Германия и революция в России

1915 – 1918

Сборник документов

Под редакцией доктора исторических наук Ю.Г. Фельштинского

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

От редактора-составителя

Взаимоотношения между большевистской партией и кайзеровским правительством в годы мировой войны долгое время оставались для историков загадкой. Сенсацией разнеслись по миру первые сведения о том, что германское правительство, заинтересованное в скорейшем ослаблении Российской империи и выходе последней из войны, нашло выгодным для себя финансирование социалистических партий, стоявших за поражение России в войне и ведших усиленную пораженческую пропаганду. Германский социал-демократ Эдуард Бернштейн, занимавший одно время пост заместителя министра финансов в германском правительстве, указал на связь с немцами Ленина в статье «Темная история», опубликованной 14 января 1921 г. в утреннем выпуске газеты «Форвертс»: «Антанта утверждала и утверждает до сих пор, что кайзеровская Германия предоставила Ленину и товарищам большие суммы денег, предназначенных на агитацию в России. Действительно, Ленин и его товарищи получили от кайзеровской Германии огромные суммы. Я узнал об этом еще в конце декабря 1917 года. Через одного друга я осведомился об этом у некоего лица, которое, вследствие своих связей с различными учреждениями, должно было быть в курсе дела, и получил утвердительный ответ. Правда, тогда я не знал размера этих сумм и кто был посредником при их передаче. Теперь я получил сведения от заслуживающего доверия источника, что речь идет о суммах почти неправдоподобных, наверняка превышающих 50 миллионов немецких золотых марок, так что ни у Ленина, ни у его товарищей не могло возникнуть никаких сомнений относительно источников этих денег»[1].

Имеется и одна неопубликованная архивная запись рассказа Бернштейна, где он раскрывает имена своих информаторов и подлинное время получения информации о финансировании большевиков немцами: «О получении большевиками денег от германского правительства я услышал на заседании комиссии рейхстага в 1921 г. Заседание комиссии, обсуждавшее вопросы внешней политики, состоялось под председательством депутата рейхстага проф. Вальтера Шюкинга. На заседании присутствовали, кроме членов рейхстага, высокие чины министерства иностранных дел и военного министерства. По окончании официальной части собрания состоялся свободный обмен мнениями между присутствующими. Во время этих бесед один из членов комиссии громко заявил другому: «Ведь большевики получили 60 миллионов марок от германского правительства». Я тогда спросил сидевшего возле меня легационсрата Эккерта (впоследствии посланника), соответствует ли это заявление действительности. Господин Эккерт это подтвердил. На другой день я посетил проф. Шюкинга, как председателя комиссии, и, рассказав ему о разговоре относительно упомянутых 60 мил. марок, спросил, известно ли ему что-нибудь об этом. На это он мне ответил, что и ему известен факт выдачи этой суммы большевикам»[2].

Может показаться удивительным, что тема о немецких деньгах заинтересовала (и то лишь на мгновение) одного Бернштейна, а ранее того – только составителей так называемого Сиссоновского сборника[3]. И когда известный охотник за провокаторами и шпионами В.Л. Бурцев предложил в германское социал-демократическое издательство книжку о том, как Ленин и большевики получали деньги от германского имперского правительства, издательство книжку печатать отказалось[4]. Нелюбознательность германских политических деятелей (социал-демократов) была легко объяснима. «Я далеко не уверен, что об этом вопросе говорить своевременно, – писал в 1931 году историк и архивист Б.И. Николаевский посетовавшему на отказ немцев Бурцеву, – […] во всяком случае, немцы-то вполне определенно убеждены, что поднимать эту группу вопросов преждевременно»[5]. И Бурцеву оставалось только согласиться: «Вы правы, что немцы не хотят поднимать вопроса о том, как они помогали Ленину»[6].

По прошествии многих лет в распоряжение историков были переданы документы, позволяющие более глубоко и внимательно изучить ставший уже легендой вопрос о немецких деньгах и пломбированном вагоне. В числе сборников таких документов следует прежде всего назвать подготовленное 3. Земаном английское издание «Германия и революция в России 1915 – 1918. Документы из архивов германского министерства иностранных дел» (Лондон, 1958) и вышедший в 1957 г. на немецком языке сборник документов под редакцией В. Хальвега «Возвращение Ленина в Россию в 1917 году»[7]. Эти публикации, с очевидностью указывавшие на связь с германским правительством таких известных революционеров, как швейцарский социал-демократ Карл Моор (Байер)[8], русско-румынско-болгарский социалист Х.Г. Раковский[9], эсеры Цивин (Вейс) и Рубакин[10], вызвали настоящий переполох среди еще живших революционеров. «Теперь признаюсь, как наивны мы все были раньше, – писал Николаевский бывшему руководителю французской компартии Борису Суварину[11], – у меня лично нет никакого сомнения в том, что немецкие деньги у Ленина тогда были[12]. […] Теперь факт получения Лениным огромнейших сумм от немцев через Парвуса – Ганецкого доказан с полной несомненностью. Ленин превосходно знал, откуда получал деньги, на которые покупал типографии. Когда Ганецкого в начале 1918 г. исключили из партии, Ленин добился его восстановления, хотя превосходно знал роль Ганецкого»[13].

В те же годы эсер М.В. Вишняк публично отрицал причастность к деньгам Цивина[14], работавшего до середины 1916 г. на австрийцев, а затем – на немцев[15]. А бывшая коминтерновка Анжелика Балабанова спешила сообщить, что всегда подозревала Карла Моора в сотрудничестве с германским правительством[16].

Однако все до сих пор известные документы о «немецких деньгах» хранились в архивах министерства иностранных дел Германии. Между тем очевидно, что германский МИД был не единственным, а вероятно, и не главным источником финансирования русских революционеров. Подрывной работой занимался еще и германский Генштаб[17]. Не случайно министр иностранных дел Австро-Венгрии указал в своем дневнике в дни брестских переговоров именно на роль германских военных. «Германские военные, – писал министр иностранных дел Австро-Венгрии граф О. Чернин, – сделали все для того, чтобы низвергнуть Керенского и поставить на его место «нечто другое». Это «другое» теперь налицо и желает заключить мир». И Чернин предлагал воспользоваться этим «несмотря на все сомнения, которые внушает партнер»[18].

«Нечто другое» было, разумеется, ленинским правительством. Правда, Чернин умолчал еще об одном канале финансирования деятельности русских революционеров. Вот что писал Николаевский: «Изучение материалов о связях большевиков с немцами привело меня к выводу о том, что настоящая линия связей идет не через немцев, а через австрийцев, и именно через австро-венгерский генеральный штаб и организации Пилсудского, причем линия к Ленину шла через Ганецкого[19]. […] Для меня особенно интересны связи Ленина с австрийцами периода 1912 – 14 гг.[20] […] Относительно архива австро-венгерского штаба справки в Вене были наведены, и установлено, что весь этот архив был передан большевикам еще в 40-х гг.: большевики передачу его ставили чуть ли не как основное условие вывода своих войск. Знали, чего хотели»[21].

Оставляя в стороне вопрос о том, насколько существенной была роль Германии и Австро-Венгрии в деле организации большевистского переворота и смог бы произойти этот переворот без германских и австрийских субсидий[22], следует указать, что подрывная работа Германии в отношении России была лишь частью общей германской политики, направленной на ослабление противника. На так называемую «мирную пропаганду» Германия потратила по крайней мере 382 млн марок (причем до мая 1917 г. на Румынию или Италию денег было потрачено больше, чем на Россию, что не помешало и Румынии, и Италии выступить в войне на стороне Антанты). Десятки миллионов марок были истрачены на подкуп четырех газет во Франции. В России же ни одной газеты немцам подкупить, видимо, не удалось, и финансирование Германией ленинской «Правды» в 1917 г. было, кажется, единственным исключением[23].

Германское правительство рассматривало возможную русскую революцию как часть этой подрывной акции. Оно не без оснований надеялось, что революция приведет к распаду Российской империи, выходу ее из войны и заключению сепаратного мира, который обещали дать революционеры в случае прихода к власти[24]. Германии же этот мир был необходим уже потому, что в 1917 г. она не обладала нужными силами для ведения войны на два фронта[25].

Сделав ставку на революцию в России, германское правительство в критические для Временного правительства недели поддержало ленинскую группу, помогло ей и другим «пораженцам» проехать через Германию в Швецию[26], получило согласие шведского правительства на проезд эмигрантов к финской границе. Оттуда оставалось совсем уже близко до Петрограда. Неудивительно, что происшедший в октябре переворот не был для германского правительства неожиданностью. Справедливо или нет, оно смотрело на происшедшее как на дело своих рук.

Но Германия никогда с такой легкостью не смогла бы достичь своих целей, если бы интересы германского правительства не совпали в ряде пунктов с программой еще одной заинтересованной стороны: русских революционеров-пораженцев, самым влиятельным и деятельным крылом которых, как оказалось, было ленинское (большевики). В чем же совпали цели Германии и революционеров в войне?

Как и германское правительство, ленинская группа была заинтересована в поражении России. Как и германское правительство, большевики желали распада Российской империи. Немцы добивались этого ради общего ослабления послевоенной России. Революционеры, среди которых многие требовали отделения от Российской империи окраин еще и по национальным соображениям (например, один из видных польских революционеров Пилсудский), смотрели на рост национальных сепаратистских тенденций (национализм малых наций) как на явление, находившееся в прямой связи с революционным движением[27].

Совпадая в одних пунктах, цели Германии и революционеров в войне расходились в других. Германия смотрела на русских революционеров как на подрывной элемент и рассчитывала использовать их для вывода России из войны. Удержание социалистов у власти после окончания войны, видимо, не входило в планы германского правительства. Революционеры же смотрели на помощь, предложенную германским правительством, как на средство для организации революции в России и во всей Европе, прежде всего в Германии. Германское правительство знало, что главной задачей социалистов была организация революции в Германии. Революционеры знали, что правительство Германии не желает допустить прихода к власти немецких социалистов, а русских революционеров рассматривает как орудие для реализации собственных «империалистических» планов. Каждая из сторон надеялась переиграть другую[28]. В конечном итоге в этой игре победила ленинская группа, переигравшая всех, в том числе и Парвуса[29], родоначальника идеи германо-большевистского сотрудничества[30].

Программа европейских социалистов была абстрактна: революция. Программа Ленина была конкретна: революция в России и собственный приход к власти. Как человек, подчиненный собственной цели, он принимал все то, что способствовало его программе, и отбрасывал – что мешало[31]. Если Четверной союз предлагал помощь, то постольку, поскольку эта помощь способствовала приходу Ленина к власти, она должна была быть принята. Если эта помощь могла оказываться на условиях провозглашения Лениным определенной политической платформы, то постольку, поскольку эта платформа способствовала достижению основной цели: приходу Ленина к власти, она должны была быть принята и объявлена. Немцев интересовал сепаратный мир с Россией? Ленин сделал лозунг немедленного подписания мира и прекращения войны основным пунктом своей программы[32]. Немцы хотели распада Российской империи? Ленин поддержал революционный лозунг самоопределения народов, допускавший фактический распад Российской империи. Немцы хотели для компрометации Антанты опубликовать тайные договоры русской дипломатии, показывающие захватнический характер России и ее союзников? Ленин выступил с призывом добиваться публикации тайных договоров русского правительства. (И оставалось только удивляться, каким образом интересы одного из самых радикальных русских революционеров могли так совпасть с целями консервативного правительства Германии.)

Фантазия германского правительства, по существу, на этом иссякала. По плану немцев приводом Ленина к власти и заключением сепаратного мира с охваченной революцией Россией Восточный фронт ликвидировался. Нужно отдать должное Ленину. Он выполнил данное германскому правительству обещание в первые же часы прихода к власти: 26 октября на съезде Советов он зачитал известный декрет о мире[33]. На следующий день декрет был опубликован Петроградским телеграфным агентством (захваченным и контролируемым большевиками).

Правительства стран Четверного союза, внимательно следящие за происходящим, отметили это заявление, но разошлись в реакции на него. Граф О. Чернин, один из самых разумных дипломатов своего времени, настоятельно рекомендовал начать в германских и австро-венгерских полуофициальных органах обсуждение заявления советского правительства в благожелательном для большевиков тоне и подготовить почву для скорейшего начала мирных переговоров, дабы как можно быстрее заключить перемирие, а затем и мир[34]. Против этого возражал статс-секретарь Германии по иностранным делам Р. Кюльман, утверждавший, что борьба за власть между Лениным и Керенским еще не закончена, что большевистский режим ни в коем случае нельзя считать стабильным; а ухватившись преждевременно за неофициальное большевистское заявление, переданное не в виде ноты, а по телеграфу, немцы рискуют показаться слабыми. К тому же немцы боялись скомпрометировать большевиков слишком поспешным проявлением дружеских чувств к ленинскому правительству и дать тем самым повод Антанте и оппонентам Ленина в России утверждать, что большевики состоят в сговоре с Германией. Поэтому 26 октября (8 ноября) германский посланник в Стокгольме рекомендовал МИДу не публиковать в немецкой и австрийской прессе никаких заявлений о предварительном соглашении с большевиками[35]. Аналогичные меры предосторожности предпринимались австро-венгерским командованием: «С нашей стороны не должно быть побуждения к скорому заключению мира и изъявления симпатий к Ленину или к кому-либо другому. Русские должны быть убеждены, что мы теперь, как и прежде, воздерживаемся от всяких вмешательств в их внутренние дела»[36], считали в Вене.

Для Антанты, однако, роль Германии в Октябрьском перевороте была очевидна. Уже 27 октября (9 ноября) лондонская газета «Морнинг пост» опубликовала статью «Революция сделана в Германии». Да и сами немцы не смогли долго хранить молчание: в интервью, помещенном в воскресном выпуске «Фрайе прессе» от 18 ноября (1 декабря) 1917 года, генерал Э. Людендорф заявил, что русская революция для Германии не случайная удача, а естественный результат германской политики.

После июльских обвинений, выдвинутых Временным правительством против большевиков, в сотрудничестве с Германией[37], равно как и перед лицом социалистов Западной Европы и собственной большевистской партии, Ленин не мог выступать инициатором сепаратного мира с Германией без риска потерять и без того шаткий авторитет. Немцы с австрийцами и тут подыграли Ленину. «Насколько я знаю идеи и взгляды Ленина, – писал Чернин, – они направлены на то, чтобы сначала повторить попытку достижения всеобщего мира, а в том случае, если правительства западных стран не пойдут на это, заключить с нами сепаратный мир». Действительно, Ленин, обратившись к Антанте с мирными предложениями, «поставил достаточно короткий срок для ответа на свое чрезмерно дерзкое требование», из которого, как считал Чернин, «ничего не получится». Чернин, однако, подчеркивал, что Ленин «сможет и захочет» подписать мир только в том случае, если Центральные державы формально примут определение мира «без аннексий и контрибуций», чем будет выбита почва для созыва социалистической конференции, на которой настаивали социал-демократы Европы. Чернин предлагал поэтому признать новое правительство и объявить о готовности вести с ним переговоры[38].

Немцы были настроены в отношении большевиков более осторожно, считая целесообразным «подождать дальнейшего развития событий в Петрограде» и откликнуться на предложение о мире только в том случае, если «большевикам действительно удастся длительное время продержаться у власти»[39]. Тем временем 8 (21) ноября открытым текстом на все фронты была передана за подписями Ленина, Троцкого, Н.В. Крыленко, В.Д. Бонч-Бруевича и Н.П. Горбунова радиограмма для командиров русской армии с предложением начать немедленные переговоры на фронтах о перемирии с армиями противника[40]. Через два дня австрийцы сообщили немцам, что «основой для прекращения огня и начинающихся незамедлительно в любом удобном месте переговоров о мире должны служить» восстановление «предвоенного статус-кво России», «отказ от аннексий и контрибуций», «право на самоопределение народов России, в том числе и занятых областей Курляндии, Литвы и Польши», «отказ от вмешательств во внутренние дела» обеих сторон, как можно более скорое перемирие на фронтах, по возможности самое быстрое начало мирных переговоров. Австрийцы соглашались также на условие о прекращении огня на всех фронтах (что было «простой формальностью», обреченной на неуспех, так как согласие Антанты на прекращение огня исключалось)[41].

В эти ноябрьские дни 1917 г. Восточный фронт как военный фактор перестал существовать. Немцы начали быстрым темпом перебрасывать войска на запад[42]. Реальный мир, впрочем, еще не был близок, поскольку новое правительство нельзя было считать надежным. 13 (26) ноября советник миссии в Стокгольме и будущий дипломат в Москве К. Рицлер высказал в письме канцлеру Германии следующие соображения: «В настоящий момент мы имеем дело с тем, что попросту являет собой насильственную диктатуру горстки революционеров, к правлению которых вся Россия относится с величайшим презрением и терпит его лишь потому, что эти люди пообещали немедленный мир и общеизвестно, что они выполнят это обещание. Здравый смысл подсказывает, что власть этих людей потрясет все русское государство до самых его оснований и, по всей вероятности, не более чем через несколько месяцев […] [правительство] будет сметено волной всероссийской враждебности. […] Даже попытка связать будущее русско-немецких отношений с судьбами людей, которые в России сейчас стоят у власти, была бы, вероятно, серьезной политической ошибкой. За то время, что это правительство продержится у власти, удастся добиться разве что перемирия или, быть может, формального мира. В этих обстоятельствах и ввиду серьезных потрясений, перед которыми, по всей вероятности, стоит Россия, мы сможем установить действительно мирные связи и дружеские, добрососедские отношения весьма не скоро»[43].

9 (22) ноября, выполняя еще один пункт соглашения между большевиками и Германией, Троцкий, как нарком иностранных дел, заявил о намерениях советского правительства опубликовать секретные дипломатические документы[44]. Теоретически публикация тайных договоров наносила ущерб как Центральным державам, так и Антанте. Но поскольку секретные договоры, имевшие отношение к мировой войне, были, естественно, заключены Россией с Францией и Англией, а не с Центральными державами, последние конечно же оставались в выигрыше[45]. Большевистское правительство это понимало. Троцкий писал: «Буржуазные политики и газетчики Германии и Австро-Венгрии могут попытаться использовать публикуемые документы, чтобы представить в выигрышном свете дипломатическую работу Центральных империй. Но […] во-первых, мы намерены вскоре представить на суд общественного мнения секретные документы, достаточно ясно трактующие дипломатию Центральных империй. Во-вторых, […] когда германский пролетариат откроет себе революционным путем доступ к тайнам своих правительственных канцелярий, он извлечет оттуда документы, ни в чем не уступающие тем, к опубликованию которых мы приступаем»[46].

Центральные державы, разумеется, приветствовали намерение большевиков опубликовать документы МИДа. Вот как комментировало заявление советского правительства командование 7-й австро-венгерской армии в приказе 30-й дивизии от 7 (20) декабря: «Нельзя себе даже представить, какое огромное значение имеет постоянное распространение тайных договоров, безошибочно предоставляющих документы об аннексионной политике и виновности Антанты в войне. Последствием опубликования этих договоров Лениным будет полный разрыв с Антантой и союз с нами. Популярно составленные выдержки в русском переводе будут разосланы дивизиям»[47].

Действительно, «секретными дипломатическими документами» были полны в те дни и «Известия Совета рабочих и солдатских депутатов», и «Правда», и горьковская «Новая жизнь», и даже эсеровская газета «Дело народа»[48]. Наконец, «секретные документы» с недельным интервалом появились в виде серии из семи брошюр: «Сборник документов из архива бывшего министерства иностранных дел»[49]. Практическую работу по их изданию осуществляла группа сотрудников НКИДа под руководством матроса Н.Г. Маркина[50] и под общим надзором Троцкого.

Впрочем, еще 8 (21) ноября Троцкий признался, что не следует ожидать от публикации многого: «Это не договоры, написанные на пергаменте, дело идет по существу о дипломатической переписке, о шифрованных телеграммах, которыми обменивались правительства»[51]. Было очевидно, что в печать давались первые попавшиеся в МИДе документы[52]. К публикации подготовлены они были удивительно неграмотно, с многочисленными ошибками[53], без всякой системы и хронологии, без комментариев[54]. Из Болгарии читатель переносился в Сиам, оттуда в Японию, из Японии – в Испанию, затем снова в Болгарию. За документом 1892 г. шел документ 1907-го, никак с ним не связанный, затем – 1915-го, потом – 1906-го. Сами публикаторы конечно же абсолютно не понимали, что, собственно, они издают. Вместе с официальными документами и договорами, на одинаковых с ними правах, печатались частные письма чиновников МИДа, найденные в столах и шкафах министерства.

Понятия о том, какие документы секретные, а какие давно опубликованы, организаторы издания также не имели. Во втором сборнике был помещен сербско-болгарский договор 1904 г., послуживший первым шагом к образованию балканской федерации. Договор этот был опубликован в 1905 г., широко обсуждался и был тогда же единогласно, в том числе и голосами социал-демократов, принят в болгарском народном собрании[55]. Опубликованный там же русско-болгарский договор о военном союзе, заключенный 29 февраля 1912 г., несомненно «империалистический», подтолкнувший на войну с Турцией, не представлял тайны уже потому, что 6 ноября 1914 г. был обнародован вместе с «секретными» к нему приложениями кадетской «Речью»[56]. Русско-английская конвенция 1907 г., касавшаяся Персии, Афганистана и Тибета (док. № 55), тоже не была секретной. Она была обнародована, со всеми приложениями, в Англии через несколько дней, а в России через несколько недель после ее подписания 18 (31) августа 1907 г. и послужила предметом детального обсуждения в прессе[57].

Седьмой выпуск, опубликованный в феврале 1918 г., перед самым заключением Брест-Литовского мирного договора, стал последним. Он заканчивался набранным крупными буквами, на всю страницу лозунгом: «Да здравствует международная конференция действительных представителей революционного пролетариата во главе с Карлом Либкнехтом, Джоном Маклином, Фридрихом Адлером, Лениным, Троцким и другими стойкими вождями рабочего класса»[58]. Предреволюционное обещание немцам о публикации секретных договоров советское правительство в целом выполнило и теперь указало, что «выпуск следующих номеров Сборника секретных документов по техническим затруднениям редакция поставлена в необходимость временно прекратить»[59].

В ноябре 1917 г. интересы Ленина и Германии совпадали и в вопросе о разложении русской армии. Немцам нужно было ликвидировать Восточный фронт. Большевикам – демобилизовать русскую армию, в целом настроенную враждебно в отношении переворота и советского правительства. С этой целью в ноябре были начаты предварительные советско-германские переговоры о заключении перемирия. В ночь с 7 (20) на 8 (21) ноября советское правительство потребовало от главнокомандующего русской армией Духонина «сделать формальное предложение перемирия всем воюющим странам»[60]. 9 (22) ноября Н.Н. Духонин ответил, что только правительство, поддерживаемое «армией и страной, может иметь достаточный вес и значение для противников, чтобы придать этим переговорам нужную авторитетность для достижения результатов»[61], и указание СНК выполнить отказался.

В тот же день Совнарком объявил Духонина смещенным со своего поста. Главнокомандующим вместо него был назначен большевик прапорщик Крыленко[62]. В день снятия Духонина Ленин обратился по радио к полкам, стоящим на позициях, с предложением прекратить военные действия и выбирать «тотчас уполномоченных для формального вступления в переговоры о перемирии с неприятелем»[63]. Братания стали теперь регулярным явлением[64]. К 16 (29) ноября в общей сложности 20 русских дивизий заключили в письменной форме перемирия с германскими войсками, а из 125 русских дивизий, находившихся на фронте, большая часть придерживалась соглашений о прекращении огня[65].

Впрочем, если русская сторона воспринимала братания как явление спонтанное, войска Центральных держав относились к ним как к приему для разложения русской армии. Очень скоро русские стали замечать (и жаловались), что на братания «ходят к ним одни и те же лица»[66]. Со стороны германских и австро-венгерских войск переговоры о перемирии и братания вели специальные «пропагандные отделы» и особые парламентеры. 6(19) декабря командующий 30-й дивизией о проделанной работе писал в своем приказе следующее:

«Смена дивизии дает мне повод вспомнить о больших услугах, оказанных начальниками пропагандных отделов. Почти целый месяц, многие еще дольше, работали в этом деле и своей неустрашимостью и ловкостью оказали отечеству неоценимую услугу. Находясь постоянно на открытом поле против неприятельского огня и коварства, они все время с железной энергией и последовательностью пытались сближаться с русскими. Успех явился. Они […] ловко использовали работу русской революции, вносили в русские войска нашу пропаганду. Что этим наши пропагандные отделы совершили, в настоящее время понять еще нельзя. Бесспорно, им принадлежит львиная доля в разложении русской дисциплины»[67].

Методы пропагандных отделов были различны. В районе сосредоточения русских войск, противостоящих 30-й дивизии, с 11 (24) декабря 1917 г. рассылалось на русском языке письмо с призывом отправляться по домам[68]. В расположении русских войск, противостоящих 7-й австро-венгерской армии, пропагандные отделы раздавали русским, с которыми шли брататься, «планы Восточного фронта с обозначением районов отдельных армий», уже заключивших перемирие[69], поскольку, по мнению командования Центральных держав, перемирие на одном участке непременно должно было вызвать цепную реакцию и «с быстротой молнии» распространиться «на большие участки фронта»[70]. В то же время спонтанные братания с неприятелем в германской и австро-венгерской армиях были строго воспрещены[71] и сурово карались[72].

Благодаря ли пропаганде Центральных держав или разрушительному влиянию революции, русская армия слабела с каждым часом. По сведениям австро-венгерского командования на 5 (18) ноября, на русском фронте чувствовалось «сильное стремление к скорому миру и возврату к спокойной жизни», причем солдатами на фронте «от социалистического правительства» ожидалось «исполнение всех желаний»[73]. За исключением незначительных случаев, на фронте уже не велись военные действия. Участились мнения, что условия мира в конце концов совершенно не важны. Нередки были случаи, когда солдаты указывали, что они не будут воевать, даже если переговоры не закончатся миром. Росло недовольство союзниками[74].

После предварительной работы по разложению русской армии, проделанной революцией и германской пропагандой, 14 (27) ноября германское Верховное командование дало согласие на ведение официальных переговоров о мире с представителями советской власти. Начало переговоров было назначено на 19 ноября (2 декабря). Со своей стороны в заявлении от 15 (28) ноября советское правительство указало, что в случае отказа Франции, Великобритании, Италии, США, Бельгии, Сербии, Румынии, Японии и Китая присоединиться к большевикам Россия и страны Четверного блока начнут сепаратные переговоры[75].

Именно такой декларации ждало германское правительство[76]. На следующий день, 16 (29) ноября, выступавший в рейхстаге канцлер Г. Гертлинг подтвердил, что «готов вступить в переговоры, как только русское правительство направит специальных представителей»[77]. 17 (30) ноября на указанных условиях к переговорам согласилась присоединиться Австро-Венгрия[78].

Оставалось только удержать большевиков у власти до момента подписания соглашения. И Германия оказала большевикам помощь в трех направлениях: финансовом, дипломатическом и военном. Различными путями Германия финансировала большевистское правительство[79]. Она оказала давление на нейтральные страны, пытаясь заставить их признать большевиков в качестве законного правительства России[80]. Если при этом победы на дипломатическом фронте оказались незначительными, то во многом из-за противодействия Антанты[81].

Внутри страны немцы способствовали укреплению большевиков тем, что вступили с ними в переговоры как с равной стороной[82]; и, когда 4 (17) декабря 1917 г. корреспондент петроградской газеты «День» спросил в интервью у главы прибывшей в Петроград германской миссии графа Р. Кейзерлинка, собираются ли немцы оккупировать Петроград, граф ответил, что у немцев нет таких намерений в настоящее время, но что подобный акт может стать необходимостью в случае антибольшевистских выступлений в Петрограде[83].

Германия не хотела теперь иметь дело ни с кем, кроме большевиков, отказываясь от переговоров с другими социалистическими партиями, в частности с эсерами, поскольку считала, что, находясь в стадии переговоров с большевиками, завязывать отношения с другими политическими группировками России неуместно; к тому же после образования партии левых социалистов-революционеров (ПЛСР) В.М. Чернов утратил значительную часть своего политического влияния[84].

Поставив на большевиков, германское правительство рисковало и, безусловно, понимало это. В марте 1917 г. оно запросило мнение о большевиках Иосифа Колышко, бывшего заместителя министра финансов при графе Витте, жившего во время войны в Стокгольме и, как считалось, симпатизировавшего немцам. Колышко ответил:

«Они сегодня выступают за «мир любой ценой», и сегодня им все равно, что при этом Россия потеряет значительные территории. Но это настроение всего лишь предлог для укрепления мирного движения. Если социал-демократы придут к власти, они откажутся от лозунга «мир любой ценой» и вместе с английскими и французскими социал-демократами выдвинут требование: мир без аннексий. […] Однако может случиться и так, что социал-демократы придут к власти не по всей стране, что в некоторых районах образуется мощное противодействие и будут созданы собственные правительства. Тогда война на Востоке увязнет, и конца ей не будет. Неясно также, достаточно ли активно будет выступать за мир хотя бы одно правительство. Тот, кто желает скорейшего заключения мира, пусть не рассчитывает на то, что социал-демократическое правительство будет способствовать приближению этого момента».

Удивительно, но из всех пророчеств именно это выдержало испытание первого года русской революции: пришедшие к власти большевики немедленно и настойчиво заговорили о германской революции, а отнюдь не о мире[85]. Даже Ленин, инициатор сепаратного мира с Германией, публично на заседании ВЦИКа 10 (23) ноября отдал дань революционной фразе и сделал оговорку: «Наша партия не заявляла никогда, что она может дать немедленный мир. Она говорила, что даст немедленное предложение о мире и опубликует тайные договоры. И это сделано. […] Мы […] не заключаем перемирия […] – указывал Ленин, заключающий перемирие. – Мы не верим ни на каплю германскому генералитету»[86].

Не желая связывать себе руки в вопросе о войне и мире, большевистская фракция во ВЦИКе, располагавшая большинством голосов, провела резолюцию о том, что решения, связанные с заключением мира или перемирия, должны приниматься Советом народных комиссаров (в котором в тот момент были одни большевики), а не многопартийным ВЦИКом[87]. Но очевидно, что СНК получал право не только на заключение мира, но и на разрыв его. Тем более что планы революционной войны на Западе для ускорения мировой революции не покидали умы ведущих русских революционеров. Привычно стало считать, что за нее выступал Троцкий[88]. В этом вопросе он был поддержан и левыми эсерами[89], и меньшевиками-интернационалистами[90], и будущими левыми коммунистами[91], и даже «правыми» – противниками Октябрьского переворота – Л.Б. Каменевым[92] и Г.Е. Зиновьевым[93].

Лишь позиция Ленина была отличной уже в самые первые дни советской власти. 4(17) ноября на заседании ВЦИКа Ленин доказывал собравшимся, что революция на Западе разразится скоро: «Только слепой не может видеть того брожения, которым охвачены массы в Германии и на Западе […]. Пролетарские низы […] готовы отозваться на наш зов […]. Группа «Спартак» все интенсивнее развивает свою революционную пропаганду. Имя Либкнехта […] с каждым днем становится все популярней в Германии. Мы верим в революцию на Западе, мы знаем, что она неизбежна».

Ленин мог бы здесь остановиться, влившись в общий хор русских революционеров. Но для Ленина все вышесказанное было лишь данью революционной риторике ради основной части: «Но, конечно, нельзя по заказу ее создать. Разве мы в декабре прошлого года могли с точностью знать о грядущих февральских днях? Разве мы в сентябре знали достоверно о том, что через месяц революционная демократия в России совершит величайший в мире переворот? […] Пророчествовать о дне и часе этой грозы мы не могли. Ту же картину, что и у нас, мы видим сейчас в Германии»[94].

Уже через неделю после прихода к власти Ленин, вопреки всеобщему желанию форсировать германскую революцию, предлагал терпеливо ждать, пока она не разразится сама. В ответе на вопрос о причинах столь отличной позиции Ленина – ключ к пониманию всей его брестской политики. Но чтобы ответить на этот вопрос, необходимо внимательней ознакомиться с историей большевистско-германских отношений времен Первой мировой войны и первого года русской революции.

Ниже публикуются в переводе с немецкого и английского языков документы периода 1915 – 1918 гг., касающиеся взаимоотношений большевиков, меньшевиков и эсеров с германским правительством и его агентами, помогающие читателю ответить на этот важный исторический вопрос. В сборник включен также ряд материалов, относящихся к теме большевистско-германских отношений (разделы II – IV). Во всех разделах книги примечания, данные редактором-составителем этого сборника, обозначены как «Примеч. Ю. Ф.». Все остальные примечания сделаны публикаторами первоисточников. Везде, где это не оговорено особо, курсив принадлежит документу. Вставки в текстах документов и в цитатах, сделанные редактором-составителем, даны в квадратных скобках. Двойная датировка в круглых скобках, например 18 (31) августа 1907 г., указывает на старый и новый стиль календаря, поскольку до 1 февраля 1918 г. Россия жила по юлианскому календарю, который отставал на 13 дней от григорианского календаря, принятого в Европе. По умолчанию понятно, что, например, публикации российской прессы до 1 февраля 1918 г. датированы по старому стилю, в то время как все западные материалы, в том числе и документы германского МИДа, составляющие основу этой книги, даны по европейскому календарю, то есть по новому стилю.

Раздел I

Германия и русские революционеры в годы Первой мировой войны

(в документах МИД Германии)

1915 год

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – статс-секретарю иностранных дел (в ставку)[95]

Телеграмма № 76

Берлин, 9 января 1915 г.

Имперский посол в Константинополе прислал телеграмму за № 70 следующего содержания:

«Известный русский социалист и публицист д-р Гельфанд[96], один из лидеров последней русской революции, который эмигрировал из России и которого несколько раз высылали из Германии, последнее время много пишет здесь, главным образом по вопросам турецкой экономики. С начала войны Парвус занимает явно прогерманскую позицию. Он помогает д-ру Циммеру в его поддержке украинского движения, а также сделал немало полезного в деле основания газеты Бацариса в Бухаресте. В разговоре со мной, устроенном по его просьбе Циммером, Парвус сказал, что русские демократы могут достичь своих целей только путем полного уничтожения царизма и разделения России на более мелкие государства. С другой стороны, Германия тоже не добьется полного успеха, если не разжечь в России настоящую революцию. Но и после войны Россия будет представлять собой опасность для Германии, если только не раздробить Российскую империю на отдельные части. Следовательно, интересы Германии совпадают с интересами русских революционеров, которые уже ведут активную борьбу. Правда, отдельные фракции разобщены, между ними существует несогласованность. Меньшевики еще не объединились с большевиками, которые между тем уже приступили к действиям. Парвус видит свою задачу в объединении сил и организации широкого революционного подъема. Для этого необходимо прежде всего созвать съезд руководителей движения – возможно, в Женеве. Он готов предпринять первые шаги в этом направлении, но ему понадобятся немалые деньги. Поэтому он просит дать ему возможность представить его планы в Берлине. Он, в частности, убежден, что если издать некий имперский циркуляр, который пообещает немецким социал-демократам в награду за патриотическое поведение немедленное усовершенствование начальных школ и сокращение рабочего дня, то это окажет существенное влияние не только на немецких социалистов, служащих в армии, но и на русских, придерживающихся тех же политических взглядов, что и Парвус. Сегодня же Парвус уехал через Софию и Бухарест в Вену, где он встретится с русскими революционерами. Д-р Циммер прибудет в Берлин одновременно с Парвусом и сможет организовать необходимые встречи с ним. По мнению Парвуса, действовать следует быстро, чтобы русские новобранцы прибывали на фронт уже «зараженными» революционным микробом. Вангенхайм».

Было бы желательно, чтобы статс-секретарь иностранных дел принял Парвуса[97].

Статс-секретарь иностранных дел – в МИД Германии

Телеграмма № 40

Ставка, 13 января 1915 г., 12.20. Получено: 13 января, 13.43

Мы намерены послать Рицлера[98] на встречу с русским революционером Парвусом в Берлине. Он будет иметь подробные инструкции. Прошу телеграфировать время прибытия Парвуса. Парвус не должен знать, что Рицлер прибывает из Ставки.

Ягов[99]

Меморандум д-ра Гельфанда

9 марта 1915 г.

Приготовления к массовой забастовке в России

Следует начать приготовления к политической массовой забастовке в России под лозунгом «Свобода и мир», с тем чтобы провести ее весной. Центром движения будет Петроград, а в самом Петрограде – Обуховский, Путиловский и Балтийский заводы. Забастовка должна прервать железнодорожное сообщение между Петроградом и Варшавой и Москвой и Варшавой и парализовать Юго-Западную железную дорогу. Железнодорожная забастовка будет преимущественно направлена на крупные центры с большим количеством рабочих сил, железнодорожными депо и т. д. Чтобы расширить область действия забастовки, следует взорвать как можно больше железнодорожных мостов, как это было во время забастовочного движения 1904 – 1905 годов.

Конференция русских социалистических руководителей

Эта цель может быть достигнута только под руководством русских социал-демократов. Радикальное крыло этой партии уже начало действовать, но необходимо, чтобы к ним присоединилась умеренная группа меньшинства. До сих пор объединению мешали в основном радикалы. Однако две недели назад их вождь Ленин[100] сам открыто поднял вопрос об объединении с меньшинством. Следует создать возможность добиться объединения на основе компромисса, вызванного необходимостью использовать ослабление административного аппарата страны в результате войны, и таким образом начать нужные действия. Следует понимать, что умеренная группа всегда находилась под большим влиянием немецких социал-демократов и личный авторитет некоторых немецких и австрийских социал-демократических вождей и сейчас может оказать на них сильное воздействие. После тщательного предварительного зондирования важно, чтобы конгресс русских социал-демократических лидеров был проведен в Швейцарии или другой нейтральной стране. В конгрессе должны участвовать:

1. Социал-демократическая партия большевиков. 2. Партия меньшевиков. 3. Еврейская лига. 4. Украинская организация «Спилка». 5. Польская социал-демократическая партия. 6. Социал-демократическая партия Польши. 7. Литовская социал-демократическая партия. 8. Финские социал-демократы.

Такой конгресс может состояться только в том случае, если удастся заранее обеспечить единогласие в вопросе о начале немедленных действий против царизма.

Конгрессу может предшествовать дискуссия между большевиками и меньшевиками. Возможные добавления к списку участвующих в конгрессе групп: армянская партия Дашнакцутюн и Хиндшак.

Конгресс будет иметь громадное значение, а его решения могут оказать самое мощное воздействие на общественное мнение во Франции и Англии.

Русские социал-революционеры

С русской партией социал-революционеров нужно вести переговоры отдельно. Ее члены более склонны к национализму, и их влияние на рабочих – минимальное. В Петрограде насчитывается всего несколько приверженцев этой партии на Балтийском заводе. При подготовке массовой забастовки эту партию можно спокойно не принимать во внимание. С другой стороны, эта партия пользуется влиянием у крестьян, пропагандистами при этом выступают учителя начальных школ.

Местные движения

Одновременно с подготовкой условий для массовой забастовки необходимо начать агитацию. Через Болгарию и Румынию можно установить связь с Одессой, Николаевом, Севастополем, Ростовом-на-Дону, Батуми и Баку. Во время революции русские рабочие этих городов выдвигали требования местного и производственного характера, на которые хозяева предприятий поначалу согласились, но затем так и не выполнили. Однако рабочие не забыли о своих требованиях. Два года назад матросы и рабочие верфи снова выдвинули те же требования во время забастовки. Агитацию следует строить именно на этом и постепенно придать ей политический характер. Хотя организовать в черноморском районе всеобщую забастовку, скорее всего, не удастся, возможно проведение местных забастовок в Николаеве, в Ростове и на некоторых предприятиях в Одессе, в связи с безработицей в этих местах. Такие забастовки будут важны для нарушения состояния спячки, в которое впали внутренние движения в Российской империи в начале войны.

Для организации этого движения нужно возродить организацию русских моряков, которая в последние годы имела своим центром сначала Константинополь, а потом Александрию. Теперь же ей лучше иметь свой центр в Констанции или Галати. Тот факт, что города на побережье Черного моря будут серьезно затронуты войной на море, делает их особенно восприимчивыми к политической агитации. Особые усилия должны быть направлены на то, чтобы, как в 1905 году, революционные организации при поддержке рабочих контролировали городскую администрацию с целью облегчения участи бедных классов, страдающих из-за войны. Это последнее также послужит одним из толчков к общему революционному движению. Если произойдет восстание в Одессе, его может поддержать турецкий флот.

Перспективы мятежа на черноморском флоте невозможно оценить до установления более тесного контакта с Севастополем.

Забастовка в Баку в районе нефтяных полей может быть организована сравнительно легко. Важно, что значительная часть рабочих здесь – татары, т. е. мусульмане. Если такая забастовка произойдет, то, как и в 1905 году, будут предприняты попытки поджечь нефтяные скважины и депо. Представляется также возможным организовать забастовки в районе шахт на Донце. Особенно благоприятны условия на Урале, где многие поддерживают большевиков. При бедности тамошнего населения организация забастовок среди шахтеров не составит труда, для этого понадобятся лишь незначительные суммы денег.

Сибирь

Особое внимание следует уделить Сибири. В Европе ее знают только как место ссылок, но вдоль сибирских трактов, у железных дорог и рек живут гордые и независимые крестьяне, не желающие иметь ничего общего с центральным правительством.

В городах имеются деловые круги и интеллигенция, состоящая из политических ссыльных и тех, кто находится под их влиянием. Сибирские избирательные округа направили в Думу социалистических депутатов. Во время революции 1905 года все управление находилось фактически в руках революционного комитета. Административный аппарат чрезвычайно слаб, а военный – сведен к минимуму, поскольку опасность со стороны Японии, по всей видимости, отпала. Эти обстоятельства позволяют создать в Сибири несколько центров деятельности. В то же время необходимо подготовить побеги политических ссыльных в Европейскую Россию, что является чисто финансовой проблемой. Если это сделать, в упомянутые выше агитационные центры и в Петроград можно направить несколько тысяч прекрасных агитаторов с обширными связями и бесспорным авторитетом. Это, конечно, может быть осуществлено только самими социалистическими организациями, так как только они обладают достаточной информацией о полезности отдельных лиц.

Масштаб и взаимосвязь действий зависят от твердости позиций социалистических организаций и координации между ними. С другой стороны, сами эти действия послужат стимулом к совместным действиям и единству социалистических партий, и уже и по одной только этой причине их следовало бы предпринять немедленно.

Кампания в печати

Основная тенденция этой деятельности одновременно должна разъясняться внутри русских социалистических партий путем обсуждения в газетах, через листовки и т. д. Листовки и брошюры на русском языке можно печатать в Швейцарии. В Париже несколько лидеров меньшевиков издают русскую газету «Голос», и, несмотря на необычные обстоятельства, в которых она издается, газета сохраняет вполне объективное отношение к войне. Эта газета не сможет избежать участия в дискуссии о партийной тактике. К печатанию комментариев на эти темы можно также привлечь швейцарские и итальянские социалистические, а также датские, голландские, шведские и американские газеты. Участие в этой дискуссии смогут принять пользующиеся международной известностью германские социалистические лидеры.

Такая кампания в прессе существенно повлияла бы на позиции нейтральных стран, особенно Италии, и это передалось бы социалистическим кругам Англии и Франции. Даже объективное отражение хода ведения войны, которое в Англии и Франции может быть осуществлено только под эгидой социалистов, да и то с большими трудностями, может сослужить большую службу.

Социалистическая пресса в Болгарии и Румынии может с легкостью быть вовлечена в борьбу с царизмом.

Поскольку центром революционной агитации в Южной России будет Румыния, позиция румынской ежедневной прессы в этом отношении чрезвычайно важна и сама по себе, и потому, что она формирует отношение самой Румынии к войне. Все большие румынские газеты издаются на русские деньги, и это накладывает на них определенные финансовые обязательства. Однако можно организовать группу известных журналистов для издания большой независимой ежедневной газеты, которая имела бы прогерманскую направленность. Румынская пресса, настроенная на волну российской победы, серьезно подорвала свой престиж в ходе этой войны, и новая газета сможет завоевать читателя объективной хроникой. А по ходу дел общественное мнение будет обращаться к ней все чаще, и в результате другим газетам придется изменить свои позиции.

Агитация в Северной Америке

Соединенные Штаты требуют особого внимания. Живущие здесь массы евреев и славян представляют собой очень восприимчивый элемент для антицарской агитации, а русские социал-демократы и Еврейская лига имеют здесь обширные связи. Сюда следует направить ряд агитаторов. Помимо личного влияния, они будут побуждать уже существующие силы на местах к энергичным действиям, усилят организации, поддержат многие русские и еврейские начинания в прессе, одним словом, будут способствовать систематизации тамошних действий.

