагодарил хозяев, вручил им мороженое и отправился домой, договорившись с Ильей завтра рыбачить после уроков.

Домой я пришел в полвосьмого, но отца, как часто бывало, не застал. Из детской доносилось: «Хлеб и «Рама» — созданы друг для друга». Я высунулся из прихожей и прежде, чем пропасть на кухне, сказал:

— Всем привет!

Наташка и Борька радостно мне помахали, мать сделала вид, что не слышит. Похоже, самый взрослый в этой семье — это я, родители так и не выросли, хоть и старательно делали вид.

В кухне на столе стояла огромная тарелка, полная жареной ставриды. Я сварил лапшу, и на запах прибежали Борька с Наташей. Я разделил между ними порцию, и они с радостью сожрали «роллтон», запивая его «инвайтом». Дешевые полуфабрикаты в те времена считались экзотикой и почитались пуще красной икры. Импортное же!

— Откуда у тебя деньги? — спросила Наташка, вылизывающая тарелку.

— Заработал, — пожал плечами я. — Рыбы наловил и продал.

На Наташкином лице отпечаталось удивление: «А что, так можно было?» И меня посетила забавная мысль создать рыболовецкий картель.

— Хочешь со мной? Я сразу после школы на мол пойду.

— Но я не умею…

— Ты не ловить будешь, а продавать. Не кругли глаза, я научу…

В кухню зашел отец, я пожелал ему доброго вечера, на что он ответил недобрым взглядом, и мы с Наткой переместились на улицу.

— Двадцать пять процентов с рыбы твои, — предложил я.

— Всего-то? — возмутилась Наташка.

— Там и Илюхина рыба будет, так что не обсуждается. Если три тысячи наторгуем, твои семьсот рублей, плохо, что ли?

Наташка мечтательно закатила глаза и пропела:

— Три тысячи! Короче, я с тобой! Все равно Влад завтра занят.

— По рукам! После четвертого урока встречаемся возле выхода из школы.

* * *

Утром в школьном коридоре у расписания я встретил Желткову, разукрашенную, словно матрешка, как и в прошлый раз. Увидев меня, она залилась краской и онемела. Вот только ее любви мне не хватало!

В школьные годы, как и любому мальчишке, мне мечталось, чтобы девчонки любили по-взрослому и на шею вешались. Но — красивые девчонки, не Желткова точно, из-за нее могли и засмеять. А сейчас представлю — бр-р-р! Это ж дети. Педофилия получается. Взрослые дамы такому сопляку не светят, разве что продажные, а в моем представлении пользовать продажную женщину — все равно, что питаться на помойке, только вместо глистов и сальмонелл — сифилис. Это ж не гетеры с компаньонками, которых с малых лет учат не только искусству плотских утех, но и понимать мужчину.

Помнится, мать отцу рассказывала, что у проститутки во рту какую-то заразу нашли. Может, врала, пугая его, но в память врезалось на всю жизнь.

— Пашка! — окликнул меня Илья; тяжело дыша, подошел.

— Тут это… Зяму закрыли, он всю вину взял на себя, Русю выпустили, и по школе волна пошла. В общем, нельзя с тобой теперь общаться. Меликова уже за это нахлобучили, остальные теперь боятся.

Ну вот и здравствуйте! Обрадовался, расслабился. Придется теперь время терять, на урода этого охотиться.

— А ты? — спросил я, уже зная ответ.

Он выпятил грудь.

— Я — нет.

— А больше мне никто и не нужен. Русю ты видел? Надо бы ему должок вернуть.

— В смысле?

— По башке настучать и ногу сломать. И мальтийский галстук сделать, чтобы не трепался.

— Это как?

— Лучше тебе не знать. Ну что, на рыбалку идем? Я с Наташкой поговорил, она согласна работать у нас продавцом. Мы ловим — она на остановке стоит, продает.

— Круто! А то самим как-то… не очень. Все удовольствие пропадает.

— Кстати, у нас есть весы ручные, с крючком, и мерное ведерко. Наташке я пообещал двадцать пять процентов.

— Шикарно! — просиял он. — Я тебе ключ от хаты дам, на физре сгоняешь ко мне за удочками?

Я кивнул, увидел входящих в коридор Кабанова и Райко.

— Пойдем шуганем пацанов.

— Как? И зачем?

— Для профилактики.

Заметив меня, мажорики передумали подходить к расписанию, устремились по лестнице наверх. Ехидно улыбаясь, я протопал за ними, настиг их возле кабинета. Там же уже ждали два Димона и Любка.

— Пацаны! — улыбнулся я.

Мажорики переглянулись. Димоны замерли, вытянули шеи, глядя мне за спину. Я обернулся, увидел Синцова и вместо того, чтобы испугаться, воскликнул:

— Денечка, призрак нашего класса! Посланник темных сил, дух наш неупокоенный! — Я зашагал к нему, приговаривая: — Дай-ка я тебя упокою.

Синцов так и остался подпирать стену — не верил, что я рискну его бить. Меня же просто достал этот цирк. К тому же накопилась злость и требовала выхода. Семиклассницы, Алиса — можно сказать акушерка, принявшая меня в этот мир и протянувшая зеркало помощи — и ее толстая подружка, отшатнулись, пропуская меня к цели.

Синцов понял, что я серьезно, только когда заглянул в мои глаза, полные холодной решимости. Главное сейчас не пропустить от него удар в многострадальную голову.

— Зачем ты за мной ходишь, как дебил? — проговорил я и врезал с локтя — куда придется. Деня только руками и всплеснул.

В голову попал. Теперь — двоечка по корпусу. Есть! Пробил печень — хрюкнув и выпучив глаза, Синцов сложился и повалился. Вокруг нас собралась толпа зевак, в том числе старшеклассники. Народ высыпал из кабинета математики, и я заметил Наташку.

Самое время устроить шоу и показать, что я отмороженный на всю голову псих. Потому вместо того, чтобы успокоиться, я принялся пинать валяющегося Синцова, имитируя сильные удары. На самом деле цели достигали лишь тычки.

С криком «Сдохни, урод!» — я оседлал Деню и принялся бить его головой об пол, гася удары и рассчитывая, что со стороны это смотрится жутко, и меня оттащат.

— Ты его убьешь! — вскрикнула Наташка и кинулась ко мне, схватила за рубашку. — Прекрати!

Ну не заканчивать же шоу? Потому я кинулся на нее. Растопырил руки и выпучил глаза.

— Кто еще на меня, а? Подходите, суки мрачные!

Кто-то положил руку на плечо, я скинул ее, но присмирел, услышав командирский голос завучихи:

— Что тут происходит?

Зрители начали расходиться.

— Что-что… разборки, — проворчал я, глядя на низвергнутого Синцова, свернувшегося калачиком.

Завучиху звали Роза Джураевна, она вела английский у 8-«А» и в средней школе, злоупотребляла спиртным и отличалась несдержанностью, могла и ударить. Но не сегодня. Или просто слишком много зрителей.

— После уроков — к директору! — припечатала она, села на корточки и похлопала Синцова по спине, но он продолжал прикидываться ветошью.

— Он притворяется, — резюмировал я, наклонился и зловеще прошипел: — Считаю до десяти. Если продолжишь симулировать, башку проломлю, а мозги по полу замажу. Раз, два, три…

Под удивленным взглядом завучихи он поднялся и попятился, а я прорычал, скалясь:

— Call me crazy Paul! — Я обернулся к одноклассникам и указал на Раенко. — Вот как надо, а вы — дойное стадо. Ссыкливое и мычащее.

Наташка наблюдала за мной, глазам своим не веря. Улыбнулась и с гордостью произнесла:

— Молодец, брат! Так их! — Она окатила презрением моих одноклассников, проблеяла, и получилось точно, как у козы.

Язва и малолетняя змеюка Наташка, с которой мы друг друга не переносили и даже дрались, мной гордится. Можно ли считать это достижением? До последних своих минут я считал ее неисправимой и конченой, а она оказалась вполне нормальной девчонкой.

Получив свою дозу пятерок, после третьего урока, когда все наши пошли на физру, я спустился к директору, постучал, подергал: было закрыто. Расписание рассказало мне, что у него еще один урок у восьмого «А». Я прокрутил на пальце брелок с ключами от Илюхиной квартиры. Идти к нему домой пять минут, обратно пять минут. Успею аж бегом.

Прозвенел звонок, и я из пыльного школьного коридора вывалился в весеннее чириканье и благоухание. И кудахтанье: Бимка гонял облезлую рыжую курицу. Наверное, старую, потому что вместо песка из нее сыпались перья.

Хорошо-то как! Голова чуть ноет, но это ничего. Я целенький, юный и здоровенький! Мне жить еще о-го-го! Жизнь такая яркая, такая пока еще беззаботная! Ух!

Я помчался вприпрыжку, но травма отозвалась тупой болью, и пришлось замедлиться. Казалось, и солнце, и проезжающие машины, и прохожие, и даже кошки мне улыбаются, а деревья машут свежими лаковыми листьями, благословляя на счастливую жизнь.

Дом Илюхи возвышался над частным сектором и казалось, что вот он, рядом, но напрямую к нему было не пройти, следовало сделать небольшой крюк. Самый лучший дом в поселке, все его обитателям завидовали, там большие балконы и у всех телефоны.

Во дворе толстая тетка выбивала ковер. В песочнице копошились малыши под присмотром попивающих пиво папаш. Недалеко от Илюхиного подъезда ошивался стремного вида лысый гопник в сиреневом спортивном костюме. Проводил меня равнодушным взглядом и сел на корточки.

Поднявшись на пятый этаж, я сунул ключ в замочную скважину, попытался провернуть ключ. Не получилось, потому что дверь была открыта.

Взломана.

И тут восприятие изменилось: накрыло тревогой, и мир рассыпался на пиксели. Так уже было, когда меня чуть не задавил автобус и едва не убили Руся с Зямой.

Это что же, гомеостатические мироздание сопротивляется и пытается отторгнуть чужеродный элемент? Или предупреждает о смертельной опасности?

Я привалился к стене, перевел дыхание. Вспомнился гопник внизу, он стоял на стреме и должен был свистнуть, если появятся хозяева. Меня он не знал и потому не поднял тревогу. Его подельник или подельники сейчас обносили Илюхину квартиру, оттуда доносился грохот.

Так-так-так. Как же правильно поступить?

Если подниму шум, меня поймают и убьют, они сильнее. Постучать к соседям? Так они вряд ли пустят меня к себе — время-то неспокойное, зачем рисковать? Если побегу к телефонной будке, то, пока приедет наряд, воры все вынесут.

Черт! Придется рисковать….

И тут я кое-что вспомнил. И улыбнулся.

Глава 11

На вилы его!

Память нарисовала швабру, медную трубу, таз с разбитой плиткой и топорик, стоявшие возле выхода. Только бы это все не убрали!

Дверь открывалась внутрь квартиры, ручка была прямоугольной, прикрученной с двух сторон. Сколько она продержится, если вставить швабру с трубой и заблокировать дверь? Сколько продержатся петли? Если грабителей двое, дверь они вынесут на раз-два.

Лучше об этом не думать. Я тихонько приоткрыл дверь: о, счастье! Труба и швабра, на которые я рассчитывал, были на месте, и я их вытащил, подумал и прихватил топорик. Потрошащие квартиру воры этого не заметили, они были в спальне.

Теперь — так же тихо заблокировать дверь. Швабра. Теперь труба. И топориком зафиксировать… как туго идет, но это хорошо, не вывалится, когда они начнут ломиться наружу.

Сделано. Теперь нужно найти союзника, и придется хитрить. Я спустился на этаж ниже, позвонил в квартиру под Илюхиной и сделал тако лицо, словно за мной черти гнались. За дверью завозились, и строгий женский голос спросил:

— Тебе кого, мальчик?

Я сложил руки на груди и взмолился:

— Мне нужно срочно позвонить, пожалуйста… Бабушке плохо! Сердечный приступ… Скорее!

Щелкнул замок, и меня встретила тетка в бигудях, ну просто ожившая карикатура злой жены, вылезшая из журнала «Крокодил». Я переступил порог и сказал, указывая наверх:

— Квартиру Каретниковых грабят. Милицию! Срочно.

— Ой, батюшки! — только и воскликнула она.

Не разуваясь я шагнул к телефону… такому, советскому, где нужно совать пальцы в дырки и крутить диск, а он — тр, тррр.

— Мужчины в доме есть? — спросил я у тетки, набирая «02».

Она помотала головой.

— Плохо, — резюмировал я, и как только на линии раздался щелчок, заговорил: — Здрасьте. Ограбление. Пишите адрес… В квартире предположительно двое, еще один караулит во дворе. Срочно приезжайте, дверь я заблокировал, но долго она не продержится.

— Вызов принят. Наряд будет в течение получа…

— Вашу мать, до участка двести метров! — заорал я. — Меня зовут Павел Мартынов, я сын Романа Мартынова и сейчас пойду отгонять воров, и если со мной что-нибудь случится, вы ответите перед капитаном…

Дежурный заблеял, что никого нет на месте. Я гаркнул:

— Есть вы, и этого достаточно! — Повесив трубку, я повернулся к испуганной женщине. — Звоните туда, где есть мужчины. Зовите подмогу — менты сказали, что скоро не приедут. Срочно!

Подойдя к окну кухни, я выглянул во двор. Гопник словно почуял мой взгляд, запрокинул голову, прикрывая глаза рукой. Понятно, что он меня не увидит, но инстинктивно хотелось шарахнуться.

Здесь нет опасностей, как на войне. Меня не караулит снайпер, вокруг не рвутся снаряды. Но и я — не матерый мужик, а не слишком прокачанный подросток, и злая случайность может отнять мою жизнь, так что не стоит забывать об осторожности.

— Федя, — донесся голос хозяйки квартиры, говорящей по телефону. — Федь, тут Каретниковых грабят, помочь надо… Ага… Вилы, вилы бери.

Снова затрещал телефонный диск, теперь женщина обратилась к кому-то другому:

— Саш, Каретниковых выносят… Да не вперед ногами. Грабят! Помощь нужна. Жду.

Тетка прижимала ухом трубку к плечу, а сама одной рукой лихорадочно раскручивала бигуди, а второй набирала номер: тррр, тррррр, трррр.

— Костя! Скорее! Каретниковых грабят. Не знаю сколько. Мальчик пришел, сказал, дверь заблокировал.

Я открыл дверь на лестничную клетку, чтобы слышать, когда воры начнут ломиться из квартиры Каретниковых, только отошел от порога, как услышал удар. Следующий был сильнее. Началось.

Метнувшись в кухню, я из окна посмотрел на гопника, стоящего на стреме. Тот курил сидя на корточках и наверх не смотрел, а там, наверное, подельники делали ему знаки, чтобы бежал спасал. В открытую они этого сделать не могут, чтобы не всполошить соседей. Докурив, гопник все-таки запрокинул голову, вскочил и метнулся к подъезду.

— Твою налево! — воскликнул я и обратился к тетке: — Топор есть? — Она помотала головой, прижимая руки к груди. — Бита? Тоже нет. Швабра? Быстро мне ее!

Хозяйка квартиры протянула мне деревянную швабру и с ужасом воскликнула:

— Дождался бы ты мужиков. Неужели один…

Еще и лестница прямо возле квартиры, не спрятаться. Разве что за стенкой, и дверь не закрывать, но это риск, а швабра — так себе оружие. Я рассчитывал внезапно ткнуть вора в грудину. Когда он свалится, оседлать и придушить.

Донеслось топанье гопника. Тетка стояла и смотрела на меня, разинув рот.

Если не ввязываться, этот вор выпустит своих, они вынесут все ценное из квартиры, уйдут, и никто их не будет искать, как это случилось в той реальности.

Торопливые шаги все ближе. Черт побери, где мужики, которым звонила хозяйка квартиры?! Вот уже и дыхание гопника слышно. Пора!

Я шагнул на лестничную клетку ровно тогда, когда гопнику осталось преодолеть пять ступеней. Как кием в бильярде, ткнул вору шваброй в грудь, но он ударил по ней, и удар пришелся вскользь, а потом схватил, вырвал из рук и отбросил в сторону. Но все равно ему было больно, он хватал воздух разинутым ртом.

Черт! Черт! Черт! Эффект неожиданности не сработал. Тогда, пока гопник не отошел после удара, я обеими руками ухватился за перила, поднял свое тело, качнулся, как на брусьях, и что было сил ударил гопника ногами. Веса во мне было достаточно, чтобы он, всплеснув руками, опрокинулся на лестницу со звуком, будто уронили мешок картошки.

— Где ваши мужики? — воскликнул я и, ринувшись на гопника, заорал, чтобы привлечь соседей: — Люди, спасайтесь, пожар!!!

«Помогите, убивают» или «Грабят» кричать нельзя — побоятся выходить.

Гопник не спешил вставать, лежал на лестничной клетке и копошился, как перевернутый на спину жук. Не давая ему опомниться, я напрыгнул на него, пару раз ударил по морде, попытался перевернуть на живот, чтобы придушить, но силенок не хватило.

В этот самый момент внизу появился мордатый мужик с вилами — надо полагать, Федор — и на лестницу выскочила женщина в шелковом халате, ойкнула и спряталась. Высунулся ее такой же тощий муж с лицом изможденного Гитлера, покачал головой, тоже исчез за дверью.

— Молодец, пацан, — прогудел мужик и прицелился в вора вилами. — А ты — лежать, а то шашлык из тебя сделаю.

Вор поднял руки.

Бам! Бам! Бам! — ломились наверху его подельники из квартиры.

— Сколько их там? — спросил мужик.

— Не видел, — ответил я и окончательно успокоился, когда подоспела подмога в виде еще двоих огромных лысых мужчин.

Федор ткнул вилами вора:

— Сколько вас, гнида?!

— Двое там. Я тут.

Лысый мужик, что потолще и помоложе, взбежал на пятый этаж, и крикнул ворам:

— Сидите лучше в квартире. Мне попадетесь — без рук останетесь, без башки. И без яиц.

Вышел Гитлер с «ТОЗ-34», и вскоре на меня перестали обращать внимание, а я обратился к хозяйке:

— У вас есть рабочий телефон Каретниковых? Они должны знать, что тут происходит.

— Сейчас поищу. — Женщина принялась листать записную книжку.

— Срочно звоните, чтобы они пришли. Если не воры — менты квартиру обшмонают и скажут, что так и было.

На улице заголосила сирена и тут же стихла — ага, как отцом припугнул, так сразу нашлись трудовые резервы! Вскоре на лестнице стало тесно от ментов, ломанувшихся наверх. Раз, два, три, четыре…

— Спасибо за оперативность, граждане, — проговорил капитан, защелкивающий наручники на воре, которого я нейтрализовал. Поднял его и поволок вниз по лестнице, к «бобику».

Твою мать, день пропал! Смотри теперь за шакалами этими, жди, когда Каретниковы приедут, ведь из универа путь неблизкий. Я поднялся на пятый этаж. К этому моменту трое ментов распечатали квартиру, и один ворвался внутрь с пистолетом наготове:

— Лежать, руки за голову! Не двигаться! Я сказал — не двигаться, блять!

Внутрь вбежал второй. А третий, оставшийся у входа, посмотрел на меня и спросил:

— Чего тебе, мальчик?

— Меня зовут Павел Мартынов, я сын Романа Мартынова.

Мент кивнул.

— Это ты вызвал наряд?

Я кивнул.

— Это квартира моего друга. Пойду пока, позову понятых. — Удаляясь, я спиной чувствовал недовольный взгляд. Или так только показалось?

На четвертом этаже соседи и не думали расходиться, сгрудились, обсуждая инцидент.

— А вот и он, герой наш! — воскликнула женщина.

Подойдя к ней, я встал на цыпочки и прошептал, чтобы менты не услышали:

— Проконтролируйте, пожалуйста, чтобы ничего из квартиры не пропало. Теля Лора в долгу не останется.

— Конечно. Знаем мы этих, — проворчала женщина себе под нос. — Хуже грабителей!

Мы начали подниматься.

— Есть честные и достойные опера, — возразил я, вспоминая отца. Как ни крути, а в работе он милиционер, а не мусор.

Да, он — домашний тиран и, похоже, социопат, но дело свое знал и любил, и растил нас честными. Вот только придерживался ли сам этих правил? И можно ли оставаться честным и чистым в шакальей стае?

— Идеалист ты, мальчик. — Она потрепала меня по голове.

В прихожей квартиры Каретниковых, прижав к стене бамбуковые удочки и опрокинув ведро, стояли два мешка с награбленным. Подвинув их, я забрал рыболовные снасти. Похоже, Илюха сегодня на рыбалку не пойдет. На прощание я бросил взгляд на двух распластанных на полу домушников и не удержался, пропел:

— Какая осень в лагерях!

— Понятых заказывали? — спросил Гитлер, заглядывая в квартиру.

Все, моя миссия закончилась. Вот только и уроки закончились. На ковер к директору я не успел. Наташка и Илья ждут меня у выхода из школы… Или уже не ждут? Я посмотрел на часы. Я опоздал на пятнадцать минут, и правильнее дождаться их здесь. Ну Илюху так точно, а Наташка, надеюсь, простит.

Я спустился на улицу, устроился недалеко от лавочки, где обосновалось шесть одушевленных камер наружного наблюдения — приподъездных бабок. Возбужденные и вроде как даже помолодевшие, все как одна они смотрели на ментовский «бобик» и обсуждали происшествие, сходясь во мнении, что богатыми быть не только неприлично, но и опасно, а Каретниковы совсем обнаглели, обирают бедных студентов и жируют, так что поделом им!

Жируют — ага. Они всего-навсего закрыли базовую потребность в пище, то есть работают за еду. Салями в холодильнике — так себе богатство. У них даже «москвича» несчастного нет.

Не прошло и пяти минут, как с дороги во двор свернули Илья и Наташка, увидели меня, подбежали.

— Тебе плохо? — обеспокоенно спросила сестра, наверняка решившая, что я не пришел, потому что упал и где-то валяюсь.

Ну а что ей еще думать, когда я недавно из больницы?

— Мне нормально, ему плохо. — Я кивнул на Илюху и рассказал про воров, и отчитался: — Родителям твоим позвонили, менты воров повязали, их было трое. Соседи к ментам приставлены, чтобы те не вынесли ценное. Так что иди, бди, а то можно после милиции нашей доблестной многого не досчитаться.

Закатив глаза, Илья выругался так изобретательно, что икнул бы любой боцман. Наташка сощурилась и припомнила старую обиду:

— Илья! Фу! Плохое слово! Плюнь, плюнь! Тебе не идет.

Он пропустил колкость мимо ушей, положил руки мне на плечи.

— Спасибо, друг!

— Я удочки возьму в аренду? Тебе точно сегодня не до рыбалки.

Заметив Илью, бабки смолкли, и одна, похожая на Шапокляк, прогнусила:

— Илюшенька, горе-то какое, там твою квартиру ограбили!

— Прекратите распространять сплетни, — гаркнул я. — Попытка ограбления пресечена. Не вводите людей в заблуждение! — я обратился к Илье: — Мы пошли. Благослови в бой!

— Ни хвоста, ни чешуи! — Друг дал мне «пять», и мы разошлись.

Когда вырулили со двора, Наташка восхищенно выдохнула:

— Пашка! Так это ты, что ли, воров повязал?

— Просто квартиру запер, — отмахнулся я, — и ментов вызвал. А вообще на месте следователя я поговорил бы с домушниками, выяснил, кто их навел.

— Знаешь что. Мне пофиг, если ты — не мой брат, — сказала она совершенно серьезно. — Главное, что ты за меня.

Некоторое время мы шли молча. Только на остановке Наташка попросила:

— Научишь меня рыбачить? Все равно мне пока продавать нечего.

К молу мы добрались в два часа дня. В субботу, в выходной, сотни людей вышли на набережную, расстелили картонки и продавали ненужное. Девчонки носили мороженое в сумках-холодильниках, мимо прошла женщина с самодельной кофемашиной: двумя огромными термосами, приспособленными на тележке.

А чуть дальше расположились челноки привезшие из Турции вожделенный импортный шмот. Туда нам лучше не ходить — Наташка слюной захлебнется.

Я вспомнил, как чуть не поплатился жизнью за то, что недооценил гопников, и сказал Наташе:

— Постой пока здесь.

— Ты куда? Я с тобой! — Она рванула за мной к старьевщикам, говоря: — Что ты задумал?

— Вооружиться. Купить карабин, ну, как у альпиниста, вместо кастета. Или цепь, на каких собак водят.

— А-а-а.

Мы двинулись между рядами, поглядывая на товар, разложенный на газетах: старинные сервизы — символ достатка в Советском Союзе, — фарфоровые балерины и слоники, вилки, ложки, сковородки, стариковские шмотки, радиодетали, выцветшие и относительно новые журналы, коллекции календариков, пластинки, потемневшие бусы, сигареты поштучно, семечки, пирожки, вязаные вещи, шапки из нутрии.

— Для собак у кого-то что-то есть? — спросил я у сухонького мужика, торговца книгами.

Он пожал плечами.

— Без понятия, молодой человек.

И отвернулся. Нас за покупателей не принимали, а когда проходил кто одетый поприличнее, его зазывали, хвалили свой товар, как я — ставриду на остановке.

Я остановился напротив лежащих на газете ремней, портупеи, фуражки и кортика. Поднял взгляд на старушку в сизом газовом платке. Видно было, что стыдно ей и боязно. Что она продает последнее и самое дорогое.

— Здравствуйте, — сказал я непонятно зачем: — Это флотский кортик? Сколько вы за него хотите?

— Двадцать пять тысяч всего. Он именной. Это память.

Что-то около двадцати долларов. Вспомнилось, что мать в прошлом году дедов тоже продала, подарила отцу на день рождения часы. Наташка тогда еще сказала, что это к расставанию. Что ж, будем надеяться.

Хотелось сказать: «Нельзя продавать память, оставьте внукам» — но кто я ей, чтобы давать такие советы? Вдруг у нее есть нечего или внучка болеет, и надо на лекарства?

— Ты что, дурак? — дернула меня за руку Натка. — Это ж оружие! Тебя посадят.

— Я просто спросил, успокойся.

Если бы у меня были деньги, купил бы сейчас эту вещь, чтобы потом вернуть родственникам. Я бы с удовольствием хранил дедов кортик, но где его теперь искать? Наташке я это объяснять не стал.

Второй раз мы остановились напротив мужика, торговавшего самодельными кожаными поводками и ошейниками. Цепи у него тоже были, причем везде имелись ценники. Я сел на корточки, выбрал самую короткую, за двести пятьдесят рублей, думая, как бы еще немного ее укоротить, и спросил:

— Карабин у вас есть? Такой… на овчарку.

— Есть, сейчас.

Продавец полез в огромную сумку, я посмотрел на заскучавшую Наташку, на соседнего продавца, с трубами, кранами и прокладками. Взгляд остановился на крупном медном вентиле, и меня осенило: вот же он, кастет! И не прикопаешься!

— Спасибо, не надо, — сказал я, расплатился за цепь и за видавший виды вентиль отдал столько же.

Немного отойдя, сунул пальцы в вентиль, сжал кулак и улыбнулся. Наташка мне кивнула и тоже улыбнулась.

На моле колыхался лес удочек. Значит, идет рыбка-то, клюет, родимая! Вот уже видно серебристые тела на крючках и довольные физиономии рыбаков.

— Ух ты! — воскликнула Наташка и затанцевала от нетерпения: — Научи, сенсей!

Мы взобрались на возвышенность, я собрал удочки, прицепил подвесы и сделал заброс. Груз не успел опуститься, как начало клевать, я принялся крутить катушку. Три штуки! Крупненькие. Наташка взвизгнула от летящих в лицо рыб на подвесе.

— Лови. Снимай, — скомандовал я.

— Страшно! Они ж живые!

Я молча снял ставриду с крючков, сложил в ведро.

— Ты весы взяла?

Она закивала.

— И весы, и кульки сделала из старой пленки.

Похоже, вторая удочка так и останется лежать. Девчонки — бесполезные существа. Больше я не просил Наташку помогать, справлялся сам, а она сидела, поджав ноги и надувшись. Наконец не выдержала:

— Давай я попробую.

Следующую партию снимала она, психуя и ругаясь. Выронила рыбу — она ускакала в море. Со второй справилась. И с третьей, и с четвертой. Вскоре я перестал за нее волноваться — у меня появился отличный помощник. Наконец Наташка решилась на заброс.

— Со спины не кидай, — учил ее я. — Рыбы много, и она близко к берегу, далеко бросать не надо. Повторяй за мной. Снимаешь стопорок, прижимаешь леску пальцем. Вот так взмахиваешь удилищем, и когда груз качнулся вперед, отпускаешь палец. Если с первого раза не получится, не психуй. Оно мало у кого получается сразу.

Удивительно, но у Наташки получилось! А сколько визгу было, когда она поймала свои первые две ставриды! Через полчаса сестренка таскала рыбу, как заправский рыбак. Ни разу не видел ее такой счастливой и азартной!

В итоге и ловили рыбу мы вместе, и продавали вместе, а домой приехали затемно, зато счастливые и богатые, а деньги честно поделили пополам: по две шестьсот рублей на лицо. И завтра тоже условились рыбачить: в шесть утра — и сразу на мол!

Заодно я на рынок сгоняю, присмотрюсь к менялам и куплю свои первые пять долларов. Для стартового капитала нужно хотя бы в пять раз больше.

Дома мы сразу же обрушились на еду — жареную ставриду, пойманную еще в прошлый раз. А примерно через двадцать минут явился отец и крикнул с порога:

— Павел. Выйдем.

Мы с Наташкой переглянулись. Моя рука скользнула в карман ветровки, я сунул пальцы в отверстия вентиля и сжал кулак. Протопав в прихожую, я остановился в полуметре от отца и вскинул голову:

— Сразу говорю: бить себя не позволю.

Отец поджал губы, шагнул ко мне и протянул руку. Я не сразу решился ее пожать. В чем подвох?

— Сын, я тобой горжусь! Ты поступил, как настоящий мужчина.

Только сейчас до меня дошло, что он говорит о задержании домушников. Пожалуй, впервые отец обращался ко мне, как к человеку, а не как к докучливому зверьку.

Глава 12

С миру по нитке

Проснулся я по будильнику в шесть, растолкал Наташку. Пока она стонала и ворочалась, отгоняя сон, сунулся в холодильник, надеясь, что отец не съел остатки моей колбасы. Холодильник в этот момент включился и рыкнул на меня.

— Пошел в пень, это моя добыча, — крикнул я в его пустые недра, где угадывалась зелень, банка молока, яйца и миска с клубникой.

Если остатки колбасы тонко нарезать, их должно хватить на два завтрака. Ну, или на двоих: меня и Наташку, крысятничать я не собирался. Но похоже, кто-то схомячил деликатес.

— Я ее за зелень спрятала, — призналась сестрица. — В большой семье клювом не клац-клац.

Вообще-то в оригинале не «клювом», но сути это не меняет. Я нашел колбасу и спросил у сестры:

— Будешь?

Она помотала головой.

— Не лезет.

Вытащила из-под кресла отвратительный кофе, который подарили Каретниковы, поставила чайник на газ, и тут вырубили свет. Холодильник зарычал, трепыхнулся и утих. Воцарился полумрак.

Выпив бодяги и вроде взбодрившись, мы соорудили бутерброды с колбасой в дорогу, взяли удочки, накинули куртки — по утрам было холодно, и пар валил изо рта — и на автобусе, который отправлялся в шесть сорок, поехали на мол, хотя ранний подъем был необязателен. Ставрида — странная, она может не ловиться утром или на закате, как нормальная рыба, но переть в обед, а потом вдруг исчезнуть на пару дней.

Нас с Наташей на рассвете подняли жадность и азарт. У Наташки впервые появилось столько денег на руках, она даже свидание перенесла на вечер: жадность поборола любовь. Так глядишь и отойдет Владик на второй план.

На набережной было пустынно. Процокала когтям собака по асфальту. Прожужжал дед на мопеде, судя по удочкам — наш конкурент. Привычно фоном гудел порт. Закрывая горы, к выходу из бухты медленно двигался гигантский сухогруз, буксиры на его фоне смотрелись резиновыми утятами.

Мой родной город, как же я, оказывается, скучал!

Далеко по молу мы уходить не стали, каждый собрал свою удочку, и я позволил Наташке первой сделать заброс. Затрещала катушка, груз плюхнулся в воду. Сосчитав вслух до семи, чтобы не зацепиться за дно, она принялась сматывать леску, пожаловалась:

— Ничего, прикинь?

Я закинул груз максимально далеко, позволил ему немного опуститься. Подтянул — отпустил, подтянул — отпустил и констатировал:

— И у меня пусто. Идем искать.

Мы прошли весь мол, вернулись на свое первое место, и Наташка наконец поймала… окуня! Который клюнул, видимо, на остатки ставриды.