Это может оказаться чрезвычайно важным, учитывая, что миллионы русских эмигрантов, большинство из которых лишь недавно покинуло Россию, сохранили связи с родиной. Более того, движение русских эмигрантов в Америке не может не повлиять на американское общественное мнение. К тому же агитаторов из этих кругов можно заслать в Россию. В связи с войной, в которой решается будущее германской нации, следует активизировать также немецкую эмиграцию. Сильное антицарское движение среди русских и российских евреев в Америке способствовало бы такой активизации. В Америку следует послать ряд представителей немецкой и австрийской социал-демократии.

Рост революционного движения

Агитация в нейтральных государствах и агитация в России будут испытывать взаимное влияние. Дальнейшие события в большей мере зависят от течения войны. После восторгов первых дней в России наступило отрезвление. Царский режим нуждается в быстрых победах, а на деле терпит кровавые поражения. Даже если русская армия останется на зиму на теперешних позициях, по всей стране прокатится волна недовольства. Аппарат агитации, описанный выше, использует, углубит, расширит и распространит во все концы страны эти настроения масс. Повсеместные забастовки, восстания, вызванные недовольством масс, усиление политической агитации – все это поставит царское правительство в затруднительное положение. Если оно ответит репрессиями, это вызовет еще большее ожесточение; если оно проявит терпимость, это будет воспринято как признак слабости и еще больше разожжет революционный пожар. В 1904 – 1905 годах мы видели много доказательств этому. Если же, с другой стороны, русская армия понесет поражение, то антиправительственное движение приобретет невиданный размах. В любом случае при мобилизации имеющихся сил согласно вышеизложенному плану можно рассчитывать на массовую забастовку весной. Если массовая забастовка достигнет сколько-нибудь значительного размаха, царский режим будет вынужден сконцентрировать военные силы внутри России, особенно вокруг Петрограда и Москвы. К тому же правительству понадобятся войска для защиты железных дорог. Во время забастовки в декабре 1905 года только на защиту железнодорожной линии между Москвой и Петроградом понадобилось два полка, и только благодаря этим полкам не были взорваны железнодорожные мосты около Твери и в других местах, а в Москву были переброшены гвардейские полки, которые и подавили восстание. Хотя основные усилия будут направлены на организацию железнодорожной забастовки на западе, будут делаться попытки организовать по мере возможностей и другие железнодорожные забастовки. Даже если это не везде удастся, царскому правительству придется задействовать крупные военные силы для защиты мостов, станций и т. д. Забастовка вызовет замешательство внутри административного аппарата и приведет к его распаду.

Крестьянское движение и Украина

Крестьянское движение, как и в 1905 году, может стать важным фактором. Условия, в которых живет русское крестьянство, с тех пор не только не улучшились, но, наоборот, ухудшились. Для русского крестьянина главный вопрос – земельный. Поэтому крестьяне опять начнут распахивать помещичьи земли и тем самым создадут угрозу помещикам. Крестьянский вопрос в России сводится к вопросу о владении землей, а решение его тесно связано с созданием кооперативов и организаций, предоставляющих кредит под низкий процент, со школьным образованием, налоговой системой и государственной администрацией в целом. На Украине все эти факторы, вместе взятые, вызывают требования автономии. Пока там доминирует царский режим, что выражается в наделении землей московской аристократии и в защите крупных русских помещиков от украинских крестьян всеми доступными средствами, у крестьян нет другого выхода, как восстать, едва они почувствуют слабость правительства или увидят, что режим находится в трудном положении. Одной из первых задач украинского правительства будет установление порядка и законности вместо анархии, возникшей в результате деятельности московского правительства, и при поддержке украинского народа оно с легкостью выполнит эту задачу. Образование независимой Украины явится одновременно освобождением от царского режима и спасением от хаоса крестьянских восстаний.

Если возникнут крестьянские выступления в Центральной России (а великорусские крестьяне наверняка не останутся в бездействии, когда рядом с ними восстанут их украинские собратья), то и партия социал-революционеров откажется от своей политики бездействия. Эта партия оказывает большое влияние на русских крестьян через учителей начальных школ и пользуется авторитетом у трудовиков, крестьянской народной партии в Думе. Русские социал-демократы сразу же отреагируют на крестьянские волнения, если крестьяне решат бороться с царизмом.

Движение в Финляндии

Внутри общего движения немаловажные действия могут быть предприняты в Финляндии. Финские партии в сложной ситуации, так как в стране находятся значительные военные силы. С другой стороны, финны не желают быть присоединенными к Швеции. Но шведы и не собираются аннексировать Финляндию; они просто хотят превратить ее в буферное, т. е. независимое, государство. Шведская партия в Финляндии – незначительное меньшинство. Поэтому следует в первую очередь пытаться добиться соглашения между шведским правительством и наиболее сильными финскими партиями, среди которых социал-демократическая является самой важной. Этого, вероятно, можно добиться, если шведы пообещают финнам полную автономию и предоставят им решать, к какой группе стран они хотят присоединиться. Как только такое соглашение будет достигнуто, можно спокойно приступить к планомерной подготовке к всеобщему восстанию в Финляндии. Финские социал-демократы располагают прекрасными организациями типа организаций немецких социал-демократов. Упорная борьба за свои права перед лицом царского деспотизма приучила финнов к осторожности и согласованности действий. Разница языков также этому способствует. Все приготовления должны быть тайными до тех пор, пока в России не прокатится мощная волна забастовок. Это будет сигналом к восстанию в Финляндии. Поскольку Финляндия очень обширна, царское правительство встанет перед выбором – или разбить свою армию на небольшие независимые части, которые будут нападать на разные восставшие пункты, или же сконцентрировать войска в наиболее важных административных и стратегических местах, отдав остальную территорию восставшим. Первая тактика была использована царизмом в 1905 году против революционного движения. Было организовано множество экспедиционных частей, больших и маленьких, и их командиры были наделены полной военной и гражданской властью. Этот план был разработан в Петрограде специальной комиссией, состоящей из работников генерального штаба и представителей высших административных органов. Революционеры знали о работе этой комиссии, но не смогли расстроить этот план. Тем не менее для подавления восстания царскому правительству понадобились два года и вся наличная армия. Если царское правительство и сейчас решит действовать в Финляндии подобным образом, шведской армии придется вмешаться для защиты независимости Финляндии, поскольку, хотя этот план, может, и является наилучшим для подавления восстания, он лишает армию возможности противостоять интервенции враждебных сил. Поэтому царское правительство, скорее всего, остановится на втором плане и соберет войска в административных центрах, т. е. на побережье и железной дороге. Они могут даже прервать железнодорожное сообщение со Швецией. Однако фактически русские будут контролировать только побережье Ботнического залива. Повстанцы организуют Национальную гвардию, как в 1904 – 1905 годах, примут меры по обороне и подготовят вступление в страну шведских войск, что может быть затруднено разрушением железных дорог. Естественно, много зависит от развития событий в Петрограде.

Финны могут быть очень полезны даже перед всеобщим восстанием. Они могут предоставить информацию о численности, расположении и передвижении русских войск в Финляндии и о движении русского флота. Они могут установить сигнальную систему для выправления полета самолетов. (Финский обычай красить деревенские дома, и особенно их крыши, в красный цвет при этом очень пригодится. Некрашеная часть красной крыши служила бы сигналом.) Они также могли бы установить пункты беспроволочного телеграфа и подготовить все для взрывов мостов и зданий. А главное – они могут помочь в связях русских революционеров с Петроградом. При размерах Финляндии, ее близости к району Петрограда и регулярном сообщении с Петроградом они могли бы, несмотря на военную оккупацию, организовать информационную и транспортную сеть. Можно создать склады оружия и контрабандой переправлять в Петроград оружие, взрывчатку и т. п.

Кавказ

Во время революции царское правительство долго практически игнорировало Кавказ. Поскольку на Кавказе не существует угрозы внешнего вмешательства, они смотрели сквозь пальцы на все, что там происходило. Дошло до того, что правительство терпело губернаторов, находившихся в открытом контакте с революционным комитетом. Царское правительство не сомневалось, что, восстановив свой контроль в России, оно сможет снова подчинить себе Кавказ, и было право. В настоящий момент вследствие русско-турецкой войны ситуация совершенно другая. Существует возможность отделения Кавказа, и значение восстания в тылу воюющей армии понятно всем и каждому. Но, в отличие от Финляндии, где возможно хорошо организованное всеобщее восстание, движение на Кавказе всегда будет подвержено национальной розни и внутрипартийной борьбе. В годы революции самыми сильными на Кавказе оказались грузины.

В то время, поддерживаемые массами мелких арендаторов, они добились полного контроля над Кутаиси, организовав свою администрацию, суды и т. д. Но этим движением руководили не сепаратисты, а социал-демократы. Некоторые армяне боролись в рядах социал-демократов, в то время как остальные их соотечественники сплотились вокруг армянских националистических партий, которые уже давно отказались от сепаратистских устремлений. Но надо помнить, что после поражения революции и в связи с войной сепаратистские настроения стали более популярны.

В забастовках принимали участие рабочие-татары. Вообще татарское население сыграло реакционную роль: они поддались антиармянской пропаганде агентов петроградского правительства, и это привело к кровавым столкновениям между этими двумя национальностями. Но после призыва к священной войне царское правительство не сможет более открыто полагаться на мусульман. Тем не менее они будут тайно разжигать религиозную ненависть и подогревать страх армян перед этой самой священной войной. Поэтому абсолютно необходимо прежде всего приложить все усилия с турецкой стороны к тому, чтобы уверить кавказских мусульман в том, что именно для достижения цели этой священной войны и требуется тесное сотрудничество мусульман с их соседями-христианами в борьбе с царизмом. Должно быть заключено соглашение между младотурками и армянскими партиями в Турции, идентичными партиям в России. Обсуждение деталей этого плана, на пути осуществления которого встретится много трудностей, не входит в задачи данного меморандума. Но нужно подчеркнуть, что решительная позиция русских социал-демократов окажет сильное воздействие на деятельность армян и грузин на Кавказе. Может быть, социал-демократы смогут взять в свои руки управление всем движением, и тогда они, конечно, будут склонять все национальные партии объединиться в борьбе. Это еще одна причина, говорящая о необходимости проведения предложенной выше конференции русской социал-демократической партии.

Священная война, которая вызывает к жизни крупные движения в Персии, Египте, Северной Африке и т. д., вряд ли возымеет подобный эффект в России. Волжские татары и коми наверняка не примут в ней участия, поскольку это мирные и абсолютно забитые народности, которые столкнулись бы с численно превосходящей их массой русского населения. Ситуация на Кавказе несколько иная, но нужно помнить, что мусульман там усмирили уже давно. Память о былой героической борьбе за независимость потускнела, и мусульманское население недостаточно цивилизованно, чтобы организовать современное революционное движение. Старый конфликт между горными племенами Кавказа и русскими был просто борьбой против централизованного государства. С тех пор племенная организация полностью распалась, вожди племен стали помещиками, связь между ними и народом ослабла, и народ утратил волю к независимости. Поскольку мусульмане чувствуют, что они стоят на более низкой ступени экономически и культурно, чем христианское население, они ищут поддержки в правительстве как у самой могущественной силы. Они бы, конечно, предпочли мусульманское правительство, но оно может установиться лишь после победы над царским правительством. Турецкую армию здесь примут благожелательно, но воевать против русских никто не пойдет, это дело выпадет на долю турок. Конечно, это не исключает возможность возникновения отдельных повстанческих отрядов, особенно на персидской границе, но нечего надеяться, что мусульманское население Кавказа будет вести настоящую партизанскую войну. Однако вполне реально восстание кубанских казаков, и пропаганда на Украине может в этом помочь.

Кульминация движения

Рост революционного движения в царской империи создаст, кроме всего прочего, атмосферу беспокойства. В дополнение к воздействию войны могут быть предприняты специальные меры к усилению этого беспокойства. По понятным причинам наиболее благоприятными в этом смысле районами являются бассейн Черного моря и Кавказ. Особое внимание следует уделить Николаеву, так как здесь на верфях ведется напряженная работа по спуску двух крупных военных кораблей. Нужно попытаться организовать забастовку рабочих верфи. Забастовка эта не обязательно должна носить политический характер; за основу можно взять экономические требования.

Царскому правительству, чтобы выжить, необходимо быстро одержать победы на фронте – это факт, не требующий доказательств. Если оно продержится до весны, то даже нынешняя ситуация, в которой русская армия подвергается мучениям, ничего не достигая, может вылиться лишь в революцию. Однако нельзя не учитывать трудности, стоящие перед движением.

Во-первых и в основном – это мобилизация, лишившая страну наиболее активных молодых элементов; во-вторых, это рост национальных чувств, вызванный войной. Но в случае, если война будет проиграна, это чувство переродится в озлобление, направленное против царизма. Следует понимать, что, в отличие от украинских или финских социал-демократов, русская социал-демократическая партия никогда не встанет на позицию, враждебную русской империи. Даже во время революции в рядах этой партии насчитывалось более миллиона рабочих, а с тех пор число ее последователей среди народных масс выросло настолько, что правительство дважды было вынуждено менять законодательство о выборах из опасений, что Думу заполонят социал-демократические депутаты. Такая партия непременно должна представлять интересы и настроения масс, которые не хотели войны и теперь вынуждены участвовать в ней. Социал-демократы решительно выступают против безграничного расширения власти вовне, что является целью царской дипломатии. Они считают это серьезным препятствием к внутреннему развитию народов, составляющих империю, – в том числе и русского народа. Они считают царизм ответственным за войну и поэтому будут считать его ответственным за поражение в войне. Они будут требовать свержения правительства и быстрого заключения мира.

Если революционное движение достигнет значительных масштабов и даже если у власти в Петрограде останется царское правительство, можно сформировать временное правительство для обсуждения вопроса о перемирии и мирном договоре и для начала дипломатических переговоров.

Если царское правительство будет вынуждено заключить перемирие до того, как это случится, то чем лучше будет подготовлено революционное движение, тем громче оно тогда заявит о себе. Даже если царское правительство сумеет сохранить власть на период войны, оно никак не сможет удержаться после заключения мира, продиктованного извне.

Таким образом, армии Центральных держав и революционное движение сокрушат колоссальную политическую централизацию, являющуюся воплощением царской империи и представляющую угрозу делу мира во всем мире, и уничтожат опору политической реакции в Европе.

Сибирь

Особое внимание следует уделить Сибири, потому что огромные поставки артиллерии и другого оружия из Соединенных Штатов Америки в Россию, вероятнее всего, будут осуществляться через Сибирь. Поэтому сибирский проект должен рассматриваться отдельно от других. Нужно послать в Сибирь несколько энергичных и хорошо снабженных агентов со специальным заданием взорвать железнодорожные мосты. Они найдут достаточно помощников среди ссыльных. Взрывчатку нужно раздобыть на уральских шахтах, но небольшие количества, вероятно, удастся вывезти контрабандой из Финляндии. Технические детали следует разработать здесь.

Кампания в прессе

Развитие событий после завершения этого меморандума подтвердило предсказания относительно Румынии и Болгарии. Болгарская печать стала прогерманской, значительные изменения заметны в позиции румынской прессы. Наши усилия приведут в скором времени к еще более заметным результатам. Теперь особенно важно начать работу над [пропущено слово].

1. Финансовая поддержка для группы большевиков в русской социал-демократической партии, которая борется против царизма всеми доступными ей средствами. Ее вожди находятся в Швейцарии.

2. Установление прямых связей с революционными организациями в Одессе и Николаеве через Бухарест и Яссы.

3. Установление контактов с организацией русских матросов. Кое-какие контакты уже осуществлены через человека в Софии, дальнейшие контакты возможны через Амстердам.

4. Поддержка деятельности еврейской социалистической организации «Лига» (не сионисты).

5. Выявление авторитетных русских социал-демократов и социал-революционеров в Швейцарии, Италии, Копенгагене и Стокгольме и поддержка тех из них, кто выступает за немедленные активные действия против царизма.

6. Поддержка тех писателей-революционеров, которые будут продолжать бороться против царизма, даже во время войны.

7. Связи с финскими социал-демократами.

8. Организация конгрессов русских революционеров.

9. Воздействие на общественное мнение в нейтральных странах, особенно на мнения социалистической печати и социалистических организаций в плане борьбы с царизмом в России и сближения с центральными государствами. Это уже было с успехом проделано в Болгарии и Румынии, но надо продолжать работу в этом направлении в Голландии, Дании, Швеции, Норвегии, Швейцарии и Италии.

10. Подготовка экспедиции в Сибирь со специальной миссией взорвать наиболее важные железнодорожные мосты и помешать поставке оружия из Америки в Россию. Экспедиция должна быть снабжена достаточными денежными суммами для осуществления побега ряда высланных политических заключенных.

11. Технические приготовления к восстанию в России:

а) составление точных карт русских железных дорог с указанием наиболее важных мостов, подлежащих уничтожению в целях нарушения сообщения, с обозначением главных административных зданий, депо и мастерских, которым нужно уделить особое внимание;

б) точные цифры о количестве необходимой взрывчатки. Следует помнить о нехватке материалов и трудных условиях, в которых будут осуществляться эти акции;

в) четкие и простые инструкции к пользованию взрывчаткой при взрыве мостов, больших зданий и т. п.;

г) простые формулы для изготовления взрывчатки;

д) разработка плана сопротивления вооруженным силам восставшим населением Петрограда, с уделением особого внимания рабочим кварталам, защите домов и улиц, сооружению баррикад и защите от кавалерии и пехоты.

Еврейская социалистическая «Лига» в России – революционная организация, поддерживаемая рабочими, которая сыграла важную роль даже в 1904 году. Она не имеет ничего общего с сионистами, от которых нечего ожидать:

1) потому что их партийная структура очень слаба;

2) потому что русские патриотические тенденции сильно проявились в ее рядах с начала войны;

3) потому что после балканской войны ядро их вождей активно пыталось сговориться с английскими и русскими дипломатическими кругами – что, однако, не мешало им пытаться воздействовать также и на германское правительство;

4) потому что они не способны ни на какие политические акции.

Г-н Фрелих – послу Бергену в МИД Германии

Берлин, 26 марта 1915 г.

Содержание: доктор Александр Гельфанд-Парвус[101]

Немецкий банк выслал мне перевод еще на 500 тыс. марок, который я прилагаю. Мне хотелось бы обратить Ваше внимание на мое письмо от 20 марта, в котором говорится, что д-р Гельфанд требует сумму в один миллион марок, не считая потерь при переводе из одной валюты в другую; и что такие потери, если они будут иметь место в Копенгагене, Бухаресте или Цюрихе, а также любые другие затраты должны быть возмещены нами.

Поэтому я бы попросил Вас произвести необходимое перечисление в Немецкий банк, чтобы я имел возможность выплатить д-ру Гельфанду и эту разницу.

Ваш и пр., Фрелих

Статс-секретарь иностранных дел – министру финансов Германии

Берлин, 6 июня 1915 г.

На революционную пропаганду в России требуется 5 млн марок. Так как мы не можем покрыть эту сумму из фондов, находящихся в нашем распоряжении, я просил бы Ваше превосходительство предоставить ее мне по статье VI раздела II бюджета на непредвиденные расходы. Я был бы чрезвычайно благодарен Вашему превосходительству, если бы Вы сообщили мне о предпринятых Вами действиях[102].

Ягов

Германский посланник в Копенгагене – заместителю статс-секретаря иностранных дел

Копенгаген, 14 августа 1915 г.

Ваше превосходительство!

Д-р Гельфанд, с которым я недавно вновь имел подробную беседу, сообщил мне вчера, что он получил телеграмму из издательства социальных наук Артура Кона в Мюнхене о том, что прибыла только первая часть его статьи. С разрешения министерства иностранных дел я послал три последующие части, но они еще не прибыли в Мюнхен. Это беспокоит д-ра Гельфанда, который опасается, что статья не успеет выйти к сроку, планируемому им не позднее 1 сентября. Не может ли Ваше превосходительство позаботиться о том, чтобы рукописи были высланы немедленно.

Теперь я лучше узнал Гельфанда, и я считаю, что это, несомненно, необыкновенно важный человек и мы должны использовать его необыкновенные способности, пока идет война, и, если это будет возможно, после нее, независимо от того, разделяем ли мы лично его взгляды. У него есть огромный план, первую часть которого он уже осуществил. Однако, чтобы этот план не провалился, он должен иметь возможность опубликовать свой трактат целиком не позднее 1 сентября. Он намеревается повлиять этим эссе на немецких социал-демократов, поскольку имеет сведения о том, что среди них теперь бытует мнение, согласно которому Россия уже «побеждена и распростерта на земле», и что они, исходя из этой ложной предпосылки, согласны относиться к России с сентиментальной снисходительностью. Его цель – энергично противостоять этим очень опасным настроениям. Именно поэтому он, из тактических и практических соображений, в своей статье пошел на определенные уступки социалистам, которыми он сам недоволен. Однако он рассчитывает завоевать таким образом достаточное доверие в широких кругах партии, которое принесет ему необходимую в этот критический момент власть и позволит ему позднее выступить с собственной, независимой программой.

Гельфанд сказал мне, что он готов внести изменения, если ему о таковых намекнут, но хотел бы настоять на том, чтобы рукопись была отправлена издателю. Любые необходимые поправки или изменения могут быть внесены теми, кто будет читать и редактировать рукопись в Мюнхене.

Эта просьба кажется мне вполне обоснованной, и я считаю, что она должна быть выполнена, если мы не хотим препятствовать планам Гельфанда. Как только он привлечет к себе внимание общественности (а он не сомневается в том, что преуспеет в этом), он в середине сентября опубликует вторую статью, направленную прямо на Россию. Сразу после этого он собирается приступить к изготовлению листовок.

Гельфанд сказал мне, что он был принят Вашим превосходительством и имел возможность лично представить свой план. Д-р Циммер, с которым я беседовал во время его последнего визита в Копенгаген, собирался в устной беседе доложить Вам о его последнем разговоре с Гельфанд ом, так что Ваше превосходительство, вероятно, хорошо осведомлены об этих планах. Насколько я понимаю, эти планы получили одобрение министерства иностранных дел и генерального штаба, тогда как министерство внутренних дел и Имперская канцелярия внутренних дел высказали возражения. Я полагаю, было бы нежелательно принимать во внимание в данный момент односторонние, а следовательно, близорукие возражения, с чьей бы стороны они ни исходили.

В противном случае мы никогда не достигнем той великой цели, которую я так ясно вижу. Я надеюсь, что мы не только выйдем из этой войны как победители и сильнейшая держава в мире, но и что после тяжких испытаний, которым в особенности подверглись немецкие рабочие – воистину (не в обидном смысле слова) «простые люди», – мы сможем с уверенностью привлекать к сотрудничеству те элементы, которые перед войной стояли в стороне и казались ненадежными, и объединить их вокруг трона.

Может быть, это и рискованно – использовать стоящие за Гельфандом силы, но отказ от их услуг, вызванный опасениями, что мы не сможем контролировать эти силы, был бы безусловно признанием нашей слабости.

Я еще не расстался с этой надеждой.

Те, кто не понимает знамений нашего времени, никогда не поймут, куда мы идем и что поставлено на карту в данный момент.

Ваше превосходительство, нынешнее положение слишком серьезно, чтобы впадать в сентиментальность, так что я заканчиваю.

Ваш и пр., Брокдорф-Ранцау[103]

Германский посланник в Копенгагене – канцлеру[104]

Сообщение № 489

Копенгаген, 21 декабря 1915 г.

Д-р Гельфанд, вернувшийся вчера из Берлина, был сегодня у меня и сообщил о результатах своей поездки. Он подчеркнул, что был необычайно вежливо принят во всех самых важных государственных учреждениях и что у него создалось впечатление, что его предложения были встречены с одобрением во влиятельных кругах министерства иностранных дел и финансов.

Что касается его финансового плана[105], то ему дали понять, что министр финансов должен еще будет выяснить, существуют ли какие-либо препятствия его проекту с точки зрения экономики империи. Обстоятельный разговор с министром Гельферихом[106] убедил его, что тот относится к его проекту весьма положительно и что он не только согласен с этим проектом по политическим соображениям, но и признает его выгоду с менее очевидной точки зрения экономики империи.

Министр финансов высказал лишь некоторые сомнения в возможности немедленного практического осуществления проекта, считая, что понадобится отсрочка на восемь – десять месяцев. В то же время министр Гельферих заметил, что могут возникнуть затруднения в соблюдении полной тайны, необходимой для практической подготовки.

Д-р Гельфанд подчеркнул, что в этих обстоятельствах тем более необходимо немедленно начать приготовления, так как мы в любом случае должны рассчитывать на третью зимнюю кампанию и предлагаемый им курс действий может оказаться необходимым.

Д-р Гельфанд сказал также, что для полной организации русской революции нужно около 20 миллионов рублей. Эта сумма, конечно, не может быть распределена сразу, так как это могло бы привести к обнаружению источника этих денег. Однако, принимая во внимание тот факт, что следует перейти к действиям, он предложил в министерстве иностранных дел, чтобы сумма в один миллион рублей была немедленно выдана его тайному агенту. Этот тайный агент полностью согласен с ним в том, что революция начнется примерно 9 – 22 января и что, даже если она не охватит сразу же всю страну, она сделает невозможным возврат к прежнему положению и к стабильности. В 1905 году буржуазные партии поддержали революцию и по собственному почину платили заработную плату бастующим рабочим. Теперь же буржуазия не сочувствует революционному движению, и вследствие этого революционный комитет должен нести все расходы. Его агент, который возвращается в Россию примерно через неделю, сразу же по возвращении начнет устанавливать связи между разными революционными центрами, но это невозможно без довольно больших материальных ресурсов.

Принимая все это во внимание, д-р Гельфанд попросил меня поддержать его просьбу, которую он высказал лично в Берлине, о выдаче его тайному агенту названной суммы. Он особо подчеркнул, что это должно быть сделано немедленно, так как его агент не может больше откладывать свое возвращение в Петроград и вернется в Россию самое позднее через неделю, даже если к тому времени он не получит требующихся денег.

Я прошу Ваше превосходительство послать мне телеграммой инструкции, чтобы я мог сообщить д-ру Гельфанду о решении. Осмелюсь заметить, что его просьба не есть попытка удовлетворения его собственных интересов, она вытекает из практических соображений без всяких побочных личных целей.

Брокдорф-Ранцау

Министр финансов Германии – заместителю статс-секретаря иностранных дел

Берлин, 26 декабря 1915 г.

Дорогой Циммерман![107]

С благодарностью возвращаю Вам доклад графа Брокдорфа-Ранцау.

На самом деле я обошелся с Гельфандом более сдержанно, чем он изобразил это в Копенгагене. По-моему, он слишком нафантазировал в своих планах, особенно в так называемом финансовом плане, в котором мы вряд ли сможем участвовать. С другой стороны, стоит обсудить вопрос о предоставлении в его распоряжение 1 млн рублей, который он просит для пропаганды. Если министерство иностранных дел считает этот расход оправданным и полезным, я не буду возражать. В этом случае я прошу Вас прислать заявление в обычной форме и сослаться на нашу личную договоренность.

С запоздалыми, но сердечными рождественскими поздравлениями.

Ваш и пр., Гельферих

Статс-секретарь иностранных дел – германскому посланнику

Телеграмма № 952

Берлин, 26 декабря 1915 г.

Ваше превосходительство может выплатить один миллион рублей Гельфанду. Соответствующую сумму следует взять в кассе миссии.

Ягов

[Приписка:]

Следует сообщить графу Ранцау, что д-р Гельферих относится к фантастическому финансовому плану Г[ельфанда] отнюдь не так сочувственно, как тот думает.

Ягов

1916 год

Руководитель германской контрразведки г-н Штейнвакс – послу Бергену в МИД Германии

Берлин, 18 января 1916 г.

Честь имею переслать Вашему превосходительству следующее:

1. Письмо Кескюлы[108] от 9 января 1916 г.

2. Перевод брошюры центрального комитета русской социал-демократической рабочей партии.

3. Перевод сообщения о казни русских добровольцев во Франции.

Штейнвакс

Приложение

Письмо Кескюлы – Штейнваксу

Стокгольм, 9 января 1916 г.

Дорогой директор.

Сегодня мне сказали, что для меня что-то прибыло. Завтра я поеду в Миссию и воспользуюсь возможностью отправить это письмо. Сейчас уже 10.30 вечера, и я должен быть краток, особенно если учесть, что я сегодня вел переговоры с 10 утра до 10.15 вечера.

Сегодня наконец полностью разъяснилась ситуация в России, в смысле организации, и в то же время началось прояснение хаотического положения в России. Я возлагаю большие надежды на начатые действия. В моем последнем письме я уже писал о результатах, которые они могут дать: «Положение требует активизации с моей стороны, и я это сделаю».

У меня сейчас есть идеальный новый сотрудник; через него я имею возможность работать во всей Скандинавии, а также в России. Надо организовать небольшое частное издательство, чтобы выпускать брошюры о России, и информационный листок на шведском языке для революционного движения. Кроме того, надо регулярно информировать Данию и Норвегию и по возможности другие страны о положении в русском революционном движении. Для распространения этой литературы в нашем распоряжении разветвленный аппарат Социалистической юношеской организации (только в Швеции свыше 600 разносчиков).

Одновременно следует основать Центральное бюро для поддержки революционного движения (агитацией и сбором денег) и открыть его для общественности. Это бюро будет поддерживать русское движение – как морально, так и материально – совершенно открыто и без консультации с лидерами русских революционных центров вне России. Последним оно просто будет давать средства для изданий, предназначенных для России, и, возможно, также для их переброски. В конце недели мой поверенный поедет в Россию (примерно на месяц), чтобы обсудить вопрос о финансовой поддержке, которую Западная Европа сможет оказывать революционным центрам в России. Одновременно он наладит пути пересылки ему информации о русском революционном движении. Этот агент имеет превосходные связи, так что, надеюсь, переговоры пройдут гладко. В здешних делах понадобилось срочно наводить порядок, так как обнаружилось серьезное разложение (присваивание средств за счет революционного движения, ложная информация с целью выжать деньги и т. д.). Я выгнал нарушителей, выяснил ситуацию и расширил масштаб и интенсивность нашей деятельности. Все это потребовало от меня такого напряжения сил, что времени на что-либо другое не осталось.

Завтра я приступлю к обзору положения в России и, если не возникнут более важные дела, займусь также «Франфуртер альгемайне».

Завтра я пошлю Вам телеграмму, где будет сказано, что почта из Стокгольма в Швейцарию обыскивается на предмет обнаружения русских документов. Сегодня или в ближайшие дни несколько в высшей степени интересных документов из России будут посланы Ленину. Я их все прочитал, но не имел возможности сделать копии. Не будете ли вы любезны вернуть их мне, потому что очень важно скопировать некоторые из них и распространить в России. Они призывают к вооруженному восстанию и мятежам в армии. Один из них, исходящий из московского «Благотворительного комитета», особенно занимателен: он предлагает Диктаторский директорат для России, в состав которого среди прочих должны войти г-да Гучков[109], Львов[110] и Керенский[111](!). Судя по комически-сентиментальным излияниям, это детище правого крыла так называемых националистов (Шульгин[112]). Некоторые из этих документов крайне интересны, поскольку они показывают степень развития, достигнутую русским революционным движением к концу 1915 года. Они свидетельствуют о наличии всех симптомов, появившихся летом 1905 года. С идеологической стороны русское революционное движение следует считать в своей основе вполне созревшим и готовым. Осталось лишь уточнить детали. Сейчас превращение революционного движения в активное – вопрос только агитации и, самое главное, организации. Я бы особенно хотел порекомендовать эти документы барону фон Л.[113] Из-за очень плохого полиграфического качества листовки имеют лишь историко-культурное значение, но, может быть, они напомнят Вам о Вашем обещании выслать нам типографское оборудование. Я прошу Вас обращаться с этими бумагами предельно осторожно, потому что мне совсем не хотелось бы испортить Ленину удовольствие от рождественских подарков. Другими словами, пришлите их сначала сюда, а отсюда они должным образом будут направлены адресату. В конце недели появится вторая русская брошюра ЦК русских социал-демократов (т. е. Ленина). Она лежит уже два месяца (пока я был в Берлине), потому что деньги, которые я заплатил вперед перед отъездом, были украдены с типично русским хладнокровием. Вчера я внес всю сумму снова. Я уже указывал, какие меры я принял против подобных вещей. Если такое творится внутри и вокруг ЦК, то страшно подумать, что делается на периферии. Даже революцию из этих русских следует выбивать полицейскими дубинками, чтобы они не бросили дело на полпути. Я упомянул об этом, чтобы показать все трудности, с которыми приходится здесь сталкиваться. Подробнее напишу позже.

Ваш и пр. А. Штейн

Германский посланник в Копенгагене – канцлеру

Сообщение № 19

Копенгаген, 23 января 1916 г.

Д-р Гельфанд, который вернулся в Копенгаген после трех недель пребывания в Стокгольме, где он встречался с русскими революционерами, конфиденциально сообщил мне следующее.

Сумма в 1 млн рублей, предоставленная в его распоряжение, была немедленно выслана, уже доставлена в Петроград и используется по назначению. Гельфанд настаивал приступить к действиям 22 января. Однако его агенты решительно отсоветовали, говоря, что немедленные действия были бы преждевременны. Они следующим образом обрисовали положение.

Организации по-прежнему твердо намерены начать революционную борьбу, но за последние два месяца политическая ситуация изменилась так, что выступать немедленно было бы неразумно.

Оппозиция буржуазных партий против революционного восстания и сейчас сильнее прежнего. Правительство тоже не сидит сложа руки, а искусно противодействует революционному движению. Оно дало руководящие посты нескольким деятелям, которые были до войны выразителями революционных идей, и этим сильно ослабило движение. Далее, оно приняло меры к улучшению снабжения продовольствием жителей Петрограда. Пассажирское движение между Москвой и Петроградом было временно прекращено, чтобы обеспечить быструю доставку продовольствия в Петроград.

Однако наибольшим препятствием является позиция правого крыла, которое хотело бы использовать восстание в своих целях. В революционном лагере опасаются, что, если бы восстание произошло в данный момент, реакционеры смешались бы с революционерами, чтобы внести в движение анархию. Революционеры не настолько уверены в своем контроле над массами, чтобы утверждать, что они останутся хозяевами положения, если эти массы выйдут на улицу. По всем этим соображениям восстание необходимо отложить до того времени, когда такая уверенность появится.

Пропаганда за мир со стороны реакционеров тоже компрометирует восстание, которое должно служить целям революции. Хотя эти факторы нельзя считать достаточно серьезными для того, чтобы отменить восстание, они все же существенны и делают преждевременные выступления неразумными. Весьма вероятно, что созыв Думы может привести к дальнейшим политическим конфликтам и вызвать революционные действия раньше, чем полагают нужным лидеры. Лидеры революционного движения сейчас придерживаются мнения, что в данных обстоятельствах, если не произойдет неожиданных изменений, важно по-прежнему занимать выжидательную позицию, чтобы быть уверенным не только в том, что на улицу удастся вывести достаточно многочисленные массы, но и в том, что можно будет сохранить над ними контроль, когда будет подан сигнал.

Правые партии склонны к миру, и считается, что правительство можно подвести к идее мира. Позиция Хвостова[114], министра внутренних дел, неопределенна. Хотя он теснейшим образом связан с реакционными партиями, в конфиденциальном разговоре с некими руководящими лицами он сказал, что «он – самый передовой революционер в России» и что необходимо свергнуть царя Николая[115]. На заседании одного из комитетов Думы Хвостов устроил так, что ему был задан вопрос: знает ли он, что в придворных кругах есть группа, ратующая за мир? Он ответил, что это ложные слухи и что он выслал из Петрограда лицо, их распространявшее, а именно госпожу Васильчикову[116].

Из исключительно надежного источника известно, что договор с Антантой был целиком прочитан на съезде правых партий. При этом особое внимание было обращено на тот пункт, где говорится, что, в случае угрозы неприятеля царским дворцам или в случае революции в стране, Россия имеет право на сепаратный мир. В том, что этот документ был зачитан, сомнений нет. Вопрос лишь в его подлинности.

Брокдорф-Ранцау

Штейнвакс – послу Бергену в МИД Германии

Меморандум

Берлин, 8 мая 1916 г.

Согласно отчету от 28 апреля кредит в 130 тыс. марок, выданный мне министерством иностранных дел в конце сентября 1915 года на русскую пропаганду, не только полностью исчерпан, но и закрыт с дефицитом в 1011 марку 93 пфеннига. Этот дефицит был выплачен мне сегодня кассой представительства.

Позже, в декабре 1915 года, Ваше превосходительство согласились выплатить еще 60 тыс. марок, которые г-н Кескюла должен был истратить на русскую пропаганду в виде трех месячных вложений. Из этих денег мне удалось получить 50 тыс. марок в виде сбережений на кредит в 130 тыс. марок. Большую часть оставшихся 10 тыс. марок я покрыл из собственных средств. Кроме того, первоначальная сумма пошла на поддержку более или менее успешных новых предприятий и действий, о которых я время от времени получал устные отчеты.

Наконец, как было согласовано с Вашим превосходительством, 2 тыс. рублей и 1500 швейцарских франков было предоставлено политотделу генштаба армии на предприятие князя Мачабелли[117].

Немедленно либо в ближайшие недели или месяцы потребуются значительные суммы на следующие предприятия:

1. За последние несколько месяцев Кескюла завязал многочисленные связи с Россией и несколько раз посылал туда скандинавских социалистов с рекомендациями к ведущим деятелям, которые настолько хорошо ознакомили их с положением в России, что опубликованные позже отчеты вызвали восхищение в кругах социалистов Севера. Он также поддерживал весьма полезные контакты с Лениным и передавал нам содержание отчетов о положении в России, посылаемых Ленину его доверенными агентами в России. Поэтому надо продолжать обеспечивать Кескюлу всеми необходимыми средствами. Принимая во внимание крайне неблагоприятные условия обмена, 20 тыс. марок в месяц будет как раз достаточно.

2. Личев сейчас начал все свои приготовления (т. е. бюро в Стокгольме и в Гапаранде) и собирает вместе всех русских революционеров, живущих в разных городах Скандинавии, чтобы использовать их индивидуальные возможности. Он напечатал в Стокгольме несколько очень важных брошюр и по надежным каналам переправил их в Россию. Поэтому я покорнейше прошу Вашего разрешения платить ему 6 тыс. марок в месяц в ближайшие три месяца.

3. Клейн также успешно переправил в Россию ряд важных информационных листков и небольших брошюр. Он также организовал информационную службу на вокзале в Стокгольме, которая информирует русских, едущих из Америки и Канады, как избежать мобилизации в русскую армию, или, если мобилизация неизбежна, убеждает их иллюстративными материалами и устно, что русские пленные в Германии находятся в хороших условиях. Для этой информационной службы и для распространения в русских окопах следует издать простую книжку с картинками из жизни лагерей для военнопленных в Германии с подробным описанием условий их содержания. Клейн получает жалованье 300 марок в месяц, но расходы, вызванные его новой деятельностью, теперь возросли до 700 марок в месяц. Я бы также просил выдать мне 3 – 4 тыс. марок для издания предложенной книги с картинками.

4. Я оцениваю расходы на наше частное печатное заведение, которое начнет работу в этом месяце, в 800 – 1000 марок в месяц. Позже оно будет печатать все необходимое для Клейна, Личева и Кескюлы.

5. Расходы на перевод и издание на нескольких языках книги, описывающей положение в России на основании выступлений русских членов Думы, вероятно, составят 10 тыс. марок.

Поэтому я прошу Ваше превосходительство согласиться на выдачу следующих сумм:

1. Кескюла. Остаток за март, апрель, июнь – 70 тыс.

2. Личев. Май, июнь, июль – 18 тыс.

3. Клейн. Апрель, май, июнь (зарплата, организационные расходы, книга) – 7 тыс.

4. Печатные работы в Стокгольме – 2 тыс.

5. Отчеты Думы – 10 тыс.

6. Мелкие предприятия, путешествия, мелкие печатные работы – 23 тыс.

Итого – 130 тыс. марок.

Могу ли я просить Ваше превосходительство перевести эту сумму на счет А Немецкого банка?

Штейнвакс

Германский посланник в Берне – канцлеру

Сообщение № 1885

Миссия Германской империи

Берн, 24 августа 1916 г.

Содержание: связь с русским социалистом-революционером.

Совершенно секретно! Срочно!

Барон Хеннет[118], состоящий в настоящее время на службе в военном бюро Австро-Венгерской миссии, встретился вчера с русским социалистом-революционером Цивиным[119]. В курсе этого был военный атташе Австро-Венгрии. Основная причина этой встречи состоит в том, что Цивин хотел поехать отсюда через Германию в Швецию.

Барон Хеннет сообщил мне о Цивине следующее.

Немного более года тому назад Цивин совершенно случайно познакомился с австро-венгерским консулом в Давосе, который ввел его в австро-венгерскую миссию. Цивин – член партии социалистов-революционеров (эсеров), у него отличные отношения с ее ведущими членами, например Черновым[120] и Бобровым[121]. Он принимал активное участие в революционных выступлениях в 1905 и 1906 годах, некоторое время провел в тюрьме, однако в скором времени его выпустили, и с тех пор он живет в Швейцарии. Он занимался революционной и пацифистской пропагандой как среди русских военнопленных в Австрии, так и в России.

После этого Цивина дважды – осенью прошлого года и в начале нынешнего – посылали в Австрию. Барон Хеннет подчеркнул, что Цивин произвел очень положительное впечатление в компетентных военных ведомствах, которые заявили о своей готовности предоставить в его распоряжение крупные денежные средства.

В то время Цивин посетил несколько лагерей военнопленных. При этом у него была возможность отобрать несколько подходящих людей, которых можно было бы послать из Швейцарии в Россию.

Затем Цивин на протяжении некоторого времени снабжал русских военнопленных в Австрии соответствующей литературой. Однако затем передача книг и других материалов натолкнулась на определенные трудности, поскольку коменданты нескольких австрийских лагерей отказались передавать своим военнопленным социалистическую литературу.

Позднее Цивину пришлось отказаться от плана послать освобожденных военнопленных в Россию. Во время своих кратких визитов в лагеря военнопленных у него не было достаточно времени, чтобы проверить надежность предоставленных ему военнопленных. При таких обстоятельствах он не хотел рисковать – пленные после прибытия в Швейцарию могли выдать его и его планы.

Но затем он послал в Россию нескольких человек, которые там работали для его партии. В частности, они создали там типографии, в которых печатались манифесты, нашедшие широкое распространение, особенно благодаря созданным эсерами военным организациям.

Цивин показал барону Хеннету несколько таких манифестов, в том числе и оригиналы. Кроме того, он регулярно сообщал ему о деятельности партии социалистов-революционеров и ее многочисленных комитетов, а также о внутренней ситуации в России.

Впрочем, конкретных доказательств успеха своих доверенных лиц он предоставить не мог, что, однако, и неудивительно, учитывая крайнюю сложность связей с Россией. Но Цивин утверждает, что несколько террористических актов, которые он предрекал и которые потом в действительности имели место, осуществлены благодаря деятельности людей его партии. Кроме того, Цивин оказался в сложной ситуации, так как его партия не должна была знать о происхождении денег, которые он предоставил в ее распоряжение. В остальном его претензии были достаточно скромными; в общей сложности за те одиннадцать месяцев, когда австро-венгерская миссия поддерживала с ним контакты, ему передали приблизительно 140 000 [швейцарских] франков.

Барон Хеннет сказал мне, что в принципе он и полковник фон Айнем были весьма довольны деятельностью Цивина и ожидали, что в будущем он будет продолжать оказывать им ценные услуги.

Но недели три тому назад австро-венгерское Верховное главнокомандование внезапно заявило, что Цивин «действовал недостаточно активно», а посему деньги ему впредь предоставляться не будут.

В связи с этим Цивин оказался в очень щекотливой ситуации. Рассчитывая на получение денег и в дальнейшем, он взял на себя обязательства, которые теперь не мог выполнить. Поэтому теперь он считает необходимым предложить своим людям прекратить или хотя бы в значительной степени ограничить свою деятельность. Теперь он хочет поехать через Германию в Швецию, чтобы попытаться достать там средства для продолжения своей деятельности. Но вообще-то он предпочел бы остаться в Швейцарии, потому что здесь он мог бы лучше организовать всю работу. Один из ведущих членов его партии, Бобров, поддерживает постоянные контакты с Россией. Он находится в Швейцарии, и отношениям с ним он придает особое значение. До мая сего года здесь был и глава партии, Чернов; потом он уехал в Россию, и с тех пор Цивин больше ничего о нем не слышал.

Барон Хеннет признался мне, что крайне сожалеет о том, что больше не может оказывать поддержку Цивину. Он считает его честным человеком. Кстати, Верховное главнокомандование тоже подчеркивало, что у него нет причин не доверять Цивину; оно только считает, что он недостаточно энергичен. Вообще, не совсем ясно, что побудило австрийское Верховное главнокомандование внезапно отказать Цивину в поддержке. Вероятно, оно питало иллюзии относительно возможности быстрой революционизации России и ожидало непосредственного влияния на тыл в выгодном в военном отношении плане. Однако русское наступление разрушило эти ожидания; австро-венгерские военные потеряли терпение и решили, что не имеет смысла тратить деньги на эти цели.

Цивин, который производит благоприятное впечатление, с полным правом подчеркивает, что до войны едва ли можно было вообще говорить о существовании революционной организации и создавать ее пришлось в труднейших условиях во время войны. Кроме того, следует учесть, что зажиточные либеральные круги, оказывавшие материальную поддержку стремлениям эсеров во время революционных выступлений 1905 года, после начала мировой войны стали патриотами и выступали за войну. При таких обстоятельствах революционное движение не может добиваться быстрых успехов и зависит от внешней поддержки. И все-таки организация завоевывает все больше и больше сторонников как в армии, так и за ее пределами. Она насчитывает сотни тысяч сторонников, в партию входят и многие офицеры. В последнее время резко усилилась усталость от войны. Ближайшая цель эсеров – скорейшее окончание войны. Лишь после окончания войны можно будет реализовать программу партии. Следовательно, что касается скорейшего окончания войны как цели, интересы партии и правительств центральных держав идут параллельно. Поддержка революционной пропаганды, с одной стороны, усложнила бы для российского правительства продолжение войны, а с другой стороны, укрепила бы желание реакционного правительства закончить войну.

Что касается успехов революционной пропаганды, то информация, которую мне передал Цивин, во многом совпадает с тем, что я слышал из другого источника, а именно от Кескюлы.

Цивин будет крайне сожалеть, если ему внезапно придется прекратить поддержку своих друзей. Вся организация хорошо налажена, и будет очень жаль, если большая часть этой организации распадется. Его товарищи по партии едва ли могут рассчитывать на получение необходимых средств от какой-либо третьей стороны. И все-таки он хочет попытаться достать средства в Стокгольме и будет очень благодарен, если ему разрешат транзитный проезд через Германию, так как трудно рассчитывать на то, что ему удастся попасть в Стокгольм через Англию, поскольку в последнее время английские власти лишь в исключительных случаях разрешают русским транзитный проезд в Стокгольм. Правда, он опасается, что, если он поедет через Германию, это может скомпрометировать его перед товарищами по партии. Конечно, они не должны знать, что он связан с нами и с австрийцами.

На мой вопрос, какие средства ему необходимы для продолжения работы, он ответил, что ему надо 25 000 франков, этого хватит на 3 – 4 недели. Но эту сумму надо получить как можно скорее, так как он и сейчас уже на три недели задержал не по своей вине выплаты своим друзьям и должен однозначно сказать им, могут они и в дальнейшем рассчитывать на его поддержку или нет.

Разумеется, я ограничился тем, что выслушал господина Цивина, не давая ему никаких обещаний. Я не знаю, поддерживаем ли мы отношения с русскими социалистами, и поэтому не могу судить о том, желательно ли для нас иметь контакты с господином Цивиным. Но, судя по тому, что мне рассказал о Цивине барон Хеннет, мне кажется, есть гарантия того, что через Цивина мы сможем наладить полезные контакты с эсерами. А в том, что из таких контактов мы могли бы извлечь пользу, нет никаких сомнений. Разумеется, трудно предсказать, на что мы здесь можем рассчитывать помимо получения всякого рода информации о России, будут ли люди Цивина вести активную деятельность. По мнению барона Хеннета, нет никаких причин сомневаться в утверждении Цивина, что партии эсеров удастся значительно приблизить окончание войны. Сам Цивин говорит – и, по моему мнению, это говорит в его пользу, – что еще не может с уверенностью сказать, каких успехов добьются его друзья и когда эти успехи будут иметь решающее значение. Это зависит от общего развития ситуации. Но я совершенно уверен, что со временем их деятельность принесет успех.

Поскольку я недостаточно осведомлен о ситуации в России, предоставляю принятие решения по вопросу о необходимости контактов с господином Цивиным на усмотрение Вашего превосходительства. Во всяком случае, я бы посоветовал поддерживать связь с Цивиным, вначале в качестве эксперимента, и посмотреть, какие результаты будут через несколько недель. Контакты с Цивиным имеют то преимущество, что он сам является активным членом русской партии, и никто не подозревает, что он поддерживает отношения с нами, в то время как агенты, связи которых с нами не являются тайной, не пользуются доверием партии и, следовательно, не получают актуальной информации и не могут влиять на развитие ситуации. Было бы жаль, если бы нам так и не удалось использовать созданный с помощью австрийских средств аппарат, не говоря уже о том, что отсутствие субсидий привело бы к значительному сокращению пропаганды в России, которая, без сомнения, служит нашим целям.

Поэтому я предлагаю дать господину Цивину 25 000 франков, которые он просит, и сказать ему, что решение о постоянных контактах с ним мы примем позже.

Так как г-н Цивин должен срочно сообщить своим агентам, следует ли им прекратить свою деятельность или нет, я просил бы Вас принять решение как можно скорее.

Еще я просил бы Ваше превосходительство рассмотреть это дело конфиденциально. Барон Хеннет сообщил мне обо всем строго по секрету. В курсе всего дела только военное бюро австро-венгерской миссии и Верховное главнокомандование сухопутных войск. Австро-венгерским дипломатическим инстанциям обо всем этом ничего не известно. Также, может быть, было бы целесообразным не делать запрос в австро-венгерское Верховное главнокомандование сухопутных войск, хотя барон Хеннет и заверил меня, что не имеет ничего против такого запроса. Однако у меня сложилось впечатление, что в результате такого запроса у барона Хеннета и полковника фон Айнема могут возникнуть определенные неприятности[122].

Ромберг[123]

Черновик телеграммы, адресованной Бетману-Гольвегу[124]

Его превосходительству рейхсканцлеру

г-ну фон Бетману-Гольвегу

Берлин, 30 августа 1916 г.

На сообщение № 1885

Цивин получит 25 000 франков при условии, что это будет одноразовая выплата.

В течение четырех месяцев мы уполномочены выплатить Цивину 25 000 франков, но это должна быть одноразовая выплата. Мы оставляем за собой право […][125]

Сообщения русского агента Вейса

Содержание: план Цивина поехать в Осло, чтобы издавать там вместе с Черновым большую газету. Его должны переправить в Швецию итальянцы.

№ 2215, Берн, 5 октября 1916 г.

Секретно!

Недавно наш русский агент Вейс передал мне копию записок, в которых раскрывается характер деятельности партии социалистов-революционеров во время войны.

Затем господин Вейс показал мне номер выходящего в Поволжье революционного журнала «Клич», упоминавшегося в этих записках. Насколько я понял из тех отрывков, которые мне зачитал Вейс, журнал энергично выступает против правительства, в поддержку мира. Господин Вейс заверил меня, что этот журнал нелегально имеет широкое хождение в России и что его вызывающее содержание оказывает на читателей немалое влияние.

К сожалению, г-ну Вейсу пришлось отдать тот экземпляр журнала, который он показал мне, г-ну Боброву; но он попытается достать для меня еще один экземпляр. К сожалению, пока что г-н Вейс не получил сообщений из России, которых он ожидал. Он опасается, что их либо не пропустила Германия, либо, может быть, просто задерживает их. Однако он рассчитывает, что теперь сообщения для него уже поступили в Норвегию.

Как сказано в записках, в ближайшее время в Норвегии начнет выходить крупная газета под руководством лидера партии [эсеров] Чернова. Газета будет выступать за мир.

Как мне доверительно сообщил Вейс, по его сведениям Чернов сейчас находится в Италии. Он уже некоторое время назад должен был уехать в Норвегию. Вейс написал ему, что в интересах дела отъезд больше откладывать нельзя. Вейс полагает, что итальянские социалисты помогут Чернову с поездкой в Норвегию.

Кстати, то, что Чернов, действительно, играет важную роль и вообще влиятельный человек, мне недавно подтвердили и из другого источника.

Секретарь г-на Чернова, арестованный некоторое время назад в Италии и затем снова освобожденный, сейчас уже в Норвегии.

Сам Вейс собирается поехать в Норвегию в конце этого месяца и позаботиться о том, чтобы по возможности скорее осуществить упомянутое предприятие. Однако помимо этого он собирается обговорить со своими товарищами по партии возможность быстро и надежно переправлять отчеты из России в Швейцарию. Он не может договориться об этом, находясь здесь. Сложность заключается в том, что они ни в коем случае не должны знать, что он поддерживает связь с нами. А в Норвегии он мог бы изучить местную обстановку и назвать им человека, местного жителя, которому они могли бы передавать свои сообщения. Он мог бы сказать им, что завербовал этого человека и что у него есть возможность пересылать письма нелегально в Швейцарию. Разумеется, в действительности этого норвежца должна разыскать имперская миссия в Кристиании[126]; он будет передавать сообщения миссии, а та будет передавать их мне или Вейсу.

Таким образом, нам будет гарантировано регулярное и надежное получение сообщений из России.

Конечно, г-н Вейс может поехать в Норвегию только через Германию, поскольку он опасается ареста в случае проезда через страны Антанты. Так как у его товарищей по партии могут появиться подозрения, если он без проблем получит разрешение на проезд через Германию, он собирается прикрыться местным социалистом Грейлихом[127]. Грейлих должен ходатайствовать перед нами о разрешении на проезд через Германию для своего больного друга – у Вейса действительно серьезно больны легкие. Вейс собирается пробыть в Норвегии недели три и затем снова вернуться в Швейцарию.

Детали этой поездки мы сможем уточнить лишь после того, как физическое состояние г-на Вейса улучшится и только в том случае, если Ваше превосходительство даст согласие на поездку. Я думаю, что г-н Вейс начнет нам регулярно приносить пользу после того, как осуществит свои планы в Норвегии.

С разрешения Вашего превосходительства я выплатил второго числа прошлого месяца г-ну Вейсу 25 000 франков, подчеркнув, что это единовременная плата и что решение о наших отношениях в дальнейшем мы примем позже.

Как я уже говорил, в свое время г-н Вейс сказал мне, что «этой суммы хватит, чтобы работать в течение трех-четырех недель». В последний раз он сказал мне, что для продолжения работы ему необходимы еще деньги.

Я предлагаю еще раз предоставить г-ну Вейсу 25 000 франков, но при этом поставить условие, чтобы он принял все меры, благодаря которым мы могли бы регулярно получать сообщения из России и максимально подробную информацию о переговорах, намерениях и успехах его товарищей по партии.

Так как г-н Вейс снова посетит меня 13-го числа сего месяца, я был бы весьма благодарен Вашему превосходительству за подробные указания по этому поводу, уполномочивает ли меня Ваше превосходительство выплатить г-ну Вейсу вышеуказанную сумму. Я должен получить соответствующие указания не позднее 11-го числа сего месяца, чтобы получить наличные деньги. От этой выплаты зависит, сможем ли мы поддерживать наши контакты с Вейсом, лично я ожидаю от этих контактов весьма положительных результатов.

Ромберг

Германский посланник в Берне – канцлеру

Его превосходительству рейхсканцлеру господину

Бетману-Гольвегу

6 декабря 1916 г.

Содержание: сообщение Цивина о событиях в России и резком росте революционной волны; сообщение, что Чернов едет в Осло, что там эсерами создается крупная центральная организация и что поэтому ему, Цивину, необходимо лично поехать в Осло, чтобы поговорить с делегатами и дать им соответствующие указания. Просит предоставить ему еще денег.

Берн, 6 декабря 1916 г.

Срочно!

Наш русский агент Вейс сообщил мне вчера, что в Швейцарию, наконец, поступили некоторые из сообщений, которые были получены в Норвегии из России, и эти сообщения находятся у него в руках. К сожалению, несколько важных сообщений он так и не получил; однако имеющиеся у него материалы позволяют сделать однозначный вывод, что мы можем быть довольны ходом развития революционного движения в России.

Как следует из этих сообщений, на фабриках Петербурга сейчас ощущается значительное влияние революционных партий. На некоторых фабриках это влияние столь широко распространилось, что различные революционные партии уже спорят между собой за влияние. Имеющая очень большое значение фабрика Семянникова в Петербурге, производящая большое количество военной техники, полностью находится под влиянием партии эсеров – на этой фабрике работает более 10 000 человек. Сильное влияние эсеров ощущается и на правительственных заводах Путилова и Добукова. Правительство с тревогой следит за ростом этого движения и уже принимает контрмеры, например, посылает на фронт ненадежных рабочих. Но это не может остановить движение, оно продолжается.

Кроме того, очень важное известие, что различные рабочие организации в Петербурге наладили контакты с военными организациями разных революционных партий.

Тюрьмы Петербурга переполнены из-за массовых арестов в последнее время.

В Москве дела у революционного движения обстоят еще лучше, но, к сожалению, пока нет детальных сообщений об обстановке там. Однако можно с уверенностью сказать, что военные организации в Москве особенно усилились.

Во многих городах России прошли забастовки, кое-где к моменту отправки сообщений они еще не закончились. В частности, крупные забастовки прошли в Харькове, Киеве и особенно Нижнем Новгороде.

В шведской прессе достаточно подробно сообщалось о беспорядках в Архангельске. Здесь также не обошлось без эсеров. В связи с этим Вейс указал на то, что он еще несколько месяцев тому назад обратил внимание барона Хеннета на деятельность социалистов-революционеров в Архангельске. Барон Хеннет подтвердил мне правильность его слов. Вейс утверждает, что в Архангельске ущерб составил более ста миллионов и что разрушение российского порта произвело очень большое впечатление.

Далее Вейс сообщил, что теперь и в Воронеже в Центральной России начал выходить еженедельник партии эсеров под названием «Запросы жизни». Этот еженедельник издает экономическо-технологическое общество, все члены которого являются также членами партии эсеров. Этот журнал очень ловко составлен: на первых полосах экономические новости, а дальше острая критика правительства и антивоенные статьи. Вейс надеется предоставить нам в скором времени экземпляр этого журнала.

Кроме того, Вейс узнал, что один из членов партии эсеров прибыл из России в Норвегию и потом снова вернулся в Россию с заданием посетить там все организации эсеров. В скором времени он снова приедет в Норвегию и даст подробный отчет о том, что он там узнал.

Ознакомившись с полученной информацией из России, господин Вейс пришел к твердому убеждению, что революционное движение в России, основной целью которого является усиление антивоенных настроений, теперь перешло в новую стадию. Это движение очень широко организовано и быстро растет. По мнению господина Вейса, нет никакого сомнения в том, что в нужное время движение приведет к реальному успеху. Когда именно этот момент наступит, по мнению господина Вейса, предсказать сложно. Он также считает, что не имеет смысла делать какие бы то ни было предположения в этом направлении. Однако он совершенно убежден, что в обозримом будущем следует ожидать крупных революционных выступлений.

Далее г-н Вейс узнал, что революционные партии приняли решение объявить 22 января будущего года, в год юбилея революционных событий 1905 – 1906 годов, всеобщую забастовку и организовать массовые демонстрации в Петербурге и Москве.

Г-н Вейс считает, что для революционного движения существует лишь одна опасность, а именно что к власти придет либеральное правительство, которое будет вести войну до победного конца. Но и эту опасность не следует преувеличивать. Такое либеральное правительство будет осуществлять свою внутриполитическую программу и издаст указ об амнистии. Но в этом случае революционные партии получат подкрепление за счет притока многих тысяч своих членов из тюрем, из-за границы и из Сибири. Таким образом революционное движение станет значительно сильней.

Кроме того, из этих сообщений господин Вейс сделал вывод, что консервативные круги в России в основном настроены против продолжения войны и выступают за заключение сепаратного мира. Консервативные круги крайне обеспокоены наличием в правительстве либеральных элементов. Они отдают себе отчет в том, что продолжение войны может иметь очень неприятные последствия, поскольку если война затянется, то это приведет к усилению либеральных элементов, увеличению влияния народа на правительство и переходу инициативы к народным массам.

Я хотел бы обратить Ваше внимание на то, что по многим важным пунктам информация господина Вейса совпадает с тем, что я услышал о настроениях в России из другого источника и о чем я уже сообщал Вашему превосходительству.

Кроме того, господин Вейс узнал, что прогрессивный блок недоволен назначением г-на Трепова[128]. Представители этого блока отдают себе отчет в том, что г-н Трепов не будет безоговорочно поддерживать их политику. По мнению г-на Вейса, назначение г-на Трепова следует рассматривать как компромисс между правыми и прогрессивным блоком. Правда, для прогрессивного блока г-н Трепов более приемлемая кандидатура, нежели г-н Штюрмер[129]; однако прогрессисты все же ожидали увидеть на месте г-на Штюрмера другого, более удобного для них человека. Кандидаты прогрессистов – Сазонов[130], Родзянко[131] и Милюков[132]. Конечно, Милюков в любом случае будет пока держаться на заднем плане и откажется от министерского портфеля.

Перейдя к своим личным делам, г-н Вейс сказал мне, что теперь, когда его здоровье улучшилось, он готов поехать в Норвегию. Он надеется встретиться там с г-ном Черновым, который, как теперь, впрочем, выяснилось, 12-го числа прошлого месяца был еще в Париже, так как ему не удалось приехать в Англию. Однако есть обоснованные надежды, что Чернову все-таки удастся с помощью своих товарищей по партии получить разрешение на поездку в Англию, а оттуда в Норвегию.

Господин Вейс хочет еще раз посетить меня 20-го сего месяца, выехать в Норвегию через Германию в начале будущего года. Он собирается пробыть в Норвегии 4 – 6 недель и потом вернуться в Швейцарию через Германию.

Как я уже объяснил в одном из своих предыдущих отчетов, у партии эсеров не должно возникнуть подозрений, что Вейс связан с нами. Поэтому ему необходим предлог для получения визы на проезд через Германию. Он хочет объяснить своим товарищам по партии, что получил это разрешение благодаря содействию своего знакомого – высокопоставленного лица, пользующегося доверием правительства Германии, – под тем предлогом, что он не играет никакой роли в политической жизни, пользуется хорошей репутацией и только хочет навестить своего больного отца. Он скажет своим товарищам, что германское правительство уже неоднократно давало в таких случаях разрешения на проезд через Германию обыкновенным русским, и надеется, что его товарищи ему поверят. Он получит от своих русских друзей паспорт на другое имя, а я поставлю на нем необходимую визу. Конечно, в паспорте будет особая пометка, что Вейс может только проехать через Германию. О конкретной дате его приезда я, разумеется, сообщу Вашему превосходительству заблаговременно.

Как я уже сообщал в своем предыдущем отчете, в Норвегии г-н Вейс собирается ознакомиться с деятельностью своих местных друзей и всеми силами способствовать этой деятельности, но прежде всего принять необходимые меры, чтобы сообщения, получаемые в Норвегии из России, надежно переправлялись ему в Швейцарию. Здесь мне хотелось бы вернуться к предложению, которое я имел честь сделать в одном из предыдущих своих отчетов и которое заключалось в следующем: имперская миссия в Кристиании должна назвать надежного человека, желательно норвежца, чтобы Вейс мог сказать своим товарищам, что завербовал этого человека и что он может надежным путем переправлять сообщения ему в Швейцарию. Я прошу Ваше превосходительство сообщить мне имя и адрес такого человека до 20-го числа сего месяца. В этом случае г-н Вейс смог бы прийти к этому лицу после своего прибытия в Кристианию, он мог бы предъявить ему свой паспорт или назвать пароль. После этого г-н Вейс познакомит с этим норвежцем одного из своих людей, и тот сможет незаметно передавать ему сообщения. Как я уже объяснил, норвежец сможет передавать полученные от агента г-на Вейса сообщения в имперскую миссию в Кристиании, а там позаботятся о пересылке полученных материалов мне или господину Вейсу.

Господин Вейс, которому я выплатил 25 000 франков на основе полученных полномочий, сказал мне, что эти деньги ему крайне необходимы и он немедленно переправит их по различным каналам своим друзьям в Норвегии, Дании и Швеции. Разумеется, для того чтобы и в дальнейшем успешно осуществлять свою деятельность, им и в будущем необходимо ежемесячно оказывать финансовую поддержку. Он прекрасно понимает, что нам необходимы доказательства того, что получаемые от нас деньги он использует по назначению. После своего возвращения из Норвегии он рассчитывает предоставить нам более убедительные доказательства адекватного использования предоставленных ему средств, чем до сих пор. Однако мы должны понять, что ему не хотелось бы встречаться со своими друзьями в Норвегии в январе с пустыми руками. Поэтому он был бы очень благодарен, если бы мы предоставили ему еще 25 000 франков. Он опасается, что если ничего не привезет своим друзьям, то они будут очень разочарованы. А ему бы этого не хотелось, так как от переговоров, которые он собирается вести в Норвегии, он ожидает очень многого, в частности расширения и поощрения уже осуществляемой в настоящее время деятельности.

Я еще раз покорнейше обращаюсь к Вашему превосходительству с просьбой уполномочить меня произвести очередную выплату г-ну Вейсу. У меня – так же как и у барона Хеннета, который в последнее время несколько раз связывался с г-ном Вейсом, – сложилось впечатление, что он не собирается обманывать нас и предоставляемые ему средства будут использоваться по назначению. Господин Вейс подчеркивает – и, пожалуй, справедливо, – что, учитывая огромный характер работы, предстоящей в России, предоставляемые ему средства, в сущности, не слишком велики. Но он и сам не может ходатайствовать о предоставлении ему более крупных сумм, потому что получение таких сумм вызвало бы у его партии определенные подозрения. Уже и сейчас ему очень сложно объяснять происхождение этих денег.

Нижайше прошу Ваше превосходительство сообщить мне до 18-го числа сего месяца, уполномочиваете ли Вы меня выплатить господину Вейсу 25 000 франков.

Ромберг

Приложение

Сообщение Вейса

Партия социалистов-революционеров – одна из самых сильных партий в России. Она насчитывает сотни тысяч членов (активных и пассивных). В основном это крестьяне, хотя есть также представители рабочих и интеллигенции.

Война расколола партию социалистов-революционеров, как и все социалистические партии мира, на две части. Это патриотическое и интернационалистическое направления. В первый год войны интернационалистическое крыло партии было незначительным и не оказывало сколько бы то ни было заметного влияния. Но уже летом 1915 г. поражение и отступление российской армии в Карпатах обеспокоили и заставили задуматься всю страну. С этого времени патриотическое крыло начинает терять свое влияние, а интернационалистское крыло, наоборот, укрепляет свои позиции. Громадное значение имело выступление духовного лидера партии Виктора Чернова в журнале «Жизнь», который открыто и однозначно выступил против войны и призвал к свержению правительства.

Этот журнал, которому пришлось сыграть столь важную роль в революционном движении, объединил вокруг себя всех противников войны за границей. До осени 1915 г. журнал практически не поступал в Россию. Не хватало средств, чтобы организовать пересылку. Только осенью, наконец, удалось достать необходимые средства, и журнал вместе с большим количеством других революционных изданий начинает почти регулярно поступать в Россию. В это же время в Россию были направлены люди из Швейцарии, Франции и Англии.

В настоящее время ситуация выглядит следующим образом. В более чем 50 губерниях России функционируют организации партии эсеров интернационалистского направления. В июне этого года в России состоялась конференция, на которой было принято решение вести энергичную борьбу против правительства, чтобы как можно скорее покончить с войной. Все комитеты партии обратились ко всем российским революционерам с призывом забыть о всех разногласиях и объединенными силами начать открытую борьбу против правительства, борьбу за мир. В заводских организациях партии эсеров рабочие приняли резолюции против правительства и против войны и отказались участвовать в ней.

С другой стороны, сильное брожение начинается и среди крестьянства, причем это брожение настолько серьезное, что в партии встает вопрос о возможности выдать крестьянам оружие. Полностью охвачено социал-революционным движением в настоящее время Поволжье, где нелегально выходит партийный журнал «Призыв», первые номера которого недавно поступили из России в Швейцарию. Кроме того, сейчас существуют две очень сильные военные организации: одна в Петрограде – «Северная военная организация», а вторая – в Москве. «Северная военная организация» издает небольшой журнал, семь номеров которого уже поступили в Швейцарию. Есть и другие военные организации, но гораздо менее мощные и влиятельные. Налажена прямая связь с Россией через Норвегию и Архангельск. Здесь нам помогают солдаты, которые находятся под влиянием партии. Все, что мы посылаем (за исключением одного груза, который конфисковали российские власти), благополучно попадает в Россию.

К сожалению, сообщения из России попадают в Швейцарию не столь регулярно, многое вообще пропадает. Англия и Франция ничего не пропускают к себе, но и Германия теперь часто задерживает транспорт с газетами и письмами. Становится все труднее посылать людей в Россию, так как Англия не разрешает транзитный проезд через Норвегию, а направляет путешествующих прямо в Архангельск. Впрочем, большая часть лучших членов партии еще в прошлом году перебралась в Россию, а те, кто еще оставался, смогут добраться в Россию через Германию с помощью итальянской социалистической партии или же с помощью швейцарского социалиста Грейлиха.

В ближайшее время в Норвегии начнет выходить крупная газета, во главе которой будет стоять Чернов. Эта газета будет энергично выступать за немедленное заключение мира. Интересно, что в России наряду с нелегальным движением социалистов-революционеров все сильнее развивается легальное. Например, в Сибири выходит газета «Сибирь», в Петрограде – «Русские записки». Они оказывают колоссальное моральное влияние благодаря именам своих сотрудников: Пешехонова[133], Мякотина[134], Короленко[135] и др. Очень близок к партии социал-революционеров Николай Суханов[136] из «Ежегодника». Он пишет большие просветительские статьи о бессмысленности войны с Германией. Его статьи выходят специальными выпусками, особенно большой интерес вызывает статья «Почему мы ведем войну?», в которой он рассматривает Англию как единственного серьезного конкурента России, единственное государство, с которым бы еще имело смысл вести войну.

Следует также сказать, что эсеров поддерживают также большевики (социал-демократы) с Лениным во главе, который сейчас живет в Швейцарии. Их совместная деятельность с каждым днем приносит все больше и больше плодов и разрушительно действует на патриотическое движение. В этом отношении характерной является газета «Голос», выходящая в Самаре. Вначале она выступала исключительно за защиту отечества, но постепенно все больше места в ней стало занимать интернационалистское направление, и теперь отдельные голоса защитников отечества, таких как Гвоздев[137], почти потонули в ней. Опасность революционного движения осознали и реакционные партии, которые мотивируют свои требования заключения мира с Германией ростом революционного движения. Однозначным доказательством истинности этого утверждения являются массовые аресты в Петрограде и других городах.

Кроме того, немалую опасность для реакционных сил в России представляет революционная пропаганда среди военнопленных в Германии и Австрии. С этой целью партия эсеров издает журнал «На чужбине», который регулярно поступает в Германию, чего, к сожалению, нельзя сказать об Австрии.

Разрешение на выплату Цивину вторых 25 000 франков

№ 920

Берлин, 12 декабря 1916 г.[138]

На сообщение № 2387 от 6-го сего месяца

Уполномочиваю выплатить Вейсу 25 000 франков.

(Подпись неразборчива)

Германский посланник в Кристиании – в МИД Германии

Христиания, 15 декабря 1916, 2.30. Получено: 7.20.

Расшифровка. Касательно телеграммы № 287

Секретно

Корреспонденцию из России для русского революционера можно адресовать местной типографии Кирсте и Зиберт, Стенсбергсгаде, 29. Так как эта фирма печатает также газету церковной общины, которую издает пастор Гюнтер, она поддерживает постоянные контакты с Гюнтером. Кирсте будет передавать корреспонденцию из России Гюнтеру, а тот дальше миссии. Кирсте по рождению имеет немецкое и норвежское гражданство, сведения Гюнтера надежны, и, так как его фирма получает много рукописей для печати, никому не бросится в глаза, если туда будет приходить и корреспонденция из России.

Хорошо будет, если русский из Берна сам придет в миссию и удостоверит себя, тогда я смогу познакомить его с Гюнтером, а тот в свою очередь отведет его к Кирсте, чтобы обговорить детали. Таким образом можно будет избежать контактов Кирсте с миссией, так как Гюнтер до 20-го числа этого месяца будет в отъезде, поэтому русскому пришлось бы до 20 ноября оставаться в Кристиании.

Прошу сообщить, когда он приедет и как его можно будет узнать.

Микаэллес

Планы и документы для поездки Цивина

№ 2978

Миссия Германской империи

Берн, 30 декабря 1916 г.

Совершенно секретно! Срочно!

Честь имею сообщить Вашему превосходительству, что сим прилагаю записи секретаря посольства фон Шуберта[139] о переговорах с русским агентом Вейсом для дальнейших распоряжений на Ваше усмотрение.

Бетман-Голъвег

Его превосходительству рейхсканцлеру господину Бетману-Гольвегу

Я проинформировал г-на Вейса в духе полученных по другим каналам указаний.

В том случае, если ничего не произойдет, г-н Вейс намеревается отправиться отсюда 10 января в Швецию через Базель – Огтербах и Засниц, откуда он сразу же отправится в Кристианию и там сделает представление в имперской миссии.

Г-н Вейс сказал мне, что изменил свой первоначальный план поехать в Германию с русским паспортом и нашей визой. Он опасается, что его товарищам по партии может показаться подозрительным, если он без каких-либо проблем получит от нас визу на поездку по территории Германии.

Но господин Вейс нашел другой выход. Ему удалось достать паспорт одного швейцарца родом из Тессина по имени Эрнест Колер, который тот предоставил в его распоряжение на несколько месяцев. На этот паспорт он наклеит свою фотокарточку. Случайно анкетные данные этого швейцарца совпадают с данными Вейса. Сейчас сложность заключается в том, что Вейс не хочет рисковать и переходить швейцарско-германскую границу с этим швейцарским паспортом, в то время как у него нет подобных сомнений относительно выезда из Германии в Швецию, а также относительно использования его при въезде в Швецию и на территории Швеции и Норвегии. Для того чтобы устранить эту сложность, я договорился с г-ном Вейсом о следующем.

Здешний паспортный отдел выдаст г-ну Вейсу бумаги, необходимые для поездки в Варшаву и обратно. Эти документы будут на его настоящее имя: Евгений Цивин, и на них будут въездная и выездная виза сроком на два месяца. 10 января г-н Вейс перейдет с этими документами швейцарско-германскую границу.

Тем временем местный паспортный отдел поставит транзитную визу для Швеции на швейцарский паспорт на имя Эрнеста Колера. Я распоряжусь, чтобы 10 января фельдъегерь доставил этот паспорт в Германию. Затем фельдъегерь проводит г-на Вейса до Фрейбурга, незаметно передаст там ему швейцарский паспорт и заберет варшавские документы.

Дальше Вейс поедет со швейцарскими документами в Швецию. Разумеется, нужно предварительно сообщить пограничникам в Заснице об отъезде г-на Вейса и соответствующим образом проинструктировать их, чтобы они без проволочек пропустили его. Разумеется, все зависит от того, удастся ли, чтобы поездка г-на Вейса не бросилась в глаза. Я имею честь приложить пять фотографий г-на Вейса. Тем временем фельдъегерь привезет мне обратно варшавские документы г-на Вейса. Потом мы пошлем эти документы в Берлин и Варшаву.

Обратно г-н Вейс поедет приблизительно так же. В последнее время швейцарские власти очень строги при проверке документов, особенно у лиц, документы которых выданы в Варшаве. Посему совершенно необходимо, чтобы варшавские документы г-на Вейса, на которых также будет стоять виза для поездки туда и обратно в течение двух месяцев, имели все необходимые печати, свидетельствующие о том, что г-н Вейс действительно был в Варшаве.

Перед возвращением г-н Вейс должен получить транзитную визу для Швейцарии от имперской миссии в Кристиании. С этим паспортом он сможет въехать в Германию. В поезде между Фрейбургом и Базелем он снова встретится с фельдъегерем, который заберет у него швейцарский паспорт и снова передаст надлежащим образом оформленные варшавские документы. С варшавскими документами г-н Вейс снова въедет в Швейцарию и здесь передаст их мне. От меня он получит швейцарский паспорт, который в случае необходимости сможет показать своим русским друзьям.

Здесь позаботятся о том, чтобы в швейцарском паспорте г-на Вейса были необходимые печати, подтверждающие, что он дважды пересек германо-швейцарскую границу.

Я хотел бы также указать на то, что было бы целесообразным предоставить в распоряжение имперской миссии в Кристиании и пограничным властям в Заснице по одной фотографии г-на Вейса.

Шуберт

Имперский поверенный в делах – в МИД Германии

№ 1417, Берн, 31 декабря 1916 г., 2 ч. Получено: 9 час.

40 мин.

Расшифровка. Касательно телеграммы № 822

Совершенно секретно

Вероятно, Вейс выедет 10 января через Базель – Оттербах – Засниц в Швецию, а оттуда в Норвегию. Он предъявит в имперской миссии в Кристиании швейцарский паспорт на имя Эрнеста Колера и назовет пароль: «Я гражданин Швейцарии и прибыл по поручению администрации электростанций». Затем он предъявит фотографию и передаст сообщение.

Для того чтобы визит Вейса в миссию в Кристиании прошел по возможности незамеченным, его необходимо пропустить немедленно. Прошу срочно сообщить номер, по которому он должен сообщить о своем прибытии.

Бетман-Гольвег

1917 год

Германский посланник в Копенгагене – в МИД Германии

Телеграмма

Копенгаген, 16 марта 1917 г., 12.17. Получено: 16.45

Совершенно секретно!

Колышко[140], который намерен встретиться с господином Эрцбергером[141], находится в Копенгагене уже 4 дня. Известие о русской революции[142] застало его врасплох, и, как я слышал, он в чрезвычайном волнении заявил, что решил всеми средствами добиваться соглашения с Германией. Колышко добавил, что первоначально встреча с членом германского парламента казалась ему предпочтительней, чем беседа со здешним посланником кайзера, но сейчас настал такой критический момент, что он полностью оставил все мысли о собственной персоне и почел бы за лучшее встретиться со мной.

Разумеется, я считаю, что в настоящий момент, ввиду совершенно непонятного положения в России, встреча между мной и им исключена. Но поскольку д-р Гельфанд заявил, что к Колышко следует отнестись со всей серьезностью, я хотел бы знать, нельзя ли сюда прислать Эрцбергера или, если это действительно абсолютно невозможно, кого-нибудь еще. По мнению Гельфанда, это должны быть люди, занимающие определенное положение и имена которых известны в России (вроде Эрцбергера), люди, которые, с одной стороны, обладают некоторым авторитетом за границей, а с другой – официально ничем не обязаны имперскому правительству и могут быть в любой момент дезавуированы.

Барон фон дер Ропп, имевший обстоятельную беседу с неким Поляковым, доверенным Милюкова, убежден, что в либеральных кругах русской Думы наступило отрезвление в отношении Англии и появилась тенденция установить контакт с нами. Поэтому было бы, вероятно, полезно, на случай, если в России победит радикальное направление, в ненавязчивой, но вместе с тем и не поверхностной форме информировать такого человека, как Колышко, о нашей политической позиции по отношению к России.

Прошу выслать инструкции телеграфом[143].

Ранцау

Германский посланник в Копенгагене – в МИД Германии

Телеграмма

Копенгаген, 18 марта 1917 г., 12.17. Получено: 15.30

Как сообщил мне господин Скавениус[144], предполагавшаяся в середине месяца поездка принца Вальдемара и государственного советника Андерсена в Петербург откладывается в связи с последними событиями в России на неопределенное время, а скорее всего – не состоится вовсе[145].

Ранцау

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Телеграмма

Стокгольм, 20 марта 1917 г., 13.20. Получено: 17.15

Секретно!

Господин Валленберг[146] сообщил мне, что, по его сведениям, в Петербурге сейчас одержали победу друзья мира, принадлежащие к крайней левой. Поэтому, сказал он, было бы хорошо дать им знать, что мы пойдем им навстречу в вопросе о проливе Дарданеллы, который является главной целью войны и поэтому представляет собой препятствие на пути к миру. На мое возражение, что ведь господину Неклюдову[147] это уже известно, министр ответил, что вряд ли крайние левые могли получить от Неклюдова эту информацию.

Находящийся в настоящее время здесь социал-демократ Янсон[148] через своих копенгагенских друзей войдет в контакт с крылом Керенского в Думе.

Люциус[149]

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Стокгольме Люциусу

Телеграмма № 387

Берлин, 21 марта 1917 г., 19.20

На телеграмму № 476 от 20 марта

Предоставьте Янсону сообщить, что, как Вам кажется, Россия может рассчитывать на уступки в вопросе о проливе Дарданеллы и этот пункт не составит препятствия на пути к миру. У меня нет сомнений, что Янсон сможет через своих копенгагенских друзей довести это до сведения группы Керенского.

Циммерман

Германский посланник в Копенгагене – в МИД Германии

Телеграмма № 476

Копенгаген, 21 марта 1917 г., 12.55. Получено: 21 марта,

16.00

Д-р Гельфанд, с которым я обсуждал события в России, объяснил, что, по его мнению, конфликт имеет место главным образом между умеренными либералами и социалистическим крылом. Он не сомневается, что последнее победит. Однако победа социал-демократов в России означала бы мир. Лица, стоящие теперь у власти, очевидно, хотели бы продолжать войну. Лидеры этой политики – Милюков и Гучков. Они оба стараются оттянуть созыв Национального учредительного собрания, так как знают, что в тот момент, когда оно получит какое-то влияние, продолжение войны станет невозможным.

На мой вопрос, какова точка зрения армии, д-р Гельфанд ответил, что среди офицеров есть желание продолжать войну, особенно среди высшего командного состава, но рядовые хотят мира, и, что крайне важно, простые солдаты, без исключения, братаются с рабочими.

Д-р Гельфанд полагает, что, как только войдет в силу закон об амнистии политическим заключенным, появится возможность эффективно бороться против Милюкова и Гучкова посредством непосредственных контактов с социалистами.

Брокдорф-Ранцау

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Телеграмма № 489

Стокгольм, 22 марта 1917 г., 13.20. Получено: 23.30

На телеграмму № 387

Секретно!

Господин Вильгельм Янсон во время своего пребывания здесь установил связи с русскими социалистами и пришел к выводу о необходимости официального опровержения выдумок иностранной печати, враждебной Германии, что Германия была предана старому царскому режиму, но что она настроена враждебно в отношении революционного правительства. Следует заявить, что Ваше превосходительство уже объявили в рейхстаге, что Германия не вмешивается в русские внутренние дела и не стремится к разрушению России.

Социалисты подчеркнули, что они хотят работать во имя мира, в то время как октябристы и большая часть кадетов выступают, как известно, за продолжение войны.

В настоящее время социалисты представляют собой более значительную силу.

Люциус

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Телеграмма № 503

Стокгольм, 24 марта 1917 г., 21.00. Получено: 25 марта

0.42

События в Петербурге продолжают развиваться в благоприятном для нас направлении, и это все более беспокоит Англию. Влияние Керенского и лидера рабочих Чхеидзе[150] возрастает, так как армия, насколько можно установить, в основном высказалась за этих лидеров экстремистского плана против Гучкова – Милюкова. Шведский военный атташе сообщает о боях в казарме Преображенского полка между сторонниками октябристов и экстремистами. Бои кончились, только когда были расстреляны последние патроны. Офицеры обратились за помощью в другой полк и получили ответ, что в других казармах творится то же самое.

Антанта рассчитывает на антиреволюцию, которая может вспыхнуть в любой момент. Господин фон Гейденштам, возвращающийся в Петербург во вторник, не думает, что эту возможность следует принимать всерьез[151]. Он и другие знатоки считают, что мы не должны предпринимать никаких крупных военных акций[152], которые могли бы привести к восстановлению единства. Солдаты уже сейчас рвутся с фронта домой. Война никого не интересует, все поглощены революцией.

Примечательно, что английское посольство совершило страшную глупость: распространило известие о революции в Берлине и об убийстве Его Величества. Очень быстро выяснилось, что это утка, и это вызвало сильное недоверие к послам.

Сегодня в министерство дальнейших сообщений не поступало[153].

Записка Розенберга

31 марта 1917 г.

Заключительное сообщение

Возможно ли передать прилагаемый ответ полковнику Ганстшефу в Софии лично в руки? Он прибывает в 12 часов.

Розенберг, 31 марта

Приложение

Мы очень благодарны его величеству королю и министру-президенту Радославову[154] за их ценные советы по русскому вопросу и будем и впредь при решении этой проблемы оставаться в тесном контакте с союзным болгарским правительством. В своей речи в рейхстаге 29 марта господин рейхсканцлер учел пожелания, полученные им по телеграфу из Софии. Он надеется, что его речь соответствовала пожеланиям Его Величества короля. Насколько можно судить по имеющимся у нас сведениям, речь нашла благоприятный отклик в нейтральных странах, особенно в Скандинавии. Полный текст речи был передан из Стокгольма в Петербург в ночь на 30 марта через представителя Петербургского телеграфного агентства.

Как сказал господин рейхсканцлер, мы решили спокойно присмотреться к новому порядку в России, никак не вмешиваясь в дела русских. У нас нет ни малейших оснований относиться враждебно к борьбе русского народа за свободу или желать возвращения автократического старого режима. Наоборот, мы хотим, насколько это в наших силах, помочь нашему восточному соседу в деле строительства счастливого будущего и избавления от английского засилья. Германия всегда была и остается готова заключить почетный мир с Россией.

Мы полагаем, что теперь господин Радославов выступит в Собрании, так же как господин рейхсканцлер в рейхстаге, и мы думаем, что затем нам следует подождать последствий сделанного им заявления. Мы используем это время для того, чтобы еще и еще подчеркнуть через прессу, листовки и другие пригодные для того средства наши добрые намерения относительно России.

Если в дальнейшем выяснится целесообразность привлечения болгарского агента, мы обратимся за советами по этому поводу к господину Радославову.

Мы, как и прежде, считаем, что в положении в России имеются ростки процессов, благоприятных для нас и для дела мира. Во вражеском лагере, напротив, по имеющимся у нас сведениям первоначальное удовлетворение сменилось скептицизмом. Социалистические и радикальные силы начинают играть в событиях в России все более значительную роль, и это не устраивает наших противников. Если правительство Милюкова удержится у власти, ему наверняка придется пойти навстречу пожеланиям народа и заключить мир. Всякому другому правительству, желающему прийти к власти, следует порекомендовать тот же рецепт. Единственно, что тут трудно предсказать, – это темп развития событий.

Эрцбергер – заместителю статс-секретаря иностранных дел Циммерману

Берлин, 31 марта 1917 г.

Ваше превосходительство!

Позвольте мне в приложении передать Вам обещанный отчет о моей поездке в Стокгольм. Надеюсь в ближайшее время передать Вашему превосходительству еще ряд мелких замечаний и наблюдений.

С выражением глубочайшего почтения остаюсь преданный Вашему превосходительству

М. Эрцбергер, член рейхстага

Приложение

Отчет о моей поездке в Стокгольм 26-28 марта 1917 г.

Русский статский советник Иосиф фон Колышко, заместитель министра финансов при графе Витте и личный доверенный последнего, живущий с начала войны в Стокгольме и пользующийся славой либерального русского писателя, еще в начале марта просил меня организовать встречу с ним в Копенгагене для обсуждения неотложных дел. Я не пожелал тогда откликнуться на его просьбу. После революции он прислал в Берлин своего человека с настоятельной просьбой организовать беседу, так как это важно для отношений между Германией и Россией. Поскольку он собирался в Россию, мне пришлось срочно выезжать в Стокгольм. Новое русское правительство потребовало, чтобы он немедленно вернулся в Россию, где он будет введен в состав правительства.

Утром 26 марта я прибыл в Стокгольм. Немедленно по моем прибытии мы встречались с Колышко на квартире варшавского крупного промышленника Гуревича, который уже больше года живет в Стокгольме. Наш разговор длился, с небольшими перерывами, двенадцать часов. Ниже я излагаю результаты беседы.