— Привал, — сказал я. — Завтракаем.

Я сел на картонку и свесил ноги, наблюдая, как сползаются на площадь торгаши, волокут огромные сумки, и аж сюда доносится голос зазывалы:

— Кофе черный и со сгущенкой! Чай. Пирожки горячие!

Наташка аж шею вытянула и жевать перестала, прошептала с набитым ртом:

— Ко-офе. Со сгущенкой. Настоящий.

Хотелось сказать, что настоящий — это турецкий заварной, но никак не растворимый, но я понимал, что для нее тот кофе, как для меня… Я даже не знаю, какая еда вызвала бы у меня такой трепет. Никакая. Но я помнил, как, будучи голодным студентом, заглядывал в выставленные на улицу меню ресторанов и мечтал, как когда-нибудь смогу пригласить девушку, заказать ей бутылку шампанского с морепродуктами, и мне не придется на это месяц копить. В отличие от меня, мой единственный сын, которого благоверная увезла в Турцию, когда ему еще пяти лет не было, никогда и ни в чем не знал нужды, как почти все дети, рожденные после нулевых.

Интересно, Турция тоже сгорела в огне войны? А Австралия?

— Карауль место, я сейчас, — сказал я Наташке.

— Ты куда?

— Грузики кончаются, надо прикупить, — соврал я, а сам рванул к продавщице кофе.

Купил у нее кофе со сгущенкой в бумажном стаканчике и осторожно, чтобы не расплескать, понес сестре. О, восторг в ее глазах точно стоил этих несчастных ста рублей! А когда она пить начала, вообще лицо делала, как при оргазме. Видел бы ее сейчас Владик, точно подумал бы, что что-то делает не так.

— Тебя Влад в кафе, что ли, не водит? — спросил я.

— Водил пару раз пирожные есть. И в кино, — с гордостью произнесла она. — И… в пивную. В основном туда.

«Вот говнюк», — подумал я и вспомнил про валютчиков.

Интересно, на месте ли они? Сейчас часов девять, должны прийти. Заодно и курс доллара к рублю узнаю. Мошенники вряд ли попытаются меня кинуть аж на пять долларов!

— Я на рынок сейчас сгоняю, разведаю, что там и как. Ты пока будь на посту — вдруг рыба пойдет.

— Рынок же далеко! Это час! — возмутилась Наташка.

— Так надо, — припечатал я и рванул к цели по знакомым-незнакомым улицам.

Иногда я останавливался, предаваясь воспоминаниям, потом ускорялся. Смысл ностальгировать, когда это теперь моя реальность, ее никто у меня не заберет. Петляя дворами, я поражался разрухе и аляповатости, тому, что все торговали всем, дороги изобиловали «москвичами» и «копейками», «волга-24», а в редкие иномарки тыкали пальцами, как в приземлившийся НЛО.

На подходе к рынку я обогнул стаю цыган, загонявшую двух хорошо одетых студенток, постоял подумал и решил, что эти — зубастые, отобьются.

Рынок только-только оживал. Торговцы сползались на рабочие места, все пространство вокруг обнесенной забором территории, включая обочины, было залеплено машинами — в основном «москвичами». Гул стоял, как в улье с гигантскими пчелами.

Рынок грохотал и лязгал, словно клацали гигантские челюсти. Подтверждая мою кровожадную фантазию, заорала женщина. В другом конце кто-то выматерился с кавказским акцентом. Рядом со мной остановилась тетка, похожая на фрекен Бок. От нее так тянуло жареным, что было нетрудно догадаться, что она несет в клетчатых сумках.

Изредка встречались и первые покупатели. Еще немного — и забурлит, оживет рынок, и станет не протолкнуться. Выйдут на прогулку щипачи. Наперсточники засядут недалеко от автовокзала.

Вспомнилась телепередача, как дельфины, мелкие акулы и прочие хищники поедают скумбрию. Рыба мельтешит, сбившись в кучу, и сперва стая огромна, потом становится меньше, меньше… В конце концов тех рыб, что прятались в середине стаи и на уровне инстинктов рассчитывали, что пронесет, в итоге все равно съедали, но — последними.

Так и тут: покупатель — низшее звено пищевой цепи, которого все норовят щипнуть. А щипнуть-то и нечего: народ нищ и голоден, только сотрудники порта и жируют, но поди туда устройся! А когда появится что у народа забрать, отъем монополизирует и узаконит государство.

А я — что? Я даже не полноценная скумбрия, так, малек, на которого крупные хищники долго не будут обращать внимания. Как не воспользоваться таким подарком судьбы?

Сколотить состояние в девяностых — это пройти по канату над пропастью, кишащей крокодилами. Но я примерно знаю, где кого будут прессовать и какие есть области, куда никто не суется, потому что просто их не видит. Зато вижу я.

Я остановился, вспоминая, где что на рынке расположено. По идее, валютчики должны быть у центрального входа. Я направился туда и вскоре увидел молодого франта в черных брюках и черной рубашке с огромной золотой цепью поверх нее. В руке он держал пачку рублей, в другой — табличку с надписью: «S, золото». Этого, конечно, щипачи не тронут, у него все схвачено.

На гастролера тоже не похож. Вон, подошел к нему мужик, попытался продать кольцо, передумал и ретировался, ссутулившись. Потом, оставив баулы в стороне, молодая женщина подошла за валютой. Ясно, раз торговцы к нему обращаются, значит свой, можно с ним дело иметь.

— Здравствуйте, — обратился к меняле я.

Он удивленно на меня посмотрел и сразу сказал, думая, что я стащил дома драгоценности:

— Малой, вали домой и положи золотишко на место, пока мамка или бабушка не спохватилась.

Надо же, какой честный меняла! Или он просто не хочет разборок? Я поспешил его успокоить:

— Почем сегодня доллар?

— Девятьсот сорок рублей, — ответил он. — Тебе зачем?

— Решил инвестировать в валюту, — проговорил я, и видя, как круглеют глаза валютчика, пожал плечами: — Инфляция бешеная.

— Хм, — только и выдавил из себя он. — Люблю умных. Тебе за девятьсот продам. Себе в убыток.

— Ой да когда вы себе в убыток работали! Покупаете, небось, за восемьсот.

Он снова хмыкнул, а я продолжил:

— Короче, продашь мне сегодня за девятьсот? Слово сдержишь?

— Да хоть сейчас.

— У меня пока нету. Но вечером приду. Спасибо!

— Я тут до пяти, — крикнул меняла мне вдогонку.

Или показалось, или на самом деле он мне симпатизировал. Нет, скорее происходящее его развлекало. Проходя через парк, я заметил пожилую цыганку, держащую за руку худенькую растерянную девушку, у которой были золотые серьги, цепочка и кольцо. Картина маслом «Удав и кролик». Интуиция подсказала, что эта девочка не отобьется, я подбежал к ним и воскликнул:

— Лена! Ты что тут устроила, там отец заждался. Идем, а то хана нам!

Цыганка не спешила выпускать руку девушки из своей иссушенной лапки, и я замахнулся на нее:

— А ну кыш от моей сестры, ворона ты старая!

Конечно, я не ударил бы старуху, но прием сработал — цыганка отшатнулась, изрыгая проклятья, а я поволок девушку дальше, бормоча:

— Сдурела? Она ж лапши навешает и обдерет тебя как липку.

Девушка некоторое время молчала, а потом спросила:

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Убедившись, что опасность миновала, я разжал пальцы.

— А я не знал. Угадал. Лена, Наташа или Аня, остальных — с гулькин нос.

— Спасибо, — сказала она, продолжая идти рядом. — А ты, значит, Саша. В моем городке в каждом дворе есть Саша, а то и двое. И Наташи, да. А на Лен ты наговариваешь!

Наверное, наевшись однообразием, те самые Лены и Наташи начнут извращаться с именами дочерей, и в начале двухтысячных девочки в садиках и школах разделятся на два лагеря: Дарьи и Аглаи против сонмища эльфиек. Ни тебе Оли, ни тебе Леночки.

— Бывай! — я махнул рукой и пошел дальше, не оборачиваясь.

— Я должна знать имя своего спасителя! — крикнула она вдогонку.

— Павел. — Я все-таки обернулся и помахал ей.

Странная. Как из другого мира. Глазища эти огромные зеленющие и волосы русые, будто невесомые, и сама — тростинка. Точно, она напоминает побег тростника с пышной шапкой пушистых волос. Сколько ей лет? Точно больше шестнадцати. Или нет? Не разбираюсь я в возрасте детей.

Возле морвокзала уже кипела торговля, я поспешил на мол и с радостью обнаружил рыбаков, таскающих полные подвесы. Пошла, родимая! Я прибавил шагу, побежал, радуясь еще и тому, что голова не болит. А вон и Наташка, а рядом с ней кто рыбачит — Илья? Похоже на то. И Леонид Эдуардович, его отец. Заметил меня, мужчина встал, помахал рукой.

Я взобрался на второй ярус мола, ответил на рукопожатье. Леонид Эдуардович протянул мне откупоренную стеклянную бутылку «колы». Я набегался, и захотелось пить, потому сперва приложился к горлышку и только потом сообразил, что он мне только что преподнес шикарный подарок. Спохватившись, уставился на этикетку, заставил себя просиять:

— Ух ты — настоящая! Спасибо! Натка? — Я протянул сестре бутылку.

Сестра как раз сняла с крючков очередную партию рыб, с радостью приняла лакомство заморское и принялась пить не торопясь, маленькими глотками, иногда прерываясь и глядя на этикетку.

— Спасибо! — Она кивнула мне, Леониду Эдуардовичу, оставила немного колы и продолжила рыбачить.

— Круговорот «спасибо» в природе, — задумчиво проговорил отец моего лучшего друга. — Если кто и должен повторять это непрестанно, так это я. Они собирались вынести даже одежду, даже подушки, не говоря о прочих ценностях. И деньги, которые я Илье на учебу откладываю, ведь просто так сейчас не поступить.

— И в ваш институт? — уточнил я.

Он махнул рукой.

— Я хочу, чтобы он поступал в Москву.

А в итоге Илья пойдет со мной на военного. Пошел бы. Теперь — конечно нет.

— Но это неважно. Важно то, что ты сделал. Мне Роза, соседка, от которой ты звонил, все рассказала. И про то, как ты с голыми руками на вора пошел, и о том, как просил ее присмотреть за милиционерами. Ты рисковал, хотя мог этого не делать.

Он смолк, словно ожидая какого-то ответа, и я процитировал то, что давно крутилось на языке:

— Мне на плечи кидается век-волкодав, но не волк я по крови своей. Илья мой единственный друг, он мне ближе, чем родители. Как брат. И уверен, что Илья сделал бы ради меня то же самое.

Леонид Эдуардович зажмурился и потер переносицу, отвернулся, но я успел заметить, как заблестели его глаза.

— Я хочу отблагодарить тебя, — проговорил он севшим голосом.

— Придет время, и я попрошу у вас денег взаймы, если сам не выкручусь. Не навсегда — с возвратом. А сейчас я благодарен вам за Илью. Без него мне пришлось бы куда труднее.

— Очень рад, что у моего сына такой друг, — улыбнулся он. — Снасти оставь себе, они тебе нужнее. Это самое малое, что я могу для тебя сделать. — Он поднялся и помахал рукой: — Ни хвоста, ни чешуи!

К тому моменту Илья и Наташа наловили по полведра. Когда Леонид Эдуардович удалился, я сгрузил улов в одно и отправился торговать на остановку, прихватив сестру — не одному же мне зазывалой работать? Да и научить ее надо. Пока шел мимо торговцев, начал нахваливать рыбку и по пути накалядовал пятьсот рублей. Да плюс тысячу пятьсот за полтора часа на остановке.

Вернувшись, сменил сестру на удочке, хотя она сопротивлялась, и Илья уступил ей свою, удочки ведь теперь наши.

К четырем вечера у нас было по две тысячи на каждого. Да плюс те три, что я заработал раньше — как раз пять долларов получалось! Теперь пора идти к меняле. Время такое, что если ты мал и слаб, большой процент вероятности, что тебя кинут или обворуют — что ты можешь противопоставить грубой силе?

Но мне почему-то казалось, что тот меняла нормальный парень.

Я разровнял смятые купюры, еще раз их пересчитал и побежал к валютчику, пока он не ушел.

На место я прибежал в полпятого. Меняла узнал меня, помахал издали, жестом подозвал к себе и подмигнул.

— Курс, между прочим, уже девятьсот шестьдесят, но я слово держу. Тебе сколько?

— Пять, — сказал я. — Больше не заработал.

— Ты по карманам, что ли, шуршишь? — спросил меняла и соблаговолил представиться: — Кстати, я тоже Павел.

— Очень приятно, тезка, но нет. Рыбу продаю, — не стал кривить душой я. — Ставрида нужна? Хорошая идет, крупная, всего двести рублей кило. — Я показал исцарапанные руки — ставрида и уколоть острым плавником может.

Меняла прищурился, словно изучал диковинное насекомое, почесал гладко выбритый подбородок.

— Странный ты какой-то. Нет чтобы «сникерсов» набрать. На фига тебе доллары?

— Бизнес хочу начать, — честно ответил я.

Меняла так заразительно заржал, аж мне самому весело стало. Я представил себя на его месте: стоишь ты такой напонтованный, голда такая, что в море свалишься — на дно потянет, телки наверняка в очереди стоят. Все у тебя везде схвачено: и с ментами, и с братвой. И тут подходит сопляк безусый и про бизнес начинает втирать.

— Я к тебе буду обращаться если что, — сказал я, нисколько не обидевшись. — Ты на человека похож. Бывай!

Я побежал к своим, а к меняле сразу же подошла торговка покупать доллары.

Пробегая мимо старьевщиков, я притормозил: вдруг что интересное найдется. Книги, книги, причем те, что как-то заводились в каждом доме, но которые читают совсем уж от безнадеги. И у каждого второго — труды строителей коммунизма: Ленина, Маркса, Энгельса, сгруженные с парохода современности на газеты.

Возле седого бородатого дедка, торгующего акварельками из открытого дипломата, я притормозил. Акварельки были самые обычные, насколько я мог судить: пейзажи, море, голые тетки — меня привлекло потрепанное пособие: «Школа изобразительного искусства. Том 1». На выцветшей обложке — два мальчишки по пояс. Я сел на корточки, взял книгу, открыл содержание: рисунок, рисование с натуры, живопись маслом и акварелью, линейная перспектива. Я пролистал учебник: написан понятно, много примеров, построений. Красота! То, что нужно Борьке.

— Сколько хотите за книгу? — спросил я и получил по спине от толстенной одышливой бабки с авоськой.

— Посторонись. Расселси тут. Людям не пройти!

— Четыреста рублей, — сказал торговец виновато и продолжил, будто оправдываясь: — Книга хорошая, самая лучшая из учебников! Сам по ней учился. Да не надо теперь никому… искусство.

Я рассчитывал обменять баксы по курсу один к тысяче, и у меня осталось пятьсот рублей. Если бы надавить на этого старика, то можно было и за двести книгу забрать, но совесть не позволила так поступить. Видно же, что он не пропойца, а последнее доедает.

— У меня брат хочет стать художником, — поделился я. — Это ему. Если станет что-то непонятно, не могли бы вы дать несколько уроков за небольшую плату?

Старик аж помолодел и словно начал излучать сияние.

— Сейчас я телефон свой напишу! Ручка есть?

Я развел руками.

— Мы тут рыбу ловим.

— Сейчас. Я сейчас. Покарауль картины, а то растащат.

Он забегал по рядам, пока не раздобыл огрызок карандаша, отодрал кусок картонки и нацарапал номер и имя.

— Спросите Эрика из пятой комнаты. Если красок нет, так у меня все имеется: и масло, и гуашь с акварелью. Пусть приходит! Я дорого не возьму. Чисто символически, на хлеб чтобы. Двести рублей.

— Спасибо вам, дядя Эрик! Еще увидимся!

— У меня другие девять томов есть! Ну, этих книг!

— Буду иметь в виду! — обернувшись я налетел на ту же жирнющую сварливую бабку, ее телеса меня оттолкнули, как мембрана батута.

— Опять ты, щенок! — Она замахнулась на меня палкой.

Я изобразил собачий лай, наблюдая за ее реакцией.

— А ну пошел вон! — гаркнула она, я показал ей средний палец.

Подросток я или как? Сам бог велел вести себя, как придурок.

— Ах ты ж, никакого уважения к старости! — запричитала она, обращаясь к двум женщинам, торгующими уродливыми пушистыми свитерами модели «летучая мышь». Кажется, модный материал назывался «ангорка», сестра о таком мечтала.

К вечеру мы заработали еще по тысяче, скинулись с Наташкой по пятьсот рублей, купили триста граммов сыра в ларьке, лепешек у уличной торговки — да, немного дороже, чем хлеб в магазине, зато в очереди стоять не нужно.

Если так задуматься, два дня я пахал на три килограмма сыра, и с этим что-то надо делать.

Хорошо, что завтра — последний звонок, уроки делать не нужно. Свобода малолетним оболтусам! Да преисполнятся пляжи детским ором! Да вздрогнет ранняя черешня в садах!

Стоя в набитом под завязку автобусе, я думал о лихих временах: НЭПе и девяностых, которые НЭП повторяют. В детстве мы все сопереживали Робину Гуду. Никого не знаю, кому по душе был бы шериф Ноттингемский. Тогда откуда берется вся эта мерзость, ворье, отмороженные убийцы и кидалы? Видишь нормального человека — от умиления аж на слезу пробивает, как пробило Илюхиного отца.

Моего же отца дома не оказалось. Такое впечатление, что он приходит сюда, чтобы поиздеваться и слить негатив. Навстречу выбежал Борька с двумя рисунками Вейдеров: один стоял, опершись на меч, второй делал замах.

— Вот.

— Крутяк! — оценил я и полез в сумку за учебником ИЗО.

— Пусть этот твой заказчик выберет одного, второго себе оставлю, мне оба нравятся.

Я вынул книгу и вручил Борису.

— Держи. Подумал, что она тебе нужна.

Борька застыл, не веря своим глазам и ушам. Осторожно взял учебник, пролистал его и вопросительно уставился на меня. Еще неделю назад мы конкурировали за ресурсы и крохи родительской любви, и вот вредный брат заботится, книжки покупает. Где подвох?

— Просто так, — уточнил я, и брат не сдержался, в порыве благодарности обнял меня.

Вспомнилось, как пикселилась реальность перед тем, как я два раза чуть не погиб, и по спине прокатилась волна холода. Даже если вдруг мироздание меня отторгнет, брат и сестра на путь истинный наставлены, они увидели, куда надо двигаться, и не собьются с пути. Осталось сделать так, чтобы отец им не помешал, и помирить маму с бабушкой Эльзой.

О том, что мне предстоит сделать еще, я старался не думать — становилось тошно, как при мысли о нелюбимой работе. В ближайшие лет несколько мне такие задачи точно не по зубам.

Глава 13

Времени в… обрез

Последний звонок был для меня в детстве, как для солдата — дембель, как для осужденного — условно-досрочное освобождение. Я терпел линейку, а потом вместо поездки с классом в город куда-нибудь мчал с Илюхой и безудержно отмечал, чокаясь стаканчиками с лимонадом и произнося дурацкие тосты.

Это было лучшее время его-моей жизни: три месяца свободы, купание, рыбалка, катание на Илюхином велике, черешня и алыча на даче и прочие удовольствия. Я нынешний предаваться праздности не намерен. У меня в планах прокачаться физически, сколотить группу поддержки, которая уже обозначилась, и, надеюсь, перейдет со мной во взрослую жизнь, разбогатеть, потому что питаться гнилыми макаронами я больше не намерен. Хочу малиновый пиджак, голду и БМВ, как ее тогда называли — боевая машина вымогателя.

Нет конечно — наелся в прошлой жизни дешевыми понтами. Это все мишура, к тому же привлечет стервятников, которые поймут, что кто-то слишком кучеряво живет.

Прежде всего я хочу, чтобы сестра с братом были заинтересованы жить хорошо и не ощущали себя брошенными.

Я смотрел на лучащиеся радостью лица, на развевающиеся на ветру волосы и трепещущие банты и чувствовал, что счастливы все без исключения. Так счастливы, что их счастье можно консервировать в банки и раздавать депрессивным. Учителя радовались больше детей. Будучи школьником, поглощенный своими эмоциями, я этого не замечал, потому что в детстве видел в них не людей, а коварных угнетателей, которые только и ищут способ над нами поиздеваться.

После того, как линейка закончилась, и все начали расходиться, ко мне подошла наша классная, Елена Анатольевна, и проговорила:

— Мартынов, тебя зачем-то хочет видеть директор.

Прошлый Павлик оцепенел бы от ужаса: сам злобный Дрэк зовет на ковер! Будет брызгать слюной и лупить дипломатом! Я нынешний лишь мысленно улыбнулся. Это будет забавное зрелище.

Учителя расходились, навьюченные пионами и сиренью, и благоухающие, как те цветы. Некоторые несли домой пакеты с конфетами и, если совсем повезет — с кофе.

Директор должен был покидать корабль последним, потому долго беседовал с завучихой, держа ее цветы. Наконец прервался, откланялся, вернул букеты и засеменил к себе. Он был похож на тролля: маленький, лысенький, кривоногий, с большим бородавчатым носом.

Я направился следом. Можно, конечно, его проигнорировать: у детей гораздо больше прав, чем кажется, и выжить кого-то из школы не так-то просто. Но зачем ссориться, когда можно дружить?

Возле его кабинета меня настиг Борис. Я должен был продать Вейдеров Райко и отдать ему деньги.

Вейдеров было два на выбор.

— Ну, как? Какой ему понравился? — выпалил он, и я заметил царапину и синяк у него на щеке, но уточнять, откуда они, не стал.

— Оба, — улыбнулся я, достал из кармана двести рублей. — Первый твой гонорар. Иди, пропей. А меня Дрэк вызвал. Хочешь — послушай, как орать будет. Когда кровь из-под двери потечет, зови людей.

Борька, поначалу слушавший внимательно, отмахнулся.

— Да ну тебя!

— Что купишь?

Он задумался. Богатство невеликое. Можно купить два пирожных и схомячить в одно лицо… Я предложил:

— А давай скинемся и поляну накроем? Я, ты, Илья, Наташа. Может, еще кто захочет. Мишка твой пусть приходит.

Все братец, учись делиться!

— Когда? — Боря радостно подпрыгнул, как спущенный с цепи щенок.

— Надо с остальными посоветоваться. Мы ж на рыбалке все время. Ты с классом в кино? Или куда?

Он погрустнел.

— Лучше тебя дождусь. Ни пуха!

У него, как и у меня, не складывались отношения с одноклассниками.

— Ни Винни Пуха! — скаламбурил я и постучался в кабинет директора.

Изнутри донеслось зычное «Да» — и я распахнул дверь.

— Можно, Геннадий Константинович?

Он дернулся, закрывая дверцу шкафа, где сам бог велел двадцать пятого мая держать бутылочку коньяка. На меня дохнуло спиртным. В кабинете обстановка была, словно сюда зашли семидесятые да так и остались, только портрет Ленина на стену забыли повесить.

— Поздравляю с окончанием учебного года, — проговорил я, прошел к столу, подвинул к себе стул. — Можно присесть?

— Конечно. А чего это ты так странно меня поздравил? — удивился директор.

— Ну понятно же: отпуск. Проведете время с семьей, не надо о нас, оболтусах, переживать.

Он беззвучно засмеялся и шутя погрозил пальцем.

— Так чего звали, Геннадий Константинович? Из-за вчерашней драки? Извините, не успел к вам, оказался чуть занят.

— О том и разговор. О том, чем ты был занят.

Он сел за стол, потянул к себе какую-то грамоту в рамке и за стеклом, лежащую лицевой стороной вниз. Это что же, он не будет орать? Я зря пришел?

— Сегодня приходил начальник отделения милиции. Выразил благодарность за воспитание Мартынова Павла Романовича, который в одиночку предотвратил ограбление квартиры и помог опергруппе задержать преступников. Держи, заслужил!

Директор отдал мне грамоту. Это была благодарность за проявленную сознательность при задержании лиц, совершающих преступление. С печатью и личной подписью начальника отделения.

— Участковый настаивал, чтобы вручить тебе это на линейке. Но я подумал, что населенный пункт у нас специфический, и это не поспособствует росту твоего авторитета.

— Огромное вам спасибо, Геннадий Константинович!

Будь мне четырнадцать лет, я расстроился бы, что меня лишили минуты славы. Но сейчас понимал, что это еще больше озлобило бы местную гопоту и навсегда прилепило бы ярлык «ментеныш».

— Еще было обещано выделить тебе путевку на август в детский лагерь.

— Это здорово, но летом я планирую работать и помогать родителям. Путевку можно перепоручить брату?

— Без понятия, — пожал плечами он и с тоской посмотрел на шкаф: коньяк манил его с непреодолимой силой.

— И отдельное спасибо, что вручили грамоту здесь. Вы и правда о нас заботитесь.

Дрэк просиял, пожелал хорошо провести лето и совершить новые героические поступки. Я ему пожелал погоды в доме, здоровья и новых впечатлений. На том и разошлись.

Открыв дверь, я чуть не пришиб подслушивающих Бориса и Илью.

— Что он говорил? — спросил брат, я дал ему благодарность, он вытаращился на нее восторженно. — Вот это да!

Илья прочел ее и щелкнул языком.

— Еще путевку в лагерь пообещали. Если выгорит, ты поедешь. — Я хлопнул Бориса по плечу.

Меня мысль о подобном отдыхе всегда вгоняла в ужас: ходить строем, далеко не заплывать, дрыхнуть в обед. Если и ехать туда, то только чтобы скинуть вес — со снабжением было не очень, и дети часто жили впроголодь. Но с меня уже и так штаны спадали, скоро буду стройным, как и подобает парню моего возраста. Зато Борис о лагере всегда мечтал, вот пусть он и порадуется.

— Так что, мы праздновать будем? — спросил Борис.

— Праздновать? — удивился Илья. — На рыбалку сегодня лучше не идти — ветрено.

— Ну да, как взрослые! Пойдем на нашу поляну, купим вкусностей, газировки или «Инвайта», возьмем дартс, — просиял брат. — И обмоем, что ты теперь дядя Степа.

— Мелковат для него, — усмехнулся я.

— И потренируемся! Ты уже можешь? Голова прошла? — спросил Илья.

— Да вроде. Если разболится, просто вас погоняю. А то за десять дней дважды прилетело, аж мозги на место встали. Домой только сгоняю за спортивной формой. Кстати, Наташка где? — спросил я у Бори.

— С классом, — ответил он.

— Еще Димоны хотели на тренировку, — напомнил Илья.

— Так позови их. Телефоны-то у них дома есть. Или они тоже с классом?

— Не, дома. Хорошо, позову.

— А мне Мишку пригласить можно ж, да? — уточнил Борис.

— Можно, — дал добро я.

Мишка учился в седьмом и был тихим забитым очкариком, пора парню учиться давать отпор.

Мы разошлись у школы и условились встретиться возле платана через полчаса.

Никого дома не оказалось: мама ушла на дачу, отец был на работе, и я оставил Наташке записку, что, если захочет, пусть берет вкусняшки и приходит на речку к трем тополям праздновать по-взрослому.

Под платан мы с Борькой пришли последними, взяли с собой бутеры с сыром. Нас ждал Илюха с целой сумкой еды, Димоны — белобрысый Минаев, угрюмый тощий брюнет Чабанов — и упавший на хвост Рамиль Меликов.

Пришел он в класс два года назад, плохо зная русский, и ненадолго стал клоуном. Несмотря на рост, он дрался, как берсерк, и вскоре от него отстали. Вообще не повезло Рамилю. Во-первых, потому что в поселке жило много армян из Сумгаита, в которых еще кипела злость на азербайджанцев. Во-вторых, в его семье было пять старших сестер и ни одного парня.

— Ну что, по коням? — спросил я. — Кто-то взял газировку? Будет вместо шампанского.

— Я взял компот, — прогудел Чабанов, он стеснялся много болтать, потому что из-за какого-то дефекта носоглотки говорил, как слоник из мультика про мартышку, попугая и удава.

— Я «Юпи» разболтал, — похвастался Минаев.

Этот Димон тоже мало говорил. Непонятно почему. То ли стеснялся, то ли просто был молчаливым Бобом.

— У мня есть кола, — похвастался Илья.

Борька, который своего друга почему-то не позвал, аж подпрыгнул от радости.

— Круто!

— Я мясо взял, — сказал Рамиль.

Все с удивлением уставились на него, он аж смутился и отвел взгляд, пожал плечами.

— Неужели баранина? — Чабанов сказал это таким голосом, словно в рюкзаке Рамиля лежал килограмм золота, и мы его скоро распилим на шестерых.

— Отец много не дал. — Он виновато потупился. — Два килограмма только.

— Шашлык! — забегал вокруг нас Борис. — У нас будет настоящий шашлык!

— А шампура? — уточнил я.

— А то! — гордо выпятил грудь Рамиль.

— Кастрик разожжем! — все прыгал Боря. — Мяса нажарим! Вау! Как у взрослых!

Место, которое мы называли «Три тополя» находилось недалеко от нашей дачи. Это была вытоптанная поляна с кострищем, окруженная густым подлеском и затененная кронами трех огромных серебристых тополей, стоящих по периметру, будто стражи.

По выходным тут собирались компании, напивались и все загаживали. Вот мы и, свалив вещи в кучу, принялись убирать, стаскивая в одно место обертки, бутылки, консервные банки. Ушло на это минут пятнадцать, я занялся костром, а парни расстелили покрывало и начали проводить ревизию снеди.

— Так, не понял! — воскликнул я. — Вы ж тренировку хотели. Давайте живо за дровами, разожгу кастрик, и, пока дрова прогорят, поработаем.

На Борькином лице прочиталось недовольство, но спорить он не стал.

Парни рванули за дровами, затрещал ломаемый сухостой, и вскоре возле кострища выросла куча хвороста и дров, только Борис не вернулся, трещал где-то в чаще. Хрясь! Сломалось что-то крупное. Донесся шорох, и брат вылез из леса спиной вперед, волоча поваленное дерево.

— Пробирается Борис сквозь лесной валежник, — продекламировал Илья. — Стали птицы песни петь и расцвел подснежник!

— Это, конечно, хорошо, загудел Чабанов. — Но как его ломать? Топор-то никто не взял.

— Не проблема! — Я осмотрел добычу и резюмировал. — Оно сухое. Даю мастер-класс по выживанию в диком лесу. Тащим дерево к тому валуну, кладем. Берем камень. — Крякнув, я поднял другой валун, бросил его на ствол.

Хрясь — он переломился. Два — отлетел кусок.

— Дай я попробую! — вызвался Илья.

Хрясь! Хрясь! Хрясь! — и у нас есть угли. Пока мы развлекались, Рамиль разжег костер, забрал наши поленья и бросил в огонь.

— Разминка закончена! Тренировка! — объявил я.

Как и в прошлый раз, мы провели круговую, и выяснилось, что из всех нас я самый дохлый, даже дохлее Бориса. А мне никак нельзя упасть лицом в грязь, то есть в пыль, я же типа тренер! Сейчас, понятно, немощь можно списать на сотрясение мозга. Но потом правда вскроется. Так что работать мне придется больше остальных.

А вот Рамиль только потеть начал, когда все полегли.

— Мо-лод-цы! — крикнул я. — Несмотря на то, что мòлодцы…

— Покажи им приемы, как тогда! — попросил Илья.

— Маты нужны…

Димоны в один голос нецензурно выругались, и все грянули смехом. Борька так прям на подстилку упал и задергался, как креветка. Самый безбашенный возраст, когда смеешься с пальца. Я ощутил себя воспитателем, выведшим на прогулку детей. Аж позавидовал тому, сколько в них наива, сколько радости! Правду ведь говорят, что циник — разочаровавшийся романтик.

Подождав, пока они отсмеются, я спросил:

— Вам стало мягко?

Только поднявшийся Борька опять упал. Черт побери, как бы мне хотелось вот так истерично ржать вместе с ними! Когда в последний раз я так смеялся? А умел мог когда-то. Разучился. Выбили из меня эти глупости.

— Малой, ты еду задавил!

Я подкинул юмора в топку:

— Задовил — это человек, у которого вместо зада — вилы.

И опять взрыв хохота. Ну все, посмеялись — хватит. Пора удовлетворяться желудочною. Я вытащил бутерброды с сыром. Димон Чабанов — трехлитровую бутыль компота и маринованные грибы. Его родители работали на судоремонтном заводе, а там зарплату задерживали, и они осенью собирали грибы, сушили, мариновали, а потом ели их в течение года. Летом ловили ту же ставриду, солили, вялили — так и выживали.

Минаев достал две пачки печенья, Рамиль принялся нанизывать уже порезанное и замаринованное мясо на короткие шампуры. Справившись, кольцами порезал огурцы и помидоры. Тепличные, очень дорогие в это время года. Даже Каретниковы не могли себе их позволить.