Революция

По настоянию английского посла Бьюкенена[155] и при его содействии отсрочка созыва Думы стала сигналом к революции. Но Дума не ставила перед собой цели создать парламентское правление по образцу Англии. Забастовка рабочих в арсеналах в Петербурге стала началом революции. Казачий полк, посланный на подавление восстания, немедленно перешел на сторону восставших (полк состоял из новобранцев, а не из старых казаков). Посланный с той же задачей эскадрон лейб-драгунского полка отказался стрелять в рабочих. Командир полка отдал приказ расстрелять эскадрон – полк ответил на это убийством полковника и затем объединился с повстанцами. Постепенно в Петербурге не осталось надежных полков. Революция совершилась только в Петербурге, а затем по телефонной связи распространилась на Москву и другие крупные города. Какой-либо систематической подготовки в масштабах всей России не было. Во главе движения встали выдающиеся члены Думы, которые составили новое правительство, возглавляемое Милюковым, Гучковым и Керенским. Через несколько дней образовалось некое подправительство – комитет солдатской и рабочей партии. Это состояние продолжается по сей день и напоминает революцию младотурок в Константинополе. Милюков – теоретик, любитель пространных обсуждений; по описаниям он напоминает мне нашего бывшего министра иностранных дел барона фон Буриана. Керенский – молодой петербургский юрист, лидер «зеленых социалистов», т. е. социалистической крестьянской партии. Его поддерживает незначительная группа в парламенте, но он является передаточным звеном между своей партией и социал-демократической рабочей партией и поддерживает контакты с ней. Самый могущественный человек в правительстве, несомненно, Гучков: с политической точки зрения он личность весьма ненадежная – сначала был председателем Думы, какое-то время заигрывал с правыми, потом перешел к октябристам, имеет хорошие связи с партией кадетов. Во время бурской войны стоял за буров, против Англии. В начале войны был делегатом Красного Креста и в этом качестве посетил всех командующих на фронте. Затем был поставлен во главе комиссии по снабжению армии и на этом посту добился расширения прав для рабочих. Гучков – карьерист, безоглядно сметающий любые препятствия на своем пути. Некоторые сравнивают его с Наполеоном[156]. Если России необходим диктатор, то Гучков, несомненно, окажется самой подходящей кандидатурой. Гучков был в составе думской делегации, которая должна была вести переговоры с царем о создании парламентского правительства. Он настоятельно требовал, чтобы его ввели в эту делегацию, так как считал, что Николай II тяжко обидел его, и хотел отомстить. При виде Гучкова бывший царь пришел в смятение и немедленно заявил о готовности отречься от престола. Так что делегация Думы достигла большего, чем намеревалась. Революция продолжалась так, как желали этого Англия и члены Думы.

Сегодняшнее положение в России

Силы в сегодняшней России распадаются на четыре группы:

а) Пораженцы. В этой группе объединены реакционеры всех мастей и оттенков. Они хотят мира – даже за счет своего отечества, чтобы затем заявить народу, что по вине нового правительства Россия потеряла значительные территории. Они надеются таким образом привлечь к себе массы и добиться восстановления царизма, пусть не в форме неограниченной автократии, а в виде конституционного режима. Эта группа в настоящее время не пользуется влиянием. Ее члены рассеяны по всем концам страны. Сила, на которую они опирались, – тайная полиция – была уничтожена в первые дни революции, при этом погибло 4 тысячи членов Охраны.

б) Либералы. Эти группы считают, что с революцией их цель в войне достигнута. Они хотят мира, хотя некоторые их представители и пользуются в обиходе другой фразеологией. Новое правительство не повторяет широковещательных обещаний старого. Но либеральной группе придется вскоре выступить за мир – в противном случае ее неизбежно уничтожат социал-демократы и анархисты. В любом случае она может присоединиться лишь к почетному миру и тем самым укрепить свою позицию.

в) Социал-демократы: они сегодня выступают за «мир любой ценой», и сегодня им все равно, что при этом Россия потеряет значительные территории. Но это настроение всего лишь предлог для укрепления мирного движения. Если социал-демократы придут к власти, они откажутся от лозунга «мир любой ценой» и вместе с английскими и французскими социал-демократами выдвинут требование: мир без аннексий. Французское правительство, до сих пор запрещавшее своим социал-демократам участвовать в международных конференциях этой партии, сейчас отменило свой запрет, и в Стокгольм в ближайшее время прибудут несколько французских делегатов, чтобы под руководством фон Брантинга[157] вести переговоры о приглашении на конференцию социалистов. Лозунг «мир без аннексий» завоюет весь мир и найдет отклик и в самой Германии. Однако может случиться и так, что социал-демократы придут к власти не по всей стране, что в некоторых районах образуется мощное противодействие и будут созданы собственные правительства. Тогда война на Востоке увязнет, и конца ей не будет. Неясно также, достаточно ли активно будет выступать за мир хотя бы одно правительство. Тот, кто желает скорейшего заключения мира, пусть не рассчитывает на то, что социал-демократическое правительство будет способствовать приближению этого момента.

г) Армия: в ней есть представители всех трех групп. В настоящее время неизвестно, какая группа пользуется наибольшим влиянием. Однако все три группы в армии единодушны в том, что нельзя заключать позорный мир.

Таким образом, только Германия может приблизить заключение мира. Для этой цели лучше всего было бы, если бы рейхсканцлер высказал в рейхстаге следующие идеи:

1. Германия не вмешивается во внутренние дела России. Русский народ, завоевавший сейчас политическую свободу, может не опасаться Германии.

2. Немецкое правительство не ведет войну против русского народа как такового.

3. Германия не навязывает России позорного мира. По крайней мере, при таком положении нельзя слишком настойчиво выдвигать на первый план идею сепаратного мира, скорее следует работать в другом направлении: чтобы Россия пришла к выводу, что она получит почетный мир; тогда она будет вести разговор со своими союзниками. И все прочее тогда уладится само собой.

Мирному движению в России лучше всего способствовать через рейхсканцлера. Канцлер должен откровенно поговорить с русским народом. Чем скорее это произойдет, тем лучше для всего дела освобождения. Было бы крупнейшей ошибкой считать, что Германия сможет добиться посредством социал-демократического правительства более почетного мира, чем при нынешнем либеральном правительстве. Либеральное правительство готово к заключению мира, так как оно знает, что тем самым оно наилучшим образом может укрепить свою власть.

Условия мира

В качестве главного условия заключения мира господин фон Колышко назвал отказ от крупных аннексий. Речь может идти лишь об исправлении границ. Новое правительство, по его словам, хочет поддерживать с Германией дружеские отношения, но аннексии препятствуют дружбе и толкают Россию в объятия Англии. Задав ему дополнительные вопросы, я выяснил, что, говоря об исправлении границ, он имеет в виду изменения, которые могут коснуться значительных территорий. Россия хочет оставить за собой часть завоеванного ею района (Западную Галицию), она ни в коем случае не согласится потерять Вильно. Присоединение к Германии Курляндии и Литвы тоже представит немалые трудности. Польский вопрос, по мнению Колышко, Германия очень осложнила своей прокламацией. Но когда я указал на то, что первой польский вопрос подняла Россия, и разъяснил, что польская прокламация не представляет собой непреодолимого препятствия и что немецкая программа в отношении поляков известна всему миру, господин фон Колышко согласился, что достичь взаимопонимания возможно. Я просил его передать русскую программу.

Россия может выступать за отмену капитуляций в Турции, но она должна получить гарантии в добрых намерениях Германии при регулировании вопроса о Дарданеллах и армянской проблемы. Россия не будет платить возмещение военных убытков, но в договоре о мире можно оговорить долгосрочные торговые договоры между Россией и Германией.

Затем господин фон Колышко осведомился о военных целях Германии в отношении других воюющих держав, подчеркнув, что сегодняшнее русское правительство не придает большого значения восстановлению Сербии, в Сербии был заинтересован только лично царь. Что касается Франции и Бельгии, то я сослался на публичные заявления рейхсканцлера о том, что мы не будем аннексировать Бельгию. Что касается Франции, то тут речь может идти об исправлении границ и репарации за возвращаемые захваченные территории. В отношении Англии речь идет в первую очередь о возвращении колоний, свободе мореплавания и урегулировании целого ряда вопросов, которые в равной степени касаются не одной только Германии, но всех стран.

Господин фон Колышко упорно настаивал на требовании, чтобы Австрия уступила Италии Триест и Триент. Я объяснил ему, что это невозможно. Конечно, сказал я, очень достойно с его стороны вступиться за союзника, но тогда пусть он и мне не отказывает в том же. Нельзя требовать от Германии, чтобы она выступала в защиту предателя, а Италия ведь и есть предательница, и тогда это был бы бесчестный мир. Не желая такового для себя, Россия не вправе требовать его и для Германии и Австрии. После длительного обсуждения этого вопроса он заявил, что я убедил его и что он, со своей стороны, со всей решительностью будет выступать за то, чтобы эти области не отошли Италии.

Господин фон Колышко обещал, согласно пожеланиям нового правительства, вскоре отправиться прямо в Петербург, а к 20 апреля снова прибыть в Стокгольм, чтобы далее вести переговоры в качестве полномочного лица. В заключение он еще раз подчеркнул, что, по его мнению, для укрепления мирного движения нет ничего лучше, чем публичное заявление рейхсканцлера, уже упомянутое выше. Затем следует еще договориться о доставке речи рейхсканцлера в Россию, на русский фронт ее можно доставить через немецких солдат, как это уже и практиковалось.

Господин фон Колышко также выразил пожелание вести дальнейшие переговоры именно со мной, и он ни в коем случае не желает иметь дела с господином Стиннесом[158], который уже не раз посещал его и предлагал ему 15 миллионов на создание русских газет.

Германский посланник в Копенгагене – статс-секретарю иностранных дел

Копенгаген, 2 апреля 1917 г.

Уважаемый господин статс-секретарь!

Я обращаюсь к Вашему превосходительству с этим личным письмом потому, что нынешние события, и особенно события в России, кажутся мне настолько важными в связи с решением о направлении всей нашей будущей внешней политики, что я полагаю неизбежным принятие сейчас радикальных решений, если мы хотим обеспечить свой успех в решающий час.

Ваше превосходительство знает, что я не болтун и не слепой поклонник авторитетов. Я сам сформировал свои независимые убеждения, и я полагаю, что, принимая во внимание мое глубокое уважение к Вам и то безусловное доверие, которое Вы мне всегда оказывали, я вправе высказаться откровенно.

Я прошу Вас лично принять д-ра Гельфанда, который прибудет в Берлин завтра вечером (во вторник). Я сознаю, что характер и репутация д-ра Гельфанда по-разному оцениваются его современниками и что Ваш предшественник (Ягов) особенно любил пройтись на его счет. В ответ на это я могу только сказать, что Гельфанд добился очень полезных политических результатов и что в России он был одним из первых, кто тихо и скромно начал работать для достижения цели, которая теперь – и наша цель. Некоторые обстоятельства, может быть – и все, сложились бы по-другому, если бы Ягов не пренебрег два года назад его советами!

Связи, которые Гельфанд имеет с Россией, с моей точки зрения, могут оказаться теперь решающим фактором в развитии общей ситуации. Более того, он настолько близок с социал-демократами в Германии, Австрии и Скандинавии, что может в любую минуту воздействовать на них в нужную сторону.

Он искренне благодарен Вашему превосходительству, так как ему известно, что именно Ваше вмешательство помогло ему обосноваться в Германии в тот момент, когда его положение было особенно непрочным. И теперь он чувствует себя немцем, а не русским, несмотря на революцию в России, которая должна бы его реабилитировать. Поэтому я прошу Вас принять его, тем более что я убежден, что, при правильном с ним обращении, он может быть чрезвычайно полезен, и не только в вопросах внешней, но и внутренней политики империи.

Мне не нужно лишний раз подчеркивать, что я согласен далеко не со всеми его мыслями. Но я думаю, что нам следует использовать такие возможности, как у него, там, где они могут нам понадобиться.

Ваше превосходительство поймет, что побудило меня написать это письмо.

Больше мне нечего прибавить, кроме того, что Гельфанд ни разу не просил меня рекомендовать его Вам и что я решился написать это письмо лишь несколько часов назад, в десять часов вечера, так как я узнал о том, что специальный курьер едет в Берлин завтра утром. Я прошу поэтому извинить меня за то, что письмо написано в спешке, и за возможные погрешности в нем – результат этой спешки.

Ваш Брокдорф-Ранцаук[159]

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Берне

Телеграмма № 380

Берлин, 2 апреля 1917 г.

Согласно полученной здесь информации желательно, чтобы проезд русских революционеров через Германию состоялся как можно скорее, так как Антанта уже начала работу против этого шага в Швейцарии. Поэтому я рекомендую в обсуждениях с представителями комитета действовать с максимально возможной скоростью.

Бусше

Германский посланник в Берне – в МИД Германии

Телеграмма № 595

Берн, 3 апреля 1917 г. 4 апреля, 1.00. Получено: 4.45

Английский журналист Байт по секрету рассказал господину Штефану, что англичане с беспокойством следят за развитием русской революции и устремлениями крайних русских сил. Англичанам удалось добиться раскола в петербургском Совете рабочих и солдатских депутатов. Часть Совета стоит за мир, другие же – в их числе господин Чхеидзе – выступают за продолжение войны. Правда, это не имеет никакого отношения к поездке военного министра Гучкова на фронт, откуда он привез солдатских делегатов, выступающих в Петербурге, в отличие от тамошних рабочих и солдатских депутатов, за продолжение войны и работы на военных заводах. По словам Байта, англичане делают все, чтобы посеять недоверие между здешними русскими эмигрантами. Они также всеми силами будут стараться свести на нет усилия немецких социалистов, приехавших в Скандинавию.

У Штефана создалось впечатление, что Антанта будет всеми силами стараться помешать возвращению здешних революционеров-пацифистов, либо заставив временное правительство запретить им возвращаться через Германию, либо предложив революционерам проезд через страны Антанты, где их задержат[160].

Ромберг

Германский посланник в Копенгагене – в МИД Германии

Телеграмма № 560

Копенгаген, 9 апреля 1917 г., 9.50. Получено: 9 апреля,

11.50

Д-р Гельфанд просит, чтобы ему немедленно сообщили о прибытии в Мальме или Засниц русских эмигрантов, едущих из Швейцарии через Германию. Гельфанд хочет встретить их в Мальме.

Пожалуйста, телеграфируйте немедленно[161].

Брокдорф-Ранцау

Прусский посланник в Мюнхене – в МИД Германии

Телеграмма № 63

Мюнхен, 9 апреля 1917 г., 16.30. Получено: 9 апреля,

19.45

Позволю себе предложить Вашему превосходительству, что я прощупаю Адольфа Мюллера[162] с целью выяснения, насколько он готов установить контакты с русскими социалистами в Скандинавии. Так как я не уверен в его согласии, я пока скажу, что это моя собственная идея.

Тройтлер[163]

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Берне

Телеграмма № 413

Берлин, 10 апреля 1917 г.

На телеграмму № 634

Посланник в Стокгольме получил инструкцию обратиться к шведскому правительству по вопросу о проезде русских эмигрантов через Швецию.

Бусше

Статс-секретарь иностранных дел – прусскому посланнику в Мюнхене

Телеграмма № 22

Берлин, 10 апреля 1917 г.

На телеграмму № 634

Шейдеман[164] и Эберт[165] с моего одобрения выехали в Скандинавию. Встреча с Мюллером не кажется мне желательной. Кроме того, я хочу подождать их отчетов. Поэтому я рекомендую в настоящее время не предпринимать никаких шагов.

Циммерман

Канцлер – в германское посольство в Вене

Телеграмма № 225

Берлин, 13 апреля 1917 г.

Для господина фон Штумма[166]

За заявлением Временного правительства последовала резолюция представителей Петербургского гарнизона, опубликованная 10 апреля Петербургским телеграфным агентством, где говорится следующее:

«Мы выступаем за продолжение войны до победного конца, так как армия отдает себе отчет в том, что даже мир, который восстанавливает старые границы, и мирный договор без согласия союзников будут постыдным миром, который угрожает новой свободе России и представляет собой предательство, которое отлучит нас от свободной Англии, республиканской Франции, от Бельгии, Сербии, Монтенегро и Румынии, которые пошли на большие жертвы ради своих друзей».

Поэтому представляется весьма сомнительным, что князь Львов даже при самых лучших намерениях окажется в состоянии на основе своего программного заявления вступить с нами в успешные переговоры, в частности, я очень сомневаюсь в связи с вышеприведенным заявлением, что в настоящее время возможно заключение мира без полного восстановления Румынии, Сербии и Черногории. Я разделяю мнение графа Чернина[167], что на заявление Временного правительства нужно отреагировать, но я хотел бы верить, что ближайшая цель, а именно усиление мирной пропаганды и процесса разложения в России, будет в меньшей степени достигнута официальными и бесполезными установочными заявлениями, чем соответствующими статьями в официозных газетах обеих сторон, в основу которых следовало бы положить те мысли, которые содержатся в телеграмме № 224[168]. Полковник Ганчев сегодня после разговора с кронпринцем Борисом[169] предостерегал, очевидно по поручению короля Фердинанда[170], от излишнего доверия в отношении заявлений Львова. Он настоятельно советовал не проявлять никакой активности, а спокойно ждать дальнейшего развития событий в России, которое пока вполне отвечает нашим интересам. При этих обстоятельствах я рекомендовал бы самым серьезным образом не принимать поспешных решений, не обусловленных политической ситуацией, без предварительной договоренности с нами и нашими союзниками.

От господина Грюнау[171] мне сегодня пришла следующая телеграмма…[172]

Статс-секретарь иностранных дел – германскому посланнику в Берне

Телеграмма № 429

Берлин, 16 апреля 1917 г.

Продолжение телеграммы № 428

Шейдеман и Эберт серьезнейшим образом предупреждают меня против Гримма[173], говоря, что он явный сторонник Антанты. Поэтому, если Ваше превосходительство еще не сделали ничего относительно проезда Гримма через Германию, прошу ничего не предпринимать.

Циммерман

Германский посланник в Копенгагене – статс-секретарю иностранных дел

Телеграмма № 595

Копенгаген, 17 апреля 1917 г., 1.35. Получено: 8.00

На телеграмму № 250[174]

Доктор Гельфанд сегодня вернулся из Стокгольма, где он вел переговоры с русскими эмигрантами из Швейцарии. Его вызвали в Берлин телеграммой от исполнительного комитета социал-демократической партии. Он приедет завтра и пробудет несколько дней. Его адрес: Кейтштрассе, 14. Он будет там ожидать приглашения Вашего превосходительства[175].

Брокдорф-Ранцау

Эрцбергер – Лангверту[176]

Берлин, 21 апреля 1917 г.

Многоуважаемый господин барон!

В приложении посылаю Вам отчет о моей беседе, состоявшейся в четверг в Стокгольме.

С глубочайшим уважением,

М. Эрцбергер, член рейхстага

Приложение № 1

Отчет о беседе 19 апреля 1917 г. в Стокгольме

Беседа с Колышко и Гуревичем[177] продолжалась от 10 часов утра до половины восьмого вечера. Ниже изложены результаты.

I. Немецкая мирная акция

Колышко заявил: на встрече в марте он говорил, что Германия может заключить мир с Россией в любую минуту, все зависит от немцев. Сегодня он должен признать, что положение изменилось. Сейчас решение должна принять Россия. Последние три недели немцы ведут очень ловкую и эффективную политику. Речь государственного канцлера в рейхстаге была превосходна и отвечала чаяниям русских друзей мира. Умным стратегическим шагом было разрешение на проезд русским эмигрантам, живущим в Швейцарии. На русской границе эмигрантов задержали английские офицеры, но те заявили, что не могут признать за английскими офицерами на русской земле каких-либо полномочий, и с помощью русских солдат пробились в Россию. Историческое значение имеет заявление «Норд-дойче альгемайне цайтунг» от прошлой субботы. Такого заявления ждали, оно очень важно, потому что выражает согласие с Россией по всем основополагающим пунктам, потому что там открыто сказано, что Россию никто не подозревает в измене, и потому что атака на Стоходе нашла там разъяснение, удовлетворившее также и русских. Теперь очередь русского правительства ответить. Из-за только что кончившихся пасхальных праздников русская пресса еще не успела занять какую-либо позицию в отношении этого заявления.

Впрочем, русское правительство не обязательно даст открытый ответ; сейчас следует приступить к тайным переговорам. Здесь бросается в глаза одно упущение: немецкая пресса недостаточно активно поддерживает акцию собственного правительства, вместо того чтобы образовать сплоченный фронт вокруг своего правительства, она пускается в ненужные подробности, которые неясны ей самой ввиду недостатка политического опыта. Такие заявления, как сделанное немецким правительством в прошлое воскресенье, следует путем постоянного повторения вдалбливать в голову всему миру, чтобы весь мир видел, что Германия относится к этому заявлению очень серьезно.

Я спросил его, не может ли тем самым в России и других местах создаться впечатление, будто Германия слаба и набивается России в друзья. На это господин Колышко ответил: «Сила Германии известна во всем мире, но заявлениям немецкого правительства верят недостаточно, потому что они не имеют сильного отзвука в народе и общественном мнении».

В дополнение к этому меткому замечанию я хотел бы также предложить как можно скорее созвать тайное совещание главных редакторов крупных немецких газет, с тем чтобы побудить их действовать по возможности сплоченными усилиями в пользу правительства. Колышко неоднократно выражал свое полное удовлетворение тем, что Германия так решительно выступает за мир.

II. Положение в России

Далее Колышко рассказал следующее: Англия в последние три недели приложила массу усилий для борьбы с пацифистскими течениями, она тратит на это дело огромные деньги и пускает в ход террористические методы. В качестве подсобной силы она использует шовинистских социалистов всех стран. Брантинг сразу же после своего возвращения из Петербурга поехал в Кристианию, чтобы доложиться англичанам и привезти в Стокгольм французского министра вооружений Тома[178]. Из Англии и Франции в Россию отправились социалисты, ярые сторонники войны. С их помощью и посредством прочих проанглийских элементов распространяется слух, что Германия уже ведет с Англией переговоры о мире и что обе державы фактически уже во всем достигли полного согласия. При этом Германия якобы стремится к тому, чтобы Россия сполна заплатила за все. Так сеется недоверие с целью подавления стремления к миру. Я ответил Колышко, что это утверждение совершенно не соответствует действительности. Мы обсудили контрмеры в прессе по оказанию влияния на общественное мнение. В качестве посредника следует выбрать некоего уважаемого шведского деятеля, чтобы получить в распоряжение необходимые средства. Члены Совета рабочих и солдатских депутатов очень нуждаются в деньгах и берут еще больше, чем прежняя власть. В ближайшие недели следует начать мощную акцию против Англии, вроде той, что уже успешно начата князем Бебутовым[179], напечатавшим две статьи, направленные против Англии. Князь Бебутов между тем находится под домашним арестом.

Далее Колышко сказал: если взглянуть на различные течения и направления в их совокупности, то можно сказать, что пока превалирует еще неопределенное настроение, что объясняется постоянными колебаниями Милюкова. Известную поддержку оказал Милюкову выступающий за войну социалист Плеханов[180], пользующийся бо́льшим авторитетом, нежели Чхеидзе и Ленин. Ленин скорее идеолог, чем политик-практик. В последние три недели в России несомненно наблюдается крен влево. Керенский с каждым днем становится все сильнее, и с ним крепнет движение за мир, которое получило мощную поддержку в форме заявления немецкого правительства, опубликованного в «Норд-дойче альгемайне цайтунг».

III. Перемирие как подготовка к миру

Я спросил господина Колышко, какие практические шаги, помимо влияния на общественное мнение, следует предпринять дальше. Я считал бы целесообразным его скорейший отъезд в Россию. Колышко ответил, что он непременно уедет в ближайшее воскресенье и уже в среду будет в Петербурге. Но полный успех он может пообещать только в том случае, если ему будут известны дальнейшие гарантии к заключению мира, кроме заявления «Норддойче альгемайне цайтунг». Первой предпосылкой заключения мира стало бы объявление перемирия на Восточном фронте. Немецкое наступление на Стоход нанесло большой ущерб делу мира в России. Проанглийские силы заявили, что Германия показала свое истинное намерение – заманить Россию в западню. Политический ущерб немецкой победы в Стоходе намного превышает ее военное значение. В либеральной прессе каждый день без конца твердят о нападении на Стоход. Если такие военные акции повторятся, то мирные переговоры окажутся невозможными. Мирное движение в России может победить только в том случае, если ему не будут мешать военные акции извне.

После длительной дискуссии мы решили составить прилагаемое заявление, проставив только даты, но не подписавшись под ним. Мой рукописный экземпляр находится у меня. Экземпляр для Колышко переписала его жена (немка). В заявлении речь идет только о Германии, но подчеркивается, что Германия должна позаботиться о том, чтобы ее союзники присоединились к этому соглашению. В разговоре я уделил большое значение тому, что мы как можно скорее должны получить ответ от России. Самое позднее – через четыре недели, то есть через три недели после приезда туда Колышко. Он также обещал способствовать ускорению этого дела, так как в этом заинтересованы все стороны. Он считает достаточным прекращение огня на шесть недель. Но за это время Германия должна при любых обстоятельствах оставить свои войска на нынешних позициях, так как иначе Германия нападет на Францию и Россию обвинят в предательстве. Кроме того, такое условие облегчит основу для всеобщего перемирия.

На совещании говорилось о том, что во время перемирия обе страны должны обмениваться продуктами, в которых у них имеется переизбыток: немецкий уголь на русскую пшеницу, немецкие химикалии на русские марганцевые руды и т. д. Но излагать это заранее в заявлении было бы неразумно.

Что касается отдельных пунктов заявления, тут нужно отметить следующее.

Пункт 1. Под пунктом «исправления границ» следует уже из последнего совещания в марте понимать, что таковые следует проводить в русских масштабах. Нельзя говорить об аннексиях, даже если исправление границ приведет к аннексии. При умелом ведении дел пожелания Германии можно выполнить в максимальном объеме. Колышко потребовал записать, что Россия тоже получает исправление границ, но я разъяснил ему, что специально оговаривать это не нужно, так как речь идет об исправлениях границ, то есть о множественном числе.

Пункты 2, 3, 4 установлены согласно мартовскому совещанию и не могут вызывать никаких сомнений. Что касается согласования в Польше, то при влиянии церкви, которое непременно проявится, если Польша не отойдет назад к России, следует твердо рассчитывать на благоприятный для Германии результат.

Пункт 5. Колышко заявил: новая Россия ни при каких обстоятельствах не хочет заключать новые договоры, не желая напоминаний о старой системе. Поэтому нельзя также продлевать старый торговый договор на много лет, нужно найти средний путь, который изложен в заявлении. Я придавал большое значение тому, чтобы сейчас же точно установить, что Россия не может поднимать пошлину на вывоз товаров. Колышко и Гуревич дружно объяснили, что Россия не может пойти на такое условие. Чтобы сохранить свое финансовое хозяйство, она при всех обстоятельствах должна наложить пошлину на вывоз пшеницы. Если Германия хочет освободить от пошлины какие-то другие товары, то это можно обсудить позже.

Пункты 8, 9 и 10, по мнению моих русских собеседников, неотъемлемое условие для победы мирного настроения в России. Именно такие гарантии невероятно облегчат работу во имя мира. В пункте 9 Колышко хотел пойти значительно дальше и уже видел в мечтах исполнительскую инстанцию для третейского суда, но я это отклонил. Такой третейский суд вызовет огромное воодушевление Керенского. Мы договорились о том, что третейский суд будет состоять из трех человек: короля Испании, президента Швейцарии и папы. Пункт 10 особенно необходим, чтобы Россия могла сейчас сказать своим союзникам, что она не хочет предпринимать какие-либо сепаратные действия. Германия совершенно свободна в выборе условий и предпосылок для заключения перемирия. Но мир во всем мире может наступить скорее, если можно будет достигнуть гармоничного заключения мира в Европе.

Мы также договорились о том, как во время пребывания Колышко в Петербурге установить абсолютно надежную связь, причем в самое ближайшее время. Однако это не для письменного изложения.

В заключительной беседе Колышко и Гуревич сказали, что они совершенно уверены в заключении перемирия, несмотря на неизбежность борьбы с английской стороной. Россия в этой войне одержала крупный успех, устранив автократическое правление. Ни одна страна не достигла в войне так много. Но теперь России нужен мир, так как иначе ее огромные достижения окажутся под угрозой. Но оба моих собеседника не скрывали, что обновлению их страны грозят серьезные опасности. Самая страшная опасность – это, несомненно, растущая недисциплинированность в армии. В качестве примера они рассказали следующее: арестован генерал [Н.И.] Иванов, взявший Львов, причем при аресте с ним обращались как с опасным преступником. Солдаты отказались нести его чемоданы от вокзала до машины и безжалостно толкали его прикладами, хотя его вина еще не доказана.

Сегодня можно сказать, что провинция поддерживает Петербург, так как все круги ожидают улучшений от нового порядка. Но полная ясность установилась только совсем недавно, и сейчас можно начинать энергичную работу за мир. В общем можно сказать, что многое уже сделано, так как оба правительства придерживаются одного мнения в наиболее важных вопросах. Осталось лишь разработать техническую сторону. Здесь могут возникнуть сложности, связанные с кредитоспособностью той или иной стороны или взаимным доверием. Поэтому в обоих лагерях следует позаботиться о росте взаимного доверия. С нижеследующим заявлением в руках он наверняка может успешно действовать в Петербурге во имя мира.

Приложение № 2

С … мая с шести часов утра до … июня шести часов утра объявляется шестинедельное перемирие всех вооруженных сил между Германией и Россией с Румынией при оставлении сухопутных войск на позициях, на которых они находились в день заключения договора.

Целью этого перемирия является подготовка длительного и почетного для обеих сторон мира на следующих основаниях:

1. Граница России будет восстановлена по состоянию на 1 августа 1914 г., исправления границ исключаются.

2. Граница нового государства Польши устанавливается Россией, Германией и Австро-Венгрией. По результатам голосования от … июня 1917 г. населения государства Польши мужского пола старше 25 лет будет решено, останется ли Польша под русским протекторатом или будет развиваться как свободная республика либо как наследственная монархия.

3. Россия согласна на отмену капитуляций в Турции, за что Германия соглашается на компромисс в урегулировании вопроса о Дарданеллах и армянской проблемы.

4. Все частные правовые отношения граждан России и Германии, как они имелись на 1 августа 1914 г., снова вступают в силу. Если они не могут быть восстановлены в действительности, следует предоставить полноценную замену, если же это невозможно, то в спорном случае величина денежного вознаграждения устанавливается швейцарским судом в Лозанне.

5. Бывший в силе 1 августа 1914 г. торговый договор между Германией и Россией продлевается, пока не войдет в силу новый торговый договор. Оба государства не могут устанавливать запреты на вывоз, выезд и вводить транзитные ограничения.

6. Каждая из сторон, ведущих войну, сама оплачивает свои военные расходы и ущерб, нанесенный войной.

7. Все другие вопросы будут урегулированы в мирном договоре.

8. Россия и Германия обязуются выступить за международное ограничение вооружений.

9. Прежде чем каждая из обеих стран распорядится относительно мероприятий военного времени (военное положение, мобилизация и т. д.), она должна представить спорные вопросы на рассмотрение третейского суда.

10. По желанию России Германия готова в любой момент заключить перемирие с другими ведущими войну странами с целью подготовки к заключению всеобщего мира. Подписанными должным образом документами об этом договоре надлежит обменяться по возможности скорее, не позже чем через четыре недели, то есть 18 мая 1917 г. в Стокгольме.

Стокгольм, 20 апреля 1917 г.

Приложение № 3

Заявление об отношениях между Колышко и Стиннесом

В беседе от 19 апреля Колышко заявил самым определенным образом, что он несколько месяцев не видел Стиннеса-отца[181], не говорил с ним и не состоял с ним в переписке. Со Стиннесом-сыном, которому 19 лет и который много времени проводит в Стокгольме, он не ведет никаких политических разговоров, поскольку считает этого господина еще слишком незрелым. Посредником в этом вопросе был господин Д.[182], но он постоянно требовал аннексий, а это находится в вопиющем противоречии с убеждениями Колышко. После последнего пребывания Эрцбергера в Стокгольме в марте Стиннес-сын сказал Колышко, что Эрцбергер в Стокгольме и он хочет познакомить с ним Колышко. На это Колышко ответил, что уже говорил с Эрцбергером. Тогда Стиннес-сын спросил, что сказал Эрцбергер. Колышко ответил: Эрцбергер говорил очень мало, в основном он вытягивал из меня все, что мог, а когда он говорил, он очень решительно отстаивал свое мнение. Но у Колышко сложилось впечатление, что Эрцбергер стоит на других позициях, чем Стиннес-отец и сын. Больше он ничего не сказал. С тех пор он не говорил со Стиннесами, ни с отцом, ни с сыном, не входил с ними ни в какие соглашения, и если они утверждают обратное, то это неправда. А говорить, что он солидарен со Стиннесом в вопросах мира, – вопиющая ложь. Отныне он прерывает всякие отношения со Стиннесом. Стиннес вновь говорил ему о 15 миллионах марок, которые он хочет дать на создание газеты. Совершенно естественно, что отныне Колышко будет обсуждать все вопросы мира только с Эрцбергером и не будет ничего передавать Стиннесу. Колышко был крайне возмущен поведением Стиннеса.

Представитель МИД при ставке – в МИД Германии

Телеграмма № 592

Ставка, 25 апреля 1917 г., 22.05. Получено: 23.15

К телеграмме № 583

Генерал Людендорф[183] передает:

«Я получил по телеграфу из Бадена следующее сообщение о беседе офицера Верховного главнокомандования императорской армии с графом Чернином:

«Мероприятие социалистов со стокгольмской конференцией представляется довольно безнадежным[184]. Там будет пропагандироваться всеобщий мир, в котором мы совершенно не заинтересованы. Министр иностранных дел [Австро-Венгрии] согласен на переход через русский фронт, даже просит об этом и надеется в случае удачи повысить авторитет армии, что было бы чрезвычайно важно. На мой взгляд, для этого необходимы следующие условия:

а) прекращение всех ни к чему не обязывающих переговоров, замена их переговорами между полномочными высшими офицерами;

б) четкая формулировка условий;

в) быстрое достижение соглашения между Германией и монархией об этих условиях, причем следует иметь в виду, что при сепаратном мире с Россией возникают иные условия, чем при всеобщем мире. Министр должен выступить с готовой программой.

Было бы целесообразно, чтобы представители Верховного главнокомандования и министерств иностранных дел обеих сторон как можно скорее сговорились бы в Берлине по этим вопросам. Сегодня здесь состоится беседа между начальником генерального штаба и министром иностранных дел Австро-Венгерской империи.

Таким образом, нет никаких препятствий для соглашения в скором времени с Австрией о военных целях на востоке на основе совещаний в Крейцнахе от 23 апреля».

Позволю также заметить, что генерал Людендорф сегодня сказал мне, что он придает большое значение скорейшему заключению соглашения с Австрией[185].

Грюнау

Представитель МИД при ставке – в МИД Германии

Телеграмма № 599

Ставка, 27 апреля 1917 г., 9.35. Получено: 10.40

К телеграмме № 598

Конфиденциально!

Господину статс-секретарю иностранных дел, лично

Вследствие дела Эрцбергера сегодня по всей линии царит тяжелая грозовая атмосфера, с периодическими разрядами. Верховное главнокомандование, по-моему, недобросовестно настроило кайзера против шага по восстановлению статуса quo ante bellum в отношении границ и «исправления границ», сделав вид, будто речь идет действительно только об исправлении границ в обычном смысле, а не о завуалированном приобретении новых территорий. Кайзер пришел в ярость и зачитал членам кабинета и мне проект своей телеграммы господину рейхсканцлеру[186], которую мне надлежало отправить. О сколько-нибудь спокойном обсуждении вопроса сначала нечего было и думать. Сидя за столом возле кайзера, я попытался разъяснить ему, что означает термин исправление границ в применении к русским масштабам, и доказать, что речь ведь идет не о проекте, составленном Эрцбергером и Колышко, но лишь о констатации того, что Колышко считает подходящей предпосылкой для переговоров, благодаря которой он мог бы побудить своих друзей к дальнейшим действиям. Вследствие моих разъяснений отправку телеграммы удалось отложить до повторного разговора с Верховным главнокомандованием. Верховное главнокомандование в конце концов заявило о согласии счесть, что дело было решено телеграммой № 741 Вашего Высочества, но осталось при мнении, что шаг Эрцбергера вредит нашим интересам, однако оно готово не обнародовать его, ограничившись лишь тем, чтобы через меня поставить по поручению Его Величества Ваше Высочество в известность. После повторного доклада у Его Величества первая телеграмма не была отослана. Но кайзер настоял на том, чтобы телеграфировать в связи с предстоящей отправкой посредников и из-за «Норддойче альгемайне цайтунг», что и было сделано.

Что мне при этом пришлось выслушать – страшно сказать. Но у меня в конце концов сложилось впечатление, что кайзер возмущен не столько происшедшим, сколько тем фактом, что его опять втянули в споры между Верховным главнокомандованием и высшим политическим руководством, при этом «изнурив его душевно и физически». Он также указал на то, что он мог бы иначе воспринять доклад фельдмаршала, если бы его информировали точно и своевременно, а не оглушили бы неожиданным известием с противной стороны. Это относится не только к данному, но и к другим случаям.

Грюнау

Статс-секретарь иностранных дел – представителю МИД в ставке

Телеграмма № 758 Берлин, 27 апреля 1917 г.

На телеграмму № 598

Секретно!

Для доклада Его Величеству

Встреча Эрцбергера с Колышко была вызвана неоднократными, настоятельными просьбами последнего об организации беседы в самое скорое время. Как я уже указал в телеграмме № 741, я поручил Эрцбергеру только выслушать русского агента и сообщить мне об услышанном. Информационная поездка Эрцбергера к Колышко, который похваляется близкими отношениями с Керенским, давала возможность узнать ни к чему нас не обязывающим образом пожелания Керенского и удержать последнего от использования посредничества немецких социалистов, среди которых сильны тенденции к сближению с русскими социалистическими руководителями. В пользу Эрцбергера говорило то обстоятельство, что он противник социалистических устремлений и что Колышко, являясь католиком, относится к посланнику [германского социал-демократического] центра с особым доверием. Эрцбергер превысил свои полномочия, желая послужить тем самым кайзеру и рейху. На мои упреки в нарушении инструкций он тут же самым непосредственным образом попросил немедленно дезавуировать его и оставить на произвол судьбы, если это в интересах рейха. Я не думаю, что он нанес какой-либо урон нашим интересам, так как он, по его многократным заверениям, убедил Колышко, что у него нет никаких поручений и что он не обладает никакими полномочиями, а если Колышко вернется к этим вопросам, ничто не мешает нам просто опровергнуть все, что говорил Эрцбергер. Для меня Эрцбергер важен не как собиратель сведений, но как посредник. Если с вражеской стороны к нам поступят серьезные предложения или запросы, я, разумеется, немедленно пошлю сообщение Его Величеству и буду ждать высочайших приказов. Однако я почитаю своим долгом не доводить до сведения Его Величества все явно лживые, сомнительные и непроверенные сообщения.

Циммерман

Статс-секретарь иностранных дел – представителю МИД в ставке

Телеграмма № 771

Берлин, 28 апреля 1917 г.

На сегодняшнем заседании комитета рейхстага социал-демократическая сторона задала вопрос, получили ли представители радикального меньшинства разрешение на выезд для участия в стокгольмском совещании. Пока я дал уклончивый ответ. Но комитет по внутренним делам потребовал дать полный ответ к понедельнику, 30 апреля. Нет нужды перечислять причины, по которым не следует давать разрешение на выезд представителям меньшинства, я еще раз сказал о них на сегодняшнем заседании. Но есть веские политические причины, по которым все же полный отказ представляется неразумным. Социал-демократическое большинство справедливо выдвигает довод, что в случае отсутствия в Стокгольме представителей меньшинства их назовут инструментами немецкого правительства и они не смогут ничего сделать. От этого выиграют социалисты Англии, и резкие протесты меньшинства, которые, несомненно, еще раздадутся в немецком рейхстаге, еще больше повысят агитационную ценность дела Антанты. С точки зрения внутриполитической столь обостренная демократическая и радикальная борьба против нашего правительства тоже нам невыгодна. С другой стороны, если одному представителю меньшинства выдать разрешение на выезд, немецкие социал-демократы получат в руки козырь против стран Антанты, которые, скорее всего, выпустят лишь социал-демократов, преданных им.

По этим причинам мне представляется разумным дать разрешение на выезд представителю меньшинства. В качестве подходящего кандидата мне называли известного Ледебура[187], который надежный…[188]

«Правительственный социалист» Давид[189] настоятельно просил меня частным порядком обратиться за разрешением на путешествие к членам рабочей комиссии. Он думает, что в Стокгольме сможет взять их сторону.

Выдача разрешения впоследствии, когда большинство из принципиальных причин воленс-ноленс вынуждено будет пойти с меньшинством, заставит представителей большинства более чутко прислушиваться к нашим пожеланиям, а не встречать их резким противодействием, как это имеет место сейчас. Я прошу сделать доклад генералу Людендорфу в этом смысле, порекомендовать ему выдать разрешение на проезд членам рабочей комиссии и сказать им, что я также связался по этому вопросу с военным министром. Военный министр не только не…[190]

Циммерман

Статс-секретарь иностранных дел – германскому посланнику в Стокгольме

Телеграмма № 622

Берлин, 1 мая 1917 г.

Согласно сообщению петроградского телеграфного агентства, в Петрограде имела место направленная против Ленина демонстрация «раненых и изувеченных», в которой участвовало предположительно свыше 50 000 человек, требовавших продолжения войны.

Прошу как можно скорее сообщить подробности.

Циммерман

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Телеграмма № 742

Стокгольм, 2 мая 1917 г., 14.00. Получено: 2 мая, 18.56

На телеграмму № 622

Г-н фон Хейденштам считает, что донесение, по-видимому, соответствует действительности, поскольку и политическая линия, которой придерживается Ленин, и его пропаганда мира совершенно независимы и он таким образом находится в резкой оппозиции к правительству. Согласно донесению, полученному сегодня от телеграфного агентства, его по этому поводу вызывали в Совет рабочих депутатов.

Имели место большие демонстрации в пользу мира, организованные студентами у Казанского собора, где произносились резкие речи против Англии и США и более умеренные против Франции. Убийство генерала Качалинского считается значительным событием, поскольку он был представителем нового правительства.

Анархия растет.

Люциус

Представитель МИД в ставке – в МИД Германии

Телеграмма № 687

Ставка, 7 мая 1917 г., 12.15. Получено: 13.30

Срочно!

Для господина рейхсканцлера

В дополнение к телефонному донесению Главнокомандующий Восточными армиями телеграфировал Верховному главнокомандованию:

Доклад офицера разведки армии Эйхгорна[191] о разговоре с двумя русскими делегатами к югу от Двины

Оба делегата сказали, что 4 мая в Петербург были отосланы два курьера с целью заставить приехать на фронт Стеклова[192], первого заместителя Чхеидзе, поскольку последний не может отлучиться из города. Стеклов, по их словам, склонен к компромиссам, и поэтому он считает важным, чтобы наша сторона тоже выслала члена партии. На вопрос, как воспринимается наша пропаганда, депутат ответил, что они не могут согласиться на аннексии. Если немцы с этим согласны, то русским ни к чему подлаживаться под Антанту – они тогда заключат сепаратный мир. За излишек военнопленных Россия требует денежного возмещения.

На замечание офицера разведки о нашей большой оккупационной области и большом числе русских пленных по требованиям делегатов было совершенно очевидно, что Россия не будет строго придерживаться вначале выдвинутого пункта о неприемлемости аннексий с нашей стороны. Он имел в виду, что при дипломатических переговорах при заключении мира может быть наконец достигнуто единство противоположных мнений. Далее обсуждались вопросы о всеобщей мирной конференции, о созыве которой должна позаботиться Россия. Депутаты спросили, последует ли офицер разведки приглашению в Петроград под охраной России, на что офицер разведки заметил, что все важные совещания должны иметь место на нейтральной территории, чтобы каждый представитель имел возможность сноситься со своим правительством. На предложение Австрии депутаты ответили, что стороны единодушны в том, что Галицию, разумеется, следует освободить.

Далее депутат сообщил, что начатая при старом правительстве конфискация немецкой частной собственности была приостановлена новым правительством. Комитет позаботится о том, чтобы вывезенное из Германии мирное население было отправлено на родину и чтобы до тех пор им по возможности облегчили условия пребывания в плену, так как «они ведь только выполняли свой долг».

Дополнение командующего Восточным фронтом

МИДу следует учесть этот момент: обменом интернированных мы докажем серьезность наших стремлений к улучшению отношений.

Далее делегаты сказали:

В России вопрос о том, кто первый начал войну, отошел на задний план. Единственный актуальный вопрос для всей страны – это скорейшее заключение мира. На мои заверения относительно того, что мы не намерены начинать наступление, делегат ответил, что русская сторона тоже не планирует ничего подобного. Стягивание русских войск носит чисто превентивный характер и делается в противовес стягиванию немецких войск, сообщение о котором они получили. При обсуждении этого вопроса опять стало очевидно, что предприятие в Стоходе вызвало недоверие на русской стороне. Офицер связи попросил разъяснений относительно радиопередачи от 30 апреля насчет обещания Алексеева[193] Хэю (Алексеев обещает англичанину, что русская армия начнет наступление).

Далее офицер разведки заметил, что согласие может быть достигнуто лишь тогда, когда оба великих народа поймут, что они сами должны регулировать свои внутренние дела, без вмешательства посторонних. Делегат полностью согласился с этим заявлением и сказал:

«Если бы мы хотели добиться свержения кайзера, то по логике вещей мы должны были бы добиваться того же в Англии и Италии. Как сказал один русский: если у меня сварливая жена, которая мне осточертела, я прогоняю ее прочь, но не могу же я требовать от соседа, чтобы он прогнал свою жену, с которой он живет в ладу и согласии».

При обсуждении вопроса о сепаратном мире делегат выразил свои сомнения насчет Японии. После обсуждения этого вопроса делегат сказал, что Россия должна получить мир, а не начинать новую войну.

Депутат просил приехать только по письменному приглашению Совета. Предпринимаемые в последнее время попытки переговоров с офицерами с белыми флагами, по его словам, служат лишь удовлетворению любопытства и поэтому нежелательны.

Депутат русской армии Ромм, который не хочет вести переговоры с немцами, не знаком депутатам. Его высказывания в листовках им не нравятся, но они сказали: «Наше мнение не имеет никакого значения, такие люди будут всегда».

Депутат заявил также, что отношение к Германии становится с каждым днем лучше.

Генерал Людендорф просит Ваше превосходительство назначить для участия в переговорах надежного социал-демократа и члена национальной партии (в качестве противовеса, например консерватора)[194]. С военной стороны в качестве руководителя переговоров рассматривается кандидатура бывшего военного атташе в Париже полковника фон Винтерфельдта (сейчас главный квартирмейстер в Митаве), пользующегося полным доверием Вашего превосходительства. Может быть, Ваше превосходительство придаст ему молодого дипломата, который был бы в курсе дела.

Что касается места для переговоров, то генерал считает, что нейтральная территория исключается. Можно рассмотреть Митаву, Ригу или какое-нибудь место между линиями фронта, куда для переговоров проложили бы телеграфную связь.

Соображения Вашего превосходительства о присоединении Литвы и Курляндии с собственным герцогом я сообщил генералу Людендорфу. Он свяжется на этот счет с полковником. Слово «аннексии» следует заменить словом «исправление границ».

Генерал хочет знать мнение Вашего превосходительства.

Лерснер[195]

Канцлер – представителю МИД при ставке

Телеграмма № 848

Берлин, 7 мая 1917 г.

На телеграмму № 687

Я согласен с назначением полковника фон Винтерфельдта главой переговоров. Я также полностью согласен с тем, чтобы привлечь к участию в переговорах надежного социал-демократа, предположительно депутата Давида, проявившего понимание к проблеме «исправления границ» в отношении России, и члена какой-нибудь буржуазной партии. К относящимся к этому мерам уже приступили. Господину фон Винтерфельдту в качестве чиновника МИД будет придан тайный советник фон Розенберг. В выборе места переговоров я скорее предпочел бы Митаву или какое-нибудь место, находящееся между линиями фронта, чем Ригу, так как там наши представители подверглись бы излишней опасности покушений со стороны английских агентов. Целью переговоров должны стать, кроме уже установленных по прежним обменам мнениями пунктов, урегулирование торговых отношений (например, придя к соглашению, что действие старого германо-русского договора продлевается на неопределенный срок, до заключения обеими сторонами нового договора), а также урегулирование вопроса о возмещении убытков. Для этой цели МИД предлагает временно следующую формулировку:

«Каждая заключающая договор сторона возместит другой стороне убытки, которые были причинены ей на ее территории во время войны в отношении жизни, здоровья или имущества в нарушение правил ведения войны; возмещение убытков производится через посредство смешанной комиссии, в которую входят представители обеих сторон, под руководством нейтрального лица».

Вопрос относительно обмена штатских пленных находится в стадии рассмотрения. Предложения на переговорах внесет представитель МИД. Соответствующее сообщение будет сделано.

Чтобы избежать в общении с русскими употребления слова «аннексия» и равно неприятного им выражения «исправление границ», мне кажется разумным рассмотреть предложенное по телефону соображение: позолотить для русских отказ от Курляндии и Литвы, сделав из них якобы самостоятельные государства, которые получат внутреннюю автономию и собственное управление, но в военном, политическом и экономическом отношении будут присоединены к нам.

Бетман-Гольвег

Циммерман

Представитель МИД при ставке – в МИД Германии

Телеграмма № 706

Ставка, 9 мая 1917 г., 14.15. Получено: 15.40

На телеграмму № 848

Генерал Людендорф телеграфировал командующему Восточным фронтом:

«1. Предложение русских вести переговоры со Стекловым принято.

2. В качестве места для переговоров русским предложена Митава или место в районе 8-й армии между линиями фронта. На переговоры в нейтральном месте, вероятно, можно было оказать влияние. Место на русской линии фронта следует отклонить из риска английских нападений.

В месте переговоров можно провести телеграфную [связь] для сообщения обеих сторон с их правительствами.

3. С немецкой стороны глава переговоров – полковник фон Винтерфельдт и командование 8-й армией, участник переговоров – представитель МИД, делегат социал-демократов Давид и представитель буржуазной партии, которого еще предстоит выбрать. Эти трое участников переговоров выедут немедленно и сообщат о своем прибытии в Митаву командованию 8-й армией.

4. Основой переговоров служат директивы от 29 апреля 1 – 3016 секретно.

5. Кроме того, будут обсуждены следующие вопросы:

а) урегулирование торговых отношений; поставка зерна Германии по льготной цене;

б) урегулирование возмещения убытков;

в) прекращение конфискации немецкой частной собственности со стороны России и возмещение убытков;

г) возмещение за содержание военнопленных и обмен, с учетом их необходимости для немцев до всеобщего мира;

д) обмен гражданскими пленными. Более подробные предложения внесет представитель МИД.

6. Русским следует облегчить отказ от земель Курляндии и Литвы следующим образом:

а) сославшись на то, что в противном случае к России будет предъявлено требование о денежном возмещении за военнопленных численностью более 1 млн человек, все еще находящихся у нас.

б) подчеркнув, в процессе их присоединения к Германии, наше намерение и далее уважать национальные устремления литовцев и курляндцев. Литовцы не должны быть разделены.

Следует избегать определений «аннексия» и «исправление границ».

7. Вопрос о созыве всеобщей мирной конференции не подлежит обсуждению. Германия и Россия сами скорее договорятся друг с другом».

Грюнау

Советник миссии Германии в Берне – послу Бергену в МИД Германии

Берн, 9 мая 1917 г.

Уважаемый г-н Берген[196], г-н фон Ромберг был бы весьма благодарен за сообщение, исчерпываются ли Ваши русские связи одним Лениным и его группой, или в них входат и ведущие эсеры (Чернов и его коллеги). Если Вы сами недостаточно информированы в этом вопросе, г-н фон Ромберг был бы признателен за немедленное наведение справок.

Он чрезвычайно заинтересован в скорейшем ответе и просит телеграфировать[197].

Ваш и пр. Шуберт

Меморандум военного атташе германской миссии в Берне

9 мая 1917 г.

Из Чиассо получено следующее донесение от г-на Байера[198] по поводу поддержки движения за мир в России, датированное 4 мая.

Мне представился случай поговорить в Цюрихе с различными группами русских эмигрантов. То, что я услышал и увидел там, подтвердило донесение, посланное мною на днях, после бесед с д-ром Шкловским[199] и П. Аксельродом[200], и добавило новую информацию.

Я осторожно прозондировал ряд представителей различных групп пацифистского крыла социалистов, и они сказали, что было бы весьма желательно, чтобы систематическая, интенсивная и эффективная агитация в пользу мира поддерживалась бы кем-нибудь из хорошо известных нейтральных товарищей. После того как они выказали явную и, я бы сказал, радостную готовность принять финансовую поддержку именно для работы в пользу мира, я сказал, что, со своей стороны, был бы счастлив предоставить значительную сумму для такой благородной, гуманной и интернациональной цели. Более того, русская революция произвела такое великолепное впечатление и пробудила такие благородные импульсы, что и другие знакомые мне лица будут только рады пожертвовать большие суммы для поддержки русской революции, помогая добиться немедленного мира. Все эти предложения были приняты с большим удовольствием. Повторялась жалоба на то, что партии и группы, оппозиционные войне, имеют меньше средств в своем распоряжении, чем поддерживающие войну, поскольку последние контролируют государственные финансы. Важную роль играет английское золото, и Антанта расходует колоссальные средства для поддержки военных усилий и подкупа влиятельных лиц. Поэтому они были бы счастливы, если бы сторонникам мира могли бы быть предоставлены большие суммы со стороны состоятельных товарищей и друзей. Что касается мира, почти все, с кем я говорил, были менее заинтересованы в общем мире, заключенном одновременно и с согласия других стран Антанты, чем в немедленном мире любой ценой, т. е. сепаратном мире с Германией и Австрией. После этого вопрос о путях и средствах, при помощи которых поддержка мирной пропаганды будет получена Россией и реализована для предназначенной цели, откристаллизовался в ряд конкретных пунктов:

1. Личность жертвователя гарантирует, что деньги идут из источника, не вызывающего подозрений.

2. Жертвователю или лицу, передающему деньги, по официальным или полуофициальным рекомендациям должен быть разрешен въезд в Россию с этими деньгами.

3. Так как деньги надо будет употребить немедленно, необходимо иметь их наличными, а не в виде аккредитивов, которые трудно будет реализовать, не привлекая внимания. Швейцарскую валюту было бы легче всего наиболее эффективно и наименее заметно преобразовать в какую-либо ликвидную и полезную форму.

Вопрос о распределении средств между различными партиями, группами и лицами, которым должна быть предоставлена доля субсидии для агитации в пользу мира, уже обсуждался.

Они все показали, что есть готовность принять поддержку для обсуждаемой цели и что, с одной стороны, поскольку предложение исходит от меня – это снимает все их сомнения и возражения, несмотря на то что, с другой стороны, было ясно, что мои личные связи с официальными лицами в здешних правительственных кругах считаются большим преимуществом в практическом осуществлении проекта.

Нассе[201]

Статс-секретарь иностранных дел – германскому послу в Стокгольме

Телеграмма № 227

Берлин, 9 мая 1917 г.

Д-р Гельфанд, хорошо известный во время русской революции 1905 г. под псевдонимом Парвус, оказал нам ряд важных услуг во время войны, особенно работая при имперском после в Копенгагене и оказывая давление на датские профсоюзы в крайне благоприятном для нас направлении. С того времени д-ру Гельфанду было дано прусское гражданство. Сейчас он едет через Копенгаген в Стокгольм, куда предполагает прибыть в ближайшие дни, чтобы работать в наших интересах на предстоящем социалистическом конгрессе. Он постарается установить контакты также и со шведскими профсоюзами.

Я просил бы Ваше превосходительство быть благосклонным к д-ру Гельфанду, который позвонит в посольство, и оказывать ему возможную помощь.

Германский посол в Гааге – канцлеру

Отчет № 2026 18 мая 1917 г.

Среди русских, живущих в Голландии, только в одном Роттердаме находится около 2600 мирных беженцев и 300 солдат из германских лагерей для военнопленных – наблюдается заметное недовольство местной русской администрацией, и определенная часть этих людей симпатизирует русской революции.

Сейчас представилась возможность установить контакт с представителями этой группы, и похоже, что, как мы и думали, в этом случае сложившаяся ситуация может быть выгодно использована для достижения наших политических целей.

Речь идет о некоем Владимире Футране. Он, по-видимому, бежал из лагеря для военнопленных в Деберице. Он революционер группы Ленина и, хотя у него нет законченного образования, производит впечатление умного человека.

Конечно, невозможно сразу определить, насколько искренни его революционные убеждения, каковы побудительные причины его действий и какую долю в них составляют самоутверждение и материальная заинтересованность. В целом он производит впечатление политического фанатика, жаждущего мщения за несправедливость в отношении его самого или класса, к которому он принадлежит.

Во время первой конфиденциальной встречи между ним и д-ром Вихертом, имевшей место на нейтральной территории, Футран высказал несколько очень полезных идей, которые, если к ним добавить наши соображения, складываются в определенный план:

1. Футран в сотрудничестве с единомышленниками организует «Русскую лигу мира в Голландии». Эта Лига будет открыто агитировать за немедленное начало русскими мирных переговоров и, соответственно, выступать против английской политики, направленной на продолжение войны, против английского империализма и против английского вмешательства в России. Все это будет осуществляться через голландскую прессу, а также через листовки и другую литературу на голландском и русском языках.

2. Тот десяток русских революционных агитаторов, которые не будут заняты в запланированных действиях в этой стране, получит, после принятия всех необходимых мер предосторожности, разрешение поехать в Стокгольм на конференцию, а оттуда, может быть, дальше в Россию. Этим людям нужно будет поддерживать связь с Лигой мира в Голландии и снабжать ее необходимыми материалами.

3. С Лиги мира может начаться агитация среди русских военнопленных в Германии и Австрии. Такая агитация может быть направлена на помощь тем элементам внутри России, которые представляют для нас интерес в данный момент; например – группа Ленина. С другой стороны, агитация с неменьшей пользой может проводиться и без специфической задачи, просто в расчете на ту роль, которую будут играть два миллиона возвращающихся военнопленных. Нужно будет тщательно разработать способы внедрения агитационных идей, распространения их и контроля. В настоящий момент не представляется необходимым решать этот вопрос в деталях.

Тем временем Футран представил первое свидетельство о своих способностях журналиста и пропагандиста. Статья из «Ньеве роттердамше курант» (14 мая 1917 г.), которую я прилагаю, заканчивается яростными нападками на Англию; она была сразу же перепечатана гаагской газетой «Хет фатерланд» (15 мая). Эта статья есть непосредственный результат тех отношений, которые сложились между автором и Вашим покорным слугой.

Мы всячески поощряем г-на Футрана на дальнейшие действия, но в то же самое время держим его в зависимости от себя настолько, что можем по своему усмотрению влиять на вышеупомянутые аспекты плана.

Если после этого многообещающего начала он добьется положения в голландской прессе и поставит на ноги «Лигу мира», то игра уже будет стоить свеч. А вышеупомянутый план, вероятно, открывает еще большие возможности.

Ввиду описанных выше обстоятельств, я осмеливаюсь предложить Вашему превосходительству следующее: дать мне полномочия воспользоваться представившейся возможностью и выдать деньги, необходимые г-ну Футрану для ведения агитации среди его соотечественников в Голландии (что, по возможности, должно охватывать как можно больше людей) и для его работы в голландской печати. На первый месяц вряд ли понадобится более 600 гульденов, и этот месяц будет рассматриваться в качестве испытательного срока. Однако эти действия вполне могут быстро достичь неожиданно большого размаха, и именно поэтому я был бы благодарен за большую сумму денег с самого начала – скажем, 3 или 4 тысячи гульденов[202].

Я буду иметь честь докладывать Вашему превосходительству через определенные промежутки времени о дальнейшем развитии этого дела и о практическом воплощении его после испытательного срока.

Розен

Германский посланник в Болгарии – в МИД Германии

Телеграмма № 5

София, 21 мая 1917 г., 20.40. Получено: 22.55

Сегодня днем [генерал] Драгомиров письменно подтвердил получение письма от командующего Восточным фронтом. В ближайшие дни от него больше ждать нечего. Депутаты, которые хотели приезда Стеклова, пока, кажется, ничего не добились. Поэтому полковник фон Винтерфельдт и оба наших делегата завтра или послезавтра отбывают в Митаву или Берлин. Я в среду днем буду в МИДе.

Розенберг

Статс-секретарь иностранных дел – представителю МИД при императорском дворе

Телеграмма № 1010

Берлин, 29 мая 1917 г.

Посланник в Софии телеграфировал нам от 28 мая следующее:

«Во время моего последнего визита М. Радославов выразил сомнение в способностях Керенского к эффективным действиям и сказал, что, если дела пойдут так и дальше, нам нужно будет решить, оставаться ли нам просто зрителями или двинуться в наступление.

Радославов говорил об этом и с моим австро-венгерским коллегой, который сообщил мне, что он согласен с Радославовым и что мы, если, конечно, будем располагать достаточными силами, должны объявить России сроки, после истечения которых мы перестанем считать наши гарантии мира обязательными для себя.

Добрович, глава Тайного Совета (считают, что он выражает мнение Его Величества), когда я обратился к нему за разъяснениями, посоветовал придерживаться линии активных действий, сказав, что Россия уже достаточно долго пользуется перемирием и не соблазнится на предложение сепаратного мира.

Король Фердинанд и М. Радославов во время своего предстоящего визита поднимут, вероятно, эти вопросы».

Я же и сейчас придерживаюсь мнения, что наступать мы не должны, так как это сплотит все элементы в России в борьбе против нас. С другой стороны, мне кажется, стоит решить, не прекратить ли на время переговоры между окопами на передовой, приведя русским в качестве причины довод, что мы не ожидаем от этих переговоров никакого результата, поскольку Временное правительство, под давлением Франции и Англии, решило продолжать войну. Это надо сказать им в такой форме, чтобы они не заподозрили нас в намерении перейти в наступление.

Циммерман

Канцлер – в МИД Германии

Телеграмма № 938

Берн, 29 мая 1917 г., 23.30. Получено: 30 мая, 4.45

Совершенно секретно!

Государственный советник Гоффман сегодня прочитал мне телеграмму советника Гримма из Петербурга, пересланную ему через посредство швейцарского посланника.

«Влиятельные круги в Петербурге понимают, что по причинам политического, военного и экономического характера нужно заключить мир. Франция тормозит этот процесс, Англия – препятствует ему. В ближайшее время следует рассчитывать на усиление давления на мирное движение.

Вопрос о рабочей конференции в Стокгольме развивается в благоприятном направлении. Развитию дел в России в сторону мира может помешать лишь наступление Германии. Поэтому он, Гримм, просит советника Гоффмана сообщить ему наши военные цели (если Гоффману они известны), чтобы он мог продолжать свою деятельность в Петербурге на основе этих данных. Он пробудет в Петербурге еще десять дней».

Советник Гоффман попросил меня просить Ваше превосходительство дать ему какие-нибудь сведения относительно наших военных целей, которые он мог сообщить Гримму. Он считает полезным и далее не обрывать ниточку, которую Гримм протянул к значительным фигурам в Петербурге.

Относительно наступления я сказал советнику Гоффману, что я полагаю, что могу заверить его, что мы о таковом не думаем.

Прошу сообщить ответ телеграммой.

Бетман-Гольвег

Генерал Людендорф – статс-секретарю иностранных дел

Телеграмма № 19930 Ставка, 30 мая 1917 г.

Посылаю Вашему превосходительству отчет полковника фон Винтерфельдта о беседе с депутатом рейхстага Давидом. Полагаю, что у тайного советника миссии фон Розенберга сложились такие же впечатления.

Вероятнее всего, Ваше превосходительство сможет убедиться по этому отчету в том, что господин Давид – неподходящая кандидатура для ведения переговоров с русскими на предмет заключения мира. Кроме всего прочего, ему не хватает уверенности в нашем будущем.

Людендорф

Приложение № 1

Ставка, 27 мая 1917 г.

Господину начальнику генерального штаба армии:

Прилагаю отчет полковника фон Винтерфельдта о беседе с депутатом рейхстага Давидом.

Давид и здесь, в Брест-Литовске, воспользовался возможностью изложить мне эти же идеи. Я, так же как полковник фон Винтерфельдт, старался доказать ему необходимость удержать здесь, на востоке, земли для поселенцев.

Я думаю, что ознакомительная поездка, доклады у руководства, осмотр лесопильных заводов и прочих заведений оказали свое воздействие на депутата Давида.

Гоффман

Приложение №2

Митава, 24 мая 1917 г.

Беседы с депутатом рейхстага Давидом

Конфиденциально

Депутат Давид в последний день нашего совместного пребывания, кроме предыдущих бесед, исчерпывающе разъяснил мне в присутствии тайного советника фон Розенберга и депутата фон Винтерфельдта-Мейкена свою точку зрения и цели и течения внутри его партии. Сначала он подчеркнул, что его высказывания носят строго конфиденциальный характер. Он предположил, что тайный советник фон Розенберг сообщит содержание его высказываний своему начальству, а я доложу командованию армии. Но если его высказывания, в которых он, учитывая важность наших встреч, будет гораздо более откровенен, чем это полагалось бы в нормальных обстоятельствах для руководителя партии в отношениях с представителями других политических течений, станут известны более широким кругам, и особенно среди его товарищей по партии, или же будут использованы в пропагандистских целях, тогда его место и влияние внутри партии окажутся под серьезной угрозой.

Прежде чем изложить в общих чертах высказывания доктора Давида, я хотел бы разъяснить, какое впечатление о его позиции в вопросе о заключении мира сложилось у меня за несколько дней нашего общения. Полагаю, что доктор Давид лично искренне желает заключения мира на условиях, благоприятных для будущего немецкого народа. Он очень умный человек, и, похоже, он меньше подвержен гипнозу догм и лозунгов, чем это водится среди членов его партии. Но он хочет, чтобы цель, ради которой он готов действовать, была бы достигнута в форме, созвучной социалистическим принципам, чтобы он мог отчитаться в своей позиции перед своей партией. Поэтому он, конечно, хотел бы расширения земель на востоке в пользу Германии, при условии, что у России не возникнет никаких претензий по этому поводу, которые могли бы повлиять на наши будущие отношения, и что населению областей, отделяемых от России, была бы предоставлена возможность в какой-либо форме, напоминающей право народов на самоопределение, заявить о своем согласии с новым порядком вещей. Вероятно, доктор Давид возлагает большие надежды на тесный союз Германии с демократической Россией, чтобы с помощью созданного таким образом блока суметь оказать сопротивление Англии. Но вообще господин Давид полон сомнений относительно будущей позиции своей партии, а также дальнейшей стойкости наших союзников; он очень высоко оценивает средства принуждения и волю к победе наших противников, выражает скептицизм насчет практических последствий успехов наших подводных лодок, наше экономическое положение представляется ему очень тревожным, особенно в плане сырья, и он опасается, что если война затянется – будущей зимой можно ждать самого плохого. Поэтому, по его мнению, время в ближайшие месяцы не будет работать на нас, и он считает необходимым скорейшее заключение мира. Если расширение территорий, к которому мы стремимся и которое он также приветствует, помешает достижению этой цели, то от этого, по его мнению, следует отказаться, чтобы не сорвать заключение мира. Следовательно, при таком пессимистическом расположении духа нельзя ожидать, что доктор Давид будет самоотверженно отстаивать наши требования. Он будет сражаться, как генерал, который с самого начала боя думает об отступлении и может пасть, как только возникнут значительные трудности.

О положении внутри его партии доктор Давид высказался следующим образом: он лично и руководители социал-демократического большинства еще и сегодня стоят на позиции, занятой в начале войны, защищать страну в час опасности, но немедленно протянуть противнику руку для заключения мира, если такой мир гарантирует существование и будущее немецкого народа. Поэтому надо соглашаться на военные кредиты, избегать забастовок и волнений, разъяснять рабочим массам необходимость стойкого поведения! Но он не стал скрывать от нас, что по мере хода войны, в связи с ухудшением экономического положения и возрастающими трудностями с продовольствием руководителям партии и профсоюзов становится все труднее обосновывать свои позиции. Все громче раздаются голоса тех, кто считает, что война слишком затянулась, что только страсть определенных кругов к завоеваниям отпугивает наших врагов и мешает миру, но что все равно хуже уже быть не может, и поэтому нужно как можно скорее заключить мир, даже с риском пойти на уступки и принести какие-то жертвы. При этом нельзя не учитывать также воззрения тех, кто связывает с неблагоприятным для Германии исходом войны крушение нынешней системы, банкротство буржуазии и тем самым осуществление своих социалистических чаяний. Перед лицом такого положения дел мы должны стремиться к тому, чтобы незамедлительно использовать каждую возможность мира и ни в коем случае не обрывать едва завязавшуюся нить переговоров, выдвигая неприемлемые для противника требования. Но если выяснится и станет известно социал-демократам – а это, несомненно, произойдет по линии Петербург – Стокгольм, что имелась возможность для заключения мира, которую мы уничтожили, выдвинув неприемлемые требования, то руководители его партии более не смогут держать своих людей в узде. Партия распадется, руководство сойдет со сцены и в результате начнутся забастовки, беспокойства, все это докатится до фронта и в итоге дело может кончиться революцией.

Мои сотрудники и я и во время предыдущих бесед, и в заключение нашей встречи всеми силами пытались убедить доктора Давида в том, что у нас хорошие перспективы и что самое многообещающее – это в решающий момент, в момент, когда мы наверху, поразить нашего злейшего врага в самое сердце, раньше времени выбить у него из рук оружие. Если же мы будем излишне усердно подчеркивать наше стремление к миру и нашу готовность на любые компромиссы и уступки во имя заключения мира, то наши противники, несомненно, расценят это как признак слабости и это обесценит все наши победы. Мы пытались доказать доктору Давиду, что дурной мир, даже если по нему Германия внешне будет установлена в прежних границах, на деле не восстановит статус quo ante, но создаст ослабленную Германию, возможности развития которой будут резко ограничены. Поэтому важнейшая задача руководителей – разъяснять рабочим и партийцам, что такое положение с чисто практической точки зрения, независимо от каких-либо патриотических мотивов, чревато самыми страшными опасностями для каждого. Сейчас каждый немец должен решить, хочет ли он обеспечить себе и своим близким работу, хлеб и перспективы, или же он готов под давлением беспощадного врага взвалить себе на плечи безрадостную участь народа, у которого перебиты крылья. В этой связи мы просили доктора Давида подумать также о том, что, кроме членов его партии, есть еще миллионы немцев, которые думают иначе и которые больше всего хотят достичь такого мира, который обеспечил бы Германии счастливое будущее и был бы достоин принесенных жертв.

Хотя в разговорах с доктором Давидом мы подробно обсудили все пункты и осветили все противоречия между позициями обеих сторон, беседы эти тем не менее велись с соблюдением всех формальностей, в обстановке взаимной вежливости и доброжелательности. Поэтому я не считаю эти переговоры совершенно бесполезными. Насколько наши аргументы повлияли на доктора Давида и насколько впечатления от его поездки по оккупированным областям настроили его в духе, полезном делу, – мы сможем убедиться вскоре, самое позднее в Стокгольме, куда господин Давид предполагает отбыть в конце месяца.

Германский посланник в Берне – в МИД Германии

Телеграмма № 956

Берн, 30 мая 1917 г. 31 мая, 0.30. Получено: 31 мая, 7.50

К телеграмме № 938

Совершенно секретно!

Советник Гоффман сказал мне, что он сильно сомневается насчет того, что Гримму следует дать позитивные данные о наших военных целях, так как тогда Гримму пришлось бы выступить в роли официального посланника, к которой его положение его не располагает. Он, напротив, рекомендовал Гримму какие-то общие установки, которые он мог бы использовать для укрепления в России партии сторонников мира[203].

Ромберг

Статс-секретарь иностранных дел – в миссию в Берне

Телеграмма № 641

Берлин, 31 мая 1917 г.

На телеграммы № 938 и 956

Совершенно секретно!

Ваше превосходительство сообщит советнику Гоффману строго конфиденциально следующие общие пункты нашей мирной программы в отношении России, предоставив на рассмотрение ему соответствующее использование этих сообщений с советником Гриммом. Возможно, было бы желательно, чтобы Гоффман при этом сослался не на официальное заявление императорского правительства, но на собственное впечатление, которое он вынес из многочисленных бесед с Вашим превосходительством и другими видными деятелями Германии.

В случае, если сейчас дело дошло бы до заключения мира с Россией, мы готовы ограничиться следующими условиями:

1. Для обеих сторон – почетный мир как основа прочных дружеских отношений между Германией и ее восточным соседом. Финансовая помощь России при восстановлении ее экономики; тесные торговые и экономические связи.

2. Невмешательство во внутренние дела России.

3. Дружественное соглашение о Польше, Литве, Курляндии с учетом национальных особенностей, языка, культуры и религии населения. При регулировке западной границы Польши возвращение оккупированных областей России, которая, в свою очередь, возвращает оккупированные области союзникам Германии.

4. Никаких возможностей для закрепления Англии на острове Саарема, в Даго или других пунктах России.

5. Скорейший обмен военнопленными. Расчет по расходам обеих сторон на их содержание.

6. Обмен штатскими пленными. Свободное возвращение изгнанных русских немецкого происхождения.

7. Восстановление граждан обеих государств в правах. Возмещение утраченной частной собственности.

8. Мы и наши союзники в любое время готовы вступить в переговоры с союзниками России по желанию последних.

9. Для обеспечения подробной разработки условий заключения мира – немедленно объявить перемирие.

Мы не будем предпринимать наступление, пока существует возможность для мирного договора с Россией.

Статс-секретарь иностранных дел – послу в Берне

Телеграмма № 658

Берлин, 3 июня 1917 г.

На телеграмму № 967[204]

Секретные донесения свидетельствуют о том, что правительства стран Антанты продолжают проявлять большое беспокойство относительно России. Распространение идеи о мире не приостановилось даже после недавней – и только временной – консолидации Временного правительства. Отчаянное продвижение русских войск не может скрыть растущую дезорганизацию и нежелание русской армии воевать. Ленинская пропаганда мира усиливается, и тираж его газеты «Правда» уже достиг 300 000 экземпляров. Военные заводы или бездействуют, или выпускают очень мало продукции. Кризис на транспорте углубляется, и в результате страдает снабжение городов продовольствием. Поэтому с этой стороны Антанта не может рассчитывать на какую-либо помощь.

Циммерман

Карл I – Вильгельму II

Люксембург, 7 июня 1917 г.

Глубокоуважаемый друг!

Различные аутентичные сообщения, поступающие ко мне с русского фронта, не оставляют никаких сомнений в том, что Россия прекратит враждебные действия, как только будет уверена в том, что Германия, так же как Австро-Венгрия, примет статус quo ante bellum.

Требование твоего правительства о значительном расширении границ на русской территории вызвало в России бурную реакцию и, к сожалению, заново разожгло военные страсти. Я знаю, что ты, как и я, желаешь конца этой проклятой войны, и я уверен, что ты был бы готов любой ценой нейтрализовать Россию, поскольку это гарантировало бы нам верную победу. К сожалению, я не могу скрыть от тебя, что положение здесь все осложняется и население моего государства – в особенности не немецкое большинство – все больше недоумевает, почему мы не кончаем войну. Пока люди думали, что мы не можем кончить войну, они мирились с этим, но сейчас им кажется, что имеется возможность договориться с Россией и что эту возможность исключают требования Германии.

Почтенный друг, ты знаешь меня и мои намерения, ты знаешь, что я желаю одного, довести войну до конца, приемлемого для наших обоих государств, но я слукавил бы перед тобой, не сказав открыто, что эта новая фаза возобновления русской войны внушает мне серьезные опасения. Мы с тобой обсуждали тему династического момента и европейской революции и, мне кажется, прекрасно поняли друг друга. Я еще раз призываю тебя во имя династического принципа совместно со мной предпринять все, чтобы закончить войну, и прошу тебя передать твоему правительству, что оно вместе с нами может сделать Петербургу предложение заключить мир на основе статуса quo ante bellum.

Если Россия заключит сепаратный мир или неофициально выйдет из войны, за ней вскоре последует Италия. Но тогда у меня высвободится большое число войска, которое я смогу использовать в Румынии, Болгарии и Турции, в то время как ты смог бы снова стянуть на твой западный фронт значительные силы.

Мир с Россией – ключ к ситуации. После его заключения война быстро придет к благоприятному для нас окончанию.

Посылаю тебе с этим письмом капитана Флейшмана, прикомандированного к восточному отделу.

Целую ручку императрице.

С самым сердечным приветом,

твой преданный друг Карл[205]

Статс-секретарь иностранных дел – Гинденбургу[206]

Берлин, 7 июня 1917 г.

К посланию № 19930 от 30 мая

Совершенно секретно

Честь имею с благодарностью вернуть назад Вашему высочеству сообщение полковника фон Винтерфельдта и сообщение командующего Восточным фронтом о разговоре с депутатом рейхстага доктором Давидом.

Высказывания полковника фон Винтерфельдта совпадают с моей собственной точкой зрения и впечатлениями, о которых сообщил мне тайный советник фон Розенберг. Из них следует, что доктор Давид склоняется к тому, чтобы при суждениях о нашем положении и при оценке наших перспектив особенно выделять наименее благоприятные моменты. В частности, его беспокоит соображение, что срыв возможности заключения мира из-за неумеренных немецких требований может привести к разрыву с нашими союзниками и вызвать, вкупе с экономическими трудностями, антивоенные настроения у рабочих, вожди которых уже не в состоянии справиться с ними. С другой стороны, существенно, что доктор Давид всячески приветствует расширение власти и территорий, если их возможно провести, не продолжая войну. Он лишь желает, чтобы при этом по возможности учитывались социалистические стремления, в частности право народов на самоопределение. Но это желание объясняется не столько доктринерскими соображениями, сколько допущением, что осуществление наших требований таким образом вполне возможно и не будет осложнять наши будущие отношения с соседскими государствами. Для доктора Давида интересы отечества, несомненно, важнее интересов партии и ее доктрин. Он знает, что будущее рейха и, не в последнюю очередь, благополучие рабочего класса зависят от исхода войны, и он явно готов делать все, что в его силах, чтобы способствовать благоприятному исходу. Поэтому я считаю, что из всех делегатов социал-демократической партии именно с доктором Давидом будут связаны наименьшие неудобства при мирных переговорах.

Другое дело – желательно ли вообще участие социалистов в мирных переговорах. Я бы в принципе ответил на этот вопрос отрицательни, и свою точку зрения по этому вопросу я уже высказывал в середине апреля правительству Австро-Венгрии. Когда Ваше высочество в телеграмме от 7 мая попросили меня назвать имя социал-демократа для переговоров на Восточном фронте, я отбросил все свои сомнения, так как русские депутаты на Десне подчеркнули, что Стеклов якобы желает поговорить с немецким товарищем по партии. Однако, судя по положению дел, переговоры со Стекловым вряд ли состоятся, так что миссию обоих наших депутатов, посланных на Восточный фронт, можно пока считать законченной. Если русская сторона предпримет серьезные попытки завязать переговоры, я бы порекомендовал подумать о том, нельзя ли обойтись по возможности без участия депутатов. На случай, если это не удается, если – по желанию русских – придется привлечь парламентарных представителей, вряд ли нам удастся обойтись без социал-демократической партии. В этом случае я бы рекомендовал, по вышеперечисленным причинам, вновь вернуться к кандидатуре доктора Давида.

Циммерман

Германский посланник в Стокгольме – статс-секретарю иностранных дел

Стокгольм, 15 июня 1917 г.

Шейдеман был вчера принят посланником, который, со своей стороны, тоже хотел с ним познакомиться. Я видел г-на Линдмана[207] сразу же после этого, и он высказал мне свое глубокое уважение «к этому мудрому и умному человеку». Линдман считает, что самое главное – это продолжение переговоров; не важно, в Петрограде или здесь, с группой Шейдемана или с меньшинством. Я теперь, как и Янсон, Бааке и др., думаю, что необходим прямой контакт между нашими социалистами и русскими представителями. На самом деле не имеет значения, что русские – что вполне естественно – предпочитают говорить с Каутским[208] и К°. Поскольку Брантинг, как и следовало ожидать, вел себя во время дискуссий враждебно, было бы разумно совсем отстранить его от будущих переговоров, в которых будет участвовать партия большинства. Мы убедим и русских, и наших социалистов в том, что Брантинг на самом деле никакой не социалист, а замаскированный капиталист, что у него масса денег, он обожает шампанское и ведет разгульную жизнь. Здешние русские и немцы могут в любой момент сами убедиться в этом.

Сюда наконец приехал представитель русского Совета солдатских и рабочих депутатов – и это очень хорошо. Его зовут Вейнберг[209]. Наши социалисты отложили из-за этого свой отъезд. Вероятно, небольшая делегация останется здесь в любом случае. Я думаю, что французы и англичане, видя, что мы действительно ведем переговоры с русскими прямо и без посредничества третьих лиц, забеспокоятся и сделают все возможное, чтобы, вопреки всем препятствиям, принять участие в конференции. Я не могу поверить в то, что французскому правительству удастся не пустить своих социалистов на конференцию, сюда или в Петроград, отказав им в паспортах. Забастовки во Франции уже приняли революционный характер, и имущие классы начинают проявлять серьезное беспокойство. Валленберг, с которым я поддерживаю прямые контакты из-за его прекрасных связей с высшими банковскими кругами Лондона и Парижа, любит говорить, что француз скорее даст себя расстрелять, чем откажется от своих денег. По мнению Линдмана, наиболее неблагоприятным фактором является ситуация в Англии. Ллойд Джорджу[210] решительно все равно, что продолжение войны может привести к революции и свержению монархии. Линдман даже считает, что Ллойд Джордж даже стремится к этому, причем не только в Англии, но и во всех других монархических государствах.

Ваше превосходительство получит подробную информацию о событиях здесь от Янсона. Хотя в предварительных переговорах достижений немного, я уверен, что машина закрутилась и мы наладим прямые контакты с русскими, а Брантинг не сможет этому помешать. […][211]

Ваш и т. д., Люциус

Статс-секретарь иностранных дел – представителю МИД при ставке

Телеграмма № 358

Берлин, 6 июля 1917 г.

На телеграмму № 947 от 17 июня[212]

Романов[213] и Татаринов, которые сопровождали последний транспорт русских эмигрантов из Брюсселя, представили список еще 18 русских социалистов, которые также хотят вернуться домой через Стокгольм, но не смогли поехать с первым транспортом по личным причинам. Согласно Романову и Татаринову, большая часть этих людей – тоже последователи Ленина.

Политический отдел в Брюсселе проверит, нет ли возражений против проезда отдельных лиц.

Поскольку представляется желательным, чтобы как можно больше сторонников Ленина вернулись в Россию, мы поддерживаем их просьбу. В связи с этим покорно прошу Ваше превосходительство обеспечить согласие Верховного главнокомандования армии и подготовить все необходимые инструкции для центральных паспортных отделов в Берлине и Брюсселе.

Лангверт Зиммерн

Советник представительства в Стокгольме – канцлеру

Сообщение № 823

Стокгольм, 11 июля 1917 г.

В № 7 газеты «Правда»[214] сообщается, что в переговорах между русскими большевиками Ганецким[215], Воровским[216] и Радеком[217] и немецкими социал-демократами Гаазе[218], Ледебуром и Герцфельдом не было достигнуто соглашения. Большевики, отметающие любое предложение о сотрудничестве с «социал-патриотами», возмущены тем, что немецкие левые социалисты хотят вести переговоры с «социал-патриотами» – сторонниками Антанты. По этому поводу газета дает следующий комментарий:

«Участие немецких социал-патриотов в этой «работе за мир», конечно, им очень неприятно, но, чтобы иметь удовольствие встретиться с отцами русского наступления, они готовы – конечно, протестуя, – согласиться даже на это несчастье. Русские рабочие хотели бы знать, каково отношение группы «Спартак» к этому решению, принятому независимыми».

Согласно сообщениям из Петрограда, из здешних газет, а также из других источников явствует, что влияние группы Ленина, к сожалению, уменьшилось. При голосовании решения о доверии Временному правительству – решения, более или менее положившего конец обсуждениям в Советах рабочих и солдатских депутатов, – большевики, при поддержке социал-демократов интернационалистов и украинцев, собрали всего 126 голосов, в то время как большинство располагало 543 голосами. Ослабление влияния большевиков вызвано частично наступлением, а частично необычностью требований группы Ленина. Эти требования, наиболее крайним из которых является экспроприация крупных капиталистических концернов (особенно всех банков и крупных промышленных и коммерческих предприятий) и крупной земельной собственности, имеют целью отделение всех входивших в империю народов от России и их формирование в самостоятельные республики. Однако надо добавить, что по украинскому вопросу большевики несколько изменили свою позицию и сейчас они требуют для Украины только большей автономии, но не полного отделения. «Правда» от 28 июня пишет:

«Провал политики Временного правительства и его коалиционного кабинета очевиднее день ото дня. «Универсал», опубликованный Украинским центральным советом и принятый Всеукраинским солдатским съездом 11 июня, – документальное свидетельство этого провала. В этом акте говорится: «Украинский народ должен иметь право распоряжаться собственной жизнью в собственной стране, не отделяясь от России и не отрываясь от русского государства. Только наша украинская ассамблея имеет право принимать законы, гарантирующие порядок на Украине, законы, относящиеся к поддержанию порядка во всем Русском государстве, должны приниматься Всероссийским парламентом».

Это весьма выразительное высказывание. Оно ясно говорит о том, что украинский народ в настоящее время не желает отделяться от России. Он требует автономии, но ни в коей мере не оспаривает необходимости или суверенности «Всероссийского парламента».

Примечательно, что Петроградский совет казаков высказался против отделения Украины. Хотя большинство казаков родом с Украины и хотя они всегда придавали значение определенной степени автономии, они тем не менее понимают, что исторически они являются неотъемлемой частью русской армии. Более того, они сыграли такую важную и славную роль в борьбе против либеральных и демократических сил, устраивавших революции, что вряд ли можно ожидать от них симпатии по отношению к партиям, стремящимся разделить Россию.

Честь имею приложить вырезку из хельсинкской газеты «Волна», в которой резко критикуется наступление.

Штоббе

Меморандум для статс-секретаря иностранных дел

Берлин, 17 июля 1917 г.

У д-ра Гельфанда, который вернулся из Стокгольма, сложилось благоприятное впечатление от многочисленных бесед с русскими революционерами. Он говорит, что влияние Ленина и других групп, борющихся за мир, продолжает расти, вопреки всем заявлениям о противном, появляющимся в прессе стран Антанты. Наступление имело место только потому, что американцы и англичане поставили его условием предоставление денег и сырья, в частности хлопка. Солдат удалось поднять в наступление лишь словами, что они ведь сами видят, что переговоры, начатые сразу же после революции, не привели к заключению мира, тогда как успешное наступление сможет быстро и определенно привести к этой цели. Разочарование уже наступило, и оно выльется в дальнейшее разложение армии, достигшее уже такой степени, даже до наступления, что военные устами Брусилова[219] утверждают, что полный распад вооруженных сил можно предотвратить только немедленным наступлением. К этому следует добавить: в этом году был плохой урожай. Русские, живущие в Стокгольме, утверждают, что только 30% обрабатывавшейся до войны площади было засеяно в этом году. Гельфанд считает это преувеличением, но думает, что реальная цифра вряд ли превосходит 50%.

Гельфанд сообщил мне также, попросив сохранить это в строгом секрете, что на конгрессе, который начнется в Стокгольме в середине августа, русские не позволят обсуждать вопрос о виновниках войны. Они хотят не спорить, а делать полезную работу для подготовки мира. Точно так же они не хотят, чтобы их втягивали в обсуждение французских притязаний на Эльзас-Лотарингию, и надеются, что и этот вопрос можно будет обойти. Однако в данный момент надо очень стараться, чтобы англичане ничего не пронюхали заранее и не помешали бы присутствию французов. Гельфанд был вызван на 18 часов, согласно инструкции[220].

Канцлер – представителю МИД при ставке

Телеграмма № 1328

Берлин, 26 июля 1917 г.

На основании телеграммы № 52751 оперативного отдела подполковнику фон Хефтену прошу передать генералу Людендорфу следующее: исполнение приказа 1а 4000, данного командованию Восточным фронтом и армейской группе Макензена[221], будет означать новое предложение мира России или в конце концов будет истолковано как таковое русской прессой и русским общественным мнением. Я не считаю данный момент подходящим для такого шага. Если наше контрнаступление достаточно сильно, чтобы заставить нынешних правителей России испугаться его продолжения, тогда они – или, в случае их падения, их преемники – сами постараются вступить с нами в переговоры. Если оно недостаточно сильно, тогда эти шаги, предпринимаемые к тому же в крайней спешке, могут только повредить. Поэтому я буду весьма признателен, если подготовлявшееся заявление будет временно отложено и если генерал Людендорф предоставит мне возможность высказать свое мнение до того, как он сформулирует новые принципы ведения пропаганды на фронте. Мы должны быть очень осторожны, чтобы литература, с помощью которой мы стремимся усилить процесс распада внутри России, не дала прямо противоположных результатов. Это особенно относится к сепаратистским движениям, на которые смотрят очень косо. Украинцы, например, отбрасывают идею о полном отделении от России. Любое открытое высказывание в пользу самостоятельной Украины, исходящее от нас, несомненно будет использовано врагами для дискредитации существующих националистических течений как инспирированных немцами.