Борька предвкушал, ходил, потирая лапки, ворошил костер — он выплевывал снопы искр. Наконец пришла пора разбирать пакет Ильи. На стол легли три пачки импортного печенья, баночка — о, чудо! — красной икры. Рамиль аж замер, и слюна у него чуть ли не до пола повисла.

— В натуре? — не поверил своим глазам Чабанов. — Так ты крутой?

— Тетка с Камчатки привезла, — как-то виновато сказал Илья. — Мы бы такое не купили.

— Спасибо, брат! — совершенно безэмоционально сказал Рамиль.

Илья принялся мазать ножом икру на заранее порезанный батон. Борька потянул руку к лакомству, но я на него цыкнул:

— А ну не шакалить по кухне!

— Ща, подожди, выпьем, тост скажем, — успокоил его Илья. — Чокнемся и поедим.

Управился он быстро, разлил колу по им же принесенным бумажным стаканчикам. Мы расселись по краю покрывала, он встал и произнес:

— Выпьем за начало свободы! Чтобы лето длилось вечно.

В голове крутилась песня: «…в том месте, где лето, кончается летом».

— Мы откинулись, мужики! — крикнул Рамиль. — Ура!

Мы соприкоснулись стаканчиками. Сделав глоток, Рамиль занялся шашлыком, и ноздри защекотал одуряющий запах жареного мяса. Я смотрел на парней и радовался вместе с ними, это ведь их первый взрослый выход на природу. Шашлык настоящий! Мясо! Вкусная еда! Костер! И только начинается лето, впереди столько интересного!

Я для Наташки отложил бутерброд с красной икрой, пару колечек огурца и половинку помидора. Рамиль наконец снял шашлык с огня. Он немного подгорел, но это не беда. Каждому, с учетом Наташки, получилось по три средних куска. Только мы приступили к трапезе, как донесся ее голос:

— Стоять-бояться! Все не сожрите!

Наташка подбежала и уселась рядом со мной, высыпала на скатерть-покрывало конфеты. Девочка есть девочка. Восторгаясь на разные лады, она отведала икры, шашлыка, вот только чувствовалась в ее голосе усталость, что ли.

Отобедав и одновременно отужинав, мы поиграли в дурака, потом парни устроили жабьи бега: выкопали траншеи, выложили камнями дорожки, наловили лягушек и пустили их по дорожкам, тыкая в зад хворостиной. Раз за разом выигрывала зеленая лягушка Ильи, которую он назвал Карлом. Хохот стоял такой, что сойки разорались. Только Наташке было невесело, и вкусное мясо она ела без аппетита.

— Что случилось? — спросил я, пока остальные не слышали.

Ее перекосило, но она ответила:

— Меня Арина с днем рождения поздравила, прикинь?

Я не понял, о чем она, и переспросил:

— Перепутала?

— Не совсем. У нее мать шмотками торгует. Так вот. Папочка наш пришел покупать джинсы дочери на день рождение. Так и сказал — «дочери», блять! Аринка и подумала, что это он мне! Что она просто забыла, когда у меня днюха!

Наташка вскочила и принялась с остервенением пинать камни. Когда один чуть не ударил Бориса по голове, объяснила:

— Ты понял, да? Это у Анжелки днюха! А Аринка думала, что у меня. Он ей — джинсы купил! А мне трусы подарил стыдные, как у бабки! И носки. Типа, отвянь.

— Сука, — только и выдавил из себя я.

Черт, с Лялиной-то я и не поговорил, рыбалкой увлекся, дорвался до бесплатного! Хотя что это изменило бы? Или изменило? Вот что гопникам ничего не сломал и по башке от них получил, это я лоханулся.

Устав баловаться, к столу вернулся Илья, потянулся за печеньем. Наташка пробормотала:

— Вы же знаете, да, что Русю отпустили, а Зяму закрыли, потому что он взял вину на себя?

Я закатил глаза и выругался.

— Да знаем мы. Все знают.

Борис прищурился и выпалил:

— Это ты специально сказала, да, чтобы нам праздник испортить?

Наташка надулась и отвернулась.

— Вообще-то я как лучше хотела.

— Ага, ты всегда так!

— Так, ша! — Я вскинул руки. — Все это моя недоработка. Русю надо валить.

— В смысле? — уточнил Илья.

— Сразу надо было что-то ему сломать. Я недооценил противника и огреб.

— Думаешь, он не успокоится? — прогудел Димон Чабанов.

— Теперь, когда кореша его закрыли — точно нет. Вот мы подумали, что это все хаханьки, и я по башке получил.

— И что делать? — спросил Илья.

— Ноги ему сломать, вот что. У дома караулить и бить. Чтобы он нос высунуть боялся и понял, что связываться с нами себе дороже. Но поодиночке ходить будет нельзя… — И тут перед глазами нарисовался отцовский обрез, вот бы взять его на несколько дней!

Стащить, что ли? Снарядить гильзы крупной солью…

Прерывая мысли, на губу капнула капля. Я запрокинул голову и увидел, как на по-вечернему яркое небо наползает чернильная туча. Вдалеке громыхнуло.

Илья встал, посмотрел на речку и махнул вперед:

— Пора сворачиваться. Посмотрите, как речка наполнятся, нас сейчас смоет!

Я глянул туда же и присвистнул: прозрачный ручеек, который мы переходили вброд, бурлил, пенился, уровень воды поднимался буквально на глазах. Нехило так льет там, в горах! Подтверждая мою догадку, мимо проплыл дохлый пятнистый поросенок, застрял в нагромождении хвороста. Смыло его, что ли, а потом обо что-то приложило? Толстое бревно протаранило плотину из веток, как ледокол, и поросенок поплыл дальше.

— Уже уходить? Давай еще останемся, — принялся канючить Борька. — Спрячемся под деревьями. Не хочу домой!

— Начало восьмого, — сказал Илья.

— Уже? — Наташка вскочила, забыв о своей обиде. — Там же Санта-Барбара!

— Да успокойся ты, все равно понятно, что там дальше будет.

— Хорошо посидели, — резюмировал Чабанов.

Все принялись быстро доедать недоеденное и распихивать вещи по сумкам. Рамиль отмыл шампуры и залил костер водой. Из еды остались грибы, которые, чтобы не тащить, мы принялись есть прямо из банки, и пара печений с конфетами, нашедшие приют в моей сумке.

Минаев запрокинул голову, посмотрел на небо и сказал:

— Народ, бежим…

Не успел он договорить, как небо расчертила молния, громыхнуло. Гроза была совсем рядом, и мы всей толпой рванули по домам.

Начали падать капли, и вырвавшийся вперед Рамиль заголосил, намеренно изображая кавказский акцент:

— Догоняет! Дождь башка попадет, совсэм мокри будет!

Рамиль, Димоны и Илья добежали до остановки и спрятались там, чтобы доехать на автобусе. До нашего дома оставалось полкилометра, и мы, побивая рекорды, устремились к цели. И всего-то метров двести не добежали, как хлынул дождь. Да какой! Настоящий тропический ливень!

Промокли мы мгновенно. Я не помню такого дождя! Ничего не видно, впереди стена. Тяжелые капли наотмашь хлестали по лицу. Обрушиваясь в лужи с лязгом и грохотом, заглушали грозовые раскаты.

В кедах захлюпало, и я их снял, побежал босиком, хохоча и подставляя лицо дождю.

— Классно! — заорал на ухо Борис. — Помылись после тренировки!

Вдалеке показались горящие фары автомобиля, мы отошли к обочине. Мимо проехала «Нива», обдав нас волной воды.

— Душ! Бесплатный душ! — заорал Борис и ломанулся следом.

Все, спешить было некуда, и мы топали не спеша. Вода все прибывала и прибывала, вот уже несется по дороге река чуть ли не по колено.

Замерзнуть мы не успели — из-за нитей дождя нам навстречу выдвинулся силуэт нашего дома. Мы остановились в подъезде, и с нас натекли три лужи, слились в одну.

— Родители прибьют, — констатировал Борис и потух.

— Нас трое, их двое, — сказал я. — Будем держать оборону вместе.

Отец по обыкновению отсутствовал — и слава богу! Мама, смотрящая «Санта-Барбару», выглянув из комнаты, только и сказала:

— Сюда не ходите, раздевайтесь там!

Мы принялись разоблачаться. Наташка поленилась расшнуровывать кеды, стянула один, наступив на пятку, потом второй, протяжно застонала, села на корточки, закрыла лицо рукой и заревела. В руке она держала кед, разошедшийся по шву.

— А этой сучке — джинсы! — Она с размаху швырнула кед о стену.

Мама сделала вид, что не заметила этого. Я обнял сестру.

— Не переживай, скоро купим тебе такие кроссы — все от зависти лопнут!

Она стиснула меня так, что я чуть праздничного ужина не лишился. Едва мы успели переодеться, вошел отец, протопал в спальню, весело насвистывая себе под нос мелодию «сердце красавицы». Мать слетела с моей кровати и запорхала вокруг него, мы тотчас заняли освободившееся место.

Когда родители уединились на кухне, Наташка сказала:

— Давайте свалим из дома? Пашка, тебе все равно пофиг, тебя тут не кормят.

— Обязательно, — соврал я, просто ей нужно было это услышать, — но сперва надо подготовить место.

На самом же деле я рассчитывал, что отец уйдет к своей Аньке, а мы останемся.

Из кухни папаня вышел раскрасневшийся и довольный, указал на Борьку пальцем.

— Борис, надо поговорить.

— Па, говори здесь, — вступился за брата я. — Все ж свои.

Когда добрый, он вряд ли распустит руки, но все равно Борьку было жалко.

— Ты побил девочку, — сказал он с упреком, — мне Маргарита Ильинична звонила.

Боря указал на царапину на своей щеке и синяк на скуле.

— Я оборонялся! Это она на меня напала!

— Ну и что, — повысил голос отец. — Девочка — это девочка. Чтобы в последний раз я такое слышал от учителя!

Я сжал челюсти, чтобы не брякнуть про двойные стандарты.

— Ты видел ту девочку? Это Кинг-конг! — возмутился Борис. — Да она бы меня убила…

Я легонько ущипнул его за руку — молчи, мол, и он понял, смолк, только ноздри раздувал от негодования. Отец, чувствуя себя победителем, протопал к телеку, и мы переместились на кухню. Я распахнул окно, впуская в квартиру майскую свежесть.

Стемнело. Дождь закончился, туча, недовольно ворча, уползла за гору, и на небо высыпали звезды.

— А вы видели ее? — не удержался Борис. — Вальку? Она всех в классе бьет! Баба-кабан!

— Ты оборонялся, все правильно, — ответил я и вспомнил, что, устраняя террористов, спецназовцы обязаны в первую очередь отстреливать женщин-террористок как наиболее отчаянных и непредсказуемых.

— Вот! — проворчал он.

— А я — не девочка, значит, — прошипела Наташка. — Меня — можно, получается?

— Просто наш папа — чудак с большой буквы «м». Другим он не станет…

Я смолк, когда он вошел. Все так же насвистывая, отец налил себе воды в чашку и удалился к телеку.

— Хорошо, хоть дождь кончился, — мечтательно сказала Наташка.

Видимо, из-за дождя родителей сморило, и они улеглись спать раньше обычного. Нам рано вставать в кои то веки было не нужно, и мы просидели до одиннадцати, а потом разошлись, и я сразу вырубился.

Вскочил я от истошного женского крика. Распахнул глаза. В кухне возмущенно причитала Наташка. Доносился отцовский бас. На крик выбежала мать, встала в проеме двери и принялась отчаянно грызть ногти и царапать свою шею. Борька застонал и отвернулся к ковру.

Я знал, что скоро случится, и, поднявшись, мысленно перебирал предметы, которые были в досягаемости и могли послужить оружием. Не кастет. Не цепь. Топор? Табурет…

Обрез! В шкафу на балконе заперт обрез.

Я не позволю ему покалечить Наташку! Надо спешить.

Глава 14

Прочь с дороги!

Хлесткий шлепок пощечины окончательно разогнал сон, словно это меня ударили. Вскипела злость, но я не позволил ей себя захлестнуть. Медленно и неотвратимо по моим венам струилась расплавленная ненависть и застывала, обращаясь твердым желанием идти до конца. Если надо — бить. Если придется — убивать.

Грех поднимать руку на родителей — так в нас вколачивали с пеленок. А я не руку буду поднимать.

Я боялся лишь того, что ключей от шкафа с оружием не окажется под матрасом отцовской кровати, где они обычно лежали.

Натянул джинсы. Надел футболку. Накинул ветровку. Одеться надо сразу — вдруг что-то пойдет не так, и придется бежать? Вошел в родительскую спальню. Сунул руку под матрас, пошарил там. Есть! Пальцы сжали связку ключей.

Скользнув на балкон, я глянул, не идет ли кто за мной, и отпер шкаф. Потянулся к обрезу. Открыл ящик с охотничьими патронами. Все они были разложены по ячейкам и подписаны. Я взял те, что на лису, с дробью покрупнее.

Вздрогнул от Наташкиного крика. Глухой удар — и крик оборвался хрипом.

Я зашагал из спальни, на ходу заряжая обрез. Ну и козлина же ты! Девочек бить нельзя? Кто же для тебя тогда собственная дочь?

— Рома, не надо! — резанул по ушам тонкий, чаячий крик матери, стоящей ко мне спиной.

Как и тогда, она смотрела и не вмешивалась. Борька отвернулся к стене, накрыл голову подушкой. В прошлой жизни и я не вмешался, и человека не стало. Не сразу не стало, но именно этот надлом был фатальным.

Теперь все будет по-другому. Я оттолкнул с дороги мать, замершую в дверном проеме. Она схватила меня за руку, но я вывернулся и посмотрел на нее. Прочтя в моем взгляде готовность убивать, она шарахнулась, закрыв лицо руками.

— Не вмешивайся — пристрелю, — рыкнул я.

В кухне, схватив Наташку за волосы, отец занес кулак для удара. Сестра, хоть кровь и заливала ее лицо, не молчала, выплевывала ему в лицо злые слова, что копились много лет, и вот, плотину прорвало. И про Анжелочку. И что не отец он ей…

— Свали от нее! — наведя на него обрез, я заорал таким голосом, что сам испугался: — Быстро! В сторону!

Отец повернул голову, вытаращил глаза. Я взвел курок, прицелился.

— Отпустил ее, и — в сторону. Не понял? Вышибу тебе мозги на хрен!

От неожиданности отец оцепенел, и Наташка вывернулась, оставляя клок волос в его руке. Рыдая в голос, с криком: «Ненавижу!» — она спряталась за мою спину. Отец качнулся за ней, но напоролся на мой взгляд, как на вертел, и остался на месте.

— Стоять! У меня рука не дрогнет. — Я шевельнул стволом.

— Ах ты… — прошипел он.

— Сомневаешься? — холодно произнес я, палец на спусковом крючке шевельнулся. — Проверим?

Отец сглотнул слюну, и кадык на его шее судорожно дернулся. Видно было, как в его разуме здравый смысл борется с желанием наказать, взять свое по праву. А во мне желание пристрелить его боролось с желанием проломить ему башку. И правда ведь если он рыпнется — рука не дрогнет. Видимо, он это почувствовал и замер, лишь кулаки его сжимались и разжимались.

— Собирайся, — бросил я Наташке, — валим отсюда.

Хлюпая разбитым носом и подвывая, сестра бросилась к шкафу, принялась набивать школьную сумку вещами, что висели на вешалках. Повседневное лежало в кухне, в пакетах под креслом, оно останется здесь.

Я схватил свою сумку с учебниками, перевел взгляд на мать, замершую у стены, бледную, как смерть.

— Пока он здесь, — сказал я ей, все так же целясь в отца, — ноги нашей тут не будет.

Натка принялась надевать разваливающийся кед, психанула и побежала в спадающем, распахнула дверь, едва не прибив бабку, подслушивающую на лестничной клетке — та сразу же юркнула к себе в нору. Мама вытащила из шкафа аптечку, бросила мне, я поймал на лету и прихватил ее с собой, попятился из квартиры, держа отца на прицеле.

На улице Натка, присев, пыталась зафиксировать развалившийся кед. Ее глаз заплыл, кровь из разбитого носа капала на ветровку.

— Ненавижу. Тварь… какие же твари! — бормотала она себе под нос.

Я разрядил обрез. Вдохнул, выдохнул. Каждая мышца была натянута, как струна. Давно меня так не колбасило, даже на войне.

— Быстро валим к ДОТу. Только идем не напрямую, они следят. — Я кивнул на окно. — И могут попереться за нами.

Наташка показала мелькнувшему там силуэту средний палец, и мы побежали вдоль дороги. Правда, в спадающем кроссовке быстро не получалось — сестра подволакивала ногу. Села, обмотала шнурки вокруг лодыжки, и быстрее дело пошло.

К ДОТу, где я ее совсем недавно предупреждал о том, что эта ситуация скоро случится, мы пришли с другого конца. Было темно глаз выколи. Через пролом между плит мы залезли внутрь, затрещало под ногами битое стекло.

— Спички есть? — спросил я.

— Ща.

Наташка принялась шарить по щелям, у нее тут была заначка: спички и сигареты.

— Вот! — в мою руку лег коробок, слава богу сухой.

Среди груды мусора я нашел пленку и кусок арматуры, обмотал ее и воткнул в щель, поджег. Получился факел, роняющий горящие капли расплавленного полиэтилена — ш-шух, ш-шух, ш-шух.

Развернув Наташку к свету, я осмотрел ее лицо. Вроде нос не сломан, иначе появились бы синяки под глазами. Правый глаз заплыл, губа рассечена — аптечка с перекисью как нельзя кстати. Сестра послушно сидела, запрокинув голову, и лишь шипела, пока я промывал ссадины и запихивал в нос ватные турунды, чтобы остановить кровь.

— Спасибо, — пробормотала сестра, губы ее задрожали, глаза заблестели.

Всхлипнув, она повисла у меня на шее и мелко затряслась, выплескивая обиду и слезами, и словами. Наверное, каждый подросток в гневе бросал родителям или хотя бы раз думал: «Зачем вы меня рожали?» Я не знал, что ответить. Наташку бил озноб. Когда слезы иссякли, она тихонько скулила, а мне вспоминалось, как отец учил Бориса, что девочек бить нельзя. Выходит, дочь — не девочка? Или не человек?

Конечно не девочка — она уже почти женщина.

— Я с тобой, — не уставал повторять я, потому что знал: кто-то должен быть рядом и поддержать, чтобы она знала — ей есть на кого опереться, она не одна.

Сколько продолжалась истерика — десять минут, тридцать, час — я не понял. Когда она закончилась, я сел на мусор, Наташка легла прямо на обломки кирпичей, лишь чуть их растолкав, положив голову мне на бедро. Факел давно прогорел, оставив вонь жженой резиной. На одной ноте протяжно пищал сверчок, стонала болотная птица. Издали донесся и сразу оборвался женский смех.

— Что теперь? — проговорила Наташа. — Куда мы пойдем? Нам же жить негде! Мы бомжи!

В ее словах было столько уверенности, что я ненадолго проникся нашим бедственным положением, но быстро кое-что вспомнил и сказал:

— Есть где. Мы пойдем к бабе Эльзе.

Наташка аж трястись перестала, завозилась, поднялась на локте.

— Она же конченая неадекватка и не общается с нами! Она нас прогонит.

— Кто сказал, что баба Эльза конченая? — усмехнулся я. — Отец? Ты с ней разговаривала хоть раз?

В ответ донеслось сопение.

— Отец отсек бабушку от нас, чтобы матери некому было помочь, и он мог ее затюкивать как хочется, — объяснил я. — А чтобы и у нас мысли не возникло обращаться за помощью к бабушке, нам вдалбливали, что она ненормальная. А на самом деле нормальная бабка, продвинутая. Она рада нам будет! Вот увидишь.

— У-у-у, какая же козлина! — пробормотала Наташка. — Как же я его ненавижу! Что же он со всеми нами сделал!

— Да ничего. Не такой уж он злодей, так, средней паршивости гад. Он просто делает, что хочет, пользуется правом сильного, а мы мешаемся под ногами, как котята. Он нас и пинает.

Наташка прошептала:

— А как мы ее найдем? Ты знаешь, где она живет?

— На другом конце города, в Васильевке. Приедем туда, у любого спросим, и нам покажут ее дом. Село же ведь!

— Пусть ты будешь прав! — выпалила Наташка и вдруг смолкла, напряглась. — Тс-с-с!

Я тоже замер, увидев луч фонарика и услышав шелест одежды и шаги, взял лежащий рядом обрез, приготовил патроны. Зарядить его я смогу и вслепую. Казалось, сестра перестала дышать и превратилась в камень.

Неужели нас ищут? Нет, вряд ли, отец говнюк, но не идиот, он себе вредить не станет. Он подождет день-два, пока мы остынем, тогда и явится требовать обрез.

Отец отлично понимает, что если прессовать нас сейчас, с нас станется написать заявление и снять побои — это раз, два — я могу сдать обрез и рассказать, откуда он у меня взялся. Если у отца есть недруги в органах, а настолько я помню, они там были, полетит он с работы со свистом и скандалом.

Я аж зубами скрипнул, так мне хотелось его наказать. Но чего я этим добьюсь, кроме как почешу пузо дракону ярости? Этот обрез мне нужен, да и свой человек в ментовке пригодится в будущем.

Топ-топ-топ-топ. Шумно втянули воздух. Зажурчала струя.

— Мухтар, — донесся из темноты старческий голос. — Ну сколько можно душу-то изливать? Откуда в тебе столько воды?

Человек с собакой потопали прочь.

— И чего по грязи шарахаться? Ночью-то, — проворчала Наташка, помолчала немного и спросила: — Думаешь, отец будет нас искать? Поднимет ментов?

— Не будет, — качнул головой я, — разве что собственными силами и попытается договориться. Он социопат, но не дебил. Он понимает, что за избиение может вылететь с работы — раз, неучтенный ствол — вообще уголовка.

— Ха, классно, что ты ружье стащил! А что, если пойти и сдать этого козла в ментовку, а? И на него заяву накатать? Поделом получит, падла.

Я подумал, что было бы лучше, если бы папаня просто ушел к Лялиным и не мешал, но Наташка жаждала крови, ей нужно было излить яд.

— Да, — сказал я то, что она хотела услышать. — Только обрез я оставлю себе. Пригодится. Ну, по крайней мере пока пусть побудет у меня. Слышь, а сколько времени? Когда первые автобусы пойдут?

— С Владом мы расстались в начале третьего. Ща, наверно, три. Слушай, а давай к Владу пойдем, он в городе недалеко живет, на Кирова. И пешком можно добраться.

Я был уверен, что парень ее выгонит, и Наташка озлобится окончательно. Но, с другой стороны, — пусть не питает иллюзий. Нечего резать хвост по кускам. Успокоительное ей бы… Впрочем, ни валерьянка, ни пустырник не помогут, а сильнодействующее нам не продадут.

— Он же с родителями живет, — урезонил ее я. — Тем более ночь. Нет, не лучшая идея. Я понимаю, тебе хочется, чтобы близкий поддержал, но… Еще же я. Нафига ему я? Или мне под дверью спать?

Похоже, аргумент подействовал. Да и два стресса в один день — все-таки для нее многовато.

— Ну да, — согласилась сестра. — Еще три часа где-то шарахаться. Холодно, блин. Давай костер разведем, что ли? Как бомжи, ха-ха. Кроссовки мокрые, противно.

— Как ты его разведешь, когда дрова все мокрые? Мы задохнемся. Хотя… давай посмотрим, что здесь есть сухого. Может, картон какой или доски гнилые.

Я снова соорудил факел из арматуры и пленки. Поджег его и осмотрелся, ведь, когда горел первый факел, я был занят Наташкой и не обращал внимания на обстановку.

В ДОТе жители окрестных домов устроили свалку твердых бытовых отходов, и в середине возвышалась куча строительного мусора, вокруг валялась пленка, битые бутылки, раскуроченный радиоприемник, матрас, вываливший пружины из вспоротого брюха. О, а вот и картон, и ящик разваленный! Я потянул его на себя, вытащил из-под завалов. Наташка обновила начавший гаснуть факел.

Так, собрать картон, фанеру, доски, тряпки. На час огня должно хватить.

— Давай переместимся вот сюда, чтобы дым на нас не валил, — предложил я, оттаскивая матрас к стене напротив входа. — Костер разведем там, где мы сейчас сидим.

Я перевернул матрас раскуроченной стороной вниз, а целой, но слегка заплесневелой, кверху, и принялся сооружать кострище. Разровнял обломки кирпичей, обложил ими будущий костер, а дальше, как положено: картон, фанера, доски. Взяв спички у Наташки, усевшейся на матрас, я поджег картон, и он быстро занялся. Огонь лизнул доски и потянулся вверх, разбрасывая по стенам трепещущие блики.

Наташка улеглась на матрас, сняла кроссовки, укрыв ноги тряпкой, которую я приготовил на сожжение. И пяти минут не прошло, как сестра засопела и задергалась во сне — здоровый детский организм взял свое и начал усиленно восстанавливаться.

Правильно. Спи, девочка. И к ней, и к Борьке я относился, как к собственным детям.

Потеплело ненамного, вскоре доски начали заканчиваться, с улицы потянуло сыростью, и я подбрасывал в еле тлеющий костер по дощечке. А когда стало нечем подкармливать огонь, занялся рассвет, наполнив окрестности птичьим многоголосьем.

Хотелось вылезти из пыльного ДОТа, полной грудью вдыхать весеннюю свежесть, и я не стал себя ограничивать. Привалился к бетону, скрестил руки на груди и сквозь омытые ливнем ветви смотрел, как, окрашивая море и облака сиреневато-розовым, восходит солнце, приглушенное дымкой испарений.

Несколько минут — и вот оно вышло полностью, разбросало лучи, даруя долгожданное тепло.

Отсюда, с возвышенности, просматривалась крыша нашего дома. Как там обстановка? Мама? Вспомнилось, как она, пока отец не видит, бросила мне аптечку. Все-таки не отвернулась от нас.

Есть мамаши, у которых напрочь отшиблен материнский инстинкт, и детей, особенно подросших, они воспринимают скорее как конкурентов. Наша не из таких. Ее просто съели, и остался перекошенный огрызок, имеющий право говорить, только когда разрешат.

Можно ли на нее злиться, предъявляя претензии, что чего-то не додала? Как, когда дать-то ей нечего? Бабушка, насколько я понял, — довольно жесткий человек, и всю жизнь ее прессовала. Потом она попала под пресс отца. Все, чему ее хорошо научили — подчиняться. Она была бы совсем другой, если бы попала в добрые руки.

В юности я презирал ее, потому что меня ломали да не сломали, гнули да не согнули, а значит, все, кто прогнулся — слизняки. Теперь я понимаю, что для противостояния миру нужно иметь чудовищный запас прочности, который, подозреваю, закладывается при рождении, иначе как все это объяснить? Подобных мне — единицы, и нельзя требовать от других такого же. У них просто не получится.

Воздух немного прогрелся, и меня разморило, я зевнул и ощутил острое желание улечься рядом с Наткой и поспать часов несколько. Но уж нет, надо быть на стреме.

Зашелестели внизу первые машины. Застонал автобус, внизу между ветками мелькнул его оранжевый верх. Можно ехать. Вот подожду часа два, пока отец уйдет на работу, чтобы с ним не пересечься, и разбужу Наташку. Или пусть спит?

Пусть спит. Пара часов ничего не решит.

Заурчал живот. У меня в сумке лежали две конфеты и печенье, оставшиеся с пикника, половину я съел, вторую оставил Наташке.

Сел на корточки, опершись о стену. Придется подождать.

Долго мучиться не пришлось: сестра проснулась около девяти — солнце поднялось уже довольно высоко — и прохрипела:

— Господи, как же болит лицо! Как же хочется пить! Ничего ведь нет, да?

Она вылезла из ДОТа, и мне тоже стало больно. Ее глаз совсем заплыл, осталась узкая щелочка, нос тоже распух, губу раздуло.

— Красотка, да? — сыронизировала она и провела руками по лицу. — Стыд-то какой. Как алкашка! И грязная, как алкашка.

— Иди сюда. У тебя ж в основном правая сторона перекошена, давай ее спрячем волосами. Жаль, очков черных нет.

Наташка развязала хвост, я пальцами расчесал ее липкую челку, закрывая пол-лица. Вот так. Теперь можно ехать.

— Умыться бы…

— В речке, куда все село гадит? Пошли уже. Купим воды в магазине, и умоешься, и напьешься. Только на остановку пойдем в центр, чтобы с отцом или с соседями не пересечься.

Наташка принялась оттирать от грязи спортивный костюм.

Через пять минут мы уже брели вниз по протоптанной тропинке мимо домов частного сектора. Обрез несла Наташка, спрятав под курткой и прижав к телу.

Спустившись к дороге, сестра напряглась и шла, оглядываясь. Даже сейчас, когда могла уничтожить отца, она его боялась. Мне же бояться было нечего. После того, как умер, я вообще забыл, что это — страх.

Стоя на остановке, я рассматривал ожидающих. Многие были смутно знакомыми. Может, в той жизни я их и знал, но в этой забыл. Наташка отвернулась ото всех, стесняясь своего разукрашенного лица. И тут боковым зрением я заметил знакомый силуэт, который направлялся к морю, подскакивая при каждом шаге, будто на пружинах. Руся.

Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. На ловца и зверь бежит!

Я положил руку на плечо Натки и прошептал ей в ухо:

— Видишь Русю? Вон он, идет на пустырь. Давай-ка за ним, и ты тихонько отдашь мне обрез.

Наташка вцепилась в меня мертвой хваткой, горячо зашептала:

— Паш, ты сдурел? Тебя ж посадят! Найдут и посадят!

«И как я без тебя?» — читалось в ее глазах.

— Натка, я не идиот. Поверь, так надо.

Глава 15

Раз, два, три, четыре, пять

Мы с Наташей миновали перекресток и направились в сторону пограничной части, стоящей на обрыве возле моря. Между нею и частным сектором был пустырь, который в прошлой жизни я обходил стороной: воронки, засыпанные мусором, плиты, непонятные недострои.

Неподалеку стояла двухэтажная общага. Вышел, два шага сделал — и вот тебе море. Но — общага есть общага, облезлая, унылая, вонючая, распространяющая вокруг себя отребье, как куча дерьма — мух. И все это отребье ходило бухать и колоться на плиты или в руины.

Подумать только: через тридцать лет… Нет, даже раньше район станет элитным, вырастут гостиницы, правда, эта общага так и будет мозолить глаза, словно волосатая бородавка на лице красавицы.

Так что на плитах я в детстве не играл — было стремно.

Отбросы еще не вылезли, только алкоголики у единственного подъезда соображали на троих.

Наташка зябко повела плечами и прошептала:

— И где этот чертяка?

Она распахнула ветровку, я сделал так же, подошел к ней вплотную и забрал обрез.

— Раз, два, три, четыре, пять. Выхожу тебя искать, — пробормотал я, огляделся, выискивая подходящие убежища, где мог бы засесть Руся.

Нет, это скучнее охоты даже на перепелок. Там ты хотя бы ищешь место, где села стая, а тут все ясно: вон, за плитами мелькает целлофановый пакет. Не-нет, он не зацепился, его не треплет ветер, потому что пакеты — дефицит, их стирали и сушили на прищепках. Этот пакет малолетний идиот надел себе на голову.

— Стой здесь, — велел я Наташке, добавил, глядя в ее испуганные глаза: — Не волнуйся, глупостей я делать не буду. Просто уродцу нужно показать, кто сильнее.

Я зашагал к цели, оскальзываясь на сыпучем склоне воронки, обогнул плиты.

Раскачиваясь из стороны в сторону, Руся сидел ко мне спиной с пакетом на голове и шумно вдыхал пары клея. Он кайфовал. Его умирающие нейроны, страдающие от гипоксии, выдавали ему веселые картинки. Я сдернул пакет с его башки — гопник обернулся, пуча глаза, и получил удар прикладом в грудь. Захрипел, сложился, глаза его затуманились. Пока он валялся, не в силах вдохнуть, я его охаживал ногами. Не жалел, как Синцова, но и не усердствовал, приговаривая:

— Что, сука, как вдвоем на одного, так герои? Что теперь, ну? — Он пытался защититься руками, но снова и снова пропускал удары. — А я скажу, — пинок, — что. Ты сдохнешь, — пинок, — падла, — пинок, — отмороженная. Но перед тем, — пинок, — я хочу, — удар, — чтобы тебе было больно.

Когда он перестал сопротивляться, я вскинул обрез, прицелился в оцепеневшего Русю, приподнял уголок рта.

— Вот охотник выбегает, — я взвел курок, — прямо в зайчика стреляет.