Михаэлис

Германский посланник в Копенгагене – в МИД Германии

Телеграмма № 1044

Копенгаген, 10 августа 1917 г. 11 августа, 12.40.

Получено: 11 августа, 17.45

20 июля русская газета «Речь» объявила, что два немецких офицера генштаба по фамилии Шигицкий и Люберс рассказали русскому прапорщику Ермоленко[222], что Ленин – немецкий агент. Там говорится также, что Яков Фюрстенберг [Ганецкий] и д-р Гельфанд (Парвус) тоже немецкие агенты, действующие в качестве посредников между большевиками и немецким имперским правительством.

Я считаю необходимым, во-первых, выяснить, существуют ли в генштабе офицеры Шигицкий и Люберс[223], и затем, если это вообще возможно, категорически опровергнуть сообщение «Речи».

«Речь» также заявляет, что, согласно телеграфным сообщениям из Копенгагена, Гаазе, немецкий социал-демократ и член рейхстага, сказал в беседе с одним русским журналистом, будто Гельфанд был посредником между правительством и русскими большевиками и доставлял им деньги.

Прошу проинформировать меня по телеграфу.

Брокдорф-Ранцау

Нота Траутманна

15 августа 1917 г.

Сегодня я предложил господину Эберту послать человека в Стокгольм, чтобы воспользоваться возможным разочарованием русских. Он согласен со мной и примется за дело немедленно.

Эберт сообщил мне, что в Вене состоится общая конференция социал-демократов Центральных держав и что они совместно выпустят важное сообщение.

Эберт не слишком надеется на твердость позиции социал-демократических партий наших противников в отношении их правительств, а также французов. Но он надеется, что и в этих странах волна мирного движения неудержимо захлестнет также и партии.

В сегодняшней статье в «Форвертс»[224] наши социал-демократы заявили о своей готовности вести переговоры с русскими в непредставительном парламенте.

Траутманн

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Копенгагене

Телеграмма № 608

Берлин, 18 августа 1917 г.

На телеграмму № 1044

По нашему наущению подозрения, что Ленин – немецкий агент, энергично опровергаются в Швейцарии и в Швеции. Таким образом, впечатление от этого сообщения, исходящего якобы от немецких офицеров, разрушено.

Утверждение, якобы высказанное Гаазе, отрицается.

Бусше

Статс-секретарь иностранных дел – представителю МИД при ставке

Телеграмма № 1610

Берлин, 29 сентября 1917 г.

Для информации Верховного главнокомандования армии

Военным операциям на Восточном фронте, подготовленным в большом масштабе и выполненным с успехом, сильно помогает интенсивная подрывная деятельность внутри России, организованная министерством иностранных дел. Мы заинтересованы, в первую очередь, в возможно большем развитии националистических и сепаратистских устремлений и поддержке революционных элементов. Мы занимаемся этим уже довольно долгое время в полном соответствии с указаниями политотдела генштаба в Берлине (капитан фон Хюльзен)[225]. Наша совместная работа принесла ощутимые плоды.

Без нашей постоянной поддержки большевистское движение никогда не смогло бы достигнуть такого размаха и влияния, какое оно сейчас имеет. Все говорит за то, что это движение будет расти и дальше, так же как и финское и украинское сепаратистские движения.

Согласно полученным здесь последним отчетам, положение России таково, что страна, экономическая жизнь которой расшатана и которая держится только усилиями английских агентов, может развалиться в результате любого достаточно сильного внешнего толчка. Весьма сведущий в русском вопросе специалист шведского министерства иностранных дел сказал, что влияние Англии зависит от состояния железной дороги между Петроградом и Хапарандой, по которой могут следовать лишь пассажирские поезда и почта.

Как известно Верховному главнокомандованию, подготовка к восстанию финнов идет полным ходом и получает значительную поддержку. Однако маловероятно, что финны продержатся целую зиму, если они разочаруются в нас осенью и снова попадут в зависимость от России из-за нехватки продуктов, ожидаемой весной.

С другой стороны, учитывая слабость русских, можно ожидать, что финское восстание разразится сейчас и будет успешным, если мы сохраним уверенность финнов в нашей помощи (чувство, которое служит нашим интересам), оккупировав Аландские острова, господствующие над Ботническим заливом, и заставив русское Верховное главнокомандование отвести часть войск, дислоцированных в Финляндии, усилив давление на них на фронте[226].

Кюльман[227]

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Телеграмма № 1796

Стокгольм, 8 ноября 1917 г., 17.05. Получено: 8 ноября,

20.10

Для Бергена

Вышлите, пожалуйста, 2 млн из военного займа на условленные расходы.

Рицлер

Люциус

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Телеграмма № 1794

Стокгольм, 8 ноября 1917 г., 17.45. Получено: 21.45

Настоятельно рекомендую не публиковать в немецкой и австрийской прессе никаких заявлений о дружеском соглашении с Россией. Дружеские отношения с имперскими странами не могут стать лозунгом большевиков. Они могут оправдать мир с Германией, только опираясь на волю народа и учитывая отчаянное положение России. Более того, меня заверяют со всех сторон, что ввиду их теперешней позиции русские смогут объяснить изъявления дружбы со стороны Германии [два слова затерто] слабостью нашего положения перед англичанами. Было бы разумно, чтобы пресса проявила сдержанность, особенно еще и потому, что объем победы большевиков еще точно неизвестен, так как Телеграфное агентство в их руках.

Люциус

Статс-секретарь иностранных дел – представителю МИД при ставке

Телеграмма № 1748

Берлин, 9 ноября 1917 г.

Здесь считают, что следует проявлять величайшую сдержанность. Пресса получила соответствующие инструкции. Ввиду полученных сообщений, было бы неблагоразумно с нашей стороны делать предложения о мире на фронте. В случае предложений общего характера, выдвинутых противником, их следует принять, и ничего больше.

Согласно дальнейшим сообщениям из Стокгольма, большевики заявили, что новое правительство сможет остаться у власти, только если оно добьется прекращения огня в ближайшем будущем. В случае, если такое сообщение поступит с фронта, я просил бы немедленно меня информировать; разумеется, Верховное главнокомандование армии немедленно получит сообщение об аналогичных предложениях, поступивших по другим каналам. Я предлагаю любые переговоры о прекращении огня со стороны армии проводить в присутствии представителя министерства иностранных дел и, соответственно, любые предварительные переговоры о мире со стороны министерства иностранных дел вести в сотрудничестве с армией. Сообщите, пожалуйста, принимается ли это предложение.

Кюльман

Статс-секретарь иностранных дел – министру финансов

Берлин, 9 ноября 1917 г.

На основании обсуждений с послом фон Бергеном и министерским директором Шредером честь имею просить у Вашего превосходительства предоставить министерству иностранных дел сумму в 15 млн марок на политическую пропаганду в России, отнеся расходы по пар. 6 раздела 2 особого бюджета. В зависимости от хода событий, я оставлю за собой право в дальнейшем ходатайствовать перед Вашим превосходительством о получении дополнительных сумм. Буду благодарен за немедленный ответ[228].

Кюльман

Представитель МИД при ставке – в МИД Германии

Телеграмма № 1628

Берлин, 9 ноября 1917 г., 20.00. Получено: 9 ноября, 20.30

Генерал Людендорф послал следующую телеграмму командованию Восточного фронта и генералам Макензену, фон Секту[229] и фон Крамону (для генерала фон Арца):

«Согласно перехваченным радиограммам, в Петрограде разразилась революция, в ходе которой, как полагают, победил Совет рабочих и солдатских депутатов. Совет, по-видимому, старается не допустить уход войск с фронта в Петроград. Тем не менее победа Совета рабочих и солдатских депутатов желательна с нашей точки зрения. Поэтому я прошу использовать перехваченные радиосообщения в целях пропаганды этой победы».

Лерснер

Министр иностранных дел Австро-Венгрии – канцлеру Германии

Вена, 10 ноября 1917 г.

Ваше превосходительство, революция в Петрограде, которая, пусть временно, дала власть в руки Ленина и его последователей, разразилась раньше, чем мы считали возможным. Смогут ли большевики утвердиться и удержаться у власти какое-то время, хотя бы как Керенский, станет ясно в ближайшие дни. Однако многое заставляет меня полагать, что ответ будет утвердительным.

Если Ленину и большевикам удастся удержать власть, им придется энергично проводить в жизнь сформулированную ими программу. Первое место в этой программе занимает обещание дать России «демократический мир»; поэтому мы, видимо, достигли поворотного пункта в вопросе о мире.

Так как я значительно моложе Вас, я далек от мысли взять инициативу в свои руки или делать предложения Вашему превосходительству, имеющему гораздо больший опыт. Однако после многократных обсуждений всех нюансов вопроса о мире я имею смелость предположить, что Ваше превосходительство будет рассматривать вопрос о том, как наилучшим образом использовать изменившуюся ситуацию в России в наших целях, и считаю своим долгом осветить в этом письме свою точку зрения на возникшее положение и представить Вам выводы, которые, как мне кажется, из этого вытекают.

Сумеет ли Ленин и его коллеги удержаться у власти более или менее продолжительное время – это, вероятно, вопрос, на который никто не может ответить. Именно поэтому необходимо ловить момент и предложить любую необходимую помощь, чтобы вопрос о мире стал свершившимся фактом. Если бы ленинистам удалось осуществить только обещанное перемирие, даже тогда, как мне кажется, мы бы одержали почти полную победу на русском участке, так как, если наступит перемирие, русская армия, в ее теперешнем состоянии, хлынет в глубь страны, чтобы быть на месте при переделе земли. При существующих условиях перемирие вызвало бы исчезновение армии, которая не могла бы вернуться на фронт в ближайшем будущем.

Из того, что я знаю о ленинских идеях и намерениях, следует, что они, в первую очередь, направлены к возобновлению попыток заключить всеобщий мир, а затем, если западные державы этого не допустят, заключить сепаратный мир с нами. По сообщениям из Петрограда, Ленин уже обращался к западным державам, чтобы получить их согласие на заключение всеобщего мира и, по моим сведениям, дал им очень короткое время на ответ. Если, как логично предположить, страны Антанты откажутся, Ленину придется претворить в жизнь свое решение о сепаратном мире. Однако он захочет или сможет сделать это только в том случае, если мы примем его формулу «мир без аннексий и контрибуций».

Мы, конечно, способствовали бы такому ходу событий, если бы снова объявили в достаточно дружеской форме людям, стоящим у власти в России, что мы продолжаем придерживаться тех принципов мира, которые мы сформулировали, то есть тех, которые приняты рейхстагом в резолюции о мире, в речи г-на фон Кюльмана, в различных моих выступлениях и в наших ответах на послание папы о мире. На основании этих заявлений центральных держав и после отказа от мира без аннексий и контрибуций со стороны западных держав Ленин смог бы легко подойти к сепаратному миру с нами в рамках его программы, а затем к заключению перемирия. Так как программа большевиков включает предоставление права на самоопределение «нерусским народностям» России, вопрос о конечной судьбе Польши, Курляндии, Литвы и Финляндии можно спокойно решить в ходе мирных переговоров. Нашей задачей будет обеспечить, чтобы желание отделиться от России и сблизиться экономически и политически с центральными державами было высказано самими этими народностями. Исходя из того, что я сказал, я верю, что мы могли бы оказать полезное нам влияние на развитие событий в России, если бы мы как можно скорее сделали соответствующие заявления и этим позволили большевикам без боязни вступить с нами в переговоры.

Что касается меня, то я бы рассмотрел возможность интервью, так как отчеты из Петрограда дают достаточно оснований для исчерпывающего ответа.

Ввиду наших крупных военных успехов на итальянском фронте, сейчас нет повода считать подобные заявления признаком нашей слабости, и я не вижу никаких иных вредных последствий, могущих произойти в результате такого шага. Следует добавить еще одно вытекающее отсюда преимущество: мы выбили бы почву из-под ног наших социалистических партий, с которыми Ленин сейчас пытается наладить отношения. Стремление Ленина вступить в переговоры о мире с социалистическими партиями центральных держав – это не что иное, как попытка разжечь социальную революцию в этих странах и тем защитить Россию, лишенную своего, ставшего бесполезным, военного аппарата. Однако, если мы, как правительства, примем основное условие мира без аннексий и контрибуций, мы тем самым лишим почвы новую социалистическую конференцию прежде, чем она соберется; и мне кажется важным сделать такое собрание излишним.

Я был бы весьма признателен Вашему превосходительству за внимательное рассмотрение развитых мною идей и скорейшее сообщение Вашего мнения по изложенному вопросу. По моему мнению, нам не следует упускать такой момент и пропускать любую возможность закончить войну на востоке. Второй раз нам представляется возможность быстро окончить войну. Сомневаюсь, чтобы эта возможность повторилась при столь благоприятных обстоятельствах. Мне не нужно перечислять все выгоды, и военные и политические, которые мы получили бы, особенно Германия, если нам удастся покончить с русскими сейчас же. С другой стороны, мне хотелось бы подчеркнуть экономический фактор: порвав с западными державами, Россия будет вынуждена обратиться за помощью к центральным державам, что даст им возможность проникнуть в экономическую жизнь страны и заняться ее реорганизацией. Значение этого для будущего не нуждается в дальнейших комментариях.

Ваш и пр. Чернин

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Стокгольме

Телеграмма № 1526

Берлин, 10 ноября 1917 г.

На телеграмму № 1526[230]

Для Рицлера

Половина требуемой суммы будет взята в воскресенье фельдъегерем. Остаток – во вторник. Если нужно, имеются дополнительные суммы. Если необходимо выслать еще военные займы, сообщите, пожалуйста, в мелких или крупных купюрах. Расписку в получении пришлите Бергену.

Бусше

Советник германского посольства в Копенгагене – в МИД Германии

Телеграмма № 1329137

Копенгаген, 10 ноября 1917 г.

11 ноября 1917 г., 0.30. Получено: 11 ноября 1917 г., 5 час. 10 мин.

На телеграмму № 812 от 3 ноября

Л[евенштейн][231], уже получивший 2000 крон = 5000 марок, просит срочно предоставить ему еще 20 000 марок; большая часть этой суммы необходима для поездки двух агентов в Петербург. Эта поездка необходима, так как почтовая связь с Щивиным] сейчас слишком ненадежна. Необходимо ускорить все дело, бездействие может вызвать подозрения.

Прошу сообщить указания телеграфом.

Кроме того, Л[евенштейн] просит передать по телеграфу свою оценку обстановки:

«Для осуществления своей программы Ленину необходима поддержка Германии. Она должна в основном заключаться в том, что правительство Германии официально объявит о своей поддержке целей правых социалистов относительно войны. Так как эти цели в основном совпадают с целями максималистов, Ленин сможет призвать союзников начать на этой основе переговоры, а в том случае, если они отвергнут это предложение, снять с России обязательства по отношению к Антанте. Если страны Центральной Европы выдвинут более тяжелые условия, чем те, о которых говорят правые социалисты, то это нарушит планы Ленина относительно заключения мира. В результате этого он повернет вправо, или это приведет к новому перевороту. Как раз в настоящий момент сообщения о планах отторжения от России Польши и Литвы ослабили доверие к политике правительства Германии; поэтому желательно было бы сделать успокаивающее заявление».

Л[евенштейн] будет благодарен за телеграфное сообщение относительно того, что ему говорить по данным вопросам и как инструктировать посылаемых в Россию.

Витгенштейн

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Копенгагене

Телеграмма № 840

Берлин, 11 ноября 1917 г.

На телеграмму № 1329

Одобряем расход 20 000 марок на Блау. Он может послать в Россию сообщение, что имперское правительство продолжает стоять на позициях резолюции рейхстага. Если необходимо, можно подтвердить это публично, когда будет возможно.

Бусше

Советник миссии в Стокгольме – канцлеру

Донесение № 1413

Стокгольм, 12 ноября 1917 г.

Говорят, что здешние большевики восприняли известия о победе своих друзей с большим волнением, а некоторые даже лишились сна. Вероятно, они полагают, что скоро станут послами новой России, и делают вид, что знают все, до мельчайших деталей. Однако на самом деле они еще не получили из Петрограда никаких инструкций.

В настоящий момент я не думаю, что правительство в Петрограде, если допустить, что оно достаточно укрепит свою власть и продержится хотя бы несколько недель, использует Радека, Фюрстенберга [Ганецкого] и Воровского в качестве посредников. У нас нет четкого представления об отношениях между представителями большевиков здесь и руководителями революции в Петрограде. Подлинные лидеры петроградского движения – Ленин, Зиновьев[232] и Троцкий[233], разумеется, должны находиться непосредственно в гуще событий, где необходимость в них возникает буквально ежеминутно, но не исключено, что, если большевики сумеют сформировать правительство, они могут дать важные поручения своим здешним представителям.

Самый энергичный и талантливый из них – это поляк Собельсон, выступающий обычно под псевдонимом Карл Радек, хорошо известный немецким социал-демократам по его прошлой деятельности в Германии. Студентом он как будто крал книги и прочие вещи, и друзья наградили его кличкой Крадек. В русских газетах он до сих пор фигурирует под этим именем, и он взял его в качестве псевдонима. Он характеризуется как человек абсолютно аморальный, но очень умный и необычайно способный журналист. Говорят, что, несмотря на все свои идеологические принципы, он способен выслушать противоположную точку зрения. В настоящий момент его работоспособность и знание германской политики – он знает даже ее потайные стороны – наверняка привлекут в Петрограде уважение к его идеям и предложениям.

Из петроградских вождей самые значительные – Ленин и Троцкий. Оба провели много лет на Западе, как личности они намного ярче и интереснее своих социал-патриотических противников, оба – революционеры-практики. Ленин – татарин, его настоящая фамилия Ульянов, очевидно, организатор и руководитель этого движения, – является теоретиком в смысле целей, но при выборе средств – предпочитает непосредственную практику. Настоящая фамилия Троцкого – Бронштейн, до начала войны он жил во Франции, но был выслан из страны, предположительно за то, что знал об участии Извольского[234] в убийстве Жореса[235]. Из Швейцарии бежал в Испанию, оттуда, с помощью испанских социалистов, – в Америку. После революции он пустился в обратный путь, но англичане насильно сняли его с корабля и бросили в тюрьму, так что говорят, что он вынес из путешествия жгучую ненависть к англичанам. Если, несмотря на оппозицию всей администрации, захватившим власть удастся сформировать настоящее правительство, он, скорее всего, получит там пост министра иностранных дел.

Очевидно, оба – и Ленин, и Троцкий – пользуются огромным личным авторитетом среди своих сторонников. Они, вероятно, смогут удержать порядок в своей партии и установить и сохранить диктаторскую власть. В отличие от меньшевиков большевистские теоретики еще в 1906 году отказались от мысли о парламенте, выдвинув в качестве единственно возможной альтернативы революционную диктатуру небольшого комитета испытанных вождей. Следовательно, если новое правительство вообще будет сформировано и сумеет сломить сопротивление всего буржуазного мира, ему не придется защищать свою позицию и свободу действий, слова и собраний, даже от своих собственных сторонников, в той степени, как их предшественникам.

Даже если власть большевиков в России продержится всего несколько недель, в стране почти наверняка установится террор в масштабах, далеко превосходящих французский опыт при Марате[236]. Большевики критиковали партию социал-революционеров за то, что они пытались уговорить крестьян не сжигать дома помещиков и не захватывать землю силой. Придя к власти и надеясь сохранить ее, отдав крестьянам землю, они не смогут остановить мятежи, к которым сами же совсем недавно призывали. Крестьяне будут захватывать силой обещанную им землю, солдаты из окопов бросятся домой, чтобы поспеть к дележке. Если им удастся захватить Керенского, Милюкова и Терещенко[237], заведших в тупик проблемы мира и земли, бывших министров ждет скорый и страшный суд. Скорее всего, большевики попытаются отдать все бывшее руководство на расправу местным Советам рабочих и солдатских депутатов и полностью уничтожат имеющийся административный механизм. Если они преуспеют в этом хотя бы на несколько недель и даже если за это время не будет достигнуто перемирие, страна перестанет фигурировать в военных и экономических расчетах, связанных с мировой войной, и старому режиму, который в этом случае, скорее всего, будет восстановлен, понадобятся годы для того, чтобы восстановить порядок.

Если нынешняя гражданская война, которая еще толком не разразилась, кончится поражением большевиков, ее лозунги «мир и земля», однажды брошенные массам, будут оказывать огромный эффект на народ и заставят всякое новое правительство, которое не захочет рано или поздно вновь столкнуться с восстанием большевиков, по крайней мере сделать вид, будто в этих двух вопросах оно идет по стопам большевиков.

Рицлер

Статс-секретарь иностранных дел – послу в Мюнхене

Телеграмма № 102

Берлин, 13 ноября 1917 г.

Имперскому канцлеру

Нижайше благодарю Ваше высочество за вчерашнее письмо и приложения к нему.

Как уже известно Вашему высочеству, 9 ноября Петроградское телеграфное агентство опубликовало условия, на которых съезд советов рабочих и солдатских депутатов согласен рассматривать предложение о мире. Это заявление было опубликовано в нашей прессе в понедельник, после того как Верховное главнокомандование армии сняло свои первоначальные возражения против публикации. Уже в субботу граф Чернин настоятельно рекомендовал начать в наших полуофициальных органах обсуждение русского заявления, выражаясь примерно в тех же терминах, которые использованы в комментарии, опубликованном в его иностранном бюллетене. В ответ на это я возразил, что, судя по поступившим сообщениям, борьба за власть между Лениным и Керенским еще не закончена, что большевистский режим ни в коем случае нельзя считать стабильным и что, преждевременно ухватившись за неофициальное большевистское заявление, переданное только телеграфным агентством, мы рискуем показаться слабыми.

Пока я не готов отказаться от этого возражения. Только что я получил из Стокгольма следующее частное сообщение (пока не подтвержденное): «Согласно аутентичным сообщениям, Керенский совместно с Корниловым[238] и Калединым[239] занял Петроград. Ленин и его сторонники засели в Смольном. Информированные русские круги полагают, что большевистское восстание на данный момент ликвидировано и что, какое бы новое правительство ни сформировалось в России, у него нет другого выбора, как только проводить решительную мирную политику». Согласно сообщениям нашей миссии в Стокгольме, по расчетам держав Антанты, большевистское правительство продержится не больше двух-трех недель. Отказ русской миссии в Стокгольме признать нынешнее правительство подтверждает это предположение. В этих обстоятельствах, я полагаю, было бы разумно, прежде всего, подождать, как будут развиваться события в Петрограде. Если большевикам удастся удержаться у власти, мы в любой момент успеем принять предложение русских о мире или о перемирии и использовать возможности, перечисленные графом Чернином, лучше, чем в настоящее время. Поспешность и нервозность в этом деле только испортят дело, и, кроме того, нас осудит немецкая общественность.

Кюльман

Германский посланник в Берне – в МИД Германии

Телеграмма № 1833

Берн, 15 ноября 1917 г. 16 ноября, 1.00.

Получено: 16 ноября, 4.55

Для Бергена

Байер просит сказать Нассе[240], что из Стокгольма получена следующая телеграмма: «Выполните, пожалуйста, немедленно ваше обещание. Основываясь на нем, мы связали себя обязательствами, потому что к нам предъявляются большие требования. Боровский». Байер дал мне знать, что это сообщение делает его поездку на север еще более необходимой».

Ромберг

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – представителю МИД при ставке

Телеграмма № 1804

Берлин, 16 ноября 1917 г.

Христо Раковский[241], румынский социалист, родом из Болгарии, выпускает русскую социалистическую газету в Стокгольме. Раньше он был связан с нами и работал на нас в Румынии. Раковский спрашивает, может ли его жена, находящаяся сейчас в Бухаресте, получить разрешение приехать к нему в Стокгольм. Эта просьба, поддержанная послом Болгарии, удовлетворена.

Бусше[242]

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Телеграмма № 1854

Стокгольм, 19 ноября 1917 г., 15.50. Получено: 19 ноября, 19.20

Парвус получил срочный вызов в Швейцарию от Адольфа Мюллера, по-видимому для переговоров с итальянскими социалистами. Он отказался. Он считает, что Мюллера информировали о том, что он открыл связь с Петроградом и в ближайшем будущем видит возможности переговоров. Он обещает «продвижение [одно слово затерто] в отношении к России».

Рицлер

Люциус

Миссия в Стокгольме – в МИД Германии

Телеграмма № 1870

Стокгольм, 22 ноября 1917 г., 15.05

Для депутата Эрцбергера и советника Надольного[243]

Здешняя русская колония раньше времени узнала о делах Парвуса и отнеслась к ним неодобрительно. Даже круги, близкие к большевикам, возражают против того, что ему поручена столь деликатная миссия, говоря, что немецкие социал-демократы дадут противникам большевиков мощное оружие, «выбрав» такого человека, как он, в качестве курьера, тогда как другая сторона говорит, что вряд ли большевики оказались бы у власти без денежной поддержки Парвуса. Многие считают, что появление Парвуса в Петрограде поставит под угрозу ожидаемое там формирование демократической коалиции.

Вчера, немедленно по приезде, я провел подробное обсуждение с нашими людьми, в духе меморандума, который я в воскресенье дал господину Эрцбергеру. Наши люди, со своей стороны, связались с большевистским лидером Воровским. Согласно русской печати, Боровский был назначен представителем и с минуты на минуту ожидает официального подтверждения. Тем временем некоторые большевики спрашивают полицию, что она предпримет, если большевики арестуют здешнего русского посланника, который отказывается уйти с поста. Полиция, естественно, отказалась отвечать на этот вопрос. Очень типично для большевиков.

Вухерпфенниг[244]

Германский посланник в Берне – в МИД Германии

Телеграмма № 1862

Берн, 22 ноября 1917 г. 23 ноября, 2.00.

Получено: 23 ноября, 4.00

Надежный, хорошо информированный агент сообщает абсолютно секретно следующее:

«Запланированный переезд эмигрантов включает всех оставшихся в Швейцарии большевиков и интернационалистов, многие из которых едут целыми семьями, с женами и детьми. Интернационалисты – это левое крыло меньшевиков, которых в Циммервальде представлял Мартов[245] и которые борются за развитие и усиление «русской революции на основе независимого классового самосознания пролетариата». Один из них – Багоцкий[246] – председатель Русского комитета эмигрантов в Цюрихе[247]. Багоцкий – поляк, получивший образование в России; он останется в Петрограде. Еще один из тех, что должны ехать, доктор Блюм[248], друг Ленина и выдающийся политический деятель, который задержался, чтобы получить ученую степень по химии.

По постановлению ЦК только «нелегальные», т. е. подлинные эмигранты, которые были активными революционерами, будут перевозиться в Россию: на этот раз не будет исключений для тех, кто только симпатизировал «нелегальным».

Эмигранты могут ехать в течение семи дней после получения разрешения на проезд.

Они ничего не предпринимали для получения шведских виз на въезд или проезд, так как не знают, необходимо это или только желательно».

Депутат Адольф Мюллер настоятельно поддерживает это заявление и рекомендует как можно скорее выдать разрешение на проезд. Панов еще не приходил ко мне.

Ромберг

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – представителю МИД при ставке

Телеграмма № 783

Берлин, 25 ноября 1917 г.

Комитет русских эмигрантов в Цюрихе обратился через посредство верховного судьи Цграгена за разрешением для 50 – 100 русских эмигрантов (включая женщин и детей) на проезд через Германию на тех же условиях, что и для предыдущих поездов.

Поскольку большинство из них, скорее всего, большевики, мы дали разрешение. В настоящий момент эмигрантам сказали, что они должны прежде всего обзавестись шведскими въездными визами. Согласно сообщению из имперской миссии в Стокгольме, шведский посол в Петрограде прислал телеграмму, что, учитывая состояние железных дорог, эмигрантов не следует высылать на границу. Чтобы избежать скопления возвращающихся эмигрантов в стране, шведское правительство приостановило выдачу въездных виз.

Я бы просил Ваше высочество выяснить у Верховного главнокомандования армии, может ли состояться поездка эмигрантов, если они будут обеспечены шведскими визами. Если это так, то Политический отдел должен получить соответствующие инструкции[249].

Бусше

Советник миссии в Стокгольме – канцлеру

Сообщение № 1484

Стокгольм, 26 ноября 1917 г.

Содержание: положение в Петрограде

Здешние большевики, восхищенные отвагой и решимостью большевистского правительства, настроены самым оптимистическим образом. Однако не следует принимать на веру их слова о том, что это правительство может удержаться. Например, с момента ленинской победы здешние представители каждый день твердят, что усилия создать коалицию с другими социалистическими партиями, несомненно, увенчаются успехом в самом ближайшем будущем и что это станет залогом существования нового правительства и явится основой его деятельности. Пока что эти попытки не только оставались безуспешными, но сам вопрос о создании коалиции вызвал резкие разногласия и раскол среди самих большевиков. Чтобы показать неопределенность положения большевистского правительства, я обращаю Ваше внимание на телеграмму от 23 ноября из Хапарандского отдела прессы. В настоящий момент мы имеем дело с тем, что попросту являет собой насильственную диктатуру горстки революционеров, к правлению которых вся Россия относится с величайшим презрением и терпит его лишь потому, что эти люди пообещали немедленный мир и общеизвестно, что они выполнят это обещание.

Здравый смысл подсказывает, что власть этих людей потрясет все русское государство до самых его оснований и, по всей вероятности, не более чем через несколько месяцев, когда «смысл существования» нового правительства отпадет, а война против других народов наконец прекратится, оно, это правительство, будет сметено волной всероссийской враждебности.

Именно в свете этой ситуации следует оценивать полезность деятельности Гольдберга, начатой по инициативе депутата Эрцбергера. При всей правильности политики соглашения, изложенной в рейхстаге 19 июля как продолжение линии канцлера фон Бетмана-Гольвега, не следует слишком серьезно относиться к идее, что сближение между немецким и русским народами – в смысле дружбы между народами – должно быть достигнуто путем переговоров между партиями большинства и делегатами партий, стоящих сейчас у власти в России. А именно эту мысль вынашивал Гольдберг с самого начала. Даже попытка связать будущее русско-немецких отношений с судьбами людей, которые в России сейчас стоят у власти, была бы, вероятно, серьезной политической ошибкой. За то время, что это правительство продержится у власти, удастся добиться разве что перемирия или, быть может, формального мира. В этих обстоятельствах и ввиду серьезных потрясений, перед которыми, по всей вероятности, стоит Россия, мы сможем установить действительно мирные связи и дружеские, добрососедские отношения весьма не скоро, и начать работать над этим можно будет, лишь когда восстановится какой-то порядок. Вот тогда и настанет момент приступать к работе над соглашениями с русским народом и с новым русским правительством – не с тем, которое имеет в виду Гольдберг. А до тех пор дело может ограничиться лишь осторожным обсуждением вопросов торговли с представителями действующего правительства, и только действия такого рода дадут нам возможность перейти к хорошим отношениям, даже с новым правительством и небольшевистской Россией.

Рицлер

Германский посланник в Стокгольме – канцлеру

Сообщение № 1482

Стокгольм, 26 ноября 1917 г.

Содержание: беседы депутата Эрцбергера с большевиками.

Исходя из моих наблюдений в прошлом, и в особенности после моей вчерашней беседы с болгарским коллегой, имеющим прекрасные связи с русскими социалистами всех оттенков, я могу лишь подписаться под сообщением, которое Ваше высочество получили от советника Рицлера[250] и где он говорит, что ведущиеся здесь в течение длительного времени беседы между депутатом Эрцбергером и большевиками создали значительную неопределенность и нанесли ущерб общим переговорам. Эрцбергер, известный своим честолюбием, решил во что бы ни стало добиться личного успеха и некоторое время тому назад дал большевикам понять, что немецкий народ желает мира и что он, Эрцбергер, в качестве представителя партий большинства, принудит к этому также имперское правительство[251]. Это, несомненно, привело к тому, что у большевиков – невероятно наивных в политических делах – создалось неверное представление, будто в Германии имеет место величайшее стремление к миру и будто в этом вопросе существуют разногласия между представителями народа и правительством, причем точку зрения последнего можно попросту проигнорировать. Такое представление с неизбежностью не только осложняет задачу советника Рицлера, но и снижает авторитетность всякого правительственного заявления.

На основании имеющихся у меня сведений о переговорах Эрцбергера, например с Колышко, о которых, кстати, прекрасно осведомлен Гуго Стиннес, я считаю, что он совершенно не годится для переговоров с русскими, которым он уже успел сообщить чрезвычайно опасные секретные сведения о наших внутренних и внешних делах. Например, в результате многочасового разговора с Воровским, организованного тайным агентом по поручению Эрцбергера, Боровский вскоре после этого иронически заметил какому-то немцу, что в Петрограде теперь все известно о настроении всех немецких партий и что немцам, мол, тоже нужен мир.

Люциус

Германский посланник в Берне – в МИД Германии

Телеграмма № 1895

Берн, 26 ноября 1917 г. 27 ноября, 14.30.

Получено: 27 ноября, 16.10

Для Бергена

Байер отложил свой отъезд на неделю по совету врачей. Нассе также остается на некоторое время. Тем временем запрошенная финансовая помощь распределяется по надежным каналам.

Ромберг

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Берне

Телеграмма № 1367

Берлин, 28 ноября 1917 г.

На телеграмму № 1895

По полученным здесь сведениям, правительство в Петрограде терпит огромные финансовые затруднения. Поэтому чрезвычайно желательно, чтобы им выслали деньги.

Берген

Бусше

Представитель МИД при ставке – в МИД Германии

Телеграмма № 1771

29 ноября 1917 г., 19.25. Получено: 29 ноября 19.35

Вниманию статс-секретаря!

Если в обозримом будущем состоятся мирные переговоры с Россией, Его величество просит, чтобы Ваше превосходительство, несмотря ни на что, попытались добиться какого-нибудь союза или дружеских отношений с русскими. Он сказал, что после русско-японской войны это будет легче, чем мы полагаем. Он уже убедил Верховное главнокомандование армии пустить русские железные дороги, если это окажется возможным, и для этой цели предоставить в распоряжение русских офицеров штат германских железных дорог. В более отдаленном будущем император надеется также установить с Россией тесные торговые связи[252].

Лерснер

Статс-секретарь иностранных дел – представителю МИД при ставке

Телеграмма № 1925

Берлин, 3 декабря 1917 г.

Распад Антанты и последующее создание политических комбинаций, выгодных для нас, является самой главной военной целью нашей дипломатии. Россия оказалась самым слабым звеном во вражеской цепи. Следовательно, задача в том, чтобы постепенно ослабить эту цепь и, по возможности, удалить ее вовсе. Это было целью подрывной деятельности, которую мы проводили в России за линией фронта, – в первую очередь поддержка сепаратистских тенденций и большевиков. Только когда мы по разным каналам и под разными предлогами обеспечили большевикам постоянный приток фондов, они сумели проводить энергичную пропаганду в своем главном органе «Правде» и значительно расширить прежде весьма слабый базис своей партии. Теперь большевики пришли к власти, сколько времени они сумеют продержаться – сказать невозможно. Им нужен мир, чтобы укрепить свою собственную позицию, с другой стороны, в наших интересах использовать этот период, пока они находятся у власти (а период этот может оказаться коротким), чтобы добиться сначала перемирия, а затем, по возможности, мира. Заключение сепаратного мира означало бы достижение намеченной цели, а именно – разрыва между Россией и ее союзниками. Напряжение, которое непременно будет вызвано таким разрывом, определит степень зависимости России от Германии и ее будущие отношения с нами. Как только бывшие союзники бросят ее, Россия будет вынуждена искать нашей поддержки. Мы сможем оказать России помощь разными путями: во-первых, восстановив железные дороги (я имею в виду немецко-русскую комиссию, под нашим контролем, которая займется рациональной и координированной эксплуатацией железных дорог, чтобы быстро восстановить движение грузов), затем – выдав ей значительную ссуду, необходимую для сохранения своего государственного механизма. Это может иметь форму аванса под обеспечение зерном, сырьем и т. д. и т. п., которые Россия будет поставлять нам под контролем вышеупомянутой комиссии. Помощь на такой основе – масштабы ее могут быть увеличены по мере необходимости – будет, на мой взгляд, способствовать сближению между обеими странами.

Австро-Венгрия будет относиться к этому сближению с недоверием и неодобрением. Я бы расценил излишнее рвение графа Чернина прийти к соглашению с русскими как желание опередить нас и помешать Германии и России установить тесные отношения, которые были бы нежелательны для Дунайской империи. Нам ни к чему добиваться расположения русских. Мы достаточно сильны, чтобы спокойно выжидать; наше положение дает нам гораздо больше возможностей, чем Австро-Венгрии, для того, чтобы предложить России все, что ей нужно для восстановления ее государства. Я оптимистически расцениваю развитие дел на Востоке, но я полагаю, что сейчас важно сохранить определенную сдержанность в наших отношениях с австро-венгерским правительством по всем делам, в том числе и по польскому вопросу, который касается обеих монархий, с тем чтобы не связывать себя никакими обязательствами.

Смею надеяться, что вышеизложенные соображения не выходят за рамки указаний, данных мне Его величеством. Прошу Вас соответственно доложиться Его величеству и сообщить мне телеграммой Его высочайшие инструкции.

Кюльман

Представитель МИД при дворе императора – в МИД Германии

Телеграмма № 1819

4 декабря 1917 г., 19.30. Получено: 4 декабря 20.25

На телеграмму № 1925

Его величество кайзер выразил согласие с соображениями Вашего высочества относительно быстрого сближения с Россией.

Грюнау

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – представителю МИД в ставке

Телеграмма № 1943

Берлин, 5 декабря 1917 г.

На сообщение № 1040

Шведское правительство сообщило нам, что визы русским эмигрантам могут быть выданы только после того, как им будет гарантировано разрешение на въезд в Россию.

Поскольку информацию на сей счет невозможно получить по другим каналам и поскольку эмигранты, о которых идет речь, близки к Ленину, прошу Вас обратиться к Верховному главнокомандованию армии с просьбой выяснить у русского правительства по радио или телеграфу или через русских, ведущих переговоры о прекращении огня: будет ли разрешен въезд в Россию эмигрантам, которые хотят вернуться из Швейцарии через Германию, и в случае согласия не откажется ли русское правительство проинформировать о нем шведское? В качестве альтернативы: не исключена возможность, что мы разрешим эмигрантам перебраться через нашу линию фронта и линию русского фронта.

Бусше

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – в политический отдел генштаба (Берлин)

5 декабря 1917 г.

Посылаем в Политический отдел Генштаба в Берлине копию[253] с ссылкой на инструкции о возвращении русских эмигрантов из Швейцарии, посланную непосредственно в Политический отдел Верховным главнокомандованием армии. Согласно сообщению из имперской миссии в Берне, русский автор Карл Бухгольц, которому, согласно письму от 3 сентября от заместителя начальника Генштаба, было отказано в разрешении ехать из Швейцарии в Швецию через Германию, намеревается присоединиться к вышеупомянутым эмигрантам. Поскольку Бухгольц находится как будто в хороших отношениях с Лениным и поскольку теперь он хочет ехать не в Швецию, а в Россию, представляется разумным разрешить ему и другим эмигрантам проехать через Германию. Прошу как можно скорее сообщить мне решение по этому делу, чтобы можно было соответствующим образом информировать имперскую миссию в Берне.

Бусше

Германский посланник в Берне – в МИД Германии

Телеграмма № 1949

Берн, 5 декабря 1917 г. 6 декабря, 0.40.

Получено: 6 декабря, 5.20

Вниманию г-на фон Бергена

Байер достаточно оправился для отъезда в субботу, в крайнем случае в воскресенье. Я настоятельно прошу инструкций, желательна ли эта поездка[254]. Ввиду необычайно сильного эффекта, который произвело, насколько можно судить отсюда, интервью, опубликованное в «Фрайе прессе»[255], я считаю, что Байер с его сильным влиянием на большевиков будет в состоянии сгладить враждебные выступления, вызванные этим интервью, которые не замедлили появиться.

Ромберг

Депутат Эрцбергер – статс-секретарю иностранных дел

Берлин, 7 декабря 1917 г.

Ваше высочество!

Честь имею приложить копию отчета, только что полученного из Стокгольма от господина Цизе.

Ваш Эрцбергер

Приложение

Стокгольм, 5 декабря 1917 г.

Согласно последним известиям из Петрограда, Ленин и Троцкий намерены серьезно наказать тех русских посланников за границей, которые не признают власти большевиков, прежде всего приостановив всякие выплаты им. Эта мера касается не только аккредитованных послов в странах Антанты, но и послов в нейтральных государствах.

Здешний посол Гулькевич[256] тоже больше не получает денег. Положение его отчаянное. Он не может заплатить своему штату, и никто не дает ему взаймы. Но вскоре положение станет еще более сложным: Ленин и Троцкий пошлют в нейтральные страны большевистских посланников. Если их там не признают, Троцкий намерен не признавать послов соответствующих стран в Петрограде. Для нас это будет крайне неудачно, так как нам было бы выгодно, чтобы нейтральные послы продолжали свою работу в Петрограде, особенно шведская миссия, которая энергично представляет там германские интересы. Поэтому нам выгоднее всего поддержать большевистское правительство, поскольку оно стремится к миру, так же как и мы. Следовательно, было бы очень хорошо, если бы мы могли убедить нейтральные правительства признать большевистское правительство и большевистских посланников в их странах как можно скорее. Я бы просил, чтобы это дело было рассмотрено самым серьезным образом и как можно скорее, поскольку оно кажется мне чрезвычайно важным и поскольку такая акция послужит значительному укреплению позиции большевиков внутри России[257].

Положение в России – самое необычное. Здесь образовался ряд различных, независимых республик. Новейшая из них – Республика немецких пленных. В различных местах, где имеются большие лагеря для военнопленных, немецкие пленные, увидев царящий вокруг хаос, взяли на себя снабжение и руководство и теперь кормят не только себя, но и население окрестных деревень. Местное население чрезвычайно довольно этим и вместе с немецкими пленными образовало нечто вроде республиканского управления, где всем заправляют пленные. Это, разумеется, совершенно необычное явление в мировой истории. Россия еще в большей мере, чем Америка, страна неограниченных возможностей.

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Телеграмма № 1987

Стокгольм, 8 декабря 1917 г., 23.55. Получено: 9 декабря

2.45

Я только что имел частную беседу с Воровским, который производит впечатление честного и разумного человека. Он думает, что его правительство вынуждено из опасений перед внутренними политическими врагами оставить открытой возможность участия союзников в переговорах и может оправдать сепаратный мир, лишь сославшись на отказ союзников участвовать в переговорах. Однако он сказал, что призывы на этот счет столь же бессмысленны, как призывы к народу начать революцию. Если эти призывы окажутся безуспешными, русские начнут прямые переговоры о сепаратном мире. Вопрос о мире, очевидно, обсуждался на первом заседании Учредительного собрания 11 ноября и, вероятно, вызвал резкие возражения кадетов. Если на фронте не согласятся на метод переговоров, он готов предложить своему правительству какой-нибудь пригодный способ. Я объяснил ему, что перед лицом попыток саботажа или оттягивания переговоров (а мы должны считаться с такими попытками), только деловые и практические переговоры между действующими правительствами могут принести результаты. Он все еще носится с идеей межпарламентской конференции, рассчитывая, что она произведет на Запад благоприятное впечатление. Однако он признает, что этот путь может затянуть переговоры или создать угрозу для их исхода. Он полагает, что его правительство предпочло бы, чтобы переговоры проводились в нейтральной стране, а не в обстановке войны.

Рицлер

Люциус

[Приписка Кюльмана:]

Немедленно телеграфируйте Люциусу[258]: он должен сказать Воровскому, что в качестве места для предварительного перемирия может рассматриваться только Брест, так как там все готово. Выбор нейтрального места затянет переговоры и вызовет массу проблем, связанных с международным этикетом. Временный мир может быть заключен очень скоро. Вопрос о способе и месте более подробных переговоров, которые могут быть проведены в нейтральной стране, будет темой непосредственной договоренности. Если на переговоры явятся лично Троцкий или Ленин, я тоже приеду туда, и это даст нам гарантию быстрого завершения дела. Попросите Люциуса продолжать действовать в направлениях, намеченных в его сегодняшней телеграмме. Межпарламентская конференция в данный момент невозможна, она привела бы к провалу всех наших усилий по заключению мира.

Кюльман

Статс-секретарь иностранных дел – в миссию в Стокгольме

Телеграмма № 1674

Берлин, 9 декабря 1917 г.

Признание русского большевистского правительства посредством официального признания его дипломатических представителей нейтральными государствами значительно укрепит позиции этого правительства, ведущего переговоры с нами. Так как в случае отказа нейтральных государств признать дипломатических представителей, назначенных большевиками, существует опасность, что русское правительство может прервать отношения с послами соответствующих нейтральных стран в Петрограде и так как, сверх того, мы придаем исключительное значение продолжению деятельности шведского посла в Петербурге, я просил бы Вас конфиденциально обсудить этот вопрос со шведским правительством и рекомендовать ему признать большевистских представителей как можно скорее. Ответ вышлите телеграммой.