Руся вскинул руку, словно она могла остановить пулю, но все равно смотрел через растопыренные пальцы. Если бы нужно было, я бы его убил, и он это чувствовал, и верил.

— Пиф-паф! — сказал я и щелкнул спусковым крючком.

Но мне не нужна его смерть, потому обрез был разряжен.

Руся зажмурился и дернулся одновременно. Остро запахло аммиаком. Я скосил глаза и увидел, как на замызганных сиреневых спортивках расползается темное пятно.

— Принесли его домой, оказалось — он живой, — усмехнулся я, не побрезговал, одной рукой схватил Русю, дернул на себя и прошипел:

— В глаза смотри, сука. — Он послушно разлепил веки. — Чтобы я тебя больше не видел. Если подойдешь ко мне ближе чем на пятьдесят метров, тебе хана. Понял меня?

Он мелко закивал, я продолжил, сделав максимально зверское лицо:

— Если только подойдешь… Твой труп, обглоданный крабами, всплывет в море. Усек? Не слышу?

— Понял, — просипел он, обдав меня настоявшейся химической вонью.

— И шавок своих отзови. Будут шавки кидаться — с тебя спрошу.

Я его отпустил, он упал на камни, бледный и напуганный. Прохрипел:

— Кто ты такое?

Я оставил вопрос без ответа, зашагал прочь к Наташке, которая металась по дороге туда-сюда и грызла ногти. Замерла, вытянулась, как сурикат, поправила волосы, которые ветер сдул в сторону и открыл ее распухшее лицо. Уходил я, ощущая себя плохим солдатом, обидевшим ребенка. Все никак не свыкнусь с мыслью, что я сам ребенок, причем еще более слабый. Ментеныш среди гопников — это всегда лис на псарне.

— Козлик жив, но слегка… помят, — перефразировал я известный анекдот. — Думаю, желание меня проучить я у него в прямом смысле слова отбил. Теперь идем в магазин за водой.

Ее желудок заурчал.

— Ну и поесть что-нибудь возьмем, — добавил я.

Мы немного сбились с маршрута, свернули к магазину. Наташка остановилась возле стеклянной витрины, убрала челку с лица, посмотрела на себя, как в зеркало, и передернула плечами.

В магазине в это время было относительно пустынно: всего-то десять человек в очереди, и он казался огромным и гулким. Меня, привыкшего к широкому ассортименту товаров, очереди дико бесили. А тут выбора-то и нет: пирамидки кефира и молока, один кусок сыра, на другом прилавке царила вареная колбаса цвета свежего утопленника, а чуть дальше — свиные копытца, на которые налегали местные старушки.

Воду захотел в пластиковых бутылках? Ну-ну. Народ пил кипяченую воду из крана, а некоторые и с кипячением не заморачивались.

На полках стояли запыленные трехлитровые банки с маринованными кабачками и зелеными помидорами. Не видел, чтобы кто-то когда-то их покупал. Березовый и яблочный сок и томат. Килька в томате, бычки в масле.

В квадратной емкости на прилавке, прямо возле счет — соленая хамса на развес и ставрида второй свежести по триста рублей.

Печенье трех видов. Мама частенько покупала обломки печенья, заливала сиропом и делала из них сладкую колбасу.

Алкоголь был в основном представлен водкой в одинаковых бутылках и ассортиментом местного винзавода, кстати, очень неплохого. Но вино никто не покупал, потому что им выдавали зарплату рабочим того самого винзавода, и народ стремительными темпами спивался.

Прямо как в средневековой Франции: когда случался голод, крестьяне, у которых был запас вина, выживали только за счет него.

Отстояв в очереди, мы взяли пакет кефира на двоих, четыре больших печенья и я, подыхая от жадности, раскошелился на бутылку «Боржоми». А умываться Наташка пошла в море.

Это через много лет пляж отсыплют мелкой галькой и его заполонят отдыхающие, сейчас тут поросшие водорослями скользкие валуны — сложно заходить в воду. Расчистил дорожку по колено, а дальше лег на пузо и погреб.

— Ну что, готова знакомиться с бабушкой? — спросил я у отфыркивающейся Наташки, подумал-подумал да тоже умылся, я-то не спал толком, и, как потеплело, меня потянуло в сон.

— Я ее помню. Ну как помню, мне пять лет тогда было. Так-то не узнаю, если встречу. Поехали, — кивнула она, и мы направились на остановку, зевая в два рта.

Чтобы добраться в Васильевку, нужно было приехать в центр и пересесть на автобус, что отходит от автовокзала. Сперва мы полчаса тряслись в вонючем «икарусе», потом полчаса ждали на автовокзале, обрез Наташка держала под ветровкой, прижимая его локтем к боку.

Но наш рейс отменили, и пришлось еще столько же ждать. Следующий автобус опоздал на десять минут. Наконец приехал белый пучеглазый ЛАЗ с красной полосой, его все встретили, как дети — повозку Санта-Клауса. Начался штурм Зимнего. Странно, что обошлось без травм и трупов.

Главной нашей задачей было сохранить обрез в тайне.

Сесть не получилось, и мы стояли, стиснутые со всех сторон, прижимаясь друг к другу, причем Наташке приходилось сложнее, огнестрел-то у нее. Я уперся в деда, который казался каменным и постоянно на меня заваливался, и народа набивалось все больше и больше. В голове крутилась песня про газенваген.

Как же хорошо было в моем времени! Не просто хорошо — кайфово! Но назад не вернуться, потому что будущего нет. Как же не хочется, чтобы все заканчивалось! Как же предотвратить катастрофу?

Чтобы такое стало по силам, нужно пробиться наверх, во властные структуры. А как по мне — так лучше в шахту, чем во власть, где бассейн с аллигаторами. Не по характеру это мне, я знаю, какое там бурлит дерьмо. Чтобы бурлить вместе с ними, нужно самому стать хищником и дерьмом.

…но не волк я по крови своей.

Пат!

Мысли оборвались, потому что автобус остановился, и мы начали протискиваться к выходу. Бесплатный, блин, массаж всех частей тела! Я растопырил руки, оберегая сестру, чтобы она не выронила обрез.

Наконец мы вывалились из автобуса, Наташка переложила обрез к другому боку и прижала рукой, проворчала:

— Так целку сорвут, и не заметишь.

Я жадно вдохнул горный воздух.

Поселок располагался по обе стороны дороги. Слева горы, справа горы, придорожная сирень благоухает, а вот вишни уже отцвели. Если есть на свете рай, это наш любимый край!

Вместе с нами никто из автобуса не вышел, и спрашивать, где бабушкин дом, было некого, а я никогда не был у нее в гостях и не знал даже, в какую сторону идти. Мы по сути к чужому человеку собираюсь напрашиваться.

— Пойдем вперед, — предложил я. — По ходу движения домов вроде больше, выше вероятность, что это там.

Спорить Наташка не стала, побрела следом, тяжело дыша и сутулясь.

И тут произошло странное: донесся истошный старческий вопль:

— Си Си, а ну слезай с Джины, растуды тебя в качель! Машина едет! Келли! Келли, не жри газеты! А ну пошли, пошли, рогатые! Иден! Вернись, сучка рыжая!

Мы с Наташкой переглянулись, не понимая, что происходит. Старики напились «виагры», наелись грибов и играют в Санта-Барбару? Но почему — «рогатые»?

Вскоре все стало ясно: сперва из проулка выехал зеленый «москвич», а следом за ним выбежало козье стадо. Машина стоит — козы стоят. Машина трогается — козы следом. Прихрамывая, приковылял лохматый дед в плоской кепке и кирзовых сапогах, и начал стегать винторогого сизого козла хворостиной, приговаривая:

— Си Си, а ну пошел отсюда, пошел давай!

Возмущенно блея, козел свернул в проулок. «Москвич» тронулся, и часть стада побежала за ним, а я ринулся им навстречу, раскинув руки. Наташка тоже с радостью присоединилась. Вдвоем удалось вернуть коз пастуху. Вытирая пот, он проковылял к нам. Наташка встала вполоборота, чтобы он не видел ее разбитое лицо.

— Спасибо вам, — сказал он и погрозил козам: — У-у-у, рогатые! Какие же вредные твари!

— А у них у всех такие имена, из Санта-Барбары? — Ну что бы еще интересовало Наташу?

— Язык сломаешь, — пожаловался дед. — Козел Кондрат один нормальный был, да помер. Теперь эти вот.

Расположив к себе собеседника, я спросил:

— Скажите, а не знаете случайно, где живет Эльза Марковна Епифанова?

— Эльза-то? А вот в этот проулок сверни, и по нему до конца, предпоследний дом слева, значится, с зеленой калиткой и зеленым деревянным забором, значится, тридцать третий. А зачем вам Эльза?

— А мы про нее доклад в школе пишем, — соврал я.

Стыдно было говорить, что мы свою бабушку в глаза не видели и не знаем, где она живет.

— Ну, Эльзе привет от Василия! — Дед вместе с нами побрел в проулок и пожаловался:

— Хорошая женщина Эльза, значится, но вредная — жуть! В молодости какая красивая была! — Он мечтательно закатил глаза и ткнул хворостиной в Наташу. — Вот на тебя похожая. И коза ее, Иден, самая пакостная. Но красивая. Вот, вот ну вы видите?

Он кинулся к рыжей козе, чье туловище было разделено темной полосой, точно ватерлинией, на верх и низ, которая, встав на задние ноги, объедала молоденькие абрикосовые деревья, свесившие листья за ограждение.

— Видите, да? А ну пошла! — Он стегнул козу хворостиной.

Мы прибавили шаг, разогнали купавшихся в пыли воробьев. Завидев нас, подняли гвалт собаки.

Последние дома этой улицы упирались прямо в лес. Мечта мизантропа — жить в таком месте!

Мы остановились возле невысокого дощатого забора и деревянной калитки, с которой облупилась зеленая краска. Звонка или колокольчика тут не было, и, чтобы призвать хозяйку, следовало кричать. Наташка взяла меня за руку и сжала холодные пальцы.

— Не бойся, все будет хорошо, — ободрил ее я и крикнул: — Бабушка Эльза!

Глава 16

Моя бабушка курит трубку

Если бы бабушка была дома, то вышла бы посмотреть, кого там принесло, и на окнах, выходящих во двор, должен был колыхнуться тюль. Но, похоже, никого не было.

С нами поравнялись козы. Иден, бабушкина питомица, начала жалобно блеять, замерев у калитки. Дед Василий подергал калитку и сказал:

— Нету Эльзы. Не повезло вам. — Он сложил руки рупором и заголосил: — Эльза! Эльза! К тебе пионэры пришли! — Повернувшись к нам, дед объяснил: — Если она у соседки, услышит.

Я заглянул за невысокий забор, и в этот момент из-за дома вырулил огромный черный пес с рыжими подпалинами, похожий на немецкую овчарку, только другой масти. Наташка шарахнулась. Пес презрительно на нас посмотрел и чисто для приличия гавкнул. Скорее даже буркнул.

— Не боись, внучка, он не тронет, ежели вовнутрь не полезете. Ну, бывайте.

Дед засеменил за козами, побежавшими в лес.

— Стоять, окаяннаи! — донеслось уже издали.

Мы с Наташкой переглянулись.

— Что делать будем? — спросила она.

— Что-что… ждать, раз уж пришли.

Я сел на асфальтированный пятачок, оперся о калитку и только сейчас понял, как же хочется спать. Наташка зевнула, собралась утроиться рядом, но передумала, уставившись на глядящую на нас пожилую женщину, выходящую из соседнего двора.

Похоже, это и есть бабушка. Узнает? Не узнает?

Нас разделяло метров тридцать. Прямая, как солдат на плацу, женщина направилась к нам. Одета она была в зеленый халат с красными маками, одной рукой держала полупустую трехлитровую бутыль с, похоже, красным домашним вином. Я поднялся ей навстречу. Если не узнает, будет неприятно, потому я помог ей нас вспомнить.

— Здравствуй, бабушка.

Женщина пошатнулась, словно ее толкнули. Замерла, но быстро взяла себя в руки, в три широких шага поравнялась со мной, сгребла в объятия — чуть ребра не затрещали — и проговорила хриплым глубоким голосом:

— Привет, Павлик. Что ж вы так долго… шли?

Она была высокой, худой и тонкой, пахла табаком. Ее лицо оставалось красивым, даже несмотря на морщины и пигментные пятна. Они с Наткой и правда были похожи. Отпустив меня, бабушка переключилась на оцепеневшую Наташку, осмотрела ее лицо, покачала головой.

— Вот же скотина! — только и воскликнула она, вскинула брови и спросила Наташу: — Что у тебя под курткой?

Сестра попятилась, плотнее прижимая обрез к боку.

Сделав вид, что ей это неинтересно, бабушка продолжила:

— Господи, как же я рада вас видеть! Идем в дом. Пес не тронет. Боцман, фу, свои!

Мохнатый охранник мотнул головой — понял, мол — и разлегся у порога.

— А почему Боцман? — разрядил обстановку я. — Ругается?

Бабушка рассмеялась, и наличие у нее чувства юмора вселило надежду, что мы поладим.

Мы пошли, но не в дом, а в отдельно стоящую летнюю кухню, примыкающую к гаражу. Внутри была самая настоящая дровяная печь с железным верхом, где, когда она топилась, можно было готовить, а сейчас на расстеленной газете сох табак и лежала трубка.

Бабушка шагнула в соседнее помещение, где хранились дрова и рычал холодильник «Донбасс» с ручкой, как у ретромобиля. Открыла холодильник.

Со стены над кухонным столом на нас смотрели счастливые и молодые… Наташка с незнакомым мужчиной с военной форме. Конечно, это была не Наташка, а бабушка, но до чего же поразительное сходство! И характер сестра наверняка унаследовала от нее.

Наташа и сама оценила сходство, замерла с открытым ртом, потянулась к фотографии, уронила руку. Закрыла рот, губы ее задрожали, а потом она как заревет…

Грохнулся наземь обрез — я сразу схватил его и сунул под ветровку.

Бабушка, конечно, увидела оружие, но сделала вид, что ничего не заметила. Швырнула на стол творог, обняла внучку, а я вылетел на улицу, чтобы не мешать им. Пес Боцман перевернулся желтым брюхом кверху и растопырил лапы — чеши, мол. И я почесал его мощный грудак, приговаривая:

— Чеширский же ты пес! Матерый шерстяной волчара!

Показывая, как ему хорошо, Боцман закатил глаза и вывалил язык.

Утомившись чесать пса, я прошелся по двору, оценил, что петли на калитке разболтались, забор неплохо бы покрасить, розу в палисаднике — обрезать… Тюк! — мне по макушке ударил сорвавшийся с огромного дерева зеленый абрикос.

Я запрокинул голову: ветви ломились от плодов, причем это была не дичка, а так называемые ананасные абрикосы, продолговатые и крупные. Летом они стоили дурных денег.

В сопровождении Боцмана я отправился в огород — оценить масштаб предстоящей помощи. И присвистнул: соток десять минимум. Привозная черная земля. Целая плантация клубники, помидоры, баклажаны, картошка, будь она неладна, как же меня задолбало на даче собирать колорадского жука!

Тут, в отличие от отцовской дачи, царил немецкий порядок: асфальтовые дорожки между грядками и никаких сорняков; черешни, яблони, груши, сливы и персики побелены.

Под вторым огромным абрикосовым деревом находился каменный сарай, откуда тянуло навозом. Заголосил петух, а хрюканье намекнуло, что там свиньи.

Как же она со всем этим справляется? Тетя Ира помогает с моим двоюродным братом Андреем, Наташкиным ровесником? В той реальности Андрей подсел на наркотики и за пару лет умер. В этой такого не случится, я постараюсь не допустить.

— Павлик! — донесся голос Наташки. — Иди есть! Мы тебя ждем!

Как только я переступил порог летней кухни, бабушка, стоящая у газовой плиты, сказала, переворачивая аппетитно скворчащие сырники:

— Обрез на печь положи. Меня таким не удивишь, навидалась. — Она обернулась и чуть повысила голос: — Не заберу, не дрейфь.

Зареванная Наташка похлопала по табурету, приглашая меня к столу. Я сел, зевнув. Как же здорово быть молодым! После бессонной ночи я еще вполне бодр.

Этих событий в моей жизни не было, и вообще не было бабушек и дедов: бабушка по отцу умерла очень давно, меня тогда и в проекте не было, деда мы всей семьей ненавидели. Хотя может, он и не такой плохой, как отец рассказывал, просто в свое время поступил честно и ушел от нелюбимой женщины. Вырастил сына и ушел. Насколько знаю, отцу тогда было семнадцать лет.

Про деда, Семена Аркадьевича, мама всегда говорила с теплом, а отец нам внушал, что он умер, потому что бабка-мегера его допекла и заездила. Но теперь я вижу, что нет. Если бы баба Эльза его со свету сживала, не стала бы держать фотографии на стенах.

Дед тоже красавцем был: высокий, статный, правильные черты лица, но не слащавые, внимательные светлые глаза, брови с изломом, русые волосы волной. На актера похож… Имени не помню.

Тетя Ира, старшая дочь, и мама пошли в отца, но красота-то у него — не женская, женщины такого типажа кажутся грубоватыми.

Послушав совет, я положил обрез на печь возле табака и накрыл полотенцем — на случай, если кто заглянет. Бабушка отвлеклась от сырников, шагнула к печи, взяла обрез — я дернулся. Переломила его, со знанием дела осмотрела, кивнула своим мыслям и вернула на место.

— Незарегистрированный ствол?

— Отец браконьерит, — ответил я.

— Патроны есть? — спросила она, возвращаясь к плите. — У нас тоже есть дробовик. Промышляю иногда. Егерь из наших, васильевских, не трогает меня.

— Я рассказала, что случилось, — шмыгнув носом, отчиталась Наташа.

— Вот и оставайтесь у меня, места в доме много, — предложила бабушка. — Ирка-то в городе живет, говорит, на работу ей так ближе.

Ирка. Город. Работа… Работа! И тут мня осенило.

— Она ж проводницей работает? — спросил я, делая стойку.

— Ну да, — бабушка поставила перед нами тарелки с голубой каемкой, выставила блюдо, полное румяных сырников. — Свердловск, Тюмень, Москва. Чаще Москва, конечно.

От радости я чуть потолок головой не пробил, стартанув вместе с табуреткой. Москва! То, что надо! Знакомый проводник поезда — то, чего мне не хватало!

Тетушка года через два уволится, не выдержав беспредела на железной дороге. Блин, ну как так можно, сидеть на бочке с золотом и не видеть этого!

— Дети, будете какао с молоком? — спросила бабушка.

— Да! — в один голос ответили мы.

Я так хотел эти сырники, что сила желания, наверное, заставила бы их прыгать в рот, как те вареники в «Вечерах на хуторе близ Диканьки». Рука сама потянулась к сырнику. Потом — к еще одному. А какао какое вкусное! Напиток богов. Я-то к лакомствам привычный, а вот Наташа так увлеклась чревоугодием, что ненадолго забыла о своих проблемах, только и нахваливала еду. А бабушка умилялась. Накормить внуков — это же святое!

Так и вертелись в голове лозунги: всем студентам — булочки, всем бабушкам — по голодному внуку!

— Кажется, я скоро лопну, — проговорила сестра с набитым ртом. — Вкуснотища какая! Бабуля, спасибо вам огромное!

Посидев немного, Наташа спросила жалобно:

— У вас есть телефон? Позвонить надо.

— Владу? — спросил я, уже зная, чем дело кончится, и кивнул на часы, стоящие на подоконнике. — Полвторого дня. — Он еще с учебы не пришел.

— Вы ж всю ночь не спали. И не мылись, наверное. Давайте я вам титан растоплю, — засуетилась бабушка.

Помыться, конечно, нужно было, но не хотелось ее напрягать. Впрочем, нет. Одинокой пожилой женщине хочется быть нужной, для нее такая забота в радость.

— Давай я хоть дров тебе принесу, — вызвался я.

Странно, но как-то само собой получилось, что я сразу перешел на «ты», а Наташка бабушке выкала. У меня же было чувство, что баба Эльза — своя в доску. Как же, черт побери, хреново, что в прошлой жизни мы не общались!

— Там все есть, — отмахнулась она.

Баня, она же ванная находилась с том же строении, что и кухня, но вход был отдельно. Титаном назывался продолговатый металлический котел на ножках, с топкой. Этакая буржуйка с железной емкостью, наполненной водой, от которой отходили трубы. Рядом с титаном была ванна. Бабушка накидала в топку дров, разожгла огонь и сказала:

— Минут пятнадцать — и готово!

— Класс! — оценил я.

Мы вернулись в кухню, выпили еще какао, бабушка расспросила про мать и Борю, про отца — ни слова. А я смотрел на фотографию деда, и меня разъедал стыд, что мать продала его кортик. Интересно, можно ли найти концы и выкупить его?

Наташка молчала, разбалтывая сахар в чашке. Ей тоже было стыдно.

Воцарилось молчание, бабушка ушла, а вернулась с полотенцами и тапочками для Наташи.

— Извини, только заметила, что у тебя кеды порвались. Какой у тебя размер ноги?

— Тридцать шестой, — ответила сестра.

— У меня тридцать девятый — не подойдет. Ничего, что-нибудь придумаем.

— А еще тапки есть? — спросил я. — У нас ноги мокрые.

Бабушка всплеснула руками и воскликнув: «Что ж вы молчите!» — убежала в дом, вернулась со старинными, наверное, еще дедовыми клетчатыми тапками, выдала нам по полотенцу, по куску нового мыла и отправила Наташку в душ. Я переобулся, думая просушить кеды возле титана. Паршиво, когда другой обуви у тебя нет.

— Что вы будете делать? — Спросила бабушка. — Терпеть побои — не советовала бы. — Она тяжело вздохнула, по лицу пробежала тень. — Эх, Оля, что же ты наделала! Говорила ей, в ногах валялась, чтобы не шла за этого придурка. У нас же в семье никто никого никогда не бил! — Ее голос сорвался, и она смолкла.

— Все будет хорошо… — Так и хотелось назвать ее Эльзой, но я сказал: — Бабушка. Я не позволю.

Наташка вышла быстро, ее сменил я, а потом, прихватив обрез, мы отправились в дом.

Это был старинный дом из тех, что построены своими руками: с кривыми белеными стенами, высоким потолком и гулкими комнатами. Дом-музей уходящей эпохи. Старинный шкаф с гнутыми ножками в прихожей, иконостас на восточной стене. На бабушку Эльзу не похоже, но на войне, говорят, атеистов не бывает. Наполовину сгоревшая церковная свеча на блюдце.

Заскрипели половицы под ногами.

Дальше — тесная прихожая. Печь.

Все-таки я был тут в совсем нежном возрасте, зимой, потому что откуда-то помню эту печь. Я сидел на полу и зачарованно слушал, как бьется ее огненное сердце.

Напротив входа — дверь в маленькую комнату. Слева — вход в просторный зал со старинной мебелью. И повсюду — фотографии на стенах. Бабушка и дед — везде молодые и смеющиеся. Две девочки-погодки, похожие, как двойняшки: мама и тетя Ира.

— Бабушка, у тебя ведь сохранились старые фотоальбомы? Покажи их мне, пожалуйста, — попросил я.

— Сейчас, постель вам приготовлю, вы же не спали всю ночь!

Она засуетилась в маленькой комнате, где стояли две кровати, разделенные тумбой.

— Я помогу! — вызвалась Наташа и отогнала бабушку, стала сама застилать бельем и свою кровать, и мою. Надо же, а дома было не допроситься что-то сделать за двоих.

Наблюдая за ней, я скользнул взглядом по подоконнику, увидел карету, искусно вырезанную из фанеры, и кое-что вспомнил. Черт! Илюхе забыл рассказать, что со мной случилось, а он меня потерял и волнуется. Надо срочно это исправить! Я подошел к дисковому телефону, набрал справочную, узнал номер Каретниковых — он за столько лет из памяти выветрился, и позвонил другу.

— Да, — строго ответил он.

— Привет, это я…

— Пашка, я тебе башку откручу! Ты что творишь? Твой батя приходил, говорил, ты пропал, и Наташка тоже…

— Не пыли! — прервал я поток возмущения. — Не пропал, а из дома сбежал. В общем, он Натку начал бить, я не дал, и мы вдвоем свалили.

— Куда? Ты не под забором хоть ночуешь? А то у бати есть ключ от подвала. Хороший подвал, сухой…

— Не под забором. В безопасном месте. Тебе лучше не знать, потом расскажу. Все остальное тоже расскажу потом.

— Ты в школу завтра пойдешь? На подготовительные к экзаменам?

— Не знаю еще. Кстати, я Русю прессанул жестко. Должен отстать.

— Да?! — На меня аж через трубку пыхнуло радостью. — Как? Расскажи!

Представилось, как он пританцовывает от нетерпения, предвкушая интересное.

— Не могу, — я покосился на застывшую над душой Наташку. — Правда не могу, все серьезно.

— Он хоть живой? Ну, Руся.

— Живой, но слегка уссатый. — Друг засмеялся, я продолжил: — Все, Илюха, пора мне. Все у меня хорошо, не переживай.

Я отключился.

Выпускные экзамены были в девятом и одиннадцатом, но, начиная с шестого класса, мы ежегодно сдавали два предмета. Проходило сие действо тоже в форме экзамена, с подготовкой, билетами и сопутствующей нервотрепкой, хотя по факту это было что-то типа итоговой контрольной, проверкой знаний, которая влияла на годовую оценку.

По идее, если вообще не явлюсь на этот типа экзамен, никто мне ничего не сделает. Но я пообещал матери сдать все на пятерки. А раз пообещал — делай, и возраст — не оправдание. Таков мой принцип. Иначе чем я буду отличаться от большинства?

Бабушка достала огромный пухлый фотоальбом, сдула с него пыль и уселась на диван, мы пристроились по бокам. Перелистывая страницы со вклеенными фотографиями прадеда и прабабки, бабушка рассказала историю нашей семьи.

Она сама была из Сталина, то есть Донецка, из семьи ярых коммунистов, дед — местный. Познакомились они на фронте под Курском.

Слушая ее голос, рокочущий, словно волны, ворочающие гальку, завораживающий, усыпляющий Наташа уснула сидя. Мы с бабушкой переместились в летнюю кухню и долго разговаривали обо всем, и мне все больше хотелось прибить отца за то, что в той жизни он лишил меня этого замечательного человека.

Потом и я уснул на накрахмаленном до хруста белье. Проснулся вечером, протер глаза. Было еще светло. Привычка откладывать важные дела уже дважды подвела меня под монастырь, потому к Лялиной нужно ехать уже сегодня. Я придумал, что и как надо повернуть, чтобы загнать папашу в угол, и он не отвертелся.

Полный решимости, я вышел в зал и обнаружил Наташу, сидящую возле телефона, поджав ногу.

— Что? — спросил я.

Она помотала головой, но я и так знал: она звонила Владу, а его для нее не было дома.

— В институте? — спросил я, сестра кивнула, я подошел к телефону. — Диктуй номер.

— Зачем? — вскинулась сестра. — Влада же нет.

Я посмотрел на часы, показывающие полседьмого вечера.

— Диктуй. Проверим, есть или нет.

«Я не хочу знать, — читалось на ее лице. — Я не готова это знать».

— Ну?

И все-таки она сдалась. Я принялся набирать номер, прижав трубку к уху и поглядывая на сестру, которая все больше бледнела, судорожно сжимала-разжимала пальцы. Тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р — вертелся диск. Из трубки донеслись протяжные гудки. Наташка шумно сглотнула слюну. Наконец бодрый женский голос ответил:

— Алло?

— Здравствуйте, это Саша из института. — Я так представился, потому что Саш много, и уж точно у Влада есть знакомый с таким именем. — Позовите, пожалуйста, Влада.

— Минутку. — Донеслось приглушенное: — Вла-ад! Тебя тут какой-то Саша.

Он ответил матери неразборчиво и выдохнул:

— Да!

Я протянул трубку Наташе, которая тотчас жадно в нее вцепилась и прохрипела:

— Влад, привет. Это я…

— Не звони мне больше, — прорычал он, и посыпались короткие гудки.

Наташа стояла и смотрела в трубку. Лицо ее было каменным. Она не верила своим ушам, потому остервенело принялась звонить еще. И еще. И Еще. Но вызов снова и снова сбрасывали. Сообразив, что ее предали, она упала на диван и закрыла лицо руками, воскликнув:

— Ну почему-у-у?

— Отец пригрозил, что посадит его за связь с несовершеннолетней, — объяснил я. — Он хвост и поджал. Потом, может и приползет, но нужен ли тебе такой… парень?

Как же мне хотелось найти этого Влада! Расквасить его морду, потом — пристрелить его, а труп скормить рыбам. Я сел рядом с ней на диван, посмотрел на бабушку, стоящую в проеме двери, кивнул на выход. Она поняла без слов, и мы вышли на улицу.

Бабушка так изощренно выругалась, что Боцман, лежащий у порога, вскинул голову.

— Извини, — сказала она мне.

Я поделился планами:

— Сейчас я поеду в одно место, поговорю с человеком и попытаюсь сплавить папашу ей.

Бабушка вскинула брови.

— Ей?

— Любовнице. Скажу, пусть забирает его себе. Пока он не свалит, ноги нашей в той квартире не будет.

Бабушка покачала головой.

— Бедная моя Оленька! Какой подонок, а — даже дети знают, с кем он чешет свой хер! Но ты все делаешь правильно. — Она горько усмехнулась. — Вот ведь как. Что у Ирки, что у Оленьки были козлы, а не мужья, а единственный мужчина в доме — внук.

Она ободряюще похлопала меня по спине. Свой парень бабушка Эльза.

— Бабушка, иди к Наташе. Не надо ей сейчас быть одной. А я поехал — хватит тянуть кота за яйца. Гангрену лечат оперативно.

Переобувшись в подсохшие кеды, я отправился на остановку. В автобус сел в семь вечера. В Николаевку должен был приехать около девяти. Если очень повезет, успею раньше.

Я уже знал, что ей скажу. Но сработает ли мой план, зависит от того, что там за Аня Лялина. Вдруг психопатошная дура, и кидаться начнет? Или стерва размалеванная.

Воображение нарисовало перегидрольную курицу с красными губищами и тенями до ушей. И патлы дыбом, лакированные. Эдакая злая мачеха, современный вариант.

Но так ли оно на самом деле?

Глава 17

Мышь половая, одна штука

Лялины жили в двухэтажном общежитии при въезде в поселок. Как, интересно, папаня справлялся, когда у Ани есть принцесса Анжелочка? Ее просили часок погулять, посидеть под ларьком, пока они предаются плотским утехам? Может, потому он и не уходит от нас, что им с Анечкой жить негде?

Если всем нам переселяться к бабушке, опять будем сидеть друг у друга на головах. Нет-нет, пусть он валит из квартиры, еще чего — жилье оставлять ему и любовнице.

Но раз я пришел, нужно доводить начатое до конца. Гюльчатай, открой личико! Сейчас я узнаю, какая ты, разлучница и, надеюсь, избавительница.

На ступеньках у подъезда два тощих татуированных деда курили папиросы. Я поздоровался. Так принято в сельской местности: если здороваешься — хороший мальчик, нет — хамло зазнавшееся. Деды кивнули в ответ. Я развернул смятый листок с адресом, чтобы не ошибиться. Двадцать восьмая квартира — на втором этаже.

В доме воняло… даже не знаю чем. Есть характерный запах советских общежитий: прогорклая вонь стряпни, впитавшаяся в стены, табак, запах старческого тела и чего-то еще.

Точно не захочет родитель сюда переселяться. Я переступил дохлого таракана и шагнул на деревянный щербатый пол второго этажа. Где-то орал младенец, разноголосо работали телевизоры, визгливо ругалась женщина, все это сливалось в адскую какофонию неудавшейся жизни.

Едва не ударив меня по носу, распахнулась дверь, и под ноги выпал мужик в рубахе и семейных трусах. Закопошился, пытаясь встать. Я направился дальше, считая двери, потому что не на всех были номера. Нашел нужную — дерматиновую, советскую, такую же, как у нас в квартире, постучал.

— Кто там? — донесся тихий женский голос, и образ перегидрольной мегеры в моей голове распался.

— Анна Лялина, — отчеканил я басом. — Открывайте, срочное дело.

Глазка не было, щелкнула щеколда, и дверь приоткрылась, в щели мелькнул карий глаз. В эту же щель я сунул кед и сказал:

— Впустите. Я сын Романа Мартынова.

Я оказался прав в своих опасениях — она попыталась закрыть дверь. Было бы больно, если бы я носил не дубовые отечественные кеды, а что-то поизысканнее.

— Нехорошо, Анна. — Проговорил я. — Лучше тебя меня впустить, а то я подниму шум. Мы мирно поговорим, и я уйду.

Предполагая, что отец рассказал ей об украденном обрезе, я скинул ветровку и поднял руки.

— Видите, я безоружен. Открывайте.

В моем времени она схватила бы мобильный, быстренько набрала отца и предупредила об опасности, здесь же телефонная будка была на улице одна на всех.

— Да хватит уже. Вы что, ребенка испугались?

Скрежетнула цепочка, Лялина открыла дверь, и я обалдел. Это была очень молодая женщина в домашнем халате, в белых носках и розовых тапках с клубничками. Белая кожа, темно-русые волосы, стянутые в хвостик, белесые жиденькие брови «домиком», маленький рот с чуть оттопыренной верхней губой, востренький носик. Она часто-пречасто заморгала глубоко посаженными глазками-бусинками. Мышь половая обыкновенная. Вся злость на нее улетучилась мгновенно.

— Я пройду, да?

В комнате было бедненько. Двуспальная кровать, шкаф, стол у окна. Фотография дочери на стене. И, куда ж без него, ковер. Само собой вырвалось:

— А как же вы… А Анжела?

— Живет в комнате напротив. — А вот голос у этой мыши теперь был не тихим, он стал сильным, напористым.

Не так она проста, как кажется. Простые в ментовке не работают.

— Даже чаю не предложите? — Я протопал в спальню и расселся на стуле, повертел в руках забытые отцовские часы. — Эти часы ему дарила мама на день рождения. Продала дедов кортик и купила часы. Вы верите в приметы?

— Нет, — ответила она, все так же стоя у двери.

— Часы, говорят, к расставанию, — пояснил я и понял, что с чаем погорячился: электрочайники еще не распространены, и, чтобы вскипятить воду, нужно идти на общую кухню. — Присядьте. Нужно поговорить.

Она плюхнулась на стул, уставилась на свои сцепленные пальцы.

— Вы его любите? — спросил я.

— Да, — ответила она все так же не глядя на меня.

— И он вас, надеюсь, тоже.

О, надо было видеть, как ее ошарашило «надеюсь»! Глазки-бусинки разом стали по пять копеек. Уже не мыша, а сова. Она-то думала, что я ее стыдить буду и истерики катать или того хуже, пристрелю из ворованного обреза.

— Так забирайте его и живите счастливо, раз у вас такая любовь, — сказал я. — Он сестру покалечил бы вчера, если бы я ее не отбил. Мы ему только мешаем, он нас ненавидит и жизни не дает.

— Не говори так! — вскинулась она. — Он вас любит!

О, какая обида в голосе! Похоже, папаша из тех, кто выставляет себя примерным отцом даже перед любовницами.

— Вот и забирайте его любовь себе, — проворчал я. — Жить у вас есть где. Жалеть нас не надо — выкарабкаемся.

— Он вас любит, — проговорила она с нажимом.

И тут перекосило — меня. Это ж каким дегенератом надо быть? Представилось, как он нас ей нахваливает и друзьям своим — смотрите, какой я молодец, и детки у меня золотые! А потом все недоумевают: такая семья образцовая, а дети — сволочи неблагодарные!

— Я вижу как. Надо было Наташу взять, чтобы продемонстрировать следы его любви. Сестра в рванье ходит, а он джинсы вашей дочери покупает. Она ведь — только ваша, да? Не совместная? На меня посмотрите. — Я раскинул руки. — У меня новых вещей года три не было. Короче. Идем к телефону, ты ему позвонишь и вызовешь его сюда. И мы поговорим втроем. И не смотри так — подстрахуешь, чтобы он меня не убил.

И опять сова, и сказать ей нечего. Я добавил:

— Кстати, это в твоих интересах. Будет решаться вопрос твоего личного счастья. Потому что пока он там, моей ноги в квартире не будет, а уж сестры — и подавно. Поняла?

— Ты мне не тыкай. — И снова сталь в голосе.

Забылся, тыкать стал, это для подростка она тетушка, а для меня настоящего — совсем девчонка. О, эта мышь даст папане прикурить! В полнолуние она, наверное, превращается в удава. Другая бы уже на ее месте тряслась, этой словно все фиолетово, спокойна как танк. Я поднялся и сыронизировал:

— Он же, наверное, ищет нас… Ой, то есть незарегистрированный ствол! С ног сбился, ночь не спал. Так успокойте его!

Я поднялся и зашагал к двери.

— Ну? Идемте звонить. Только копеек дайте, а то нету у меня.

Я протянул руку. Она вложила монетки уже в коридоре. Алкаш, который выпал из комнаты, так и сидел у стены, а из-за приоткрытой двери доносился женский бас:

— Коля! Ко-оля! Есть че-нить попить?

Я сбежал по лестнице. Удивительно, но номер соседки, бабы Вали, на который звонили и просили позвать нас, когда случалось что-то срочное, я помнил до сих пор. Набрал его и сказал:

— Добрый вечер, теть Валь, это Павлик Мартынов. Извините за беспокойство, позовите, пожалуйста отца.

— Павлик? Ну слава богу! — В голосе доброй бабули проскользнула искренняя радость. — Подожди, сейчас.

Послышались ее торопливые шаги и скрип петель. Конечно же все соседи знали, что случилось. Бабка Тонька, что под дверью подслушивала, видела Наташино разбитое лицо и уже всем, наверное, растрепала, как мент дочку убивал. Эта бабка с отцом все время собачилась. Да что с отцом — со всеми.

Аня Лялина, зябко поеживаясь, стояла рядом и молчала. В трубке затарахтело, и знакомым голосом проорали:

— Пашка, мать твою! Где ты шляешься? — Дальше отец прошипел: — Урод малолетний! Я тебе покажу, как…

— Хранить дома незарегистрированный ствол? — холодно проговорил я.

— Щенок, на родителя руку…

— Ша, родитель! — прикрикнул я, косясь на отвесившую челюсть Анечку. — Остынь и послушай. Ствол у меня. Пока у меня. А может быть в ментовке. А у Наташки мы сняли побои, вот, думаю, писать заявление или не писать. Помнится ты что-то про Таранова говорил, который на твое место метит и ждет, когда оступишься. Тяжкие телесные — отличный повод.

Отец шумно засопел, но больше не угрожал.

— Чего ты хочешь? — процедил он сквозь зубы.

— Хочу, чтобы ты законсервировал агрессию и приехал к Лялиной. Я здесь. Поговорим, спокойно все обсудим. Не бойся, она не в заложниках, мы просто беседовали. Па, я предупреждаю: руки распустишь, хуже будет. Я уже не тот щенок, которого можно безнаказанно пинать.

Хотелось ввернуть про жестокое обращение с животными, но я вовремя вспомнил, что в девяностые всем было пофиг.

— Еду, — сказал отец и положил трубку.

— Такие дела, — развел руками я.

Ловушка захлопнулась. Папаня и не догадывается, что сейчас будет, ведь считает меня молокососом, а по факту я его и старше, и умнее. Не желая показывать свою истинную сущность перед Анечкой, он будет вести себя смирно и руки не распустит. Он умел казаться человеком, когда это выгодно. А уж я ситуацию использую на полную.

— Так и будем стоять здесь? — спросил я. — По-моему, лучше подождать в комнате.

Мы молча поднялись к ней, я уселся за стол, Анечка пошла готовить чай. В комнату заглянула Анжела, я помахал ей:

— Привет, сестренка! — Она пулей вылетела прочь.

Крупная Анжела выглядела скорее сестрой, чем дочерью. Интересно, во сколько Лялина родила? Если в восемнадцать, ей сейчас должно быть тридцать три.

Лялина вернулась с огромным подносом, поставила на стол фарфоровый чайник со сколом на носике, три разные чашки и блюдце с баранками.

— Я не желаю вам зла, правда, — сказал я примирительно. — Просто хочу жить спокойно.

Подождав, пока она усядется, я продолжил:

— Отец, наверное, рассказал, что он Наташу просто отшлепал за дело. А на самом деле у нее рассечение губы, разбит нос и гематома на пол-лица.

По глазам Анечки было видно: не верит она мне и не поверит, и до последнего будет защищать своего мужчину. Значит, любит. И не задумается, а нужно ли ей такое счастье. Интересно, как у них будут развиваться отношения, даст она себя в обиду или на место его поставит, а то и посадит на цепь?

— Зачем ты пришел сюда?

О, а она-то, оказывается, говорящая, видимо, просто не любит попусту издавать звуки, как наш Минаев Димон.

Я ответил наполовину честно:

— Потому что при вас отец, кхм, не нарушит целостность моего организма, а нам надо поговорить.

Лялина усмехнулась. Ну как усмехнулась — изобразила улыбку, глаза у нее оставались цепкими, настороженными.

— Я правда не желаю вам зла, хочу, чтобы все были счастливы. И я в том числе.

Налив себе чаю, я захрустел баранкой и развалился на стуле. Аня по-ментовски пристально меня изучала, такое впечатление, что и карманы выворачивала, но не могла понять, чего ожидать, потому была напряжена. Если бы она знала, что я задумал, возможно, пожала мне руку. А может, и по морде съездила бы.

Отец примчался минут через пятнадцать, я уж заскучал тут с этой мумией. Как замерла в одной позе, так и сидела, ни мускул не шелохнулся на ее лице. Сами собой напрашивались мысли: а в постели она такая же горячая? Или отцу не особо надо, чтобы женщина шевелилась в процессе?

Когда открылась дверь, Лялина чуть ожила, подалась навстречу перешагнувшему порог отцу, но осталась сидеть.

— Привет, па, — сказал я.

Он упер руки в боки, покраснел, аж глазные яблоки слега выдавило. Из ноздрей, казалось, начнет извергаться огонь.

— Что ты мне устроил, а? Мать ночь не спала, рыдала! И вообще… — Он перевел дыхание и выпалил: — Почему ты здесь?

— Мне нужны гарантии безопасности, — развел руками я.

— Какие… какой…

— Мы тут беседуем с твоей любимой женщиной. Ты ведь любишь Анну?

Наконец-то Лялина чуть оттаяла. О, сколько надежды было в ее взгляде! Отец, загнанный в ловушку, не спешил отвечать. Скажет «да» — перед сыном облажается. «Нет» — любовницу и соратницу потеряет. Любо-дорого видеть его растерянность!

На миг мне показалось, что он отречется от Лялиной, и тогда все пропало.

— Будь честен, отец, — подтолкнул его я. — Ты же учил нас быть честными. Ну?

— Тебе какое дело? — прогавкал он.

Я посмотрел на Лялину, и мне показалось, что со дна ее души поднимается черная муть, застилает глаза, она стала белее мела, нос заострился еще больше.

— Люблю, — нехотя бросил он и добавил: — Но и вас я люблю, и маму.

— Присядь. В ногах правды нет.

Он оседлал табурет и сказал:

— Сын, ты еще слишком молод, чтобы понять. — Он шумно поскреб в затылке. — Как бы тебе объяснить. Смотри, ты любишь мороженое, но и колбасу любишь. И как выбрать что-то одно?

Надо отдать ему должное, толковые аргументы, я рассчитывал, что он будет тупить, и мне придется проще. Многих бы его слова поставили в тупик, но не меня. Я покачал головой, заулыбался.

— Па, нельзя параллелить людей и колбасу. Как говорил Христос; 'Никто не может служить двум господам; ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть».

Отец поморщился.

— Где ты этого нахватался, в секту вступил?

— Не уклоняйся от темы, па. Не получится. О нас ты не радеешь, признайся себе, будь честным. И женщину свою не обманывай.

Лялина поднялась, желая выйти. Да у нее слезы в глазах! Значит, не навка, а живая! Отец тоже встал.

— Анна, останьтесь, пожалуйста! — попросил я и обратился к отцу, который тоже был растерянным: — Па, живи счастливо со своей любимой женщиной, а мы будем жить сами.

Он снова покраснел.

— Я уж как-нибудь без тебя разберусь!

Похоже, съезжает, хочет оставить все как есть.

— Что для тебя семья, па? — задал я вопрос, на первый взгляд странный.

— Семья — это… семья, — неуверенно сказал он.

— А именно. Перечисли членов семьи.

— Ты из меня идиота делаешь?! — начал закипать он. — Что бы ты вообще понимал!

Так, партия словесно-шахматной эквилибристики начинает сыпаться. Как бы оппонент не перевернул стол! Надо аккуратнее.

— Па, мы не вернемся домой, пока ты там. У тебя больше нет семьи. У тебя есть квартира, к которой ты привык. Хорошая, между прочим, квартира. Тебя это держит?

Он вскочил, навис надо мной, но я не шелохнулся, повел подбородком в сторону Лялиной.

— Позволь себе любить, отец. Или ты не умеешь? Или ты делаешь только то, что выгодно? Мы. Не вернемся. Домой. Пока ты там. Семьи у тебя больше нет.

— Да я… — Он снова собрался угрожать, и я выставил перед собой руку.

— Если ты не оставишь нас в покое, я сдам обрез и скажу, откуда он у меня взялся, а Наташа напишет заявление. Хотя… обреза будет достаточно. Если бы ты нас и правда любил, то хотя бы поинтересовался, где мы и что с нами. Может, у Наташи сотрясение мозга…

— Да что с ней станет…

Я обратился к Лялиной:

— Искренне желаю вам счастья. И очень надеюсь, что вы будете вместе. Все соседи, даже бабка Тонька знает, что вы… встречаетесь. И мать знает и мучается. Положи этому конец, папа, будь мужиком. Хватит нас мучить. Люди — не колбаса. — Я посмотрел на Лялину. — И не мороженое.

— Мальчик! — крикнула Лялина. — Ты ничего не знаешь!

Я направился к выходу, отец устремился за мной. Я затылком чувствовал его ненависть. Обернулся, заглянул ему в глаза, качнул головой.

— Папа. Иди к своей любимой женщине. Не делай глупостей, будет хуже. Если ты меня хотя бы пальцем тронешь, обрез получат твои коллеги. У меня есть кому об этом позаботиться.

— Ты меня шантажируешь? — злобно прищурился он. — Кто? Кто это сделает?

Если бы взгляды убивали, я был бы уже рассеян на атомы!

— Считай, как хочешь.

Он занес руку для удара, но я так и остался стоять. Лялина возмущенно вскрикнула:

— Рома, ты что делаешь!

— Не ходи за мной, — прошипел я и добавил нормальным тоном: — Не усугубляй. Я не отступлюсь и пойду до конца. Точка. Собирай вещи и переезжай сюда. А иначе конец твоей репутации и прощай, должность. Не говняй хотя бы отношения с Анной. Овчинка выделки не стоит, правда. Ты ее любишь, она любит тебя, вот и будьте счастливы!

— В кого же ты такая су-ука, — донеслось в спину.

Хотелось сказать: «Догадайся с одного раза» — но я промолчал, выбежал на улицу, обернулся. Никто за мной не шел.

Никогда не понимал, что удобного в том, что ты мучаешься сам, изводишь окружающих, каждый день предаешь любимого человека. Разве не проще быть честным с собой? Зачем это все? Он боялся, что мы проклянем его, как он проклял своего отца и отрекся от него? Так пусть видит, что нам без него лучше!

Кстати, деда надо будет найти. Вдруг он так же неплох, как Эльза Марковна? Мировая же ведь бабка!

Если отец не успокоится и начнет нас прессовать, я пойду до конца. Ради будущего Наташки и Бориса. Кстати, как там Наташка? Явно лучше, чем в той реальности, когда весь мир против нее ополчился.

В Васильевку я приехал на предпоследнем автобусе, в полдвенадцатого ночи, чувствуя себя сдутым шариком. Я так и не понял, увенчалась ли успехом моя миссия и не выйдет ли отец на тропу войны. Если не идиот, не выйдет.

Глава 18

Планы лелеять

Фонарей в поселке не было от слова совсем, и их заменяла огромная луна, выкатившаяся на небо и залившая мир серебром. Чернеющие вдалеке горы, птицы, не смолкающие даже ночью, и длинные тени на асфальте делали картину сказочной.

Когда я свернул на бабушкину улицу, Сумскую, всполошились собаки, на ночь спущенные с цепей, заметались вдоль заборов.

Мир погрузился в лай.

Вот как вырвутся сейчас — и пойдут клочки попаданца Павла по закоулочкам. Я поднял валявшийся у обочины дрын и стал выискивать деревья, куда при необходимости можно залезть. Слава богу, покидать охраняемую территорию собаки не стремились, и я благополучно добрался к дому номер тридцать три.

Бабушка и Наташка ждали меня под козырьком у порога — видимо, по лаю сориентировались, что я иду. Пес Боцман лениво потрусил меня встречать. Я все еще не доверял ему, уж очень он грозен. Но, помня мою доброту, пес ткнулся носом в ладонь и прислонился головой — чешите меня, чешите!

— Ну, что там? — спросилась Наташка, переминающаяся с ноги на ногу.

Несчастной она точно не выглядела — уже отлично.

— По чаю? — предложила бабушка. — И расскажешь все.

Растущий организм ответил громким урчанием желудка. Аж неловко стало — словно меня заводили ручным стартером.

В кухне ждала тарелка так называемого хвороста, присыпанная сахарной пудрой, и кувшин молока от производителя, то есть прямо из-под коровы. Мама тоже жарила хворост — просто сладкое тесто в масле, и так же делала надрез в середине, выворачивала в него края, уподобляя изделие татарской пахлаве.

Пока я хрустел хворостом, Наташка болтала:

— Прикинь, я доила козу! Вот это все я надоила! Оно ваще не вонючее, не кривись! Я пробовала.

Прожевав, я с наигранным упреком сказал:

— И как тебе живется с мыслью, что ты доила Иден? — Она расхохоталась. — А я пью молоко Иден. Мой мир не будет прежним.

Как-то я пробовал козье молоко: оно жутко воняло козлятиной и имело противный привкус. Это же и правда было вкусным. Прикончив пару хворостин, я рассказал о Лялиной, о нашем с отцом разговоре и спросил:

— Как думаете, он свалит?

Бабушка потерла подбородок. Молча подошла к печи, набила трубку табаком, открыла дверь и стала в проеме, чтобы на нас не дымить.

— Я не уверена, — грустно сказала Наташка и вдруг повеселела, кивнула головой вниз, отбила чечетку. — Гля какие у меня кроссы! Импортные! Бабушка на что-то выменяла у соседей.

Я присвистнул. Это были уже изрядно изношенные, но еще бодрые баскетбольные кроссовки «Авиа». Импортные!

— Ну все. Одноклассниц разорвет на тысячу хомячков, — поддержал ее я, а сам подумал, во сколько же обошлась эта покупка бабушке и как вообще кроссы оказались в деревне.

Судя по состоянию и пожелтевшей коже, они старые, родом из 80-х. Видимо, кто-то ходил в плаванье, привез их ребенку из-за границы, ребенок вырос, и вещь пошла по рукам. Наташке круто повезло. Радость обладания крутой вещью вытеснила боль утраты.

— Наверное, тебе аж в школу захотелось, — предположил я.

— А еще варенки есть! Прям модные! — радостно поделилась она и закатила глаза, а потом погрустнела. — Как я пойду с такой-то рожей? Ей минимум неделю заживать. Бабушка мажет чем-то, но все равно.

— Вам туда теперь два часа ехать, — сказала бабушка. — Благо недолго учиться осталось. Когда у вас экзамены?

— Третьего русский, одиннадцатого июня геометрия, — сказал я.

— У меня первого и тоже одиннадцатого, — откликнулась Наташа. — Как раз заживу.

— И обновки все увидят, — подкинул я радости.

— Да какой увидят, одеваться надо, как дебил: черный низ, белый верх, — возмутилась она. — Я часть вещей взяла, но трусы и все прочее дома.

— Да и у меня. Поеду завтра в школу, Борьку отловлю и попрошу вынести втихаря.

Наташка поморщилась.

— Он — крыса мелкая, настучит предкам.

— Не настучит, — вступился я за брата и обратился к бабушке, она пыхтела на улицу, но дым все равно залетал в дом. — Ба, что думаешь про отца? Будет нас прессовать?

— Пусть только попробует, — пророкотала она — как в тучах перед грозой загромыхало. — Если все, как ты сказал, и его пытаются подсидеть на работе, то вряд ли. Вот напишу в прокуратуру — и конец его карьере. Но всякое возможно. Потому нужно подготовиться. Обрез мы спрячем в огороде: от этого козла любую гадость можно ожидать. Мы с Наташей завтра поедем в больницу, снимем побои — вдруг он не уймется, и придется воевать. Главное, Наташа, чтобы ты потом в отказ не пошла.

— Я его ненавижу, — прошипела сестра, — и хочу, чтобы он сидел! Как ты такое подумать могла?

А ведь бабушка права. Сколько случаев, когда жертвы домашнего насилия потом отзывали заявления!

— Я тоже хочу, чтобы он сидел, — кивнула бабушка, а мне подумалось, что вряд ли он сядет.

Скорее всего потеряет работу, отделается условным сроком или штрафом, озлобится окончательно. И кому от этого станет лучше? Изгнание с насиженного места и общественное порицание — для него серьезное наказание. С бабушкой отдельно об этом поговорю, сейчас не стоит.

— Есть еще кое-кто, кого мы не учли, — продолжила бабушка. — Оля. Как это все отразилось и отразится на ней?

— Вам надо помириться, — предложил я, — и все.

— Все то оно все, но я отношений не рвала. — Сказала бабушка, выпуская кольцо дыма. — Это ее единоличное решение.

— Решение — это вообще не про мать, — возразил я. — Под чье влияние она попадает, решения того и транслирует.

— Но все-таки она — человек. Мать, которая вас любит. Как умеет, да, но я точно знаю, что это так. И козла этого, — она по-мужски сплюнула, — любит. И вообще, Павлик, откуда ты таких слов нахватался? Разговариваешь, как учебник.

— Учебники не разговаривают, — отмахнулся я. — Мы ее поддержим, когда отец уйдет, а со временем она поймет, что это для ее же блага.

Бабушка покачала головой и с сожалением проговорила:

— Может и не понять. Ты совсем не знаешь женщин.

Я зевнул, потянулся и сказал, вставая:

— Фронт работ обозначен. Утро вечера мудренее, потому я — спать, чего и всем советую.

Наташка тоже зевнула, прикрыв рот. И бабушке передалось.

— Мне нужен будильник, вставать-то завтра в шесть, подготовительные по русскому в девять, — добавил я.

— Я бы не ехала, — сказала Наташка, отнесла в раковину посуду и принялась ее мыть. — На фига оно тебе?

— Попрошу Борьку тайком вынести наши вещи.

— Кстати о вещах! — сказала бабушка так громко, что Наташка чуть чашку не выронила. — Идемте в дом, я закрою кухню, а потом, Павлик, у меня для тебя кое-что есть.

Этим «чем-то» оказалась джинсовая жилетка с множеством заклепок и две белые советские рубашки. Видимо, они принадлежали тому же мальчику, который вырос. Я придирчиво осмотрел жилетку и обнаружил на спине свежие заплатки с потрепанными краями, но выглядело, словно так и задумывалось.

— Всяко лучше твоего безобразия, — прокомментировала бабушка, придирчиво меня оглядывая. — Еще бы штаны тебе нормальные. Но пока и так сойдет.

Она взяла со стула маленькую черно-белую олимпийку «Адидас», взяла за плечи.

— Вот еще. Как думаешь, Бореньке подойдет? Его я только младенцем видела. Приехала как-то в школу на первое сентября, на вас посмотреть, и не узнала никого.

— В самый раз будет. Спасибо огромное, бабушка! — улыбнулся я. — Обещаю отработать в огороде и со скотиной помочь.

— Ой, да брось! Мне пьянчуги за самогон и еду пашут. Идем и правда спать. Будильник не дам, у меня подъем в пять, но я тебя разбужу.

Вырубился я мгновенно и долго не мог продрать глаза, когда бабушка пыталась меня растолкать. Вот же блин, два дня растянулись в целую вечность!

Приняв душ, позавтракав и надев новый жилет, я поехал в школу. Полчаса пытки одним набитым автобусом, полчаса ожидания, и снова пытка автобусом. И ведь когда-то это казалось нам нормальным! И давка, и вонь, и то, что транспорт может тупо не приехать или опоздать на десять минут. Вот уж во истину к хорошему привыкаешь быстро, и оно воспринимается как должное!

В прошлой жизни, когда лень было садиться за руль, я ездил только на такси, а тут… Чей-то локоть протыкает поясницу. Дипломат студента давит на бедро. Зажали так, что не вздохнуть, и я заваливаюсь на старуху, которая меня все время отпихивает, толкая в живот и бормоча проклятья. В общем, грешники в аду.

Впереди кто-то кому-то отдавил ногу — бабки раскудахтались, на кого-то ополчились.

Зато какой кайф вывалиться на волю! Я расправил перекошенную одежду, проверил, цела ли сумка, где за обложкой дневника лежали честно заработанные пять долларов.

Перекинув сумку через плечо, побежал в класс, поглядывая по сторонам. Младшая школа ушла на каникулы, и народу было поменьше, чем во время учебного года, но все равно текли в школу ученики, пусть и не таким мощным потоком, и по нарядной одежде и цветам можно было сказать, у кого сегодня экзамен.

Наших видно не было, а Илья приходил в школу с другого конца поселка. Он, наверное, изнемог в ожидании новостей!

В коридоре я нос к носу столкнулся с Ликой Лялиной, она окаменела ну точно, как мать, я сказал:

— Привет, сестренка, как дела?

Сглотнув, она попятилась в коридор, но я в два шага настиг ее и схватил за руку.

— Не бойся, я хороший. Скажи, отец к вам не переехал еще?

Она помотала головой. Я продолжил:

— Очень хочу, чтобы он к вам переехал. Правда. Поможешь мне с этим?

— Отвали, — только и сказала она, вырывая руку.

— Зря! — бросил я ей в спину и не заметил, как вошел Илья.

— Пашка! — воскликнул друг. — Ты же сказал, что не приедешь! — Он воровато заозирался, отвел меня в сторону и зашептал: — Тут вся школа на ушах, что ты из дома сбежал. Отец твой ко мне приходил, искал тебя. Топтуна во дворе оставил, прикинь! Думал, я тебя прикрываю! Ну а что было-то? Говорят, драка.

Я положил руку ему на плечо и прошептал в ухо:

— Он стал избивать Наташку, я вытащил из шкафа обрез и пригрозил ему. Потом мы с Наташкой уехали… в безопасное место.

— С обрезом? — О, как восторженно звучал его голос!

Я кивнул.

— С обрезом. А что говорят люди?

— Так все и говорят, что он чуть не убил свою дочь. Сильно ей досталось?

— Сильно. Все лицо расквасил, потому она в школу ходить пока не будет. А нам вещи нужны, удочки. Надо, чтобы кто-то это вынес, а это может сделать Борис.

— То есть жить вам есть где? За это не волноваться? А то в нашем доме есть огромный шикарный подвал! У моего отца ключи от него. Там прям как у ниндзя-черепах убежище. Прям кавабанга полная! Унитаз если поставить, жить можно.

— Ух ты! Так там можно организовать штаб, — дошло до меня. — Тренироваться, собираться.

— Я ж о чем! — Обычно спокойный Илья аж пританцовывал. Поостыв, сказал с сомнением: — А Борька поможет? Он же у тебя жутко трусливый.

А ведь и правда — поможет ли Борька? Можно, конечно, и самому подгадать, когда дома никого не будет, и все вынести, ключ-то у меня есть. Но хотелось сделать это уже сегодня и спросить, как там мама. Всю жизнь я воспринимал ее как функцию. А ведь она и правда может из-за нас убиваться.

— Ты извини, что я не открываю, где поселился…

— Да понимаю я! Это чтобы я тебя не сдал, если меня начнут пытать! Короче, идем твоего шкета вербовать, я знаю, где шестиклассники тусуются. — Он осмотрел меня и показал «класс». — Зачетный прикид! Где достал?

— Достал, — улыбнулся я, и друг не стал спрашивать.

Мы по лестнице рванули на второй этаж, повернули в левое крыло, добежали до кабинета русского, растолкав нарядных девятиклассников, готовящихся к экзамену под дверью математического кабинета. Я остался возле учительской, Илья юркнул к шестиклашкам, а вышел вместе с Борисом, бледным и напуганным. Увидев меня, он скукожился, взгляд его заметался.

Вот что у него на уме? Неужели ему промыли мозги, и он уверовал, что я плохой?

— Борь, отойдем?

Он кивнул, воровато оглядевшись. Кабинеты были только с одной стороны коридора, и мы подошли к огромному окну, в которое билась жирная черная муха. Я сразу спросил, чтобы расставить точки над «i»:

— Что ты об этом думаешь? Правду говори, я не обижусь. Мне важно твое мнение.

— Маму жалко, — вздохнул Боря. — Она плачет на кухне, когда никто не видит.

— А отец? Что он говорит?

— Молчит. Злющий. Рыщет туда-сюда, сопит. Страшно глянуть. Вчера ночью на маму так орал, так орал.

— За что? — спросил я.

— Кто его поймет.

— Ты сильно расстроишься, если он уйдет? — задал я самый важный вопрос.

Боря вскинул голову.

— Нет. Спокойно станет.

— Ты в художку пойдешь и не станешь ментом. Ну вот оно тебе надо — быть ментом? Натка — на танцы. Я гитару наконец куплю.

Он задумался, посмотрел на меня с интересом и изрек:

— Крутой у тебя прикид. Ты где вообще живешь? Не в лесу хоть?

— Нет. Я не скажу где. Мне нужно вещи забрать мои и Наткины. Поможешь?

Брат втянул голову в плечи и спросил жалобно:

— Так вы не вернетесь, что ли? Никогда?! — Он пустил петуха и потер шею.

— Пока там отец, не вернемся. Так поможешь?

— Они меня тогда убьют, — сказал он обреченно и добавил жалобно: — А можно с вами?

Я накинул ему на плечи олимпийку.

— Это тебе.

Он просиял, расправил подарок и сразу же надел.

— От кого?

Говорить, не говорить? Все равно скоро выяснится, что мы у бабушки.

— Поклянись, что не расскажешь родителям, — с нажимом сказал я.

Он задумался, кусая губу. Вероятно, его обрабатывали, и сейчас он делал выбор. Давай, братишка, учись брать ответственность, а то, как в прошлой жизни, будешь по жизни болтаться, как дерьмо в проруби! Дерзай, маменькин пирожочек! Но Борис выбор не сделал, не успел: из класса высунулась остроморденькая девочка и позвала его:

— Мартышкин, ты чего это? Быстро на место!

— Изыди, макака-резус! — шикнул я на нее, а брату сказал: — В общем, подумай до конца занятий, время есть. Мы тут же, в кабинете географии.

Он рванул в класс, словно за ним Крюгер гнался, а мы направились в свое крыло.

— Так а Руся что? — перешел Илья к самому интересному.

— Я его подкараулил на пустыре, избил и припугнул обрезом. Убедительно так припугнул.

— А он?

— Намочил штаны. В прямом смысле слова. Думаю, будет обходить нас десятой дорогой.

— Жаль, я не видел, — вздохнул он, и мы вошли в класс, где все уже расселись по местам.

Скорее всего, Руся скрыл свой позор, потому что мое появление ажиотажа не вызвало, только Желткова заерзала на стуле, приосанилась. Если влюбленность еще и за собой ее следить научит, вообще песня будет, значит, не зря я небо копчу.

Вера Ивановна с укором посмотрела на нас, мы извинились и юркнули за свою парту, вторую у стены. Учительница подошла к доске, написала темы занятий, напомнила, какие нам надлежит повторить правила, и я заскучал. Открыл учебник — блин, ровно на том месте, где нарисовал ядерный гриб, повел плечами, вспоминая свою смерть, и уставился за окно, где мелькали стрижи, шевелили листьями тополя, и точка самолета перечеркивала небесную синь белой линией, точно ошибку.

Тридцать два года — и ничего не станет. От осознания этого реальность стала более яркой, более осязаемой, и захотелось искупаться в море. Нырнуть, открыть под водой глаза и протянуть руки навстречу солнечным лучам, пронизывающим толщу воды.

Урок был спаренным, я механически записывал за учительницей и думал о своем. Что решит Борис? Хватит ли ему смелости дождаться меня, или он побежит домой от греха подальше и доложит маме, что я задумал? Брат из той реальности так и сделал бы. Как поступит этот? Скоро станет ясно.

Вообще рискованно было его вовлекать, но я должен был дать брату шанс.

Наконец прозвенел звонок, я сорвался с места и выбежал в коридор… Бориса там не было. Насколько Наташка делала все назло, настолько же младший брат старался угодить и подлизывался, при случае ябедничал. Может, отец и прав: из него получится отличный мент. Не милиционер — именно мент, мусор. Он даже преуспеет, интригуя против начальников и подсиживая их.

— Не закончили еще? — спросил Илья, имея в виду брата.

А ведь и правда, шестиклассников могли просто задержать.