Кюльман

Статс-секретарь иностранных дел – в миссию в Стокгольме

Телеграмма № 1675 Берлин, 9 декабря 1917 г.

Для Рицлера

Шейдеман сегодня выехал отсюда в Стокгольм через Копенгаген. Он, очевидно, намерен попытаться убедить большевиков вести переговоры о мире с большинством социалистов или рейхстага. Мы считаем, что переговоры должны вестись только между правительствами и желательно в каком-нибудь пункте на фронте. С другой стороны, большевиков уже склоняют посредством обещания Гольдберга к прямым переговорам через голову немецкого правительства. Поэтому желательно убедить Шейдемана, чтобы он не только не укреплял их в этом намерении, но даже, насколько это возможно, вылечил их от этой идеи и посоветовал бы им быстро начать переговоры с правительством. Поэтому, пожалуйста, немедленно по приезде задержите его и попытайтесь убедить в этой точке зрения до начала его переговоров с большевиками. Используйте такие аргументы:

1. Большевики обратились с призывами к правительствам и народам. Более того, они уже обменялись телеграммами и вели переговоры о прекращении огня с немецким правительством и, согласно заявлениям в печати, выразили удовлетворение этими переговорами. Поэтому у них нет причин действовать в обход правительства.

2. Действия в обход правительства могут быть сочтены здесь неконституционными и не только вызовут сложности в правительстве и вообще в стране, что может затруднить заключение мира с Россией, затянуть их или даже поставить под угрозу, но и также повредит репутации правительства в глазах иностранцев или по крайней мере в глазах Антанты. Поскольку правительство руководствуется принципами резолюции рейхстага и ответом на ноту папы римского о мире и поскольку договор о мире может войти в силу только после ратификации его рейхстагом, оснований не доверять последнему или действовать в обход его нет.

Поэтому Шейдеман более всего будет способствовать быстрому заключению мира, если он внушит большевикам по возможности максимум доверия к правительству и убедит их скоро начать переговоры.

Пожалуйста, обратите его внимание на тот факт, что пренебрежение общепринятыми способами или затягивание может привести к тому, что действительно состоится конференция с социал-демократическим меньшинством, которую кое-кто, очевидно, пытается организовать.

Миссия в Копенгагене получила инструкции выяснить дату его прибытия в Стокгольм и сообщить ее вам телеграммой. Ледебур и Каутский, которые также хотели поехать в Стокгольм, задержаны здесь, здесь же в настоящий момент находятся Гольдберг и Вухерпфенниг. Отчет пришлите телеграммой.

Кюльман

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Телеграмма № 2011

Стокгольм, 12 декабря 1917 г., 13.45.

Получено: 12 декабря 19.52

На телеграмму № 1684

Поручение выполнено. Боровский передал сообщение непосредственно в Петроград, но, поскольку пока он не получил кода, время прибытия его отчетов неизвестно, если ответ [одно слово затерто] придет. Поэтому я рекомендую то же обращение на переговорах о прекращении огня.

Рицлер

Люциус

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – представителю МИД при дворе кайзера

Телеграмма № 1986

Берлин, 13 декабря 1917 г.

В ответ на инструкции министерства иностранных дел рекомендовать шведскому правительству признать представителей большевиков и таким образом укрепить большевистское правительство[259] имперский посланник в Стокгольме 11 декабря телеграфировал следующее:

«Статс-секретарь иностранных дел готов принять Воровского и обсудить с ним текущие дела. Я дал знать об этом последнему. Статс-секретарь сказал, что генерал Брандстрем уже признал большевистское правительство в Петрограде тем фактом, что посол вежливо подтвердил получение русской ноты и в настоящее время ведет текущие дела с правительством через сотрудников посольства. Формальное признание нового русского посла в Стокгольме, который даже в сегодняшнем интервью «Дагенс нюхетер» назвал себя только «комиссаром большевистского правительства», вряд ли сможет произойти до тех пор, пока Учредительное собрание не утвердит положение современного правительства».

Статс-секретарь целиком разделяет мнение Вашего превосходительства, что признание укрепит позицию правительства, и он в конце концов, кажется, вполне готов признать Воровского послом.

Бусше

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Стокгольме

Телеграмма №1717

Берлин, 13 декабря 1917 г.

На телеграмму № 2011

Для Рицлера

Наш посланник в Копенгагене сообщает, что он слышал из надежных источников, что Боровский написал своему тайному агенту в Копенгагене, что было бы желательно перевести переговоры с фронта на нейтральную территорию (возможно, в Стокгольм). Боровский обосновывает это пожелание тем, что, действуя на нейтральной территории, будет легче склонить страны Антанты к участию в переговорах и тем самым создать мост от сепаратных переговоров к общим. Боровский также пишет, что Ленин и Троцкий хотят, чтобы переговоры велись парламентерами, так как это исключило бы нажим со стороны армий.

Повторяю, что с нашей точки зрения переговоры о временном мире на нейтральной территории в высшей степени нежелательны и этого следует по возможности избегать. То же самое относится к межпарламентской конференции. Согласно сообщениям, полученным от наших представителей в командовании Восточного фронта, русские делегаты также предпочитают вести переговоры на фронте и они не выражали никаких пожеланий относительно участия парламентеров.

Бусше

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Телеграмма № 2036

Стокгольм, 15 декабря 1917 г., 12.30.

Получено: 15 декабря, 11.35

На телеграмму № 1717

Действительно, Боровский хотел бы, чтобы переговоры велись в Стокгольме. Он также сказал своим друзьям, что следует использовать противоречия между рейхстагом и Верховным главнокомандованием армии. Парвус, который хочет сыграть свою роль, также действует для того, чтобы переговоры велись в Стокгольме. Я предпринимаю самые настойчивые попытки помешать этим планам. Боровский заверяет меня, что он сообщил Троцкому мои возражения. В разговоре, который длился несколько часов, я настойчиво доказывал Воровскому, что Стокгольм – самое неподходящее место для переговоров, и объяснял почему. Кроме того, я предупредил его, чтобы он не вздумал экспериментировать с внутренними немецкими делами, сказав ему, что никакая немецкая сторона не поддержит такого эксперимента перед лицом официального мнения. Я сказал, что оппоненты большевиков настаивают, чтобы немецкое правительство не заключало мира с ними, так как придется заново заключать мир с теми, кто придет им на смену. Противники большевиков предлагают немецкому правительству объявить, что большевики не полномочны вести переговоры. Немецкое правительство отвергло эти предложения, но оно не может подвергать себя риску вести переговоры практически в безнадежных обстоятельствах. Боровский признал, что отказ немцев от переговоров может привести к падению большевиков, и попросил, чтобы в Берлине учли тот факт, что большевики вынуждены вести переговоры в условиях демократического контроля и обеспечить возможность немедленной публикации результатов и что, кроме того, они должны оставить возможность для участия в переговорах союзников. Они не будут пытаться каким-либо образом повлиять на состав немецкой делегации. После моих неоднократных вопросов он признал, что не располагает точными инструкциями из Петрограда относительно формы переговоров и их проведения. Мне кажется, что его точка зрения отражает скорее мнение Парвуса и Гольдберга, чем его правительства, и что, если не будет другой возможности, Троцкий, в частности, согласится на переговоры в Бресте, при условии хотя бы внешнего сохранения большевистских методов переговоров (это условие даже он нарушить не может). Боровский признал, что мои аргументы обоснованны, хотя сам он еще не окончательно отказался от идеи Гольдберга о широких переговорах между народами, которые, по его мнению, приведут к более приемлемым условиям. Он посылает в Петроград еще один отчет, кроме того, выслан курьер с серьезным и честным отчетом для Троцкого.

Рицлер

Люциус

Представитель МИД при ставке – в МИД Германии

Телеграмма № 1895

16 декабря 1917 г., 9.15. Получено: 16 декабря, 9.50

Дело улажено[260]. После заседаний 6 и 7 декабря в Берлине генерал Людендорф передал командованию Восточного фронта следующие условия переговоров о мире:

1. Никакого вмешательства во внутренние дела России.

2. Никаких денежных военных репараций, только финансовая компенсация за содержание военнопленных, численность которых превышает 1 млн. Немецкие аннексии Литвы и Курляндии (включая Ригу и острова), поскольку нам необходима земля для прокорма народа. Мы намерены до определенной степени в смысле условий аннексий уважать национальные требования литовцев и курляндцев. Это имеет силу в том случае, если англичане не оккупируют Аландские острова, Финляндию, Эстонию или Ливонию.

3. Обмен военнопленными, признав, что их работа важна для Германии до заключения всеобщего мира. Обмен гражданскими пленными.

4. Независимость Польши и ее объединение с центральными державами. Определение восточных границ Польши, включая возвращение оккупированных территорий России.

5. Признание права народов на самоопределение. Эвакуация русских из Финляндии, Эстонии, Ливонии, Молдавии, Восточной Галиции и Армении.

6. Предложение помощи в решении вопроса о Дарданеллах и других проблем вне Европы.

7. Реорганизация русской системы коммуникаций с немецкой помощью. Финансовая поддержка восстановления России и тесные экономические связи. Установление торговых отношений. Поставки зерна, нефти и т. д. в Германию по сниженным ценам.

8. Восстановление законных прав представителей другой национальности на немецкой или русской территории. Возмещение потерь частной собственности, случившееся не по вине пострадавшего.

9. В случае, если русские представители выразят страх перед угрозой нападения Японии на Россию, гарантировать, что Германия не нападет на Россию со спины, если ей придется защищаться от Японии.

10. Мы готовы вступить в союз с Россией по прошествии некоторого времени.

Лерснер

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Копенгагене

Телеграмма № 956

Берлин, 17 декабря 1917 г.

Парвус должен приехать сюда как можно скорее. По дороге он должен явиться к Вашему превосходительству[261]. Пожалуйста, попросите его, посредством влияния на его друзей, срочно помочь успеху мирных переговоров, которые начнутся через несколько дней. Большевики, согласно надежным источникам, борются против растущих внутренних трудностей и поэтому всячески заинтересованы в укреплении своих позиций путем заключения мира как можно раньше.

Бусше

Посол в Стокгольме – в МИД Германии

Телеграмма № 2065

Стокгольм, 18 декабря 1917 г., 19.15.

Получено: 18 декабря, 21.55

Парвус хотел бы, если нет особой срочности, остаться здесь до Рождества из-за переговоров с Радеком и Фюрстенбергом, которые вернутся из Петрограда. Пожалуйста, телеграфируйте инструкции.

Рицлер

Люциус

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Стокгольме

Телеграмма № 1750

Берлин, 19 декабря 1917 г.

На телеграмму № 2065

Для Рицлера

Очень важно немедленно выдворить Парвуса из Стокгольма в связи с предварительными переговорами, которые начнутся через несколько дней. Пожалуйста, еще раз попробуйте обеспечить его проезд сюда через Копенгаген.

Бусше

Германский советник миссии в Стокгольме – послу Бергену в МИД Германии

Стокгольм, 24 декабря 1917 г.

Дорогой господин фон Берген!

Парвус в течение нескольких дней не мог достать билет, поэтому он уезжает только сегодня. Прилагаю меморандум о его участии в развитии событий.

В настоящий момент, когда наши с ним интересы вновь совпадают, он снова приобрел для нас большое значение, и я настоятельно рекомендовал бы Вам конфиденциально попросить его о неофициальной встрече в Берлине, чтобы посоветоваться, в частности, по румынскому вопросу (будущая роль Раковского и пр.). Он действительно очень значительный человек, и у него бывают блестящие идеи. Вполне вероятно, что мы вскоре поймем, что нам выгодно закрепиться в России в более широких кругах, чем непосредственное окружение Ленина, и в этом случае он будет для нас очень важен.

Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он заподозрил, что в Стокгольме мы просто хотели отделаться от него.

Я ничего не имею против его возвращения, особенно при благоприятном развитии дел в Бресте. Однако я думаю, что за пределами Стокгольма мы можем использовать его лучше, так как Стокгольм вскоре перестанет иметь какое-либо значение в связи с Россией из-за плохого сообщения с Петроградом – то есть это опять же при благоприятном развитии дел в Бресте. Будем надеяться, что все пойдет как надо. Отсюда трудно судить, но похоже, что Радек и К° плетут какую-то собственную международную революционную паутину.

С наилучшими рождественскими пожеланиями,

Ваш Рицлер

Приложение

Секретный меморандум

Прибыв сюда в середине ноября, Парвус сначала был уверен в возможности и необходимости социалистической конференции. Датское предложение созвать такую конференцию, которое пока что не дало никаких результатов и о котором забыли, следует считать плодом его усилий. Этим же объясняется и первоначальная готовность немецких социал-демократов работать над созывом конференции. Различные аспекты его деятельности не ясны нам до сих пор. Кроме желания созвать социалистическую конференцию, он также надеялся, что переговоры будут вестись здесь или в Копенгагене и он сможет использовать свое влияние, чтобы контролировать их с обеих сторон. Насколько сильно его влияние на русских социалистов – не ясно. Он сам поначалу страстно ждал сообщений на этот предмет, а теперь он полагает, что Троцкий активно и открыто выступает против него, Ленин занимает нейтральную позицию, а деятели более мелкого масштаба – на его стороне. Его предположение относительно Троцкого абсолютно верно, но не исключено, что и Ленин тоже против него и что он переоценивает свое влияние на других, точно так же как он переоценил доверие Воровского и Радека к нему. Он говорит, что эти двое ничего не предпринимают, не сообщив ему. Но я абсолютно точно выяснил, что он ошибается. Боровский относится к нему с величайшим подозрением и говорит, что верить Парвусу нельзя. Сейчас доктор Гельфанд работает над укреплением своей позиции в России с помощью «унтер-офицеров», вопреки Ленину и Троцкому и даже, при необходимости, против них. В этих обстоятельствах, всячески стараясь сохранить с ним доверительные отношения, я был вынужден отстранить его от всех вопросов, касающихся способов переговоров.

По всем другим вопросам, там, где его интересы совпадают с нашими, он исключительно ценен для нас, поскольку обладает большим практическим политическим талантом, исключительным знанием революционной России и является сильной личностью. Его совет и помощь могут иметь для нас огромную ценность.

Отчет Нассе

Берлин, 26 декабря 1917 г.

Несомненно, в нынешнем русском правительстве есть силы, которые стараются всячески помешать тому, чтобы начавшиеся мирные переговоры закончились слишком быстро. Одна из причин – это желание не слишком обострять отношения с Антантой, вторая – надежда на революцию в Германии, которая может поставить вопрос о мире на более выгодную для большевиков основу.

Желание сохранить приличные отношения с Антантой в последнее время усилилось по нескольким причинам: это влияние Антанты среди русской буржуазии и отчасти также среди правых социалистов.

Следует постоянно указывать русским, что в этом отношении Антанта тоже преследует эгоистические цели и что только Германия, в силу своего географического положения, способна помочь России быстро и эффективно восстановить хозяйство.

Далее, русскому правительству надо дать понять, что оно только повредит себе, если будет колебаться и затягивать переговоры, поскольку все вышеупомянутые мероприятия Антанты будут проводиться параллельно с реставрацией буржуазного правительства. Во всяком случае, большевистское правительство понимает, что кадеты и правые социалисты ведут против них активную подрывную деятельность. Радек в Стокгольме сказал моему агенту, что они знают все об их деятельности и что в нужный момент они непременно примут жесткие меры, слабость Керенского им несвойственна. Правительство понимает, что такие движения могут нанести ему огромный вред даже при хорошо организованной полиции и твердой воле подавить контрреволюцию, особенно если внешнеполитическое положение не слишком надежно.

Второй фактор, который заставляет их затягивать время, – это надежда на скорую революцию в Германии. Трудно сказать, насколько большевики действительно верят в эту возможность. Кое-какие высказывания Радека о немецких независимых могут свидетельствовать о том, что сам он не слишком на них полагается. Но даже здесь они могут принимать желаемое за действительное. Не следует забывать, что большевики часто провозглашали мир своей целью, однако не мир с буржуазными правительствами, заключенный путем переговоров, но путь разжигания революции в нашей стране, что тоже, естественно, приведет к миру. Согласно моей информации, независимым удалось переслать в Стокгольм послание, в котором они настаивают, что переговоры о мире окажут разрушительное воздействие на их надежды на революцию и поэтому их надо отменить. И если Радек и его друзья расценят эту попытку как признак слабости, невозможно предвидеть, какой эффект это может оказать на решения русского правительства.

Конечно, я потрудился разъяснить моему личному агенту, что он должен употребить в этом вопросе все свое влияние и не только показать, что эти попытки независимых вредны для истинных интересов петроградского правительства, но также объяснить, что согласно его сведениям ситуация в Германии не оставляет никаких надежд на революцию в скором времени.

Радек сказал моему агенту, что Германия настаивает на мире по двум причинам: она хочет начать крупное наступление на Западном фронте в феврале 1918 г. и разом освободить весь свой тыл, но главная причина – она понимает безнадежность своего положения. Это стало ясно не только из факта, что Центральные державы так охотно вступили в переговоры с большевистским правительством, но и по тому, как они присоединились к переговорам. Работники министерства иностранных дел прибыли в Брест-Литовск в больших количествах, уже из этого факта большевики могут сделать важные выводы. Австрийцы в особенности были так милы, так вежливы и так старались услужить, что даже вызвали подозрение своих немецких друзей. За каждым австрийцем встало по пруссаку, чтобы удостовериться, что союзники не зайдут слишком далеко в своих предложениях и обещаниях.

Возобновившиеся попытки русских перенести переговоры из Брест-Литовска в какую-нибудь нейтральную страну объясняются главным образом влиянием Радека и его друзей, которые преследуют тут две цели. С одной стороны, они надеются, что если, например, будет выбран Стокгольм, то они смогут иметь большее влияние, потому что тогда те люди, которые на протяжении многих месяцев были представителями большевиков в Стокгольме, смогут играть более значительную роль в переговорах. С другой стороны, они, вероятно, надеются на затягивание переговоров, в Стокгольме влияние революционной социал-демократии, особенно немецкой группы, будет чувствоваться сильнее, чем в Петрограде, не говоря уже о Брест-Литовске. В этой связи стоит упомянуть, что интерес Радека в разжигании революции совсем иного сорта, чем у Ленина или Троцкого.

Интересно отметить следующее высказывание Радека: он сказал, что знает, что было обещано литовской делегации в Берлине не министерством иностранных дел, но каким-то генералом, который прочитал делегации телеграмму от Гинденбурга, где выражалось согласие на предоставление независимости Литве, но предлагалось иметь совместные армию и железные дороги[262].

1918 год

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Стокгольме

Телеграмма № 20

Берлин, 4 января 1918 г.

Для Рицлера

Последние сообщения Петербургского телеграфного агентства вынуждают к серьезному разговору с Воровским. В них содержатся призывы к нашему народу, затрагивающие тему революции, и призывы к нашим солдатам не подчиняться приказам и сложить оружие. Это следует рассматривать как грубое и нетерпимое вмешательство в наши внутренние дела. В то же самое время на нас наклеиваются ярлыки, нас изображают рабовладельцами и угнетателями рабочих. Нас обвиняют в том, что мы засадили лидеров немецких рабочих в концлагеря, что мы утоляем голод женщин и стариков свинцом и оружием. Источник этой лжи, очевидно, австриец Радек. Разумеется, правительство, ведущее с нами мирные переговоры, не может прибегать в своей печати к таким выражениям о нас, поэтому напрашиваются сомнения, действительно ли большевистское правительство желает достичь взаимопонимания с нами.

Вместо того чтобы обеспечить мир для России и необходимые условия для дальнейшего развития, большевики, затягивая заключение мира, попросту работают на Антанту и наносят вред своей собственной стране, тратя драгоценное время на бесплодную революционную агитацию[263].

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – представителю МИД в командовании Восточного фронта

Телеграмма № 114

Берлин, 9 января 1918 г.

Для статс-секретаря иностранных дел в Брест-Литовске

Имперский посланник в Копенгагене сообщил нам о содержании письма русского социал-революционера, близкого к Чернову, к другу в Копенгагене. В этом письме сказано, что большевики сейчас находятся в моральной и политической изоляции. Вся экономическая система и государственный аппарат полностью дезорганизованы. Заключение мира не поможет большевикам удержать власть. Силы, на которые они могут положиться, насчитывают всего несколько сотен тысяч солдат. Более того, у них нет поддержки ни среди интеллигенции, ни среди демократических партий. Ленин пытался в последний момент провести объединение, приняв на вооружение существующую уже 60 лет земельную программу партии эсеров. Однако эсеры остались верны своим старым принципам и убеждены, что социальные реформы во всех аспектах русской системы невозможно проводить путем насилия. По этой причине эсеры открыто выступят против большевиков, как только у них будут моральные и физические возможности для этого.

Россию может спасти только Учредительное собрание, и по поводу этого самого собрания возник конфликт. Интеллигенция, эсеры и даже часть солдат пойдут в этом конфликте до конца, даже армия, во всяком случае, социально сознательное ее ядро оставит Ленина.

Людей, проведших по тридцать – сорок лет в русских тюрьмах и сибирской ссылке, большевики снова бросают в тюрьмы из-за политических убеждений. Даже члены Учредительного собрания, которое сейчас выбрано и которые, разумеется, должны пользоваться правом неприкосновенности, были в тюрьме. Законы объявлены недействительными, в России сейчас нет уголовного кодекса. В качестве судов выступают трибуналы, состоящие из большевиков. Вся пресса находится под давлением. Те газеты, что еще выходят, подвергаются цензуре до публикации, это относится даже к органам крайне левых. Многие газеты были просто закрыты, а их типографии, бумага и капиталы конфискованы.

Чернов придерживается точно таких же взглядов и стоит в центре движения, которое готовится к выступлению против большевиков. Следующая задача партии эсеров и всех русских, кроме большевиков, – это провести собрания солдат, и это уже по возможности делается. Кроме того, следует выпускать специальные газеты, листовки и еженедельные бюллетени.

Вся Россия с живым интересом следит за ходом переговоров в Брест-Литовске, но согласия с руководством нет. Немецкая интерпретация формулы «мир без аннексий и репараций» неприемлема для всех неленинских элементов в России, потому что думающие демократы, то есть демократы будущего, понимают подтекст диктата пораженной России на переговорах.

Организация плебисцита на оккупированных территориях рассматривается как часть внутренних дел России, а не Германии. У русских сложилось впечатление, что делегации из Литвы и Прибалтики просто выполняют приказы.

Заключение мира на существующих сейчас условиях может означать для русских демократов только одну цель – а именно мобилизацию, так как Россия не может существовать без прибалтийских провинций. Сами прибалты тоже хотят остаться русскими, и 9% немцев не могут играть решающую роль в этом вопросе.

Демократический мир должен быть заключен не одним только Лениным, он может быть альтернативно заключен им (то есть Лениным как олицетворением социалистической демагогии) в сотрудничестве с демократическими элементами.

Если немецкий народ действительно хочет установить братские отношения с русским народом, ему надо отказаться от всех дипломатических и эгоистических интересов и заключить честный мир. Иначе Россия будет вынуждена объявить повторную мобилизацию и через тридцать лет вспыхнет новая война.

Автор письма, старый эсер, понимает, что немцы не согласятся с его взглядами, так как он не на стороне большевиков. Поэтому он думает, что в настоящий момент он не может сделать ничего, что бы отражало одновременно пожелания немцев и его собственные устремления.

Если мы разделим его взгляды, этот эсер, вероятно, будет готов предпринять активную попытку помочь осуществлению наших общих целей. По его мнению, большевики слетят при первом же ударе и ему не нужны крупные суммы для осуществления этого удара.

В связи с высказываниями этого человека следует заметить, что после подъема левого крыла эсеров во главе со Спиридоновой Чернов утратил значительную часть своего влияния. Если Ваше высочество одобрит, я намереваюсь сказать ему, что в настоящий момент, находясь на стадии переговоров с большевиками, мы, к сожалению, не можем завязать отношения с другими русскими партиями. Пожалуйста, сообщите свою точку зрения телеграммой[264].

Бусше

Германский посланник в Копенгагене – в МИД Германии

Телеграмма №37

Копенгаген, 11 января 1918, 0.30. Получено: 11 января, 5.18

Сегодня сюда прибыла телеграмма от датского посланника в Петрограде приблизительно такого содержания.

В понедельник английский посол уехал, сказав, что больше не в состоянии что-либо понять и что он совершенно конченый человек.

Слухи об отъезде французского посла пока, по крайней мере, преждевременны. Однако, действительно, между представителями Франции и большевиками возник конфликт. Молодой французский офицер распустил слух, что немцы потребовали сдачи Черноморского флота, и это сообщение вызвало большое оживление. Французский посол заявил, что офицер будет снят с должности.

Возникли разногласия также с румынскими представителями. Троцкий жалуется на суровые меры, предпринятые румынским правительством против большевистской пропаганды.

За представителями Германии и Австрии осуществляется непрерывная слежка. По улицам они могут передвигаться лишь в сопровождении солдат, а их письма просматриваются цензурой[265]. Объясняется это, вероятно, опасениями Троцкого, что немецкие представители войдут в контакт с контрреволюционными кругами, которые определенно симпатизируют немцам.

Австро-немецкая комиссия не имеет намерений достичь каких-либо позитивных результатов. Переговоры здесь приняли форму собраний, на которых обсуждаются всевозможные вопросы.

Брокдорф-Ранцау

Представитель МИД Германии в Петрограде – канцлеру

Отчет № 26

Петроград, 24 января 1918 г.

Аналогичный отчет послан статс-секретарю иностранных дел

Судя по чисто внешним признакам, власть большевиков за последние несколько дней до некоторой степени укрепилась. Сколько времени просуществует эта позитивная тенденция – непонятно. Поскольку политическая жизнь осуществляется здесь исключительно конвульсиями, не следует загадывать на будущее.

Однако в настоящий момент крупные запланированные меры правительства в Смольном принесли успех. Поскольку оно зависит от поддержки Красной гвардии и моряков – больше, чем от поддержки собственно армии, – и они осуществляют контроль на улицах, правительству было не слишком трудно распустить Учредительное собрание немногим более, чем через сутки после открытия, тем более это становилось похоже уже на фарс, и взамен этого неприемлемого для них органа создать Совет, безоговорочно поддерживающий правительство.

Во всех прочих областях правительство тоже следует испытанной формуле: «Кто не с нами – тот против нас». Пресса принуждена к молчанию. За исключением партийных органов «Правды» и «Известий» все газеты подвергаются строгой цензуре и при необходимости строгим наказаниям[266]. С политическими противниками тоже разговор короткий. Политические деятели, депутаты, редакторы и другие члены оппозиции живут в постоянном страхе лишиться свободы или чего-нибудь похуже. В числе арестованных на прошлой неделе – председатель Красного Креста Шаманский. Невозможно узнать, сколько народу разделило эту судьбу, так как общественности становится известна только небольшая часть случаев и вся работа правительства, судя по всему, держится в секрете.

Большой сенсацией последних нескольких дней было убийство бывших министров Шингарева[267] и Кокошкина[268]. По состоянию здоровья их перевели из Петропавловской крепости в больницу, где в ту же ночь их расстреляли матросы. Кокошкина они застрелили сразу, но Шингарев умер лишь через несколько часов. На первый взгляд это типичное политическое убийство, но правительство заявило, что не имеет к этому никакого отношения и что оно дело рук оппозиции, которая хочет таким образом получить оружие против большевиков.

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – представителю МИД в командовании Восточного фронта

Телеграмма № 478

Берлин, 2 февраля 1918 г.

Доктор Гельфанд, выступавший здесь на дискуссии о положении в России, считает, что мы должны с величайшей осторожностью строить отношения с большевиками. Он думает, что влияние большевистских идей в России растет и что Украинская рада долго не продержится.

Он сказал, что выгнать большевиков теперь, когда они заняли Донецкий бассейн и Харьков, промышленный центр Украины, может только немецкая армия.

Гельфанд думает, что имеется возможность коалиции большевиков с левым крылом партии эсеров.

Бусше

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – статс-секретарю иностранных дел (в Бухаресте)

Телеграмма № 99

Берлин, 7 марта 1918 г.

Граф Редерн желает дополнить свои последние требования по кредитам, которые он представит в рейхстаг на следующей неделе, несколькими замечаниями о внешней политике, чтобы немного разрядить атмосферу, и он был бы признателен Вашему высочеству за указания. Может быть, вы дадите мне необходимые инструкции?

Бусше

Статс-секретарь иностранных дел – в МИД Германии

Телеграмма № 88

Бухарест, 11 марта 1918 г., 11.45. Получено: 11 марта, 12.45

На телеграмму № 99

Общая ситуация настолько неопределенна, что я советовал бы воздержаться от каких бы то ни было комментариев по поводу внешней политики без крайней на то нужды. В связи с последними сообщениями из России и ввиду существующего здесь сопротивления ратификации наших договоров я бы особенно рекомендовал крайнюю сдержанность в оценке позитивных результатов, достигнутых в Бресте. Можно, вероятно, сказать, что с восточной стороны небосклона появляются просветы, но лучше пока что не утверждать, что перевод войны с двух фронтов на один гарантирован.

Кюльман

Посол в Москве – канцлеру

Отчет № 9

Москва. 30 апреля 1918 г.

Москва, священный город, символ царской власти, святыня православной церкви, в руках у большевиков стала символом самого вопиющего нарушения вкуса и стиля, вызванного русской революцией[269]. Тот, кто знал столицу в дни ее славы, с трудом узнает ее сейчас. Во всех районах города, а особенно в центральном торговом квартале, стены домов испещрены дырками от пуль – свидетельство боев, которые велись здесь. Замечательная гостиница «Метрополь» превращена артиллерийским огнем в груду развалин, и даже Кремль жестоко пострадал. Сильно повреждены отдельные ворота.

На улицах жизнь бьет ключом, но впечатление, что они населены исключительно пролетариатом. Хорошо одетых людей почти не видно – словно все представители бывшего правящего класса и буржуазии разом исчезли с лица земли. Может быть, это отчасти объясняется фактом, что большинство из них пытается внешне приспособиться к нынешнему виду улиц, чтобы не разжигать страсти к наживе и непредсказуемых эксцессов со стороны нового правящего класса. Православные священники, раньше составлявшие значительную часть прохожих, тоже исчезли из вида. В магазинах почти ничего не купишь, разве что пыльные остатки былой роскоши, да и то по неслыханным ценам. Главным лейтмотивом всей картины является нежелание работать и праздношатание[270]. В это время, когда заводы еще не работают, а земля еще не возделывается – по крайней мере, так мне показалось во время моего путешествия, – Россия, похоже, движется к еще более страшной катастрофе, чем та, которая уже вызвана революцией.

С безопасностью дело обстоит довольно скверно, но днем можно свободно всюду ходить без провожатых. Однако выходить вечером неразумно, да и днем тоже то и дело слышны оружейные выстрелы и постоянно происходят какие-то более или менее серьезные столкновения.

Бывший класс имущих впал в состояние глубочайшего беспокойства: довольно одного приказа правительства, чтобы лишить их всего имущества. Почти на всех дворцах и больших особняках висят зловещие приказы о реквизиции, по которым хозяин, часто в считаные часы, оказывается на улице.

Отчаяние представителей старого правящего класса беспредельно, но они не в состоянии собрать достаточно сил[271], чтобы положить конец тому организованному грабежу, которому подвергаются. Желание внести какой-то порядок распространяется вплоть до низших слоев, а ощущение собственного бессилия заставляет их надеяться, что спасение придет от Германии[272]. Те же самые круги, которые раньше громче всех возводили на нас напраслину, теперь видят в нас если не ангелов, то по меньшей мере могущую спасти их полицейскую силу.

Цены на продукты сильно возросли, но, поскольку карманы низших классов набиты миллионами рублей, выпущенных Керенским, в бедности живут лишь прежние богачи. Повсеместно введен восьмичасовой рабочий день, для домашней прислуги установлен минимум зарплаты в 200 рублей в месяц плюс бесплатное питание и жилье.

Власть большевиков в Москве обеспечивается в основном ливонскими батальонами, а также большим числом автомобилей, реквизированных правительством, которые постоянно кружат по городу и могут в случае необходимости доставить войска туда, где возникают беспокойства.

Предсказать, куда все это приведет, невозможно. В настоящий момент можно лишь предположить, что ситуация в основном не изменится.

Мирбах[273]

Представитель МИД при ставке – в МИД Германии

Телеграмма № 1034

6 мая 1918 г., 21.30. Получено: 6 мая, 22.30

Командование Восточного фронта прислало в Верховное главнокомандование армии следующую телеграмму:

«Командование 8-й армии телеграфирует:

Капитан фон Мылинский из военного министерства, в настоящий момент находящийся в Петрограде, поручил курьеру, который вернулся из Петрограда 1 мая (лейтенант Бруссатис), передать Верховному главнокомандованию германской армии следующее:

«Правительство максималистов должно было быть свергнуто минималистами по наущению и при финансовой поддержке французов, англичан и американцев. Назначенную дату 1 мая пришлось перенести, так как организационные дела были не завершены. Диктаторами правительства минималистов должны были стать Чернов, генерал Шварц, Кривошеий[274] и Савинков[275], а также, предположительно, Керенский в Петрограде. После победы контрреволюции армия в 30 – 50 тысяч человек должна была начать наступление на немецкие войска в Финляндии или Эстонии, чтобы облегчить положение дел на французском фронте. Максималисты получили от монархистов предупреждение о надвигающейся контрреволюции, и советское правительство арестовало диктаторов минималистов. Некая французская фирма вывозит из Петрограда в больших количествах металл, резиновое сырье и шины. Немецкие делегаты не сумели воспользоваться этой возможностью, так как у них не было полномочий покупать. Они получили выгодные предложения на крупные сделки».

Лейтенанта Б[руссатиса] сопровождал русский офицер Георгий, посланный генералом-майором Шульгиным. Георгий находится в распоряжении немецкого правительства до 8 мая и готов выполнить любые поручения.

Беркгейм

Представитель МИД при ставке – в МИД Германии

Телеграмма № 1047

8 мая 1918 г., 12.00. Получено: 8 мая, 13.40

Генерал Людендорф был бы признателен за информацию об отчетах графа Мирбаха о внутриполитическом положении в России. Генерал не исключает возможность прихода к власти враждебного нам правительства и считает полезным подготовиться к этой возможности, помогая приемлемым для нас кругам войти в состав правительства.

Беркгейм

Германский посол в Москве – в МИД Германии

Телеграмма № 78

Москва, 10 мая 1918 г., 23.59. Получено: 11 мая, 2.10

Я узнал из хорошего, но еще не вполне проверенного источника, что представители стран Антанты под председательством Франции вчера одобрили ультиматум советскому правительству, который они сегодня вручили и в котором Антанта торжественно предлагает даже теперь продолжать снабжение России оружием и сырьем для борьбы с Германией и обещает признание советского правительства в случае всеобщей мобилизации. Карахан[276] и Радек не рассказали мне об этом событии, вероятно, потому, что официальная редакция не должна была обсуждаться до вечера. Ведение дел Антанты целиком перенесено из Вологды в Москву и легло на плечи местных представительств, которые получают инструкции непосредственно от своих правительств. Более разумные большевистские лидеры все еще стараются успокоить тех, кто обеспокоен наступлением на юге и восстановлением Украины. Однако, ввиду колоссальных трудностей большевистского правительства и его растерянности из-за развития дел на юге, вполне вероятны всякие неожиданности.

Я слышал уже постфактум, что сегодня вечером Антанта вновь настоятельно обращалась к Свердлову[277] с важными предложениями организовать доставку продовольствия из Сибири и что небольшевистские социалистические партии сегодня же вечером, в соответствии с действиями Антанты, предложили забыть раздоры и начать сотрудничать с большевиками для спасения России. Я продолжаю тайную работу, чтобы обеспечить отказ от обоих предложений.

Мирбах

Германский посол в Москве – в МИД Германии

Телеграмма № 96

Москва, 13 мая 1918 г., 18.50. Получено: 13 мая, 21.00

Продолжение телеграммы № 78

Насколько можно судить по мнениям, взглядам и силе различных политических слоев и из общей ситуации, мне кажется, что наши интересы все еще требуют продления власти большевистского правительства [одно слово затерто] усилия очернить или декларации дружбы со стороны других партий, в большинстве случаев лишь желание отделаться от большевиков. Если они действительно падут, тогда все их преемники с помощью Антанты будут стремиться к воссоединению с отданными территориями, особенно с Украиной, и к пересмотру Брестского мирного договора. Любое наше наступление может бросить большевиков в объятия Антанты или, в случае их падения, привести к власти сторонников Антанты. В случае разрыва отношений с нами, чего трудно будет избежать при таких обстоятельствах, руководство русским политическим и экономическим развитием перейдет к Антанте. Насколько отсюда можно судить, в наших интересах выгоднее всего снабжать большевиков необходимым минимумом товаров и поддерживать их у власти. Несмотря на все их декреты, в настоящее время с большевиками можно чего-то достигнуть, ибо они вдруг стали сговорчивее в экономических делах, и можно, по крайней мере, вести подготовку к дальнейшей экономической инфильтрации.

Мирбах

Протокол совещания в Спа (Бельгия)

13 мая 1918 г.

Россия[278]

Статс-секретарь иностранных дел фон Кюльман сказал, что Антанта, очевидно, недавно что-то посулила большевикам, если они возобновят войну против Германии. С военной точки зрения он не считает это серьезным. Во всяком случае, большевики находятся под серьезной угрозой слева, то есть со стороны партии, исповедующей еще более радикальные взгляды, чем большевики, которые, похоже, стараются постепенно уклониться «направо». Как бы то ни было, в наших интересах объявить раз и навсегда, что наши операции в России окончены.

Генерал Людендорф ответил, что дело обстоит именно так и что такое объявление, скорее всего, уже сделано.

По просьбе генерала полковник фон Винтерфельдт заявил, что он сказал заместителю статс-секретаря иностранных дел фон ден Бусше, что демаркационная линия проведена и что тем самым наступление завершено.

Генерал Людендорф добавил, что наши войска очень часто подвергались нападению со стороны банд большевиков и других русских групп и возникали бои, даже против нашего желания. Во всяком случае, большевики теперь совсем другие, они не имеют ничего общего с нашим первоначальным представлением о них. Сейчас они активно занимаются формированием армии и уже собрали несколько частей. Во внутренней политике их поведение тоже сильно изменилось, как заявил статс-секретарь иностранных дел.

Посол в Москве – в МИД Германии

Телеграмма № 114

Москва, 15 мая 1918 г. 16 мая, 13.45. Получено: 16 мая, 16.30

Сегодня Чичерин[279] попросил провести предварительную дискуссию по экономическим проблемам с министром торговли Вронским[280]. Вронский разработал обширную программу экономического восстановления России, основные положения которой содержатся в телеграмме, открыто переданной по требованию Чичерина Иоффе[281]. Чичерин добавил, что эти предложения предусматривают более или менее благоприятное для России урегулирование политических проблем. Русские просят ускорить переговоры комиссии в Москве и высказывают предположение, что было бы разумнее иметь специальную комиссию, которая занималась бы правовыми вопросами и репарациями, другая занималась бы финансовыми вопросами, а третья – торговыми, экономическими вопросами и концессиями. Поэтому я рекомендую как можно скорее начать переговоры на этой основе, не привлекая к участию в них никого, кто мог бы быть заинтересован в восстановлении в России прежних экономических условий.

Мирбах

Посол в Москве – канцлеру

Сообщение № 61

Москва, 16 мая 1918 г.

Сегодня у меня была длительная беседа с Лениным.

Ленин в общем глубоко верит в свою счастливую звезду и постоянно выражает безграничный оптимизм. Однако он признает, что, хотя его система устояла и держится, число его противников растет и что ситуация «требует большей бдительности, чем месяц тому назад».

Его вера основана главным образом на том факте, что только правящая партия располагает организованными силами, в то время как все остальные партии сходятся лишь в своей оппозиции к существующему режиму, а во всем прочем расходятся по всем направлениям и за ними нет такой силы, какая есть у большевиков[282].

В некоторых отношениях это, конечно, верно, но тон, в котором Ленин говорит о бессилии своих врагов, свидетельствует, что он тем не менее несколько недооценивает их.

Однако Ленин спокойно признает, что состав его противников изменился: если раньше это были лишь представители правых партий, то теперь у него появились противники в собственном лагере, где сформировалось нечто вроде левого крыла. Главный довод этой внутренней оппозиции – то, что Брестский договор, который он все еще готов упорно отстаивать, был ошибкой. Все большие куски русской территории оказываются под оккупацией, мир с Финляндией и Украиной все еще не ратифицирован, голод не только не побежден, но, напротив, возрос. Короче говоря, до действительного мира еще очень и очень далеко.

К сожалению, он вынужден признать, что некоторые события последнего времени подтверждают обвинения его противников. Поэтому он всячески старается ускорить выяснение дел на севере и юге[283] и особенно прилагает усилия, при нашем сотрудничестве и влиянии, к достижению мирных соглашений с Финляндией и Киевом[284].

Ленин не жаловался и не бранился, и не намекал на то, что, если нынешнее положение дел не изменится, он может быть вынужден обратиться к другим державам. Однако он явно старался как можно выразительнее изобразить все трудности своего положения[285].

Мирбах

Посол в Москве – в МИД Германии

Телеграмма № 122

Москва, 16 мая 1918 г. 17 мая, 22.30. Получено: 18 мая, 1.25

Согласно надежному источнику, в Петрограде снова опасное положение. Антанта предположительно тратит огромные суммы, чтобы привести к власти правое крыло партии эсеров и возобновить войну. Матросы на кораблях «Республика» и «Заря России» и на крейсере «Олег», который отплыл в Ино, говорят, подкуплены, точно так же подкуплен и Преображенский полк. Склады [оружия] на оружейных заводах в Сестрорецке в руках эсеров. Большевики не могут обнаружить центр этой организации. Движение вроде бы установило контакт с Дутовым[286] и сибирским движением. Здесь тоже увеличилась агитация. Я пытаюсь противостоять усилиям Антанты и поддерживать большевиков. Однако я был бы признателен за инструкции относительно того, оправдывает ли сложившаяся ситуация использование крупных сумм в наших интересах, если это окажется необходимо, и какую тенденцию мне поддерживать, если большевики не устоят. В случае падения большевиков последователи [одно слово зачеркнуто] Антанты имеют в настоящий момент наилучшие перспективы.

Мирбах

Статс-секретарь иностранных дел – послу в Москве

Телеграмма № 121

Берлин, 18 мая 1918 г.

На телеграмму № 122

Используйте, пожалуйста, крупные суммы, так как мы заинтересованы в том, чтобы большевики выжили. В вашем распоряжении фонды Рицлера. Если потребуется больше, телеграфируйте, пожалуйста, сколько. Отсюда очень трудно сказать, кого следует поддерживать в случае падения большевиков. Если будет действительно сильный нажим, левые эсеры падут вместе с большевиками. Мне кажется, это единственные партии, которые основывают свои позиции на Брест-Литовском мире. Кадеты как партия против Германии, монархисты тоже будут за пересмотр Брестского мирного договора. Не в наших интересах поддерживать монархическую идею, которая воссоединит Россию. Наоборот, мы должны, насколько возможно, помешать консолидации России, и с этой целью надо поддерживать крайне левые партии.

Кюльман

Статс-секретарь иностранных дел – послу в Москве

Телеграмма № 246

Берлин, 1 июня 1918 г.

От представителя МИД при Верховном главнокомандовании армии в Финляндии мы получили сообщение, что польские и чешские войска движутся к мурманской железной дороге для переброски на Западный фронт. Мы также узнали из надежного источника, что на линии Вологда – Пермь были замечены пять транспортов с полностью экипированными сербами. Правительству в Москве следует разъяснить, что мы не можем сидеть сложа руки и спокойно наблюдать за такими действиями Антанты. Если русское правительство не в состоянии предотвратить передвижение таких транспортов, тогда мы будем вынуждены искать более надежных гарантий против всякой поддержки, которую Антанта посылает на мурманское побережье. Как только мы получим ответ от Верховного главнокомандования армии на наше предложение послать в район Мурманска немецкого комиссара, мы тут же сообщим Вашему превосходительству, но я бы попросил Вас немедленно обсудить эти события с Чичериным в той форме, которую Вы сочтете нужной, указать ему на серьезность дела и сказать, что мы не можем терпеть это положение. В довершение всего, согласно другим сообщениям, через Хабаровск движется чехословацкий корпус. Мы настаиваем, чтобы ему помешали проехать на Владивосток, если таковое намерение имеется. Сообщите о Ваших шагах телеграммой.