Глава 19

Действовать будем мы

Мы направились к кабинету русского. Не дошли метров пять, и дверь распахнулась, оттуда высыпали шестиклашки, горластые, как стая скворцов. Значит, их все-таки задержали! На душе полегчало от мысли, что брат не сбежал домой, не смалодушничал.

А вот и Боря идет — голова опущена, подошвы шаркают по полу. Увидев меня, он зашагал быстрее. Подошел, расправил плечи и отчеканил:

— Я клянусь, что родителям ничего не скажу.

Илья ткнул пальцем ему в грудь.

— Заметь, при свидетеле поклялся.

— Так где вы с Наташей живете? — спросил Борис.

— У бабы Эльзы в Васильевке.

Вот так и Илья узнал.

В нежном возрасте нас бабушкой пугали — что-де заберет злая старушенция, на цепь посадит, заставит за свиньями убирать, потому Боря оцепенел и выдохнул:

— Так она ж… Яга!

— Ну вот от Яги тебе курточка. Нас обманули, брат. Бабушка — классная. Мать сейчас дома?

— На огороде, — поник Боря.

— Так что, вещи вынесешь? Потом скажешь, что ничего не знаешь, я ведь мог и сам прийти, ключ-то у меня есть.

Хотя… Зачем я бегаю? Может, стоит забрать вещи, а потом поговорить с матерью? Мы ведь никогда не разговаривали по душам, каждый был сам по себе и выживал, как мог. Потому казалось, что у нее нет души. Она не человек даже, функция, орущий придаток к отцу.

Я хлопнул брата по плечу.

— Ладно, идем вместе.

Брат выдохнул, и мы пошли домой, Илья изъявил желание помочь и подстраховать, вдруг что случится. На выходе из школьного двора кучковались личинки гопников: курили, гоготали, пускали по рукам бутылку с мутной жидкостью. Илья напрягся. Борис втянул голову в плечи и попятился за мою спину. Вот и пришло время проверить, сделал ли Руся то, что я ему приказал.

На всякий случай я сунул руку в карман жилета, продел пальцы в вентиль крана и, поравнявшись с ними, крикнул:

— Вечер в хату, мужики!

Четыре лысые башки на тонких шейках повернулись в мою сторону.

— Часик в радость! — щербато улыбнулся мой старый знакомец Каюк, которого я как-то спас от кондукторши.

Стоящий рядом с ним длинный и тощий гопник дернул его за рукав и набычился, проворчал:

— Че надо?

— Да ниче. Че бы не поздороваться с реальными пацанами, — пожал плечами я. — Все ж в одном селе живем. Невежливо как-то.

Гопники переглянулись. Сейчас и выяснится, ломать мне ногу Русе или нет. На самом деле, в нашем поселке не так уж все и страшно. Были места, где с юных лет дети жили по зоновским законам, годами создавалась разветвленная иерархическая система, победить которую можно было, только перебив всех. Вот если бы Руся был вхож в такую систему, мне стоило бы либо готовиться к смерти, либо переезжать. Здесь же обитала шантрапа обыкновенная, ненужные дети алкоголиков, объединяющиеся не в ОПГ, а скорее в кружки по интересам «Клеепоклонники» и «Отжиматели копеек у лохов».

— Валим, — скомандовал тощий, и компашка направилась пить самогон за школу.

Каюк развел руками — извини, мол — и засеменил за ними, что-то бормоча. За спиной шумно стравил воздух Борис и прошептал:

— Зачем нарываешься?

И одновременно Илья выдал:

— Таки да! Сработало! Крутотень!

Мы двинулись дальше, и Боря спросил:

— Что сработало?

— Руся нас больше не трогает. Типа мир, — объяснил я.

Идти к нашему дому было пятнадцать минут. Во двор мы заходить не стали, остановились поодаль, а Борька с обреченным видом поплелся дальше.

Вездесущие бабки у подъезда держали пост, дабы ни одна проститутка и наркоман не просочились необлаянными. Бочкообразная тетя Соня выбивала ковер, и пыль летела коромыслом. Играли в догонялки котята.

Н-да, пройти незамеченным не получится. Илья словно мысли мои прочел:

— Давай я поднимусь к тебе и помогу малому вынести вещи?

Не дожидаясь ответа, он побежал за Борисом, кивнул бабкам на скамейке и исчез в подъезде. Вскоре он спустился с рыболовными снастями и двумя пузатыми пакетами. Минут через пять прибежал Боря с выцветшей и дышащей на ладан дорожной сумкой, поставил ее возле моих ног и отчитался:

— Готово!

— Спасибо, Борис, Родина этого не забудет. — Я пожал его руку, навьючился пакетами.

— Я помогу тебе довезти, — вызвался Илья и забрал половину. — Ну, хотя бы до центра, ты ж все один не унесешь.

— Спасибо. Не откажусь.

Мы взяли вещи и направились к остановке, но в спину донеслось звонкое:

— Стойте!

Я обернулся. За нами бежал Борис и смахивал слезы.

— Пашка, стой! Я с вами хочу! С бабушкой познакомиться!

Мальчик сделал выбор. А ведь это невероятно сложно в двенадцать лет! Нужен ли ему такой надлом? Нужна ли эта война? Если уйдет с нами, что это даст? Пожалуй, что и ничего.

Я остановился и серьезно сказал:

— Борис, кто-то должен поддерживать маму. Представляешь, как ей будет сложно, если и ты уйдешь?

Он поник. Я его успокоил:

— Если отец свалит, мы вернемся, и все будет хорошо. Обещаю.

— Проваливал бы уже, — проворчал брат и все равно пошел с нами. — Но с бабушкой-то можно познакомиться?

— Туда ехать два часа, — попытался его напугать я.

Он не отстал, топал рядом и загибал пальцы.

— Сейчас одиннадцать. Плюс два — час дня. Два часа у бабушки — три дня. Два часа на дорогу назад — пять. Гулять мне можно до семи. Четыре часа на бабушку! Я все успею!

— Да пусть съездит, — поддержал Борю Илья. — И вещи дотащить поможет. Эх, скорее бы ты вернулся! Без тебя тоска смертная.

— Все будет так, как должно быть, — успокоил его я. — А должно быть хорошо. Нет — отлично. Только потрудиться надо.

Мы немного постояли на остановке, наблюдая, как мелкие девчонки под фонарем, воровато озираясь, ковыряются в земле — закапывают секретики. Борька сделал стойку, как ворона, которая вознамерилась украсть орех у белки и теперь запоминает, где у нее схрон.

Ничего там особенного нет: стекляшка, под ней всякая ерунда — лепестки цветов, бусины и записки, а казалось — клад нашел! Странная в детстве система ценностей. Помню, лазая на свалке бытовых отходов, я нашел кусок синего расплавленного стекла с пузырьками воздуха и травинками, застывшими внутри. Так он был мне дороже, чем коллекция календариков, которые все тогда собирали. Дороже булочки с маком!

Наконец вдалеке показалась оранжевая морда нашего автобуса, и, помахав мне, Илюха побежал домой.

Судьба будто щадила Борю, и в Васильевку мы добрались за час. Выгрузили вещи на остановке и поволокли к бабушке. Борю таким взбудораженным я редко когда видел. Будто ему предстояла встреча с дедом Морозом, который должен был подарить мопед. Если бы не поклажа, он носился бы вокруг.

А вот возле забора бабушкиного дома он энтузиазм подрастерял. Опустил вещи на пол, покосился на меня.

— Не боись, все пучком! — Я толкнул калитку и услышал голоса, доносящиеся из летней кухни.

— Ради детей — это когда в семье обстановка здоровая! — Бабушка будто бы кого-то отчитывала тоном строгой школьной учительницы.

Ей возразили слабым шепотом.

— Да неужели? И поэтому твои дети ушли из дома и не хотят возвращаться даже под страхом расстрела?

И снова шепот.

— Какая семья, Оля, проснись! Все село знает, что он бегает к любовнице! Дети твои знают. Это не семья, это… это уродство! Стыдоба, а не семья.

Мама здесь? Мы с Борисом переглянулись, брат потух и принялся грызть ногти. Я затащил вещи во двор, брата отвел в дом, где Наташка смотрела телевизор. Отек с ее лица спал, глаз открылся, но оно стало фиолетовым.

— Головастик?! — воскликнула она, вскакивая с дивана. — Ты как здесь?

— Я не головастик, — огрызнулся Борис и ответил с достоинством: — С бабушкой знакомиться пришел.

— Там мать приехала, — сказал я — о, как Наташка напряглась, прищурилась, будто кошка перед прыжком. — Побудьте пока здесь, схожу разведаю, что там и как.

Идти со мной никто не изъявил желания.

Перед тем, как войти в летнюю кухню, хоть дверь была распахнута, я проговорил: «Тук-тук», — и переступил порог.

Мама, сидевшая спиной ко входу, развернулась.

— Привет, ма, — сказал я, достал из-под стола табурет и уселся между нею и бабушкой.

Лицо у нее было отекшее, красное, нос раздулся, веки набрякли. Бабушка же выглядела невозмутимой.

— Паша, сколько раз говорить, когда взрослые разговаривают — не лезь! — Голос мамы окреп, о недавних слезах говорило лишь легкое дребезжание.

Я вздохнул.

— Вы же обо мне разговариваете? Решаете, хочу ли я кушать или замерз, так?

— Пусть остается, — припечатала бабушка, — и Наташу я бы пригласила.

Мама побледнела, я тоже считал, что не надо Наташе, обиженному подростку, участвовать во взрослом разговоре. Я обратился к матери:

— Ма, чего ты хочешь? Вот я здесь, говори.

— Хочу, чтобы вы поехали домой! Дети должны жить с родителями, — сказала она как по писаному.

— Мамуля, попытайся меня услышать. Представь, что с тобой не родной сын разговаривает, а незнакомый взрослый, хорошо? — Она нехотя кивнула. — Это ты делаешь ради нашего блага, да?

Она снова кивнула.

— А что есть благо для человека?

Вопрос поставил ее в тупик, она растерянно заморгала и посмотрела на бабушку в поисках поддержки. Бабушка же растянула губы в хищной улыбке. Н-да, если отец умен и изворотлив, то мама — нет, совсем нет. Или она просто разучилась мыслить самостоятельно?

— Как, по-твоему, правильно и хорошо? — перефразировал я вопрос. — Не для нас, для людей в принципе.

Вместо ответа она закрыла лицо руками и разревелась. При отце мама так не делала: знала, что сочувствия не дождется. И что происходит: манипуляция или нервный срыв беспомощного человека? Мы с бабушкой молчали, ждали, чем закончится. Закончилось тем, что она отвела руки от лица. Ясно: манипуляция.

И тут я понял, что передо мной не взрослая женщина, а напуганный ребенок. Ей перевалило за тридцать, но она не выросла и не умеет брать ответственность, старается ее переложить на других. Вот только одного не понимает: никто не станет решать в ее пользу.

— Мамуля, — я погладил ее по руке, — хорошо — это когда гармония, правда? — Кивок. — Когда тебе хорошо и хочется улыбаться, так?

— Так.

— А когда ты приходишь домой и боишься вздохнуть, потому что не знаешь, когда прилетит по голове — это плохо. Когда ты готов мокнуть под дождем, лишь бы не идти домой — тоже плохо. Когда знаешь, что у отца есть любовница, а он приходит только для того, чтобы выплеснуть злость. Когда ты — талантливый художник, а тебя ломают через коленку и пытаются сделать ментом. Может ли быть счастливым сломанный человек?

— Рисунки его не прокормят! — нашла аргумент она и заговорила словами отца: — Как он будет жить? Это не профессия!

Сытенький, в тепле — слышали, знаем. Сиди тихо, не говори, когда не спрашивают — тогда авось не заметят и не сожрут.

— Девяностые закончатся, мама, как настал конец НЭПу. То, что сейчас, — это не навсегда. Мы не улыбаемся, мама, мы все время боимся. Поэтому у Бори хронический гастрит. Поэтому Наташка сбегает из дома. Там невыносимо, мы несчастны. Разве ты этого нам желаешь?

— Я хочу, чтобы вы устроились в жизни. — А вот теперь это ее слова. — Я понимаю, что не смогу оплатить вам учебу в хорошем институте, поэтому готовлю к поступлению туда, куда вас точно возьмут.

— И всю жизнь посвятим тому, что нам не нравится? Это называется — персональный ад. Но вернемся к главной причине. Мы несчастны с отцом. И мы все: Наташа, я и Боря не хотим с ним жить. Если заставить нас силой, мы будем искать отдушину в компаниях, и не факт, что хороших. Чем такое заканчивается, ты знаешь. Получается, что не ради детей, правда?

Она потупилась и закусила губу. Не будь бабушки, сверлящей ее взглядом, она уже психанула бы и с криком «Да что ты понимаешь» — надавала бы оплеух, теперь же возразить ей было нечего.

— Так что выбирай, мама. — Она вскинула голову, взгляд у нее был, как у приговоренного к расстрелу. — Если отец останется, мы не вернемся. Если он попытается вернуть нас силой, бабушка напишет письмо в прокуратуру, и его выгонят с работы.

— А тебя лишат родительских прав! Да подумай о себе, в конце концов! — не выдержала бабушка. — Сколько можно позволять вытирать о себя ноги! Все знают про любовницу. И дети, и соседи, и на работе твоей. Шушукаются за спиной. Гони его поганой метлой! Сразу уважение заработаешь. Не смотри так, ничего он тебе не сделает, мы с Наташей сняли побои, посадим эту суку мрачную.

— Я сижу в отпуске за свой счет, — пролепетала она, борясь с подступающими слезами. — Без работы! На что мы будем жить? Что есть?

И опять она уронила голову на ладони и затряслась, только теперь ей и правда было страшно. Шутки ли — в голодные девяностые остаться с тремя детьми? Откуда ей знать, что средний сын ментально чуть ли не вдвое ее старше?

Бабушка психанула, выругалась, как заправский боцман, схватила ее за руку и потащила из кухни…

— Сейчас покажу на что!

Я аж испугался за маму и побежал следом. Пес Боцман тоже испугался, правда, непонятно за кого. Оказалось, мои опасения напрасны, они пошли в огород, где бабушка провела экскурсию, потом повела мать в сарай, показала кур, свинью с пятью поросятами, загон с индюками, курятник.

Закончила бабушка словами:

— Многовато мне одной, не находишь?

Мать растерянно хлопала глазами. Видимо, не на такой прием она рассчитывала, когда ехала сюда. Думала, достаточно будет топнуть ножкой, и мы домой побежим. Бабушка вышла из сарая, подождала нас и подвела итог:

— Как видишь, не пропадете.

Мама всхлипнула, подалась к бабушке. Та сгребла ее в объятия и принялась гладить по голове, приговаривая:

— Глупая моя девочка, наломала же ты дров! Я ж люблю тебя, дуру! И в обиду никому не дам.

Картина «Возвращение блудной дочери в лоно семьи». Опять все решили за мать, но тут хоть обижать ее не будут. Я зашагал прочь, наблюдая, как дернулись шторы на окнах — Боря и Наташа отслеживали, как развиваются события.

Видя, что я направляюсь в дом, они ломанулись в прихожую, чтобы узнать подробности. Я отвел их в зал и все рассказал. Наташка презрительно скривилась.

— Никогда не поверю, что мать посмеет ему сказать: «Пошел бы ты лесом, олень».

— Посмотрим, — улыбнулся я. — Но лед тронулся. Если изгоним демона, мама не сможет нас прессовать в одиночку.

— Йес! Йес! Йес! — Боря запрыгал по комнате, изображая рок-гитариста.

Минут через пять вернулись взрослые, и мы устроили совещание, рассевшись на диване. Мне места не хватило, и я подпер стену, скрестив руки на груди.

— Будем ждать его здесь, — сказала бабушка, ее глаза сверкали праведным гневом. — У меня есть ружье, пусть только попробует кулаками махать!

— А вдруг не придет? — с сомнением проговорила Наташа. — Вдруг обрадуется, что мы все ушли, и в нашу квартиру приведет эту мышь удавистую?

Перемены в жизни настолько увлекли сестру, что о Владике своем она не вспоминала. Лишь изредка загрустит, уставится в одну точку, но я ловил это состояние и сразу же выдергивал ее из хандры.

— Что гадать-то? — сказал я. — Время покажет.

Наташа, сидевшая рядом с мамой, встала и раскинула руки.

— Давайте все обнимемся!

Первым к ней побежал Борька, потом подтянулись остальные и присоединился я. Вот это больше на семью похоже, чем то убогое, что было.

Бабушка встала и радостно объявила:

— Ну что, девочки и мальчики, давайте в честь воссоединения семьи накроем на стол и будем праздновать! Как же я рада вас видеть!

Пока мы, дети, играли в дурака, рассевшись на полу на ковре, и я бессовестно поддавался, мама с бабушкой ушли готовить. Вернулись они с казаном плова, где мяса было больше, чем риса, с банкой компота, маринованными грибами, вяленым мясом и миской квашеной капусты.

Наташка с Борей ели, как потерпевшие, бабушка смотрела на них и умилялась. Потом настала очередь чая и блинов с самодельной сгущенкой. Пожалуй, впервые за все время мы разговаривали, как люди: Наташа хвасталась, как мы рыбачили и заработали кучу денег, Боря — как нарисовал Дарта Вейдера и продал за пятьсот рублей. На самом деле за двести, но пусть прихвастнет, если ему от этого легче.

Выкатившись из-за стола, мы снова оккупировали диван, бабушка достала альбом, где были только мамины фотографии — с рождения и до совершеннолетия, и рассказывала историю каждой.

Мама, оказывается, была очень пухлым младенцем. Вот она на четвереньках улыбается — совсем крошечная, почти лысая, на чем только держится огромный бант? Вот уже стоит, держась за стул. Вот таращится на огромного медведя. Целая жизнь в одном альбоме. Интересно, бабушка специально так делает, чтобы дети взглянули на мать по-новому и поняли, что она тоже была звонкой девочкой, каталась на велике, получала двойки в школе?

Когда начало смеркаться, в дом повисло напряжение. Наверное, каждый представлял отца, заходящего в пустую квартиру, рыскающего по комнатам, извергая проклятья. Что он думает? Допускает ли мысль, что его жена может покончить с собой? Или он включил на нашем магнитофоне песню «Нет жены» и радуется? Будет ли нас искать или решит, что перебесимся и сами приползем?

Только время покажет, как оно на самом деле. Мне хотелось верить, что наш отец — не сферическое зло в вакууме, не бывает ведь абсолютных злодеев, что-то человеческое в нем должно быть, вот только как это в нем пробудить?

Бабушка готовилась к войне. С каждым часом становилась все мрачнее. Достала ружье, положила себе на колени. Мама смотрела на нее с ужасом, на ее лице читался вопрос: «Неужели ты и правда это сделаешь?» Да, сделает. Пожертвует собой ради нашего счастья, она умеет убивать врагов.

Будто прочтя мамины мысли, бабушка холодно заявила:

— Если ты не сможешь разрешить проблему, это сделаю я.

Очень не хотелось бы, чтобы ее посадили до конца дней!

В десять вечера, когда всех начало клонить в сон, на улице зарычал и смолк мотор автомобиля, скрипнули тормоза. Хлопнула дверца. Боцман залился лаем, и, перекрывая его, донесся зычный требовательный голос:

— Ольга! Выходи.

Примерно так в фильмах показывают маньяков, которые ищут сбежавшую жертву. Не сговариваясь, мы рванули в прихожую, окна на дорогу выходили только оттуда. Не включая свет, сквозь тюль мы смотрели на черную фигуру, выхваченную светом фар ментовского «бобика». Бабушка переломила двустволку, зарядила ее, говоря:

— Знаете, что такое жакан? Пуля. На кабана или медведя.

Мама расправила плечи, встала в проеме двери звездой, лицом к бабушке.

— Стой! Не смей! Я сама с ним поговорю.

Мне показалось, или и правда на лице бабушки проступило торжество?

Глава 20

И паяльник пригодился

Я не верил своим глазам. Решимостью мама напоминала терминатора, спускающегося в расплавленный металл. Включив свет на улице, она вышла на порог, залитая золотистым светом, шагнула в темноту. Бабушка сразу же выключила освещение во дворе — чтобы видеть происходящее в темноте, возле ментовского бобика, приблизилась к окну, отодвинула шторы.

— Пойду к ним, — сказал я.

Борис ухватил меня за руку. Его так трясло, что казалось, он вибрирует.

— Стой!

— Пусть идет, — дала добро бабушка.

— Да что он мне сделает? Чего вы переполошились? — успокоил их я, осмотрел лица и скользнул за дверь, остановился.

От родителей меня отделял дощатый забор с большими прорехами.

Мама замерла в метре от отца.

— Поехали домой, — сказал он спокойно. — Что вы мне устроили?

— Дети не хотят тебя видеть, — отчеканила она.

— Это старая вас науськала? — прошипел он. — Что вообще происходит?

В его голосе слышалась растерянность. Да неужели? Шаблон трещит по швам?

— Дети не пойдут домой, пока ты там. Они тебя боятся.

— Ты им сказала, чтоб ехали к Яге? — повысил голос он, сделав акцент на первом слове. — В свои игры играете у меня за спиной?

Он надвинулся на мать, она отступила на шаг и оглянулась на дом.

— Это я придумал ехать к бабушке. — Я открыл калитку и вышел. — Па, пожалуйста, услышь нас. Будь счастлив… с ней. Иногда так правильно — слушать свое сердце… Если оно у тебя есть. Ты разрываешься между ними и нами, мы страдаем. Будь, блять, мужиком!

Думал, он поднимет ор, но нет, покосился на «бобик», где были коллеги, перед которыми он выставлял себя примерным отцом, шумно выдохнул. Я продолжил:

— Если сделаешь правильный выбор, ты все равно останешься нашим отцом, и мы будем продолжать тебя любить. Иначе ты убьешь все хорошее, что было и что могло быть. Мы станем врагами. Ты отречешься от нас, мы тебя проклянем. Начнется разбирательство, суды, ты потеряешь авторитет и работу. Никому хорошо не будет. Просто подумай, отец. Я очень рассчитываю на твое благоразумие.

Луна, висящая на небе, освещала его лицо, и я видел, как катаются желваки на скулах. И одновременно от него разило отчаяньем, замешанным на бессилии.

Мама прошептала:

— Я подаю на развод. Завтра же. Я люблю тебя, но не хочу потерять детей. — Всхлипнув, она убежала в дом.

Никогда не думал, что зауважаю мать! Всегда считал ее бесхребетной амебой. Значит, мы ей и правда небезразличны. Если бы это не спровоцировало вспышку отцовского гнева, я бы зааплодировал. Отец шагнул за ней, сжал кулаки и заставил себя остановиться.

— Значит, так? — прошипел он с угрозой, помолчал немного и сказал уже спокойно: — Ладно, посмотрим, что вы жрать будете. На пузе приползете, но поздно будет.

А вот сейчас захотелось закрыть лицо рукой. Испанский стыд! Взрослые же люди! Во истину — взрослых нет, все взрослые и даже старики — дети в большей или меньшей степени.

— Я искренне желаю, чтобы ты был счастлив. — В моих словах не было ни грамма лжи.

Развернувшись, он зашагал к машине, пару раз в сердцах пнул колесо, запрыгнул на сиденье рядом с водителем. Машина завелась и покатила прочь. Надо же, так офигел, что забыл затребовать назад обрез. Я не двигался с места, пока «бобик» не исчез из вида.

Можно ли назвать это нашей победой?

Означают ли его слова то, что он таки свалит из квартиры? Или рассчитывает, что мы поселимся у бабушки? Известны тысячи случаев, когда мужья после развода оставались дома, делали жизнь домочадцев невыносимой, и в итоге все равно на улице оказывалась бывшая жена — с детьми или без. «А чего это я должен уходить? Я тут балкон стеклил. Уходит тот, кому плохо».

Сейчас отец обижен и зол — его, такого прекрасного, отвергли, вынесли за скобки, обнулили! Да как они могли? Но, когда остынет, по идее, он должен все взвесить и сделать так, как наиболее выгодно.

Зажегся свет, все высыпали на крыльцо, кроме матери.

— Будем надеяться на лучшее, — сказал я и вернулся во двор.

Наташка показала дороге средний палец и бросила:

— Вот и проваливай, урод!

— Я так понял, домой мы не поедем? — жалобно спросил Борис.

Бабушка погладила его по макушке.

— Сегодня вы будете спать у меня.

Похоже, выспаться опять не получится. Мать свернулась калачиком на диване и рыдала, никого к себе не подпуская — наверное, винила нас, что мы разрушили ее счастье.

Оно вроде понятно… Но непонятно. Точнее неприемлемо. Как можно любить своих мучителей? О тебя ноги вытирают, а ты: «Божья роса!» Или дело тут в другом?

Или просто очень много латентных мазохистов, которым надо, чтобы их плеткой охаживали? Но они не хотят признавать свои наклонности и тащат непроявленные желания в повседневность?

Или просто страх одиночества сильнее самоуважения? Не понять мне этого.

Вот ведь мозг какая загадка! У всех он имеет одинаковое строение, и это обманывает, потому что функционирует он по-разному, а мы предъявляем требования к другим, как к себе. У тебя же есть ноги, они работают — почему же ты ползешь? «Ах, мне невыносимо, когда земная твердь ударяет в мои нежные стопы».

Я подозвал Наташку и попросил:

— Присмотри за матерью, ей сложно сейчас, а женщину может понять только женщина. — Сестра кивнула, я продолжил: — Завтра поеду домой, разведаю, что и как. И еще надо мать на работу вернуть, потому что, если ее чем-то не занять, она свихнется.

* * *

Школу мы с Борисом прогуляли, поехали сразу домой — выяснить, что там происходит. Брат опять начал трястись, и на разведку я пошел один, рассчитывая на то, что отец уже на работе.

Было рано, и местные бабки еще не высыпали на скамейку. Впервые я об этом пожалел — свидетели мне бы сейчас не помешали. Поднявшись на наш второй этаж, я обнаружил, что дверь в нашу квартиру открыта.

Набухался, что ли, папаня с горя? Я аккуратно переступил порог. В квартире царил разгром, как после воров: вещи валялись на полу, ящики были вывернуты. И что это значит? Я распахнул шкаф в прихожей, не обнаружил там отцовскую одежду и улыбнулся, метнулся на кухню, высунулся в окно и крикнул Боре:

— Заходи! Чисто!

Брат рванул наверх. Я огляделся и выругался. Посуды не было. Папаша вынес все: кастрюли, сковородки, чашки, вилки и ложки, оставил только совсем старые. Также он унес полмешка сахара, обожаемые нами сизые макароны вместе с жуками и консервацию.

Н-да.

Борька растерянно остановился у порога, бросился в зал к рассыпанным вкладышам из жвачек, собрал их, глянул на стену, и лицо у него стало такое, словно он увидел повешенного. Я аж испугался, а ну и правда…

Конечно нет, никто там не болтался в петле. Папаня просто вынес телевизор. Все, что в «бобик» влезло, то и упер. Хорошо хоть шторы не поснимал и холодильник оставил.

Боря подошел к тумбе, провел пальцем по прямоугольнику пыли, над которым стоял телек, губы его задрожали.

— Как же мы теперь…

— Черно-белый посмотрим, — утешил его я. — Осенью новый купим, еще круче. И видик.

— За что мы их купим? — проскулил Борька. — Телек старый поломан же! А сегодня должны «Терминатора» показывать!

Он уселся посреди разгрома с видом единственного выжившего бойца, скорбящего над павшими.

— Только вот ныть не надо. Старый телек я починю. Денег заработаю, — попытался его утешить я. — К осени так точно.

— Как?! Гонишь ведь…

— Вот посмотришь.

Он, конечно, не поверил. Да и я на его месте не стал бы обнадеживаться. Ну ничего, снег сойдет, станет видно, кто где нагадил!

Стоп! Так выходит, деньги, что мы на новый телек копили, он тоже забрал? Жаль, не знаю, где они хранились, и проверить не могу.

Ладно, возвращаемся к насущному. Я как сейчас помнил, что в прошлой жизни, когда сгорела лампа в «Янтаре», показывали «Ниндзя-черепах». Нам очень хотелось посмотреть, и я взялся отремонтировать «Рекорд». Там всего-навсего разболталось гнездо антенны и отошли провода, и мне удалось все припаять. И это в пятнадцать-то лет! Сейчас и подавно справлюсь. Но — позже. Сейчас — позвонить матери. Потом — попытаться вернуть ее на работу.

Я пулей слетел по лестнице, добежал то телефонной будки на остановке, позвонил бабушке и все рассказал. Попросил взять на первое время посуду и еду. Когда вернулся, Борис так и сидел на полу, рассматривая вкладыши.

— Точно починишь? — спросил он обреченно. — А сможешь?

— Сто пудов! Вот только сбегаю кое-куда.

— Куда? Я что, тут буду один? — возмутился он.

— Мама с Наташей скоро приедут. А ты пока вещи свои прибери.

— Так куда ты?

— На кудыкины горы воровать помидоры. Нельзя говорить, а то не получится.

Я снял жилет и надел самую выцветшую, самую замызганную олимпийку. Осмотрел себя в зеркало и сделал скорбное лицо. Когда за взрослого просит ребенок, это особенно подчеркивает трагизм ситуации.

— Ну, ладно… А телек? — завел свою шарманку Боря.

— Потом. Вернусь через час-полтора.

Поликлиника, где работала мама, находилась напротив школы и очень напоминала модернизированную конюшню. Заходишь туда, и сразу одолевают мыли о тщете всего сущего. Организм же, шокированный обстановкой, включает скрытые резервы и быстренько излечивается, лишь бы снова сюда не попасть.

Я планировал поговорить с главврачом, Людмилой Федоровной Жунько по прозвищу Жопа или просто Жо, причем прозвище ей подходило по всем фронтам. Во-первых, эта женщина напоминала диплодока в миниатюре: голова на тонкой шейке, медленно перетекающая в огромный всесторонне круглый зад. Во-вторых, быть под ее началом — это полная Жо.

Пользуясь властью и связями, чтобы получать солидную премию за экономию бюджета, она заставляла писать медсестер и санитарок заявления в отпуск за свой счет, распределяя нагрузку между оставшимися сотрудниками. Это меня в прошлой жизни дико бесило, до сих пор помню. При том ее многочисленные родственники продолжали работать на две или три ставки.

В начале двухтысячных ее судили за мертвые души, деньги за которых она получала. В итоге Жо продала квартиру, отделалась условным сроком и сумела сохранить место. Правда, людей так сильно больше не ущемляла, и родственников в коллективе поубавилось.

В общем, мать страдала не потому, что были проблемы с зарплатой, а от жадности отдельно взятой Жо. А значит, можно попытаться разжалобить Людмилу Федоровну и попросить вызвать маму на работу. Тем более все знали о том, что батя, гад такой, бегает на сторону.

Изобразив на лице всю скорбь еврейского народа, я постучал в дверь главврача. Из кабинета донеслось громкое «да».

В отличие от кабинета Дрэка, тут было роскошно. Современная деревянная мебель, огромный лакированный стол, стул-трон, и на фоне этого великолепия — маленькая коротко стриженная женская голова. Главврач сидела, и ничто не намекало на ее габариты.

— Здравствуйте, Людмила Федоровна, — прошелестел я и подошел к столу.

— Мальчик, ты откуда взялся? — спросила она с претензией. — У нас взрослая поликлиника.

— Меня зовут Павел Мартынов, мама у вас работает.

— И что? — смоляные брови Жо полезли на лоб, как две мохнатые гусеницы.

Я сделал вид, что очень стесняюсь и собираюсь заплакать, она смягчилась.

— Что случилось?

— Извините, я… Я больше не знаю, к кому обратиться. — Блин, актер я никудышный, сейчас бы слезу пустить! — Только вы можете помочь. Родители разводятся. Отец вынес все из квартиры, и деньги, что мы собирали нам на одежду к школе. Даже сахар забрал! Нам теперь есть нечего. Я понимаю, как вам будет сложно это сделать, — я сложил руки на груди, — пожалуйста, возьмите маму обратно на работу!

Недовольство на ее лице сменилось озадаченностью. Одинокая женщина, а насколько я знал, Жо была в разводе, наверняка считает, что все мужики — козлы, и должна проявить солидарность.

— А почему она сама не пришла? — просила Жо уже мягче, и я внутренним взором чуть ли не увидел, как сквозь коросту жадности в ее душе пробиваются ростки человечности.

Нужно подпитать их, пробудив сострадание.

— Она… Не может. Это вчера случилось, с ней бабушка. Ей очень нужно на работу, иначе… — я покачал головой и протяжно вздохнул, — не знаю.

Я уставился ей в глаза, и она отвела взгляд. Почесала ручкой щеку и проговорила, глядя на шкаф:

— Посмотрю, что можно сделать. Ничего не обещаю… Это ведь не от меня зависит! Бюджет нам урезали.

Ага, урезали — выгрызли дыру зубки, которые наели такую жо.

— Теперь я — старший мужчина в семье, — продолжил я, — в моих силах только так о ней позаботиться.

Ух ты ж ешкин кот, буду во ВГИК поступать — она растрогалась! Наверное, ей безумно захотелось иметь такого сына — который маленький, но заботится.

— Я постараюсь, — сказала она дрогнувшим голосом.

— Спасибо! — просиял я. — Огромное вам человеческое спасибо! Я верю, у вас получится! Очень на вас рассчитываю! До свидания.

Когда вышел из ее кабинета, захотелось почесаться. Липкое противное ощущение осталось, все-таки ментально мне не четырнадцать, противно так вот сопли разводить. Ладно, представлю, что играю в спектакле и успешно прошел отбор. Будь мне шестнадцать, уже не сработало бы, а так — ребенок просит за маму… Но все равно хотелось сплюнуть.

Павел Романович, привыкай! Эту карту придется часто разыгрывать, если хочешь добиться успеха. Будем надеяться, что человечность в ней победит жадность.

Так, с основной задачей справился, теперь — чинить телек. Желательно, чтобы к приезду мамы он уже работал, а то как же они без телевизора? Мне-то все равно, двадцать лет жил и еще тридцать два года проживу, а детвора затоскует.

У подъезда бабка Тонька щелкала семечки в гордом одиночестве. Я с ней поздоровался, она подалась вперед и заголосила:

— Павлик, деточка! Ирод ентот, я видела, вещи вывозил! И телевизор увез, кобель проклятый.

— Спасибо за сочувствие, баба Тоня, справимся!

— А мы поможем! Всем миром, значить, поможем! — пообещала она.

Вот он, менталитет — жалеть обиженных и угнетенных. Все бабки приподъездные наши, можно сколачивать банду.

— У вас паяльника, случайно, не найдется? — спросил я.

— Ото верно! Паяльник ему! — радостно воскликнула бабка и большим пальцем задвигала вверх-вниз, показывая, что надо делать паяльником.

— Да нет, мне паяльник нужен, чтобы старый телевизор починить. Новый-то отец унес.

Старушка схватилась за голову. Это ж горе-то какое — телевизора лишиться!

— Отчаво ж не найтись. От деда остался. Все ждала, что пригодится, и вот! Идем, Павлик.

В квартиру я заходить не стал, замер у порога, прислушался к бормотанию радио — уж забыл, что тако существовали, и вскоре стал счастливым обладателем массивного паяльника, похожего на отвертку со шнуром, кусочка канифоли и олова.

Вещи Борис уже разложил по кучкам и освободил место для пайки. Из шкафа на балконе мы вытащили старый телевизор, оттащили в зал, там же я нашел стальной обрезок, положил на него олово и канифоль и приступил. Наконечник паяльника был толстым, а провода, которые следовало припаять — тоненькими, и быстро справиться не получилось.

За этим занятием меня застали мама, Наташка и бабушка, помогавшая перевозить вещи. Мать, как зомби, прошагала в спальню. Хлопнула дверца шифоньера, и квартиру сотрясла забористая ругань, я и не думал, что мама так умеет. Видимо, она обнаружила пропажу денег.

— Я же тебе говорила, что он скотина, — на ходу бормотала идущая к ней Наташа, — и нехрен о нем жалеть! Теперь-то ты видишь?

Дверь захлопнулась, и донесся Наташкин голос:

— Мой Влад тоже скотина, но я не буду о нем плакать! Не дождется. И ты не плачь, ну?

Похоже, у матери началась истерика, лучше дать ей прореветься в одиночестве. И откуда в ней столько слез? А Наташка молодец, боевая, многого в жизни добьется — теперь так точно, когда нет необходимости сбегать из дома и жить в притонах.

Бабушка на кухне гремела посудой, которую привезла с собой, и расставляла по полкам консервацию.

— Ната, — позвал я, — давай телек на тумбу поставим и проверим, работает ли он.

Вместо нее пришла бабушка, и мы воздвигли на алтарь предмет культа. Стабилизатор отец забыл, я все подключил, по экрану пробежала полоса, и агрегат включился. Боря, улыбаясь, подошел и положил на него руки, будто на плечи старинного друга.

Бабушка протопала в кухню, и я за ней.

— Мясо в морозилке, — отчиталась она, — еще есть молодая картошка из-под пленки, рис и вермишель, сало. На первое время хватит. Посуда тоже вот.

— Бабушка, — серьезно проговорил я — она глянула с тревогой. — У тебя есть деньги в долг?

— Конечно, для вас все есть.

Я мотнул головой.

— Не для нас. Лично для меня. Мне нужен стартовый капитал. Я у тебя займу, прокручу, потом отдам.

— Что нужно? — не поняла бабушка.

Действительно, откуда ей знать, что такое стартовый капитал?

— И еще надо срочно переговорить с тетей Ирой. Устрой нам семейный ужин, встречу потерявшихся сестер.

— Зачем тебе она?

— Я знаю, как заработать денег. Вариант беспроигрышный, гарантирую.

— Интересно, — бабушка села за стол, подперев голову руками, — и в чем же он?

Я начал издалека.

— У нас есть огромное преимущество: мы живем на юге. Тут растут абрикосы, персики, груши… Инжир — так вообще золотое дно! И хурма, которая осенью дешевле грибов. А есть северные города, где ничего этого нет. Большие северные города. Например, Москва. Сколько там живет миллионов? — бабушка широко распахнула глаза, и я зашептал:

— Девять, ба. Ты только представь: девять миллионов людей, которые хотят свежих фруктов! А у нас в стране все развалилось, снабжение хреновое, если кто туда что-то и возит, то челноки малыми партиями. Тетя Ира — проводник, у нее куча знакомых проводников. Это золотое дно, ба! Абрикосы пойдут — мы в золоте купаться будем.

Сперва мой энтузиазм передался ей, ее глаза заблестели. Потом она тряхнула головой и возразила:

— Кто это будет делать? Кто — ящики таскать? Ирка не успевает, у них там стоянка часов пять. К тому же опасно. Ты не представляешь, как грабят торговцев! Клофелинщики всякие к тому же.

Я встал посреди комнаты и раскинул руки.

— Посмотри на меня. Представь, что ты — бандит. Подумаешь ли ты, что у этого сопляка карманы набиты деньгами? Нет! Меня никто не тронет!

Бабушка молчала, кусая губы. А я был уверен, что все получится. В прошлой жизни был у меня говорливый приятель из Крыма, который в девяностые возил овощи и фрукты в Москву и нехило поднялся, машину и две квартиры купил. Он даже точки сдал, где стоял и торговал!

Так почему не воспользоваться своим преимуществом — знаниями?!

Глава 21

Пойдем в подвал?

Вчера вечером бабе Вале позвонила моя классная руководительница. Я догадывался зачем: «А где Павлик? Что это он прогуливает? Или, может, заболел?»

Мать к телефону не подошла, потому ответил я. Так и оказалось: «А где Павлик?» Пришлось ей рассказывать, что-де у меня проблемы в семье, завтра все объясню.

А завтра — суббота.

Мне было чертовски обидно учиться по субботам. И, как назло, когда я выпустился, на следующий же год школу перевели на пятидневку — будто бы в прошлой жизни судьба специально надо мной издевалась. Что ж, я вернулся, чтобы прогнуть обстоятельства под себя. С шестидневкой вряд ли выйдет, а с людьми — должно.

В принципе, все получалось — думал я, топая в школу пешком. У меня была пачка клееных автобусных билетов, но хотелось окунуться в весну и тепло. Тем более скоро лето. Прекрасное длинное лето, полное приключений и новых свершений. И море. И крабы между камнями. И спелая черешня в саду. И абрикосы с румяными боками…

Прерывая поток мыслей, прокатился мимо автобус, покачивая гармошкой. Стоящий у двери гопник Каюк, которого я почти приручил, ткнулся мордой в стекло, нос его расплющило в пятак. Я сделал вид, что мне смешно.

…И люди. Те, кто раньше казался средоточием порока, теперь виделись слабыми и несчастными. Вот взять Каюка. Мать пьет и бьет, отец пьет и бьет. Наверное, до пяти лет он думал, что его зовут Заткнись. С чего ему быть нормальным?

А если бы он родился в хорошей семье, был бы, как Илья, или как Димоны.

Кажется, я только сейчас полностью вписался в новую реальность, перестал приглядываться и принюхиваться, ждать, что в любой момент мир может схлопнуться.

На душе было легко и радостно. Не давил больше груз невысказанных слов — мы с мамой более-менее поладили, и оказалось, что у этого Железного Дровосека есть сердце. Борька, как лев, получил храбрость. Наташка — ум. А я наконец вернулся домой, правда, без Тотошки.

Теперь нужно купить украденное отцом, чтобы все, и мама в том числе, поняли: без него лучше, чем с ним. Да и ему без нас будет лучше, лишь бы нам не гадил.

Недалеко от ворот, ведущих в школьный двор, сидел на корточках Каюк с папиросой в зубах и гладил котенка — такого же тощего, замызганного, с закисшими глазами.

— Хрю, — гаркнул я.

Каюк вздрогнул, глянул недобро, потом до него дошло, почему именно «хрю» — из-за пятака в автобусе, и он заржал. Чувство юмора есть, сложные ассоциативные ряды выстраивает — значит, еще не до конца мозги высушил.

— Как тебя на самом деле зовут? — поинтересовался я. — А то Каюк мне не нравится.

— Юрка я. — Он встал и протянул руку, пришлось жать, поставив галочку, что в школе нужно хорошенько ее помыть — кот наверняка с глистами и, может быть, лишайный. — Караев Юрка. Ты Пашка, я знаю.

— Слышь, так а чо Руся там? — спросил я, подражая их речи.

— Так а чо, а ниче. Сказал, чтоб отвалили от тебя.

— Без подробностей?

— Без.

Каюк сделал глубокую затяжку и закашлялся.

— Заканчивал бы ты с этим дерьмом, — сказал я. — Помрешь же в двадцать лет. Тебе оно надо? Смотри, какое небо синее!

— И чо?

— Подохнешь и не увидишь его больше, и черви тебя съедят. Хотя нет, ты напичкан химией, и они не станут. Давай, завязывай нюхать, курить и бухать.

Хлопнув его по плечу, я пошел дальше, затылком чувствуя его недоуменный взгляд.

В школьном коридоре возле расписания я снова столкнулся с Лялиной. И как это расценивать? Черный кот дорогу перешел — готовься к неприятностям, жабу прибил — к дождю, птичка обгадила — к деньгам.

Помнится, я по ней слюни пускал в девятом классе, но недолго. А сейчас смотрю — бесит, сил нет. Понимаю, что она ни при чем, точнее, при матери, и возможно, еще огребет от папани, но все равно вызывает негатив. Наверное, из-за сестры. Наташка ж и красивее, и умнее, и воля у нее есть. Направь только девочку — и пойдет по жизни, аж побежит! А отец не видит этого и все внимание — Анжелочке, а Наташку чморит.

Лялиной тоже было неприятно меня видеть, и она сразу же рванула прочь, увлекая подругу, а я поднялся на второй этаж, к кабинету географии, где шли подготовительные к русскому.

Дверь закрытого класса уже подпирали Димоны. Увидев меня, они оживились.

— Трениться пойдем? — спросил Минаев.

— Хорошо, что ты домой вернулся, — прогудел Чабанов.

— Пацаны, я бы с радостью, но дел — просто за-ва-лись. Можете меня поздравить: у родителей развод.

О, надо было видеть, как у них лица вытянулись! Семья — типа святое ж. Как можно такому радоваться? А вот так. Ведь то, что не убивает, в данном случае это семья, — делает нас калеками, а такой участи я своим близким не желаю.

— Ну давай потренимся, — заканючил обычно молчаливый Минаев.

Я потер подбородок. В принципе, нам хватит и получаса круговой. Если очень повезет, физрук отдаст ключ, и мы еще полчаса на матах покувыркаемся. Мне самому нужно развиваться физически, ведь предстоит трудное лето, а я не могу телевизор поднять, который и тридцати килограммов не весит. Нескольких недель, конечно, не хватит, чтобы стать выносливее и сильнее, но хоть уверенность появится, по крайней мере у мальчишек, а уверенность — начало победы.

К нам подошел Рамиль Меликов, осторожно остановился в стороне и навострил уши. По лестнице поднялся Илья, подкрался и шлепнул Рамиля по спине — он аж подпрыгнул.

— Давай, брателло, к нам. — Чабанов сделал загребающий жест.

Рамиль ушам своим не поверил: его, странного чужака, — не гонят, а зовут? Сколько радости было!

Мы встали в кружок, и я объявил:

— Сегодня тренируемся после уроков.

Мажоры Райко и Кабанов вытянули шеи — а что это там за заговор, да без них? Но подойти не решились, они еще не знали, что Руся отозвал вендетту, и трусили. Зато Гаечка, Сашка Гайчук, вклинилась между мной и Меликовым и сказала:

— У вас тренировка? Я физрука подслушала, говорил — толково. Меня возьмете? Надо одной чувырле рога обломать, а то достала уже.

Мы все посмотрели на девушку. Вообще девчонки взрослеют раньше, и Сашка Гайчук была выше и крупнее нас. Вообще она крупная: плечистая, ширококостная. И вроде не толстая, а сбитая, а выглядит мощно и бройлерно. В общем, немодная у нас Гаечка, и внешность у нее специфическая: монгольские скулы, маленький рот, чуть раскосые глаза.

К тому же есть у Саши странная особенность: цепенеть в любой непонятной ситуации. Так вроде боевая, а порой словно сковывает ее кататонический ступор, она начинает тупить. Или это такое проявление социофобии?

Мы с Ильей переглянулись. Гаечка смотрела дерзко, с вызовом: мол, только попробуйте мне отказать! Но почему-то казалось, что в ее черных глазах плещется паника, и если мы ее пошлем, она будет два дня реветь в подушку.

— А и приходи. Спортивки есть?

— Так пойдет? — Она развела руки в стороны: на ней были белые лосины, кофта до колен и стоптанные кеды.

— Пойдет, — кивнул Илья. — Мы не против тебя.

— Спасибо, — кивнула она и ушла к своей бессловесной соседке по парте — Анечке Нижук.

— Нафиг она нам нужна, — прошептал в ухо Минаев. — Она ж больная на голову!

— Мы ей нужны, вот в чем дело, — сказал я задумчиво, — она будет нормально себя вести.

После занятий мы всей толпой побежали в учительскую искать физрука, не обнаружили его и рванули на площадку, где опять приседали, отжимались, выпрыгивали, делали упражнения в упорах. Гаечка, красная как рак, обливалась потом, но терпела, вообразив себя солдатом Джейн. Я тоже под конец подыхал, но дотерпел и напоследок заставил всех простоять три минуты в планке.

— Все, конец, — сказал я.

Гаечка прохрипела, отползая к покрышкам, вкопанным в землю, и усаживаясь:

— Нам всем, да, конец.

Пошли синонимы к слову конец, когда они кончились — неологизмы и антонимы. Всем было очень весело, Сашка так влилась в коллектив, словно всю жизнь с нами дружила. В прошлой жизни ни за что ее не взял бы в команду: баба — да в мужском коллективе? Стыд и позор!

Отдышавшись, Илья сказал:

— Так пойдем смотреть подвал?

— Какой подвал? — в один голос воскликнули Димоны.

Илья объяснил:

— В моем доме есть огромный подвал, а ключ у отца. Там можно убрать, тусоваться и тренироваться. Летом-то и на улице можно, а когда дождь?

— Че, прям можно самим приходить и делать, что хотим? — недоверчиво прищурился Минаев.

— Условие: не курить и не бухать, но мы этого и так не делаем.

— Мелкий твой пусть стены разрисует, — поддержала нас Гаечка. — Я матрас старый принесу, чтобы заниматься в партере.

А девчонка-то в теме, слова-то какие знает!

— Я — магнитофон, — сказал Димон Чабанов, и Рамиль сразу скаламбурил:

— А-ах-ха, человек-магнитофон!

— У Пашки кассет валом, я знаю, — вывела меня на чистую воду Сашка. — Вот это будет крутяк!

— Только никакой попсятины! — поставил условие Илья.

— Хэви металл! — Минаев показал «козу».

В девяносто третьем металлисты и люберы перевелись, готы и гранжи еще не появились, остались только панки, в которые подалось самое дно общества и опозорило субкультуру. Та самая гопота, что не мылась месяцами, нюхала клей и жрала таблетки и считалась панками.

Мы все направились к Илюхе в подвал дружной толпой, предвкушая приключение. Вход туда был внутри подъезда: крашеная в синий дверь сбоку от лестницы, с проступающими пятнами ржавчины. Пока шли, я воображал огромный амбарный замок, то тут была обычная замочная скважина.

— Там канашка не течет? — с сомнением спросила Гаечка.

— Течет, — сказал я страшным шепотом, — мутаген разлился, и все мы мутируем.

— Кавабанга! — радостно объявил Илья.

В той реальности подобные места были притонами, где варили ширку и кололись. Помню, когда учился в десятом, такой злачный подвал образовался под домом у школы, Наташка туда периодически сбегала. И для нас всех «пойти в подвал» стало синонимом слова «опуститься».

Повзрослев, я слышал, что бывали и более позитивны подвалы: там устраивали видеосалоны, качалки и секции единоборств.

Илья открыл дверь, снизу дохнуло сыростью и пылью, и в моей душе что-то екнуло. Что-то нереализованное, запретное, я снова стал мальчишкой, пробирающимся сквозь тьму в неизведанное, и почему-то казалось, что говорить надо шепотом, а идти — на цыпочках.

Похоже, казалось не только мне, потому что Гаечка прошептала:

— Фонарь кто-нибудь взял?

— Там есть свет, — успокоил Илья, щелкнул выключателем, и взору открылся длинный коридор с рядками запечатанных дверей. Лампочек, свешивающихся с потолка на проводах, было всего три, но это фигня, можно подключить и больше. Что мне не понравилось: узко, мало пространства, негде развернуться. Словно прочтя мои мысли, Илья сказал:

— Там дальше — огромный зал.

И мы направились по гулкому коридору. Все воровато оглядывались, будто ожидали, что на них вот-вот нападет чудовище. Зашумели трубы за очередной дверью — Рамиль шарахнулся и чуть не угодил в объятия Гаечки. Мне подумалось, что по сравнению с такой Гаечкой Меликов — Вжик.

Интересующее нас помещение было в самом конце коридора: трубы в пыльной изоляции под потолком, одна стена кое-как оштукатурена, вторая — кирпичная, где красовалась надпись «Сектор Газа».

— Н-да-да, — протянул я, и по пустому залу заметалось эхо.

На полу — куски штукатурки и обломки кирпичей, колышутся простыни паутины, свисают потроха стекловаты с теплоизолированных труб.

Илья протопал в центр, встал в круге света под лампочкой, как актер на сцене театра.

— Вот у той стены диван поставим, родители отдадут. И стол. Тут все поубираем и маты положим.

— У меня старый матрас есть, — напомнила Гаечка и прошла к стене, погладила ее. — Плакаты повесим, красоту наведем, круто будет!

— Короче, — сказал я, — завтра воскресенье, в школу не надо. Берем веники, ведра, тряпки и идем убирать подвал. Будет у нас тут штаб и координационный центр.

— Так а магнитофон куда включать? — спросил Рамиль.

Я прищурился. Теоретически можно врезаться в сеть и вывести несколько розеток: вон тебе, пожалуйста, провод. А практически… в электрике я смыслю только теоретически. Так что придется подыскать мастера, иначе можно весь дом оставить без света, жители выяснят, что у них в подвале завелись подростки, и нас отсюда изгонят.

— Пока на батарейках пусть работает, потом посмотрим, — сказал я.

— У меня брат электрик, — призналась Гаечка. — Могу его запрячь.

— До этого момента, как до Москвы раком, — остудил ее я. — Сначала порядок наведем, обживемся, а там посмотрим.

— Вообще — круто, — вынесла вердикт Гаечка.

Я смотрел на них и глазам своим не верил. В прошлой жизни мы с Ильей были вдвоем против всего мира. Гаечка казалась непредсказуемой и опасной. Димоны — занудами. Меликов — непонятной диковинной зверушкой, а теперь все эти дети притянулись к центру, и этот центр — мы с Илюхой.

— Все, давай по домам, — предложил я. — Завтра встречаемся у подъезда в два дня: надо матери в огороде помочь.

— В два дня, — задумчиво проговорил Меликов.

Мы потопали назад, воодушевленные на грядущие подвиги. Когда пришла пора расходиться, Гаечка схватила за руку и жалобно попросила:

— Паш, а у тебя «Металлика» есть? — Я кивнул. — Дашь послушать?

— Конечно, завтра и принесу.

Мы дали друг другу «пять» и разбежались по своим норам.

А дома меня впервые за долго время ждали сытная еда и покой. После того, как ушел отец, появилось ощущение свободы, как если бы давила-давила плита, и вот ее не стало. Или наблюдали вертухаи с ружьями, а потом оп! — и никого нет.

Только мама слонялась из угла в угол скорбным призраком, шипела на нас — видимо, винила в своем разбитом счастье. Ей бы до понедельника продержаться, а там глядишь и на работу вызовут, и будет ей чем голову занять.

Натка читала «Мушкетеров», развалившись на моей кровати, Борис, высунув язык, перерисовывал геометрические фигуры из учебника, который я ему купил. Вот только мне чем заняться? Разработать бизнес-план и примерно рассчитать, сколько я заработаю и сколько на что потрачу? Так я понятия не имею, что почем будет в этом году. Абрикосы, например.

Здесь пик их созревания — середина июля, но в Армении и Грузии они спеют на месяц раньше. Не каждый отважится везти их в Москву, а наш город — относительно близко, большой, богатый, и центральный рынок наводнен товарами с Кавказа.

Я заварил чай — черный, блин, байховый, никаких тебе изысков! — улетел мечтами туда, где у меня все получилось и все счастливы, но мои мысли оборвал звонок в дверь.

Я напрягся. Неужели у папани хватит совести припереться после того, что он тут устроил?

Открывать рванула мама. Я наблюдал за ней краем глаза: с надеждой припала к глазку, потухла, открыла дверь, и в квартиру ворвался женский голос:

— Оленька, привет! — К маме полезла обниматься маленькая круглая тетенька, которую я не помнил.

— Вот и здравствуйте! — сказали глубоким грудным голосом, и мне представилась разбойница из «Снежной королевы».

Вошла высока русоволосая девушка со стрижкой, как у Натальи Варлей, и в мини-юбке, поставила объемную сумку у двери и полезла к маме обниматься.

Это кто такие? Всех маминых подруг разогнал отец. Предположив, что гостьям захочется засесть на кухне, я ее освободил и переместился в зал, на Борькину кровать. Что происходит в прихожей, я не видел, но слышал.

— Мы знаем, что случилось, — сказала высокая. — Вот, держи, всем коллективом собирали…

Мама что-то забормотала, но гостья была непреклонна.

— Сказала: бери! Вот так. Это все Жо организовала, прикинь? И тебя велела на разговор вызвать в понедельник.

Голос у маленькой женщины был резкий и противный, как когда водят ножом по стеклу:

— Мы вещи собрали, вот…

— Тише, дети услышат! — шикнула мама.

Ага, ясно, Людмилу Федоровну Жо пробрало, и она инициировала гуманитарную миссию. Весь коллектив скинулся по сто рублей — и вот уже три тысячи, неделю протянуть можно.

Вот так присмотришься к людям, которых раньше считал кончеными, например, Жо, а они — тоже люди! И пробуждается утраченная вера в человечество.

Дамы переместились в кухню, хлопнула дверь, возмущенно забормотала мама — хорошо, пусть выплеснет накопившееся, а кумушки поддержат, они всегда поддерживают тех, кто делает себя несчастным.

Болтали они до темноты, дети включили телек, а я ушел на лоджию читать геометрию, мне ее скоро сдавать. Помню, в прошлой жизни я ее зубрил полмесяца, и то на три последних билета меня не хватило. А сегодня за четыре часа проштудировал половину. Что бы там ни говорили, детский мозг впитывает информацию, как губка, в то время как сорокалетний с такой же эффективностью сопоставляет, анализирует и делает выводы, но впитывать так быстро уже не получается. Если бы юность знала, если бы старость могла!

В общем, Борька лег спать раньше, чем кумушки разошлись. Зато мама взбодрилась и стала похожа на человека, а не на тень. Правда, с нами она по-прежнему не разговаривала.

Спать я улегся последним, долго ворочался, гоняя первого весеннего комара, а когда провалился в сон, оказался в комнате без окон и дверей. Точнее — внутри белого куба. Такие места в сюрных фильмах символизировали внутренний мир человека.

Идеально гладкие стены, пол и потолок. Черная «плазма», разделенная на две части: верхняя большая, нижняя меньшая. К «плазме» подключена клавиатура и мышь.

Сперва на нижней панели включается таймер: 25.07.2025. 15 часов 32 минуты и — секунды, сменяющие друг друга. Затем вспыхивает «плазма», и я взгляду открывается знакомый пейзаж: то место, где нас положили. Съемка ведется будто бы с коптера. Вот подъезжает УАЗик…

Скоро всему придет конец!

И вдруг время на таймере останавливается, потом цифры начинают бешено крутиться вперед, «плазма» гаснет, а включившись, показывает уже другой пейзаж: прифронтовой город живет своей жизнью. Мечутся машины, замирают на светофорах, люди гуляют в парках…

Меняющиеся цифры на таймере застывают: 15. 08. 2025, начинается отсчет секунд. Я откуда-то знаю, что можно сдвинуть время, перемотать вперед, именно для этого тут клавиатура. Бросаюсь к ней, но она не работает. Лихорадочно пытаюсь сообразить, в чем же дело. Смотрю на «плазму», где крупным планом — дети, катающиеся с горки на детской площадке. Женщина, что за ними следит, вдруг вскидывает голову, и в расширенных зрачках отражается перечеркнувший небо инверсионный след…

Вскакиваю в кровати. Сердце заходится. Нечем дышать.

Темно. Тикают часы на тумбе. Сопит Боря на соседней кровати.

Упав на подушку, я закрыл глаза. Попытался себя успокоить, что это всего лишь сон… Или нет? Или это — наша новая реальность, где время грядущей катастрофы сдвинулось на двадцать дней?

Некоторое время я ворочался, пытаясь понять, что это было, но вскоре усталость взяла свое.

Глава 22

Кавабанга!

Проснулся я по будильнику — забыл, блин, выключить! Впрочем, мы сегодня все равно собирались в огород.

Едва в голове прояснилось, как вспомнился сон. Или не сон? Уж очень он был реальный.

Стоя под холодным душем, я думал-гадал, что это было. Все равно никак этого не узнать. А если все-таки — не сон? Может, позволить себе поверить? Тогда жизнь обретет глобальный смысл.

Если поверить, то выходит, что я каждый миг меняю реальность, а значит, каждая секунда неимоверно ценна. Останови руку, занесенную для удара, или просто вовремя скажи правильные слова — и счетчик на табло прокрутится вперед. Получается, в моих руках судьба реальности? Или в руках каждого из нас, потому что я — всего лишь маленькая лошадка?

Никогда не был сторонником фатализма. Напротив, считал, что нужно меняться и менять, и презирал людей, которые ничего не делают и только ноют.

Сейчас же понимаю, что они такие, потому что им не дано иного. То ли воли у них нет, то ли сноровки. Это как без ног родиться — нельзя от таких требовать, чтобы они беговые рекорды ставили. Или, в отличие от ног, волю можно отрастить? Прокачать, так сказать. Но опять же, чтобы прокачивать, нужно себя заставлять делать не всегда приятные вещи, например, задыхаться и обливаться потом на тренировках, унижаться перед Людмилой Федоровной Жо.

А как заставлять, когда — нечем? Замкнутый круг получается: без помощи или волшебного пенделя они ничего не сделают, просто не смогут.

Погрузившись в мысли, я не заметил, как околел, и зубы начали отбивать дробь. Растерся полотенцем, отправился на аппетитный запах жарящейся стряпни, подгоняемый рычанием пустого желудка.

На кухне уже шуршала Наташка, нарезала соленое сало, а на сковородке скворчали гренки: черствый хлеб во взбитом яйце с измельченным укропом — привычный наш завтрак, дешево и сердито.

Часть гренок сестра отложила на отдельную тарелку и понесла матери, чтобы ее потом не ждать. Раньше начнем — раньше освободимся и пойдем оборудовать штаб. Ради такого приключения Боря и Наташка были готовы на все, даже подняться рано и стоять раком на даче, окучивая клубнику или собирая колорадского жука.

Греночки получились поджаристые, с хрустящей корочкой и привкусом укропа.

— Офигенно вкусно! — оценил я, когда сестра вернулась. — Спасибо!

Натка самодовольно улыбнулась. У Бориса был набит рот, и брат просто показал «класс».

— Че там мама? — прошептал я.

Наташка махнула рукой и скривилась, ответила так же шепотом:

— Страдает, сопли до пола. Ну блин, это ж она его бросила — и страдает. А тут бросили меня — и я в норме.

— Просто ты сильнее, — сказал я. — Бывает так, что мы сильнее своих родителей, хоть они и взрослые.

Ну все, самооценка Наташи взлетела до небес, и хорошо. Папаша сделал все, чтобы загнать ее под плинтус.

На дачу мы собрались быстрее мамы и полчаса ее ждали. Наконец она вышла из спальни, и глаза ее широко распахнулись. Еще бы — отряд «Тимур и его команда» был в сборе и жаждал трудовой деятельности. Обычно, чтобы загнать нас в огород, ей приходилось накануне полдня запугивать каждого, а потом выковыривать нас из щелей, куда мы забивались, желая в выходной развлекаться, а не работать.

Главное — правильно замотивировать команду.

— Мы готовы! — я приложил руку ко лбу, как пионер. — Товарищ командир, отряд в количестве трех человек поступил в ваше распоряжение!

Впервые за долгое время улыбка тронула мамины губы.

— Что ж, пошли!

И мы пошли, веселые и бодрые, а не как обреченные ягнята, приносимые в жертву колорадскому жуку. Вспоминая «Тома Сойера», я старался любую обязанность переплавить в приключение.

На место мы прибыли раньше, чем солнце выкатилось из-за горы. Еще не высохла роса и не смолкли соловьи, из лесу тянуло весенней свежестью, и махание тяпкой приносило особое удовольствие, замешанное на ностальгии.

Мне досталась грядка помидор, Наташке — молоденькая клубника. Борис на корточках выбирал сорняки из обработанной нами земли, мама окучивала картошку, которая уже начала цвести, а значит, скоро мы ее отведаем, с маслицем да с укропом, м-м-м!

Дело спорилось, и мать глазам своим не верила: дети помогают и не халтурят! И не из-под палки, а вроде как даже с удовольствием. Наверное, в ее мировосприятии сдвинулись тектонические плиты, и скоро жизнь поменяет полярность. А я, работая, представлял таймер из своего сна. Как же хотелось, чтобы это было правдой!

Потом мы всей толпой пропалывали клубнику, обрывая усики, попутно поедая ягоды, и к обеду огород был в полном порядке. Правда, почва тут каменистая, мергель плюс известняк, и таких урожаев, как у бабушки, не получалось. Но многим выжить в девяностые помогал даже такой огород.

К обеду дело было сделано, мама осталась, а мы, забрав три созревших кабачка, рванули домой — перекусить и вить гнездо в подвале. Пока Наташка жарила кабачки, Борис проводил ревизию мелков, карандашей и красок — для росписи стен. Эх, в будущее бы его, где без легко достать баллончики с краской! Но приходилось работать тем, что есть. Тем более что нам сперва надо навести порядок, а только потом украшать место обитания.

Соорудив бутерброды с салом — ну а что, перекус — это самая приятная часть производственного процесса — мы выдвинулись к дому Илюхи. Прибыли туда первыми и минут пять ждали остальных. Сперва спустился Илья, принес ведро, веник и швабру. Потом подъехали Димоны с Рамилем Меликовым, каждый принес по ведру. Сразу же за ними пришла Гаечка с оцинкованным ведром и новеньким веником. Наташка сделала стойку на Гаечку и зашипела мне в ухо:

— А эта дура что, с нами?

— Это не дура, — ответил я все так же шепотом и представил одноклассницу: — Кто еще не знает, разрешите вам представить боевого товарища и соратницу Александру.

Гаечка по-мужски пожала всем руки, сестру проигнорировав. Ну вот, не хватало мне раскола в рядах зарождающегося сообщества! Надо сразу все выяснить, пусть выскажутся, а парней желательно куда-нибудь отправить.

— Илья, открывай, и заходите уже, — сказал я. — У меня тут на поверхности дела. Наташа, Саша?

Девчонки подошли, зыркая друг на друга недобро. Я подождал, когда парни удалятся, и спросил:

— У вас какой-то конфликт?

Наташка скрестила руки на груди и сказала:

— Да нет никакого конфликта, просто она… неадекватная.

— А ты скажи Карасихе, чтобы перестала дорываться, — парировала Гаечка. — Задрала уже.

— А ты чего Потаповых тарантулом пугала? Что они тебе сделали? Вот Катька и подписалась.

Ну начались детские разборки!

— Так нефиг наше место на плитах занимать…

— А где написано, что оно ваше? — уперла руки в боки Наташа.

Гаечка закатила глаза и сказала тоном, каким врач обращается к умственно отсталому:

— Это было два года назад, а Карасиху все не отпускает.

Ага, помним, плавали: «А еще он называл тебя земляным червяком». Среди девчонок тоже есть свои гопники.

Карасиху я помнил, такое не забудешь. Вспомнилось: «Почему если красивая, то дура, если умная, то уродина?» «Неужели нет исключений?» «К сожалению, есть: тупые уродины». Карасиха была именно такой: тупой уродиной. Помнится, она мечтала пойти в ментовку, чтобы безвозбранно бить людей, но что-то в той реальности не сложилось.

Наташка с Карасихой зналась, Гаечка — воевала, и мне предстояло погасить конфликт.

— Девочки, ша! — гаркнул я. — Наташа, ты знаешь, кто такая Карасиха. Так вот, ноги ее тут не будет никогда и ни за что. Точка. Тесли ты хочешь продвигать идеи этой отмороженной, то не здесь. Саша, если ты не готова расстаться с обидами, тем более что конкретно вам делить нечего, — я взмахнул рукой, — адью!

Развернувшись, я зашагал к подъезду. Девчонки постояли немного, посопели и пошли за мной.

За дело мы взялись сразу же и рьяно. Девочки и Боря заскребли вениками по бетону, Остальные принялись собирать мусор — загрохотали бросаемые в ведра обломки кирпичей и куски штукатурки. Это все добро мы относили на свалку. Пыль стояла столбом, набивалась в рот и нос, склеивала волосы. То и дело мы всей толпой выбегали наверх — продышаться. Две старушки, глядели-глядели, как «пионэры» трудятся, да не выдержали, вынесли нам компот и пирожки с капустой.

К пяти вечера дело было сделано: пол подметен, мусор вынесен, паутина снята, трубы, тянущиеся вдоль стен, очищены. Еще час ушел на влажную уборку, а в шесть пришли родители Бори с инспекцией. Кто их не знал — Гаечка, Меликов и Димоны — напряглись. Но тетя Лора всплеснула руками:

— Господи, какие вы молодцы! Сейчас мы с Леонидом Эдуардовичем принесем старый диван, а потом — чай с печеньем и конфетами! Отмечать новоселье!

Диван был не просто старый — «времен Очаковских и покоренья Крыма», продавленный, с жирными пятнами, он стоял у Каретниковых на лоджии и готовился на помойку, но обрел вторую жизнь. Все радостно на нем расселись. Каретниковы принесли термос чая, бумажные стаканчики, и начался пир, только Боре было не до еды, он метался от стены к стене, восклицая:

— Вот тут, где штукатурка, я нарисую Шреддера!

— Почему это? — удивилась Гаечка.

— Потому что он крутой, — отмахнулся Боря и метнулся к другой стене. — А черепахи — тупые идиоты, которые ему мешают. А сюда лучше плакат, тут потому что кирпичи. У кого есть, только большой?

Ни у кого не оказалось плаката нужного размера, только те, что были в журналах. Тогда Борис почесал в затылке и сказал:

— Ладно, на обоях что-нибудь нарисую и прицеплю сюда.

— Ван Дамма! — предложил Димон Минаев.

— Шварца, — прогудел Чабанов. — Как на наклейке, с красным глазом!

— Может, Хищника? — не стал мелочиться Илюха.

— А может, Памелу Андерсон? — мечтательно сказал Рамиль и руками пред грудью изобразил то, чем Памела знаменита, но вспомнил про взрослых Каретниковых и прижал уши.

— Брюса Ли! — Гаечка изобразила стойку каратиста.

— Что Боря решит, то и будет, — отрезал я.

Домой мы ушли без пятнадцати семь — чтобы маму не волновать, — унося с собой удовлетворение от хорошо выполненной работой.

Понедельник, 31 мая 1993 г.

Все было штатно: с утра подготовительные по русскому, вторая пара — геометрия. В принципе, можно было не штудировать учебник: того, что давала Инна Николаевна, вполне хватало.

Глядя на меня, Наташа решила серьезно готовиться к экзаменам — то ли со мной соревновалась, то ли и правда у нее в голове что-то перевернулось. Она изъявила желание ходить готовиться даже несмотря на разбитое лицо. У нее тоже были две пары, и мы условились встретиться после занятий, чтобы вместе пойти домой. Я освободился первым и замер под расписанием, ожидая сестру у выхода.

Мимо промчались семиклассницы, Лиса-Алиса мне приветливо помахала, пригладив лаковую челку. По лестнице спустился Каюк, подошел ко мне, мы пожали друг другу руки, он встал рядом, задумчиво помолчал-помолчал и выдал:

— Знаешь что? Я не хочу!

— Чего не хочешь? — удивился я и на всякий случай насторожился.

— Вичка умерла, — сказал он — меня аж передернуло.

Неужели Вичка — Наташкина подруга? Видел же ее на днях, была бодра, весела и полна жизни.

— Плечко? — переспросил я, ушам своим не веря.

— Угу. Утром у них в гараже нашли. Они ж соседи наши. Так вот — я не хочу, чтобы меня съели черви!

Казалось, его голос отдает сыростью кладбищенской земли, затхлостью вскрытого склепа. Словно он побывал в чумном городе и выжил. Будто корабль утонул, а он один выплыл и, бессильный, валялся среди трупов.

Аж нехорошо стало, зябко, и я передернул плечами.

— Правильно, — одобрил я его выбор и попытался вспомнить, умирала ли Вичка в той реальности.

То ли память подвела, то ли нет, не умирала, я бы такое запомнил.

— А отчего умерла? — спросил я, уже догадываясь.

Каюк посмотрел на сбегающую по лестнице Наташку, подождал, пока она подойдет, и объявил:

— Вичка… того.

— Не поняла… — не глядя на него, сказала Наташка.

— Сторчалась. Померла, в общем, Вичка твоя.

Цыкнув зубом, Каюк поплелся прочь. Наташка непонимающе захлопала ресницами.

— Гонишь? — бросила она ему в спину. — Охренел так шутить?

— Похоже, это правда. Зачем ему врать.

Наташка раскрыла рот, ушла в себя. Осознав услышанное, укусила себя за руку, и в глазах заблестели слезы. Я молчал. Пусть осмысливает бренность бытия.

— Мы ж недавно виделись… — прошептала она. — Ей пятнадцать лет, как же так?!

— Передоз. Или вкололи дрянь, которую сварили неправильно. Юрка сказал, ее утром нашли. Значит, она в сейчас в морге, и похороны нескоро. Идем домой. — За руку я увлек сестру на улицу.

Школьный двор мы прошли молча. Вырулили на трассу, побрели домой, и тут сзади донесся свист.

— Наташа! Постой! — крикнули сочным басом.

Мы обернулись. Наташку перекосило, она вцепилась в мою руку. И радость на ее лице, и растерянность. К нам широким шагом шел высокий патлатый парень в джинсах и джинсовой же ветровке. В руках он держал три крупные розы, обернутые прозрачной пленкой.

Немного подумав, сестра решительно сказала:

— Валим! — И поволокла меня прочь.

— Кто это? — спросил я, уже догадываясь.

— Влад. — Удивительно, как ей удалось прорычать слово, где нет звука «р»?

— Да подожди! — донеслось сзади.

— Не звони мне больше! — крикнула она не оборачиваясь и побежала, отпустив мою руку.

Судя по шагам позади, он рванул ее догонять.

Огромных усилий стоило не поставить ему подножку. Я посторонился, пропуская его. Нельзя вмешиваться. Что делать дальше, должна решать Наташа, это ее жизнь. Надеюсь, она примет правильное решение. Вот только надежда, промелькнувшая на ее лице, когда Влад ее окликнул, меня смущала.

Влад настиг ее, рывком развернул, схватив за плечи, что-то горячо зашептал.

— Трахаться не с кем? — прошипела Наташка, встала на цыпочки, глядя ему в глаза. — Гоняй Дуньку Кулакову!

Он опять зашептал, попытался ее прижать к себе. Она позволила это сделать, а потом вывернулась.

— Если бы хотел — нашел бы способ!

Стряхнув его руки, Наташа зашагала прочь, Влад догнал ее, снова развернул. Сестра толкнула его в грудь, замахнулась:

— Отвали, я сказала! Еще раз подойдешь — ударю! Видеть тебя больше не хочу. Ссыкло. Подкаблучник! Гнида!

Сплюнув, она зашагала прочь.

— Потаскуха! — заорал Влад, бросил розы и принялся их топтать. — Да на хрен ты кому теперь…

Я как раз проходил мимо, со всей дури ткнул его локтем в «солнышко», еле сдержался, чтобы башкой об колено не приложить. Вместо того, чтобы ответить, Влад покорно сложился.

— Это ты шлюха, — бросил я и отвесил ему оплеуху. — Только подойди к нам — сядешь. Понял?

Он никак не отреагировал, хватая воздух разинутым ртом. Я думал, когда очухается, он захочет реванша, погонится за нами, но нет. Влад был типичным слизняком и маменькиным пирожочком. Выпрямившись, он в последний раз пнул розы — они-то точно не ответят — и гордо понес себя прочь.

— Нахрен тебе этот слизняк не уперся, — сказал я, подойдя к Наташе. — Горжусь тобой.

— Ненавижу! — Глаза ее метали молнии, грудь вздымалась. — Предатель! Как узнал, что папаня свалил, так приполз. Падла. Правильно ты его! Только мало.

— Ты молодец. Не каждый бы смог.

— Вот теперь я его бросила! — с гордостью сказала сестра.

Всю дорогу Наташка боролась со слезами, и домой мы шли молча.

В квартире Наташка закрылась на кухне, я улегся на свою кровать, все пытаясь вспомнить, что случилось с Вичкой в той реальности, но в памяти был пробел. Зато я точно помнил: Каюк оправдал свое прозвище и не дожил до восемнадцати. Так ли будет здесь? Появилась крошечная надежда, что он возьмется за ум.

Посидев на кухне и, видимо, проревевшись, Наташка крикнула:

— Я узнаю, что с Вичкой. — И убежала, хлопнув дверью.

Мне предстояло десять бестолковых дней. Потом — последний экзамен, и двенадцатого — судьбоносная встреча с тетушкой-проводницей, которую я в глаза не видел и пока не представлял, как убедить ее в том, что подросток, который за пределы города никогда не выезжал, может развести бурную деятельность в огромной и опасной Москве.

Ну а пока — обустраивать подвал, тренироваться и рыбачить, чтобы заработать еще хотя бы пять долларов. В любом случае первая поездка в Москву будет пробной. Смотаюсь с небольшой партией товара, прихватив на продажу что-нибудь условно-бесплатное. Например, можно скупить по дешевке орехи, которые у местных годами лежат на чердаках, никому ненужные. Или насобирать гальки на берегу и сдать аквариумистам, у нас ведь полно мелких разноцветных камешков, в том числе белых мраморных.

Так выражение «деньги лежат на земле» обретает прямое значение. Спасибо великое моему приятелю Витале, который все это рассказал. Вот уж правду говорят, что самое большое богатство — люди, которых мы встречаем.

Интересно, почем камешки можно продать аквариумистам?..

Глава 23

Десять нудных дней

В свете последних событий все, что раньше казалось бестолковым, заиграло новыми красками. В прошлой жизни я старался отмотать время до знакового события, проживал этот отрезок кое-как, теперь же такое отношение ко времени казалось преступным. Каждую минуту я старался обратить в пользу.

Знаковое событие — разговор с тетушкой и поездка в Москву. Как раз в садах поспела черешня, на подходе смородина и вишня. С клубникой я опоздал. Если возить, то только раннюю, в средней полосе уже скоро начнется своя.

Десять дней до экзаменов я проводил с пользой и удовольствием: рыбалка, море, тренировки, сборы в подвале нашим тесным кругом. Я научил детей играть в мафию, и игра их полностью захватила, сдружила и сплотила. Гаечка и Наташка напрочь забыли о разногласиях. Рамиль перестал бояться шагу ступить без спроса, он наконец почувствовал себя частью коллектива.

Наташа с Ильей на рыбалку со мной теперь шли с неохотой, зато как азартно замирали под слова ведущего: «Город засыпает. Просыпается мафия».

Продавая рыбу, я накопил десять долларов, а на остальные деньги покупал еду домой.

Бабушка чуть ли не за руку отвела мать в суд, чтобы та подала на развод. Мать после этого ходила мрачнее тучи, но постепенно остыла и перестала на нас шипеть. Чтобы поддержать ее, мы с Наташкой каждый вечер организовывали семейный ужин, где говорили по душам: сперва только мы, дети, но вскоре и мама начала участвовать. В той жизни такое не только не практиковалось, но и осуждалось: родитель должен быть непререкаемым авторитетом, чтобы ребенок трепетал и не смел ослушаться.

Вот только во время откровений все мамины разговоры сводились к тому, что жизнь — это боль, и будет только хуже, кому она нужна, такая старая и страшная. Поначалу мы ей искренне сопереживали, но, как выяснилось, мама — манипулятор тот еще, и нытье — вампиризм чистой воды. Потому вскоре реагировать на ее жалобы перестал даже Борис.

Русский мы с Наташей написали на пятерки, осталось мне сдать геометрию, Наташе — географию.

И вот наступило одиннадцатое июня. Я надел черные брюки — еще дедовы, подшитые матерью, и обнаружил, что они спадают, а если затянуть ремень, то топорщатся. Из зеркала на меня смотрел беспризорник послевоенной Одессы, только что не лысый. Завершала картину пожелтевшая от времени советская рубашка, подаренная бабушкой. Она оказалась самой свежей их всех, но родом была из шестидесятых. Как кожа стариков приобретает горчичный оттенок, так и эта рубашка.

В таком виде я и отправился на экзамен.

Два дня перед ним мы собирались в подвале, с утра до вечера писали шпаргалки, учили билеты, их было двадцать восемь, на три больше, чем учеников в 8 «Б». Двадцать шестым числился Синцов, но после того, как я ему навалял, он не появлялся.

Гаечка прикрепила шпаргалки к внутреннему краю юбки. Димоны распихали по карманам. Илья засунул в туфли. Рамиль сделал гармошку на резинке и закрепил в рукаве.

Наташка написала подсказки ручкой на бедрах, остальное свернула в трубочки и спрятала за широкий пояс. Обращение со шпаргалками — отдельный вид искусства, ведь одно дело написать, а другое — воспользоваться, когда готовится несколько человек, и все на виду.

Математичка Инна Николаевна, наша толстозадая Годзилла, превосходившая ростом даже великаншу Янку Баранову, четко заявила, что, если поймает кого со шпаргалкой, — сразу двойка и пересдача.

Для Ильи это был вызов. Он, конечно, все выучил, но шпаргалки сделал для уверенности и дабы доказать всем, что Инка его не поймает. Боря даже ставки принял — по сто рублей. Все почти единогласно поставили на Илью. Только Борис пошел против коллектива, желая поднять шестьсот рублей.

И вот день экзамена. Одноклассники пришли немного раньше и тряслись под дверью. Заславский ходил за Барановой и канючил, чтобы она ему помогла, но жаждущих помощи набралась целая туча, а в классе можно было находиться только шестерым: один отвечает у доски, пятеро готовятся.

Баранова собрал вокруг себя кучку прихлебателей и что-то объясняла. Кто-то лихорадочно учил, кто-то ходил из угла в угол. Любка Желткова грустила в сторонке — она, как обычно, ничего не выучила, и рассчитывала пойти отвечать последней в надежде, что Инка что-нибудь подскажет и нарисует трояк из жалости.

Сейчас явится математичка… Ага, вон она идет, и пол вздрагивает при каждом шаге. Удивительно, но Инна Николаевна выйдет замуж за ученика, блондина киношной внешности, который ее на семь лет младше и по которому сохнет Натка Попова. Муж нашей класснухи, Елены Ивановны, будет на одиннадцать лет ее младше. Елена Ивановна — женщина яркая, но гулять он будет безбожно, в то время как блондин, уж не помню, как его звали, — нет, хоть девки на него вешались гроздьями.

— Здрасьте! — проговорили все и вытянулись по стойке смирно.

У Инны Николаевны всегда был такой вид, словно она спешила на переговоры как минимум в консульство. Потому она лишь рассеянно кивнула, повернулась к нам гигантской кормой, открывая дверь, и исчезла в кабинете.

Я представил, как она достает билеты и, перемешав, раскладывает их по столу — нетороплив и чисто механически.

А вот одноклассники под дверью тряслись не механически. Кто-то был уверен, что сдаст, хотя и половины вопросов не проштудировал, кто-то уповал на удачу, кто-то мандражировал, потому что не выучил каких-то два вопроса и боится, что именно они достанутся.

И ведь экзамены не выпускные, а переводные, то есть как большая контрольная: сдашь плохо — можешь в августе на пересдачу напроситься. Думается, придумали эту нервотрепку для учеников типа меня: тех, кто год сачковал, а тут хочешь не хочешь придется учить, чтобы не ударить в грязь лицом.

Мне было интересно испытать себя. В той жизни я по этому экзамену получил пятерку, мне достались окружности и что-то еще. Интересно, тот же билет вытяну?

Никогда не понимал, зачем дрожать под дверью, бросаться на отстрелявшегося экзаменуемого с вопросом, какой у него билет. «О-о-о, мой любимый! Это единственное, что я знал хорошо». Расстройство одно. Потому я всегда шел сдавать в первой шестерке, и сегодня я, Илья, Гаечка, Димоны и Рамиль решили сделать так же и под дверью ждали на низком старте. Против такой очередности никто не возражал, даже Баранова. Видимо, расчет был, что если они придут попозже, учительница устанет, перестанет пасти, и легче будет списать.

Наконец прозвенел звонок, но дверь отворилась не сразу. Инна Николаевна собой не будет, если немного нас не помаринует. Наконец она высунула голову — встрепанную, с неопрятной дулькой на макушке.

— Первые шесть человек, заходим!

Мы сразу же и ввалились, Рамиль потянулся к белым листкам, разложенным на учительском столе.

— По одному! — возмутилась учительница. — Меликов, берешь билет, говоришь мне номер, садишься на первый ряд, один за парту. Потом следующий.

Рамиль, словно экстрасенс, выискивающий самый легкий билет, провел ладонями над листками, накрыл один, второй, взял третий из середины.

— Ну? — учительница требовательно на него посмотрела, и он произнес обреченно:

— Билет номер двадцать шесть. Определение о…

— Задания зачитывать не надо. — Учительница принялась записывать, что досталось Рамилю. — Присаживайся. Следующий.

Я взял первый билет с краю, сказал:

— Билет номер пять. — И уселся, изучая задания.

Определение подобных треугольников. Теорема об отношении площадей подобных треугольников. Второе задание: Трапеция. Определение, виды. И задачка, когда нужно вычислить площадь ромба при известных угле и стороне. Ерунда! И совсем не то, что в прошлой жизни.

Последней билет тянула Гаечка. Когда она заняла последнюю свободную парту на ряду у окна, я развернулся вполоборота, прочел растерянность на лице Рамила и Димона Минаева, посмотрел на Инну Николаевну, рыщущую взглядом по партам.

— Мартынов, чего вертишься? — грозно спросила она. — Не готов?

— Отчего же, — улыбнулся я. — Готов.

— Почему не пишешь?

— А я сразу готов ответить. Экзамен же устный? Устный. Вот у доски и расскажу, и задачку решу.

Инна Николаевна не поверила, вскинула брови. Как это так, весь год с тройки на четверку перебивался — и вдруг решил блеснуть эрудицией.

— Можно? — Я встал.

Сейчас выйду, устрою шоу, она отвлечется, и друзья воспользуются шпаргалками.

— Ну, давай.

Я начал рассказ, рисуя на доске фигуры, специально в них тыкал, чтобы Инка смотрела, писал неразборчиво, а сам поглядывал, как все лихорадочно списывают. Учительница для приличия тоже поворачивалась, но друзья успевали спрятать шпаргалки.

Пришла очередь задачи, я зачитал условие, рассказал правило и какими формулами воспользуюсь, решил ее и торжествующе улыбнулся.

— Вот что ты целый год делал? — восторженно проговорила она.

— Зрел, зрел и созрел, — отшутился я. — Хотите еще задачу решу, посложнее?

Гаечка прыснула, покосилась на учительницу.

— Не надо. Это однозначно пять! Удивил, Мартынов, удивил. Иди, пусть следующий заходит. Только с доски вытри.

Я вытер, а она двинулась вдоль ряда — шпаргалки проверять. Зависла над Рамилем, как вражеский беспилотник, заглянула ему в листок. Я показал друзьям скрещенные пальцы и вышел из кабинета, уступая дорогу Барановой.

— Ну че? — спросила она, и все меня обступили.

— Подобные треугольники, отчитался я. Трапеции.

Баранова поморщилась.

— Ну и дрянь. А че так быстро-то? Со шпорой запалили? — В ее голосе послышалось торжество.

— Да нет. Отстрелялся. Пять. Тема-то дерьмо, а задача легкая. Удачи, Яна.

— Да пошел ты! — расстроилась моему успеху она.

— Злая ты, — улыбнулся я, — но все равно удачи.

Я встал у окна дожидаться остальных. Через минут семь вышел красный Илья, показал пятерню и похвастался:

— Все скатал! А она запалила и прям давай меня обыскивать! — Одноклассники повернули головы и навострили уши. — Покажи, говорит, руку! А я до того шпору — на жвачку — и под стол! Ха! Я выиграл!

— А наши что? — поинтересовался я.

— Пишут. Вроде все нормально, мы же вместе учили.

Я ощутил пристальное внимание, огляделся и заметил, что Желткова на меня пялится, чуть ли язык не вывалив. Илья тоже это просек, захихикал и обратился к ней:

— Люба, а ты выучила что-нибудь?

— Я учила! — гордо сказала она и пригладила ежик волос.

— А шпоры писала?

— Писала! — Она задрала юбку, показывая пришпиленные к подолу бумажки.

Юлька Семеняк закрыла рукой лицо и отвернулась. Девчонки захихикали.

— Молодец, — похвалил я, и на ее щеках вспыхнули алые пятна, она заулыбалась и потупилась.

— Выше, выше юбку задирай, — запоздало посоветовала Натка Попова, и грянул смех, Желткова приобрела цвет переспевшего помидора.

В этот момент из класса вырвалась Гаечка, ее обступили девчонки, судя по радости на лице — у нее тоже «отлично».

Чабанов получил пятерку, Минаев и Меликов по четверке.

Кто-то в подвале ширку варит, а мы, вот, грызем бетон науки, Инну Николаевну удивляем.

Никому не нравилось учиться, потому что учителя в нашей школе рассказывали очень нудно. Одна историчка была интересная, но она у нас не вела. Гораздо позже я осознал, что математические задачки — это все равно что головоломки или кроссворд, когда некоторые буквы открыты. А физика — так вообще целая вселенная, а не школьное нудное «прямо пропорционально и обратно пропорционально», которое для шестикласскника, как непонятное заклинание, которое тупо нужно заучить.

— Ну че, отмечать? — просиял Рамиль и распахнул сумку, откуда выглядывала бутылка водки.

Мы переглянулись.

— Уговор помнишь? — строго сказал я. — Никакого бухла, курева или чего похуже.

— Да никто не узнает! — Он подмигнул.

— Я за вас поручился и слово дал. Если хочешь, вон, иди с Каюком бухать. Нам такого не надо.

— Да! — буркнул Чабанов, я продолжил:

— Иначе чем мы будем отличаться от всего днища, что вокруг? Натаха моя, вон, курить перестала.

Перспектива быть особенными очень нравилась подросткам, сам таким был. Все дымят я — никогда и ни за что, все бухают и ходят девок клеить на дискач, я дома сижу — это дело не для избранных. Рамиль вроде расстроился, но настаивать не стал, грустно добавил:

— У меня колбаса есть копченая…

Илья воскликнул:

— Колбаска — это другое дело!

Мы побежали в подвал. Это была уже совсем не та пыльная замусоренная помойка, куда мы спускались в самый первый раз. Помимо дивана, тут появилась раскладушка, два самодельных табурета, которые Димоны сделали на трудах. Вместо татами — три видавших виды полосатых матраса. Но главное — стены! На одной Боря нарисовал Шреддера в два человеческих роста, тянущего вперед кулак, увенчанный шипами. Краски были нам не по карману, и каждый приволок, что было. Получился Шреддер черно-сине-серебрянкой крашеный, но вполне узнаваемый. На заднем плане раскинулось, конечно же, измерение Икс и маячили Рокстеди с Бибопом. Другую стену украшала надпись «Металлика», а на плакате Борис нарисовал бородатого байкера в рогатом шлеме и на мотоцикле. А еще каждый из нас расписался на кирпичах.

Минут через двадцать в дверь затарабанили, и Илья рванул открывать. Донесся топот, словно сюда бежало стадо бегемотов.

Но это была всего-навсего Наташка. Сестра остановилась в коридоре, исполнила условно-эротический танец и растопырился пятерню.

— А-ха-ха, я Америку открывала. Южную. У меня пятерка, а у Лялиной трояк, а у Лялиной трояк! Овца тупая, бэ-э-э, бэ-э-э!

Вот теперь понятна причина Наташкиного рвения: она папаше пытается доказать, что лучше падчерицы, но ему-то все равно. Наверное.

— Так что, у нас с Лялиной война? — усмехнулась Гаечка и потерла руки.

— Мочи сисястых! — воскликнула разошедшаяся сестра.

— Ты бы пожалела ее, — сказал я, пытаясь напустить в голос трагизма, — потому что папаша на ней теперь злость срывать будет.

— Не-на-ви-жу! — воскликнула Наташка, указала пальцем на Гаечку. — И ты ненавидь.

— Ладно, — пожала плечами она.

На месте Лялиной я бы сменил школу. Урезонивать Наташку бесполезно, к благоразумию взывать — тоже. Уж очень отец постарался отравить ее душу ненавистью.

Водку Рамиль больше не предлагал. Колбасы, на которую все так рассчитывали, оказался жалкий огрызок, и каждому досталось по два кусочка. Но голод никого не погнал домой.

— Давайте в мафию! — предложил Рамиль.

— А и давайте, — поддержал его я. — Жаль Борьки нет, чем больше народу, тем лучше.

Каждый раз, когда мы играли, будто бы получался провал во времени. Так же и в этот раз. Хоп! — и уже пять вечера, а значит, мать пришла с работы, и настала пора предъявить пятерки и принять пахлаву медовую. То есть похвалу, как мы условились еще в мае: я сдаю экзамены на «отлично» — она хвалит. Но возникали сомнения, что она выполнит обещание, потому что в последнее время мама всем своим видом показывала, как ей в тягость жизнь, и лучше бы сдохнуть.

Ну нет так нет. Может, хоть немного за нас порадуется.

Дома нам навстречу выбежал Борька, спросил:

— Ну как?

— По пятерику! — Наташка аккуратно сняла модные импортные кроссовки, подаренные бабушкой, и рванула в кухню — хлопнул холодильник, загремела посуда.

Борис все так же смотрел выжидающе.

— «Отлично» у меня и у нее, — объяснил я и вдруг понял, что он жаждал получить пятьсот рублей и его больше интересовало, сумел ли Илья списать. — Ты проиграл. Возвращай деньги.

На его лице отпечаталась вся скорбь еврейского народа, он тяжело вздохнул, и я не удержался.

— Нехорошо радоваться неудаче товарищей. Кстати, как там мама? Она должна нас с Наташей торжественно похвалить.

Борис вздохнул и кивнул назад, в сторону спальни.

— Закрылась, ревет. Не будет она вас хвалить.

— А что случилось? — спросил я, предполагая, что вряд ли что-то серьезное.

Борис пожал плечами.

— Пришла с работы с опухшим лицом, закрылась и час не вылезает.

— Разберемся.

Разувшись, я направился в зал, постучал в спальню, но мне никто не ответил. Я потарабанил настойчивее. Шевельнулось дурное предчувствие, сжали горло невидимы пальцы.

— Ма-ам?

Когда я собрался вламываться, мне ответил протяжный всхлип. Фу-у-ух! Живая, уже хорошо.

— Можно войти? — Я толкнул дверь и скользнул в комнату.

Мама сидела на кровати, закрыв лицо и раскачиваясь из стороны в сторону. Похоже, ее психическое состояние ухудшилось, как бы она не скатилась в депрессию! Не в хандру, которую трепетные девы ошибочно называют модным словом, а в декомпенсированное клиническое состояние, когда гормоны радости то ли не выделяются, то ли организм их не видит, и у человека все силы уходят на борьбу с желанием умереть. Тут только психиатр поможет.

Я уселся рядом, осторожно положил руку ей на плечо и доложил:

— Мы с Наташей сдали экзамены на пятерки.

Отреагировала мама неожиданно: обняла, повисла на мне и завыла. Ее трясло, руки сводило судорогами. Я прижал маму к себе, понимая, что это не манипуляция, а пора вызывать бригаду санитаров, а то она еще в окно выйдет.

Немного успокоившись, но продолжая дрожать, она запричитала:

— Господи, прости, уныние — грех, я больше не буду. Я жить хочу. Как же сильно, оказывается, хочется жить! Клянусь, не буду, не буду, не буду!

— Что случилось? — Я встряхнул ее.

Она внезапно успокоилась, посмотрела обреченно, обеими руками погладила меня по голове, по лицу, будто прощаясь.

— Взрослый какой. Вы ж без меня не пропадаете, да? Бабушка поможет. Только к мачехе не ходите!

Или все-таки она немного повредилась рассудком?

— Да что такое?! — Я вскочил, стряхивая ее руки.

— Я проходила медосмотр… Анемия. Малокровие то есть. Стали искать… Нашли… — она всхлипнула, — о…опухоль щитовидной железы. Подозрение на рак. Завтра еду в онкодиспансер.

— Ничего у тебя нет страшного, — успокоил ее я, хотел добавить, что у нее обычные спящие кисты, но вовремя вспомнил, что в этой реальности никто о них еще не знает.

— А откуда анемия? Все совпадает, Павлик, — сказала она обреченно.

— Мам, мы едим что попало, недополучаем витамины и микроэлементы. К тому же у нас был хронический стресс. Нет у тебя никакого рака, не выдумывай глупости!

Уверенность в моем голосе немного ее успокоила, хотя сам я начал сомневаться в своих словах. В той реальности Вичка Плечко не умирала. У Каюка не возникало мысли завязать с веществами. Отец не уходил к Лялиным. В этом мире все по-другому. Но я-то тут меньше месяца, неужели за это время у мамы успел развиться рак?

Меня передернуло от мысли, что из-за меня что-то там в мироздания нарушилось, и мама теперь может умереть. Я снова сел, обнял ее и принялся успокаивать:

— Все будет хорошо. Вот завтра я поеду с тобой, ты сдашь анализ или что там делают…

— Биопсию.

— Вот! Возьмут у тебя биопсию, и ты убедишься, что все в порядке. А потом мы поедем к бабушке, и ты наконец сможешь радоваться жизни. — Я чуть встряхнул ее, как маленького ребенка, бьющегося в истерике. — Ну, посмотри на меня.

И она посмотрела, смахнула слезы и попыталась улыбнуться, а я вдруг понял, какая же она на самом деле маленькая и беспомощная.

— Все будет хо-ро-шо, обещаю. Ты что-нибудь ела? Идем ужинать.

А вот теперь она меня обняла по доброй воле, с теплотой и благодарностью, прижала крепко-крепко и сказала:

— Какие же вы у меня молодцы!

Можно считать, что наш майский уговор выполнен. А мне почему-то казалось, что паника преждевременна, и впереди нас ждет только хорошее

Конц первой книги.

Content

Денис Ратманов
Вперед в Прошлое!

Глава 1 Живой

Глава 2 Погода в доме

Глава 3 Что покладено, то зарыто

Глава 4 Восьмой «Б»

Глава 5 Как я смог?

Глава 6 Черная метка

Глава 7 Стоять-бояться!

Глава 8 Закинул старик невод

Глава 9 Стоп-гоп

Глава 10 Удочка, но не рыба

Глава 11 На вилы его!

Глава 12 С миру по нитке

Глава 13 Времени в… обрез

Глава 14 Прочь с дороги!

Глава 15 Раз, два, три, четыре, пять

Глава 16 Моя бабушка курит трубку

Глава 17 Мышь половая, одна штука

Глава 18 Планы лелеять

Глава 19 Действовать будем мы

Глава 20 И паяльник пригодился

Глава 21 Пойдем в подвал?

Глава 22 Кавабанга!

Глава 23 Десять нудных дней