Кюльман

Посол в Москве – в МИД Германии

Телеграмма № 233

Москва, 3 июня 1918 г., 17.41. Получено: 4 июня, 3.20

В связи с сильной конкуренцией со стороны Антанты необходимо 3 млн марок в месяц. В случае необходимости перемены нашей политической линии может возникнуть нужда в более крупной сумме.

Мирбах

Германский советник миссии в Москве – послу Бергену в МИД Германии

Москва, 4 июня 1918 г.

Дорогой господин фон Берген!

За последние две недели положение резко обострилось. На нас надвигается голод, его пытаются задушить террором. Большевистский кулак громит всех подряд. Людей спокойно расстреливают сотнями. Все это само по себе еще не так плохо, но теперь уже не может быть никаких сомнений в том, что материальные ресурсы большевиков на исходе. Запасы горючего для машин иссякают, и даже на латвийских солдат, сидящих в грузовиках, больше нельзя полагаться – не говоря уже о рабочих и крестьянах. Большевики страшно нервничают, вероятно чувствуя приближение конца, и поэтому крысы начинают заблаговременно покидать тонущий корабль. Никто не в состоянии предсказать, как они встретят свой конец, а их агония может продлиться еще несколько недель. Может быть, они попытаются бежать в Нижний или в Екатеринбург. Может быть, они собираются в отчаянии упиться собственной кровью, а может, они предложат нам убраться, чтобы разорвать Брестский договор – который они называют «передышкой» – и тем самым их компромисс с типичным империализмом, спасши таким образом в свой смертный миг свое революционное сознание. Поступки этих людей абсолютно непредсказуемы, особенно в состоянии отчаяния. Кроме того, они снова уверовали, что все более обнажающаяся «военная диктатура» в Германии вызывает огромное сопротивление, особенно в результате дальнейшего продвижения на восток, и что это должно привести к революции. Это недавно написал Сокольников[287], основываясь, очевидно, на сообщениях Иоффе.

В настоящий момент террор, кажется, придал им немного сил, но, несмотря на это, Карахан засунул оригинал Брестского договора в свой письменный стол. Он собирается захватить его с собой в Америку и там продать, заработав огромные деньги на подписи императора.

Мы, конечно, не должны прислушиваться к воплям буржуазии, умоляющей нас о помощи и восстановлении порядка, но нам тем не менее следует принять в расчет одну серьезную возможность – а именно возможность восстановления буржуазной России с помощью Антанты. Здесь имеются чехословацкие войска, в Архангельске стоят англичане и французы, имеются офицерские ассоциации и партийные организации. Радость освобождения от большевистского террора может помочь стране справиться с некоторыми экономическими проблемами, а открытие банков и возобновление свободной торговли может существенно поправить дела. Если это случится, то Украина с ее киевскими кадетами и гетманом Скоропадским[288] окончательно снимет украинскую вуаль и объединится с Великороссией. Мы окажемся в крайне сложном положении – нам придется либо противостоять мощному движению, имея всего несколько дивизий, либо оказаться вынужденными принять это движение. Говоря конкретно, это означает, что мы должны протянуть нить к Оренбургу и Сибири над головой генерала Краснова[289], держать втайне наготове кавалерию, ориентировав ее на Москву, подготовить будущее правительство, с которым мы могли бы войти в согласие, исследовав для этой цели как можно глубже ряды кадетов (чтобы, при необходимости, также скомпрометировать их) и, наконец, пересмотреть пункты Брестского договора, направленные против экономической гегемонии в России, а именно воссоединить Украину с Россией и что-нибудь придумать с Эстонией и Латвией, которые мы могли бы потом снова продать назад России. Помогать возрождению России, которая снова станет империалистической, перспектива не из приятных, но такое развитие событий может оказаться неизбежным, потому что, в связи с полной нестабильностью Рады (как я и все прочие это понимают), всякая мысль о продолжительной независимости Украины становится фантастической, а объединенная русская душа обладает, несмотря ни на что, редкостной витальностью. Украина падет вместе с большевиками. «Свершившийся факт» династии в Киеве может несколько продлить существование этого искусственного государства, но не более того. Что касается моей работы здесь, то аппарат наших объединенных соперников, которые выступают в самых разных ролях, крайне мощен, и наши обесцененные рубли исчезают с небывалой скоростью.

Прошу извинить меня за это лирическое отступление о состоянии хаоса, который, даже со здешней точки зрения, уже совершенно невыносим.

С наилучшими пожеланиями,

Ваш и пр. Рицлер

P. S. Сегодня положение как будто несколько улучшилось. Террор, верно, оказал свое воздействие, нарушив планы заговорщиков. Правда, голод становится все более угрожающим, и, поскольку народ считает, что на юге колосятся поля пшеницы, нас винят – и не без оснований – за нехватку хлеба, керосина и угля. Тем не менее у нас, может быть, есть еще 6 – 8 недель для того, чтобы решить, можем ли рисковать, что состояние хаоса бросит страну в объятия Антанты – и тогда все наши экономические интересы погибнут, или же, ради спасения наших естественных ресурсов, нам придется установить здесь буржуазный режим, с которым мы можем достичь соглашения.

Статс-секретарь иностранных дел – министру финансов

Берлин, 8 июня 1918 г.

Дорогой Редерн!

Прилагаю к этой записке меморандум для Вашей личной и строго конфиденциальной информации, из которого Вы узнаете все о положении дел на сегодня. Получив Ваше принципиальное согласие, я тут же вышлю официальный запрос. Ввиду огромной важности дела я был бы особенно признателен Вам за скорейший и положительный ответ.

Ваш Кюльман

Приложение

Меморандум статс-секретарю иностранных дел для обсуждения с графом Редерном

Берлин, 5 июня 1918 г.

В связи с недавними попытками Антанты в России убедить Советы рабочих депутатов принять требования Антанты, что могло бы привести к ориентации России на Антанту, граф Мирбах был вынужден потратить значительные суммы, чтобы помешать этому решению.

До сих пор большевики с успехом выдерживали натиск Антанты, но любой день может принести новые неожиданности. Социал-революционеры полностью продались Антанте, которая, с помощью чехословацких батальонов, пытается подорвать власть большевиков. Кажется, по состоянию на сегодня большевикам удавалось отражать атаки чехословацких войск. Тем не менее в ближайшие месяцы может вспыхнуть внутриполитическая борьба. Она даже может привести к падению большевиков, особенно если учесть, что один или даже два из их руководителей уже достигли определенной степени отчаяния относительно собственной судьбы.

Пока большевистское правительство остается у власти, мы будем пытаться всеми возможными средствами удержать большевиков от ориентации в другом направлении, несмотря на серьезные испытания и препятствия, вызванные нашими же требованиями (в связи с Эстонией, Ливонией, Закавказьем и Крымом). На это понадобятся деньги, и, наверное, много денег. С другой стороны, поскольку мы считаемся с возможностью свержения большевиков, нам не следует разрывать отношения с другими политическими партиями. Напротив, на случай падения большевиков мы должны обеспечить себе максимально безопасный переход. На это тоже понадобятся деньги.

Граф Мирбах сообщил, что ему отныне нужно будет 3 миллиона марок в месяц на расходы, связанные с этой деятельностью. Однако в случае изменения политики может понадобиться сумма вдвое большая, если, конечно, это возможно.

Фонды, имевшиеся в нашем распоряжении на расходы в России, исчерпаны. Поэтому очень важно, чтобы министр финансов выдал нам новые фонды. В связи с описанным выше положением этот фонд должен составить как минимум 40 миллионов марок.

Траутманн[290]

Генеральный квартирмейстер – статс-секретарю иностранных дел

Ставка, 9 июня 1918 г.

С разрешения Вашего превосходительства изложу свои соображения насчет нашего военного и политического положения на востоке. Из-за нехватки персонала нам пришлось еще больше ослабить наши дивизии. Они достаточно сильны, чтобы выполнять задачи оккупационного порядка, но, если положение на востоке ухудшится, они не справятся с ним. Во всяком случае, в связи с неясностью политики слабого советского правительства мы должны поискать на востоке других союзников. На севере у нас есть Финляндия, которая укрепила свою военную мощь, благодаря нашему вступлению в страну, совершенному с одобрения Вашего превосходительства. Мы можем надеяться, что, что бы ни случилось здесь, мы будем иметь сильную военную поддержку.

Украина пока не достигла успехов в создании собственной армии. Украина важна для нас также с точки зрения поставок сырья. С военной точки зрения мы имеем все права использовать здесь наши войска, не сделать этого было бы ошибкой.

В Грузии, так же как и в Финляндии, у нас есть возможность укрепить наши военные силы, мы должны сформировать грузинскую армию. Поэтому необходимо признать грузинское государство и защищать его. В этом случае следует принять во внимание этическую сторону дела: Грузия – христианское государство, и мы долгое время поддерживали его надежды. Признание и протекция со стороны Германии в то же самое время сохранит безопасность Грузии от алчных турок. Иначе мы никогда не справимся с тамошними трудностями. Прошу Вас проверить полномочия М. Чхенкели[291], пока он у Вас, и принять в отношении Грузии предложенную мной политику, чтобы быть уверенными, что Грузия, как и Финляндия, поддержит наши военные усилия. Не следует откладывать решение до получения первых отчетов от генерала Кресса[292]. Если Грузия станет нашей передовой базой, то можно надеяться, что кавказская территория постепенно будет умиротворена и мы сможем вывозить оттуда сырье, в котором так нуждаемся.

Я бы хотел подчеркнуть, что не следует забывать о Турции и что мы должны, до какой-то степени, учесть ее пожелания. Им крайне важна железная дорога от Батума через Тифлис до Дульфы. Турции следует обеспечить перевозку войск по этой линии. Мы не должны устанавливать контроль над линией Тифлис – Баку. Здесь турки будут вынуждены уступить нам. Баку тоже не следует отдавать туркам. Генерал Кресс сначала должен выяснить ситуацию в армянской и мусульманской частях Кавказа. Мы должны руководствоваться принципом, что Турция не должна препятствовать формированию грузинской армии и поставке сырья с Кавказа. Если турки займут линию Тифлис – Баку и сам Баку, мы будем рассматривать это как враждебное выступление, как оккупационный акт, который может привести к разрушению местной нефтяной промышленности.

Из всего этого следует, что на востоке мы можем рассчитывать на военную поддержку Финляндии и Грузии. Но этого недостаточно. Нам также следует войти в контакт с кавказскими казаками, которые пытаются уйти из-под власти советского правительства. Шагом в этом направлении может стать возвращение им оружия, конфискованного нами, при условии, что оно не будет направлено против нас.

Я думаю, что все, чего требует наше положение на востоке, в военной сфере сделано, однако в сфере политической это не так. Я с величайшим недоверием отношусь к бесчестным усилиям советского правительства. Я уже несколько раз говорил об этом Вашему превосходительству. В прилагаемой телеграмме позиция этого правительства выглядит чрезвычайно непривлекательно. Я хотел бы также напомнить Вам о проблемах военнопленных, о поддержке советским правительством Красной гвардии в Финляндии, о предпочтении, оказываемом Антанте на мурманской железной дороге, о судах в Новороссийске… Особую тревогу вызывает отношение советского правительства к чехословацким, сербским и румынским войскам, хотя господин Иоффе возражает против этого. Вместо того чтобы разоружить их, как было условлено, советское правительство вооружило чехословацкие и другие войска и позволило им продвигаться вперед, как и раньше, и даже воевать с нами на Украине, чтобы заполучить Мурманскую железную дорогу и уйти с Дальнего Востока. Отсюда, как считает советское правительство, их можно перебросить во Францию, и там они будут воевать против нас. Это, кажется, отвечало желаниям Антанты оккупировать Мурманск и Восточно-Сибирскую дорогу с этими войсками, чтобы овладеть Россией. Тогда советское правительство совершило поворот на 180 градусов и внезапно заявило, что чехословацкие войска хотят разоружения. Таким образом, их ложь вышла наружу.

Я только замечу здесь, что притязания советского правительства возросли, едва оно выяснило, что мы не будем пересекать демаркационную линию, хотя они всегда протестовали против нашего мнимого продвижения. Советское правительство, насколько каждый может видеть, приняло по отношению к нам ту же позицию, что в начале переговоров в Бресте. Оно всячески затягивает все важные для нас решения и, насколько это возможно, действует против нас. Нам нечего ожидать от этого правительства, хотя оно и существует по нашей милости. Для нас это постоянная опасность, которая уменьшится только, если оно безоговорочно признает нас высшей державой и покорится нам из страха перед Германией и из опасений за свое собственное существование. Следовательно, мне кажется показным строгое и безжалостное обращение с этим правительством.

Во избежание неприятных сюрпризов на востоке мы должны следить за быстрым и безоговорочным выполнением наших собственных требований, обусловленных нашей позицией.

Советское правительство еще не доказало, что оно способно править на своей территории. До сих пор оно только разрушало, а теперь, резко повернув вправо, начнет строить. Но у них нет аппарата управления. Во всяком случае против советского правительства действуют мощные течения, и мы должны иметь это в виду.

Хотя мы сейчас ведем официальные переговоры только с советским правительством, мы должны одновременно поддерживать отношения с другими движениями в России, чтобы не оказаться вдруг в полном одиночестве. Мы не можем полагаться на сторонников Керенского, они подчиняются Антанте. Мы должны установить контакты с монархистскими группами правого крыла и влиять на них так, чтобы монархистское движение, как только оно получит какое-то влияние, управлялось бы нами. Антанта тоже поняла важность этого движения. Согласно надежному источнику, Антанта уже пообещала монархистам поддержку через министра Нулена на совещании консервативных элементов и предложила ввести в стране конституционную монархию. Предложение было принято вежливо, но ответа пока нет.

В области экономики мы должны достичь четких соглашений с русским народом, иначе мы окажемся перед угрозой, что советское правительство будет делать все возможное, чтобы улучшить Брестский договор. Экономические соглашения на востоке также снимут угрозы Антанты устроить бойкот Германии, это значительно укрепит нашу позицию на будущих мирных переговорах и во всем мире.

Людендорф

Министр финансов Германии – в МИД Германии

Берлин, 11 июня 1918 г.

Дорогой Кюльман!

В ответ на Ваше письмо от 8 июня, в котором Вы также прислали мне меморандум, приложенный к документу № 2562, сообщаю, что я согласен поддержать заявление, поданное без указания каких-либо причин, на 40 млн марок, которые будут Вам переданы на обсуждаемые нужды[293].

Редерн

Посол в Москве – статс-секретарю иностранных дел

Москва, 25 июня 1918 г.

Дорогой господин начальник!

Я хотел бы сегодня воспользоваться Вашим предложением писать Вам время от времени частные письма, чтобы кратко подвести итог кое-каким соображениям о здешней ситуации, которые, быть может, Вам будет удобнее обнаружить в сконцентрированном виде в одном письме, несмотря на то что они уже встречались в отдельных сообщениях.

После двухмесячного внимательного наблюдения я более не могу поставить большевизму благоприятного диагноза. Мы, несомненно, стоим у одра опасно больного, состояние которого может иной раз и улучшиться, но который обречен.

Не говоря уже о том факте, что большевизм наверняка скоро падет жертвой процесса внутреннего разложения, который пожирает его, против него действует слишком много элементов, стараясь приблизить его конец и поставить своих собственных преемников. (Конечно, это не так ужасно с военной точки зрения, но в политическом и экономическом плане это никак не может быть желательно.)

Если мы примем за факт, что большевизм достиг конца своей участи, тогда, я думаю, нам следует попытаться обеспечить заполнение вакуума, который образуется после его исчезновения, режимом, благоприятным для наших планов и интересов – это не обязательно означает немедленную реставрацию монархии.

Основные предпосылки для этого имеются. Они до некоторой степени в латентном состоянии, но их в любой момент можно активизировать.

В нашем распоряжении – группы заинтересованных партий самых разных оттенков. Прежде всего, монархисты, в более узком смысле этого слова, которые, вероятно, заслуживают рассмотрения только как единственная доступная твердая опора для любой возможной комбинации, но которых не следует рекомендовать. В целом они слишком ленивы и пребывают в слишком большом смятении и заинтересованы в основном в том, чтобы с нашей помощью получить назад свое уютное и обеспеченное существование.

Ядро нужных нам людей должно состоять из умеренных правого крыла, октябристов и кадетов (здесь чем левее, тем лучше), особенно потому, что такая комбинация обеспечит нам большой процент влиятельных фигур в промышленности и банках, которые будут служить нашим насущным экономическим интересам.

Этот блок, который и так довольно силен, можно еще укрепить, если нам удастся привлечь туда сибиряков – хотя это будет нашей самой сложной проблемой. Тогда у нас появятся еще более широкие перспективы, связанные с полезными ископаемыми Сибири, и в этой связи я немного коснусь широких, почти неограниченных возможностей развития, которые ведут нас на Дальний Восток.

В случае перемены ориентации нам даже не придется прибегнуть к силе в значительных масштабах, и мы сможем в какой-то степени поддерживать видимость хороших отношений с большевиками до последнего момента. В качестве предлога для военного наступления мы в любой момент можем воспользоваться царящей здесь бесхозяйственностью либо сослаться на урон, который здесь постоянно наносится нашим интересам. Любое наше сколько-нибудь значительное военное наступление – даже не обязательно направленное против обеих столиц – автоматически приведет к падению большевиков, после чего, так же автоматически, образовавшуюся пустоту немедленно заполнят новые правительственные органы, которые мы будем держать наготове и которые будут целиком и полностью состоять у нас на службе.

Конечно, нам придется чем-то за это заплатить, если не сразу, то впоследствии. У тех друзей, которые могут здесь у нас обнаружиться, наверняка возникнут возражения против карты России, начертанной Брест-Литовским договором. Они, быть может, уже сумели духовно отделиться от Польши, Литвы и Курляндии, они могут даже смириться с отказом от Ливонии. Но вот отделение Эстонии вызовет – из-за Ревеля – большую горечь, а постоянное отделение от России Украины следует считать невозможным, и это нужно принять за политическую аксиому. Тем немцам, которые уже что-то вложили в Украину, трудно будет согласиться с требованием вернуть ее России; те же, кто считал отделение Украины временным военным мероприятием, вполне смогут свыкнуться с мыслью о новом повороте дела.

Конечно, я прекрасно понимаю, что мне доступна лишь часть картины. Решения могут принимать только те, кто видят всю картину в целом и знают все различные взаимосвязи и отношения. Тем не менее я желал и считал необходимым описать ту часть, за которую я отвечаю, и описать так, как я ее вижу и понимаю.

Мирбах

Раздел II

Документы архива заграничной агентуры Департамента полиции

От редактора-составителя

Публикуемые документы хранятся в различных зарубежных архивах. В коллекции Г.А. Алексинского в Бахметьевском архиве при Колумбийском университете (Нью-Йорк) находятся два доклада Заграничной агентуры Департамента полиции. Они представляют собой четыре исписанных рукой Алексинского листа бумаги. Оригиналы документов, на которые ссылается Алексинский, в Бахметьевском архиве отсутствуют. Не выявлены они и в других архивах. В подобных случаях всегда приходится допускать возможность фальсификации, хотя тексты документов кажутся правдоподобными.

Впервые документы были опубликованы в 1923 г. в Париже в книге Алексинского «От царизма к коммунизму» (Du Tsarisme au Communisme). Алексинский (1879 – 1967) в свое время был большевиком, депутатом социал-демократической фракции 2-й Государственной думы, заметным оратором. От большевизма вскоре отошел. В феврале 1915 г. он выступал в Швейцарии с лекциями о финансовой поддержке немцами и австрийцами украинских и грузинских революционеров, в апреле опубликовал статью о поддержке А. Парвусом Союза освобождения Украины, обратив внимание читателей на то, что Парвус указывает на Ленина как на еще одного сторонника самоопределения украинского народа.

Видимо, в сентябре 1915 г. состоялась беседа Алексинского с Г.В. Плехановым. Приводим содержание этой беседы в записи Алексинского.

ЗАПИСЬ БЕСЕДЫ Е.А. АЛЕКСИНСКОГО С Е.В. ПЛЕХАНОВЫМ.

ЖЕНЕВА, 1915 Г.

Г[еоргий] В[алентинович] находит, что мои разоблачения о связях б[ольшеви]ков с немцами имеют чрезвычайно важное значение для борьбы с пораженческими и германофильскими тенденциями среди эмиграции. По мнению Г[еоргия] В[алентиновича], Ленин схватился за войну как за единственное для него средство добиться своих целей. Если бы не вспыхнула война, то вопрос о его дезорганизаторской роли в русском рабочем движении был бы поставлен на Междунар[одном] социалистическом конгрессе, который, наверное, осудил бы Ленина и исключил бы его из Социалистического Интернационала, как в свое время были исключены Бакунин и К°. Война помешала созыву Конгресса и спасла Ленина от исключения из рядов Соц(иалистического] Интернационала. Ленин за это должен быть благодарен Вильгельму II и германским милитаристам, спровоцировавшим войну. Естественно, что Ленин должен «из простой благодарности», – сказал полушутя Г.В., – желать им победы, а России и союзникам поражения.

На мой вопрос: допускает ли Г.В. получение пораженцами финансовой поддержки от немецкого правительства, Г.В. ответил, что вполне допускает, ибо знает, что уже во время русско-японской войны Ленинский центр не брезговал помощью японского правительства, агенты которого в Европе помогали распространению ленинских изданий. В этом тогда же, то есть во время русско-японской войны, признался Г[еоргию] В[алентиновичу] ближайший сотрудник Ленина, [В.Д.] Бонч-Бруевич.

Что касается Парвуса, то, по мнению Г.В., Парвус вообще человек нечистоплотный. Он обвинялся в растрате партийных денег и ради денег способен пойти на службу к немцам.

Г. В. не удивляется лицемерному крику, который подняли против меня пораженцы и немецкие наемники после моих разоблачений о них. «Вы, – сказал мне Г.В., – нанесли им такой удар, что они, конечно, в бешеной злобе против Вас. Но это неизбежно, за смелое и честное выступление против подлецов (sic) подлецы не могут не мстить. Но зато порядочные люди и честные социалисты будут с вами». Г.В. обещал мне свою полную поддержку и на прощание обнял меня.

N.B. Это запись разговора, который был у Алексинского с Г.В. Плехановым в Женеве во время совещания социал-демократов и эсеров-оборонцев, в результате которого в августе 1915 г. была создана антипораженческая группа «Призыв».

ДОПОЛНЕНИЕ

(К ЗАПИСИ БЕСЕДЫ С Е.В. ПЛЕХАНОВЫМ)

Плеханов пожелал говорить со мною о деле Парвуса и моих разоблачениях с глазу на глаз, ибо, как он выразился, дело это чрезвычайной важности, и надо, чтобы возможно меньшее число нескромных ушей могло слышать то, чего им слышать не надо.

Кроме того, Плеханов предвидел жесточайшую полемику по этому поводу в социалистических кругах, бешеные атаки на меня пораженцев и германских агентов. Плеханов сказал, что он уверен, что меня эти атаки не поколеблют и я буду продолжать начатые разоблачения. Но он опасался, что даже не все оборонцы, эсдеки и эсеры, найдут в себе достаточно мужества устоять перед натиском германофилов и немецких агентов. Некоторые окажутся слабонервными и начнут говорить: зачем эти разоблачения? Они компрометируют партию. К чему выносить сор из избы и пр.?

Надо быть готовым к этому «припадку малодушия» у некоторых из наших товарищей.

Я ответил, что руковожусь своей совестью и своим сознанием долга социал-демократа революционера. Разоблачать грязную измену не перестану. Плеханова за моральную поддержку сердечно благодарю. Мы уговорились с Плехановым о переписке по поводу дальнейшего развития «событий».

Г. Алексинский[294]

В 1916 г. Алексинский открыто обвинял в сотрудничестве с немцами и Ленина, и некоторых других большевистских руководителей. Понятно, что широкой популярностью кампания Алексинского не пользовалась, и бывший депутат Государственной думы нажил себе среди революционеров много врагов.

В апреле 1917 г. Алексинский вернулся в Россию и примкнул к плехановской меньшевистской группе «Единство». Тогда же в Петроград прибыл французский министр снабжений Тома, информировавший Временное правительство о наличии германо-большевистских связей. В кампании по разоблачению большевиков, начавшейся вскоре после приезда Тома и усилившейся в июле 1917 г., после первой, неудавшейся попытки большевиков захватить власть, Алексинский играл далеко не последнюю роль. Именно в связи с этой кампанией комиссар Временного правительства С.Г. Сватиков (его отчество Алексинским указано неверно), производивший ревизию российских учреждений за границей, мог привезти из Парижа, где находился архив Заграничной агентуры Департамента полиции, документы, компрометирующие Ленина и Троцкого. Документы, таким образом, могли быть скопированы Алексинским после возвращения Сватикова из-за границы в сентябре 1917 г., но до ареста Алексинского большевиками в апреле 1918 г. Вероятно, тогда же на копии документа была поставлена и подпись Сватикова, вскоре эмигрировавшего и умершего в эмиграции. Алексинский же был освобожден из-под ареста в январе 1919 г. и эмигрировал в июне. Жил он с тех пор в Париже.

В историографическом очерке «Миф о германских деньгах во время Первой мировой войны»[295] А. Зен высказал предположение, что в документах русской контрразведки речь шла о другом «Ленине» – двойном агенте Б. Долине, русском политэмигранте, работавшем одновременно на русскую и германскую контрразведки и изредка подписывавшемся псевдонимом Ленин. Именно его, считает Зен, видели в немецком посольстве в Берне в декабре 1916 г., на что указывает С. Поссони[296]. Именно о нем, утверждает Зен, был составлен документ, переписанный Алексинским.

Вопрос о том, подлинны или подложны переписанные Алексинским документы, можно считать открытым. Но вывод Зена, что документ Алексинского имел в виду «другого» Ленина, неубедителен. Документ начинается со слов: «Ульянов (настоящее имя Ленина)». И далее в документе указывается на «Ульянова», а не на «Ленина». В целом же создается впечатление о тенденциозной направленности очерка Зена. Немецкие деньги вовсе не были «мифом». В этом смысле название статьи Зена следует признать неудачным и неправильным. «Мифом» Зен считает не факт получения революционерами германских денег во время Первой мировой войны, а утверждения разных авторов, что немецкие деньги получал собственноручно Ленин. При этом в статье Зена сквозит не столько желание разобраться в запутанном вопросе, сколько намерение во всяком случае утверждать, что Ленин денег не брал.

Дабы сбалансировать утверждения Зена, приведем мнение другого американского историка – Ричарда Пайпса. «Было давно известно, – пишет Р. Пайпс, – что в 1917 – 1918 гг. Ленин получал субсидии от Германии; однако, будучи конспиратором, он не оставлял на бумаге следов о подобных финансовых сделках, которые могли бы вменяться ему в вину»[297].

Керенский указывает, что «если считать не доказанным» факт получения большевиками немецких денег, «несмотря на установленные предварительным судебным следствием огромные деньги, шедшие от германского правительства… – то надо будет признать, что самые очевидные факты недоказуемы»[298].

<image l:href="#_01.png"/>

Фотокопия расписки Парвуса (А. Гельфанда) за полученные деньги

Ленин «следов на бумаге» действительно не оставил. Зато их оставил Александр Гельфанд (Парвус). В Гуверовском институте при Стенфордском университете хранится фотография расписки Парвуса за полученные от германского правительства деньги. Расписка на немецком языке. Текст ее в переводе на русский гласит следующее: «29 декабря 1915 года мною получен миллион рублей в русских банкнотах на усиление революционного движения в России от германского уполномоченного [фамилия неразборчива] в Дании. Д-р А. Гельфанд».

К сожалению, произвести экспертизу этого документа для определения его подлинности не представляется возможным – местонахождение оригинала документа неизвестно. Но указания на выдачу Гельфанду-Парвусу 1 миллиона рублей имеются в документах германского МИДа. Так, 26 декабря 1915 года министр финансов Германии К. Гельферих писал заместителю статс-секретаря иностранных дел А. Циммерману: «Стоит обсудить вопрос о предоставлении в его [Парвуса] распоряжение 1 млн рублей, который он просит для пропаганды. Если министерство иностранных дел считает этот расход оправданным и полезным, я не буду возражать. В этом случае я прошу Вас прислать заявление в обычной форме и сослаться на нашу личную договоренность».

Расписка Парвуса датирована 29 декабря 1915 г. А уже в январе мы встречаем еще одно упоминание об уже полученном Парвусом миллионе. 23 января 1916 г. германский посланник в Копенгагене Брокдорф-Ранцау сообщил канцлеру, что Парвус «вернулся в Копенгаген после трех недель пребывания в Стокгольме, где он встречался с русскими революционерами». И далее: «Сумма в 1 млн рублей, предоставленная в его распоряжение, была немедленно выслана, уже доставлена в Петроград и используется по назначению».

Следующий документ – доклад, составленный агентом по кличке Штурман, – также хранится в архиве Гуверовского института (Колл. Б.И. Николаевского. Ящик 150. Папка 11. Из бумаг Департамента полиции. Машинописная копия). По содержанию документ может быть датирован концом октября 1917 г. (по н. с).

Документы архива заграничной агентуры Департамента полиции

Секретные доклады (два) заграничной агентуры Департамента Полиции а) посещение Лениным германского посольства в Берне (декабрь 1916 г.) и б) о деятельности Троцкого во время войны (1914 – 1916) и о его связи с австрийской политической полицией. Экземпляр, удостоверенный Комиссаром Временного Правительства (1917 г.) С.Г. Сватиковым. [Написано рукою Алексинского.]

Документ №1

Доклад заграничной агентуры Департамента полиции

Наружное наблюдение за Лениным в декабре 1916 г. в Швейцарии

Особо секретно

«Ульянов (настоящее имя Ленина). – Я установил наблюдение за домом 27 на Spiegelgasse (адрес Ленина в Цюрихе в это время) с 25 декабря 1916 г. и взял на себя руководство наблюдением 28-го утром. Ульянов с небольшим саквояжем вышел из дому и поехал по жел[езной] дороге в Берн, куда мы сопровождали его. Прибыв в Берн в 10 часов, он направился прямо в Hotel de France, возле вокзала, нанял комнату, вышел из отеля через полчаса, направился к остановке трамвая перед вокзалом и оттуда подъехал на другой конец города, где находится Медвежий Ров (Fosse aux Ours), затем он пошел пешком назад в город, все время держась под аркадами и время от времени оборачиваясь назад. Потом вдруг, выйдя из-под аркады и больше не оглядываясь, вошел в германское посольство. Было 11 часов.

Наблюдение у германского посольства продолжалось до 9 час. вечера, но Ульянова выходящим оттуда не видели. Он не появился также и в Hotel de France ни вечером, ни на другой день утром.

Наблюдение было возобновлено 29-го утром у посольства, и только в 4 часа дня после полудня Ульянов вышел оттуда и поспешно направился в Hotel de France, где пробыл около четверти часа. Затем он сел в поезд, с которым мы и вернулись в Цюрих»[299].

Документ №2

Доклад заграничной агентуры Департамента полиции

Деятельность Троцкого

Особо секретно

«Бронштейн, по прозванию Троцкий, Леон, родился 26 октября 1878 г., в Громоклеях, сын Давида и Анны Полянских.

В феврале 1911 г. Бронштейн прибыл в Вену и поселился на Weinbergstrasse, 43, с женою (по фамилии Седова). Они занимали маленькую комнату и не каждый день бывали сыты. Вдруг Бронштейн переезжает на другую квартиру и поселяется в более комфортабельном помещении, на Einsiedeleigasse, 9. Он начинает издавать газету «Правда», которая выходит в неопределенные сроки. В течение некоторого времени эта газета еле-еле влачит свое существование, и выход ее совершенно необеспечен.

Но вдруг счастье поворачивается лицом к Троцкому и его «Правде», и эта газета, экземпляров которой почти нигде не было видно, распространяется повсюду. Распространением ее занимается народная книготорговля (Volksbuchhandlung), находящаяся на Zumpendorferstrasse, 18.

Эта книготорговля находится в заведовании Игнатия Бранда (Ignaz Brand). Этот Игн[атий] Бранд, австрийский подданный, является определенным агентом венской политической полиции, и при его посредничестве Бронштейн сам становится агентом той же полиции в октябре 1911 г. с жалованием в 300 крон в месяц. На этой своей службе он действует заодно с Раковским, который был одним из главных агентов австрийской политической полиции на Балканах.

Бронштейн продолжал свою работу, в качестве редактора «Правды» и агента австрийской полиции до 6 ноября 1914 г. – до того времени, когда австрийское правительство послало его в Париж, чтобы он мог там продолжать свои подвиги. Надо отметить, что он мог оставаться в Вене больше трех месяцев после объявления войны, без всяких осложнений, хотя он – русский поданный. Почему? Это ясно.

Поселившись 20 ноября 1914 г. в Париже, Бронштейн издавал там газету «Наше слово» (на русском языке), орган мира во что бы то ни стало, и часто защищал в своей газете австрийское правительство. По постановлению французского правительства от 15 сентября 1916 г., «Наше слово» было закрыто, а по отношению к Бронштейну, о роли которого в Париже, вероятно, были получены соответствующие сведения, было сделано распоряжение о его высылке. Не получив от Швейцарской миссии разрешения на въезд в Швейцарию, он был отправлен 31 октября 1916 г. на испанскую границу. Так как и испанское правительство тоже не хотело иметь его у себя, Бронштейн должен был отправиться в Америку. Когда он прибыл в Мадрид, он был арестован и отвезен в Кадикс, где и был посажен на пароход. В день его отъезда в Мадриде он имел при себе 15 000 франков французскими и испанскими деньгами»[300].

N.B. Оригиналы вышеприведенных секретных документов были найдены в Архиве Заграничной агентуры Департамента полиции Российской империи комиссаром Временного правительства С.Г. Сватиковым, в 1917 г., когда он производил ревизию российских учреждений за границей.

Подлинность сего удостоверяю.

С. Сватиков[301]

И еще один документ.

Документ №3

Доклад Штурмана[302]

Женева

Милостивый государь, Павел Алексеевич.

Доношу, что

1. После берлинского совещания русских максималистов (агентов германского генерального штаба) во главе с Лениным и Парвусом все деловые, организационные работы и сношения с Россией, дабы не компрометировать большевиков, велись только из стокгольмской штаб-квартиры. Но позже, ввиду целого ряда разоблачений, появившихся в русских газетах о деятельности русских большевиков в Швеции, а также ввиду репрессивных мер, предпринятых шведской администрацией по отношению некоторых членов их партии, с согласия германского генерального штаба их штаб-квартира была переведена в Копенгаген и во главе ее стал один из содеятелей Парвуса, социал-демократ Радек. Парвус остался в Берлине для издания ряда брошюр и ведения пропаганды среди военнопленных, а Ленин отправился (по слухам) в Финляндию или находится в сношениях с своими единомышленниками в Финляндии и занят агитационной работой для провозглашения независимости Финляндии. Фюрстенберг-Ганецкий остался в Стокгольме для руководства оставшимися там большевиками.

Последняя победа экстремистов в Петрограде есть следствие работы вышеуказанной группы, а также великолепно организованной связи ее с Россией. У центральной штаб-квартиры имеются свои курьеры для России, и у меня есть сведения, что были случаи, когда эта группа за очень хорошее вознаграждение пользовалась, да, по всей вероятности, и сейчас пользуется, некоторыми из шведских дипломатических курьеров. Отделения штаб-квартиры находятся в Гельсингфорсе, Петрограде, Москве, Воронеже, Полтаве, Киеве, Харькове, Ростове-на-Дону, Тифлисе, Армавире и Баку. Через Берлин здесь получены сведения о начале интенсивной агитационной работы и о движении на Кавказ.

Очень многие из членов вышеупомянутой организации продолжают в России и сейчас свою преступную против Родины работу и остаются на свободе, благодаря, с одной стороны, негласному покровительству некоторых членов петроградского «Совдепа» и, с другой стороны, благодаря затруднительности доказательства их преступной деятельности. Так, я не знаю, чем кончилось дело знаменитого присяжного поверенного Козловского, который в 1915 – 1916 гг. три или четыре раза был в Стокгольме, где совещался с представителем германского генерального штаба Свендсоном. Далее, в начале 1916 г. побывал в Копенгагене, где встречался с Парвусом.

Коллонтай, Раковский, Луначарский, Зиновьев, Троцкий и Каменев – все они определенно состоят на службе у германского генерального штаба. Организация] германского генерального штаба не ограничивает свою деятельность исключительно работой среди «русских» большевиков, но ее влияние в большой степени распространяется также и на «украинцев», казанских татар, кавказских татар и грузин. Германия, преследуя, с одной стороны, пропаганду сепаратических идей среди мелких национальностей России, дабы затруднить организацию России на основах революции, и всячески мешая нормальной работе по реорганизации боеспособности армии Временному правительству, с другой стороны, пользуется вышеуказанными элементами в целях разведочного характера. Через свои организации, при деятельном содействии части «большевиков», наши враги имели и имеют очень важные сведения о передвижениях войск и прочие сообщения как в Персии и вообще на Кавказском фронте, так и на Румынском (Бессарабия) и в недавних грустных событиях на рижском фронте. Про Финляндию и говорить нечего – она в настоящий момент положительно наводнена германскими агентами. Два «украинских» эсдэка Александр Верховский и Лев Юркевич, ныне находящиеся в России, еще в бытность свою в Женеве числились за разведывательными организациями: первый – за германской, второй – за австрийской.

2. Политэмигрант Павел Лебедев, бывший офицер, проехавший в Россию через Германию, получил в Германии приказание встретиться в Стокгольме с неким Мюллером, от которого он получил деньги и инструкции.

Приведенные выше сведения получены от Звонова (Цюрих, Зейденгассе, 23) – представителя «Русского вестника» в Швейцарии, 15-го сего месяца.

6[303]. Звездич – Бибиков

10 октября нов. ст. сего года Звездичу было предложено австрийским консулом в Женеве поехать в Цюрих для свидания с Милевым. Последний – редактор официозной болгарской газеты «Эхо де Булгари» – командирован своим правительством в Швейцарию во главе одной миссии для освещения в швейцарской прессе стремлений Болгарии, целей ее войны и изучить, насколько возможно вступить [в] переговоры с Россией о сепаратном мире, а также способствовать такой возможности. В состав этой миссии входит болгарский социалист Сакизов, коммерсант (болг.) Прохор Давидов и профессор Вирков.

Сакизов, проживая в Женеве, в качестве социалиста снесся с женевскими русскими максималистами, прося у них поддержки в его выступлениях о мире. Секретарь комитета женевских политэмигрантов Плотник заявил ему, что как женевский, так и прочие комитеты в Швейцарии также работают в пользу мира, и послали [к] своему представителю в петроградском Совдепе.

Интернационалисты, стоящие за немедленный мир, готовы поддержать однородную работу, откуда бы она ни исходила, но они не в состоянии входить в сношения с дипломатическими представителями России, считая их представителями буржуазного правительства. Все же старания их иметь в Швейцарии комиссара пока не дали благоприятного результата.

Профессор Вирков, проживая в Берне, собирал сведения о настроении русской миссии, но до сих пор в официальные переговоры с ее представителями не входил. Зато он имел ряд встреч с М.М. Бибиковым, который находится в очень близких отношениях со всеми членами нашей миссии… Милев, как журналист, поместил в швейцарских газетах ряд статей [о] целях войны Болгарии. 12 октября с. г. он имел очень продолжительное свидание со Звездичем в Цюрихе. Из впечатлений, переданных Милевым другому болгарскому журналисту в Женеве, д-ру Коцареву, можно вывести заключение, что: 1. Звездич считает возможным предложение мира через бернскую русскую миссию. 2. Звездич считает настоящее положение России наиудобнейшим для мирных предложений. 3. Почва для мира достаточно подготовлена в России интернационалистами и другими сторонниками мира. 4. Экономическо-финансовое положение России плачевно.

Звездичем даны многосторонние сведения о политическом, экономическом, внутреннем положении России, и его сообщения были настолько полны, что даже удивили Коцарева. Последний выразил крайнее недоумение, как русский человек может так детально раскрывать тайны своей родины, хотя бы и своему коллеге, но из вражеского лагеря. Конечно, Коцареву неизвестна настоящая служба Звездича.

Прохор Давидов занят изучением вопроса о сближении с финансовыми и дипломатическими представителями в Австрии через бывшего секретаря болгарского посольства в Петрограде Г. Лолова, находящегося тоже в Швейцарии.

В Женеве проживает и имеет магазин колониальных товаров по Рю де Коммерц, 6 некий Сухоставский, приехавший сюда из Парижа в начале войны. В его магазине все продается значительно дешевле, чем у его конкурентов; в особенности он уступает дешевле свои товары русским жителям Женевы, благодаря чему среди последних приобрел огромный круг покупателей, среди которых значится и консул. На первый взгляд эти уступки русским, конечно, только похвальны, но при более близком изучении причин такого явления оказывается, что он работает по вполне обдуманному во вражеском генеральном штабе плану. Сухоставский очень неглупый, легко умеющий завязывать знакомства и, что называется, влезать в чужую душу, господин, прикидывающийся горячим патриотом. Это, кстати сказать, не помешало ему выхлопотать себе отсрочку для поездки в Россию для отбывания воинской повинности (отср, на 6 месяцев). Настоящая причина столь дешевой торговли – завязать и поддерживать огромное знакомство с русской колонией и благодаря этому иметь возможность быть в курсе русских дел.

Теперь окончательно установлено, что между Звездичем и Сухоставским, а также некоей Домбровской существуют определенные отношения. Австрийский консул в Женеве Монтлонг основал новую организацию, независимую от всех существующих, которой он руководит сам. Цель ее:

1. Собирать сведения обо всех общественных, государственных и финансовых деятелях союзных стран, проживающих в Швейцарии:

а) цель и причины их проживания в Швейцарии,

б) их финансовое положение и

в) связи с родиной и другие подробности.

Организация эта имеет две штаб-квартиры: одна в Женеве, для руководства работой во французской Швейцарии, и другая в Цюрихе для немецкой Швейцарии. Организация сбора сведений среди журналистов, а также среди русской колонии Женевы и Лозанны и [в] прочих городах французской Швейцарии доверена Звездичу, который и пригласил к себе в качестве помощника Сухоставского. Последний, помимо знакомств, заводимых в своем магазине, постоянно посещает всевозможные русские благотворительные вечера, рефераты, собрания и пр. и таким образом может получать нужные сведения. Недавно он завербовал для той же цели некую госпожу Домбровскую, которая намеревается переехать в…[304] Через нее Сухоставский приобрел еще одного агента для работы в…[305] Цель настоящей организации – выяснение [отношения] русских, проживающих в Швейцарии, ко Временному правительству и ко всему происходящему в России для сообщения в генеральный штаб, где ныне основательно изучается вопрос о возможности организации в России нового и более сильного движения в пользу сепаратного мира. По имеющимся у меня сведениям, на происходившем недавно в Берлине совещании представителей генеральных штабов центральной группы держав решено употребить все старания для достижения с Россией сепаратного мира.

Еще во время исполнения Бибиковым обязанностей поверенного в делах в нашей миссии он довольно часто ездил то в Монтрэ, то в Вевэ, где имел ряд встреч с бывшим почетным австрийским консулом в Давосе Шевалье фон Зестом, через которого он хлопотал о разрешении ликвидации имущества своей жены. С января 1917 г. Зест более консулом не состоит, а ему поручена финансовая разведка, и, по имеющимся сведениям, Бибиков оказывал ему услуги, освещая финансовое положение России. По сведениям из того же источника, Бибиков очень часто принимал у себя в период 1916 – 1917 гг. некоего…[306] а также госпожу Бахерахт, приходившую с каким-то господином лет сорока, высокого роста, плотного, краснощекого, лицо бритое, глаза карие, светлый шатен, имени, к сожалению, установить не удалось. Эти встречи обставлялись очень таинственно: запирались двери, отдавалось приказание никого не принимать, Бибиков часто внезапно открывал двери, желая проверить, не подслушивает ли кто-нибудь. В частной жизни Бибиков расходами не стеснялся, ведя очень широкий образ жизни. У него видели бумажные германские и австрийские деньги.

В первый месяц после революции по Швейцарии циркулировали слухи, что русским эмигрантом-публицистом Н.А. Рубакиным через женевское французское консульство была отправлена в Россию докладная записка о антипатриотической деятельности Бибикова и будто у того же Рубакина имеются компрометирующие Бибикова документы. Англичане и французы предпринимали меры для выяснения этих слухов, но безрезультатно.

9 октября с. г. к одному из моих агентов явился французский офицер генерального штаба (в штатском) Г. …[307], предъявив в удостоверение личности свидетельство, выданное ему женевским французским генеральным консульством, и объяснив моему агенту, что во французском генеральном штабе имеются доказательства того, что все, что может быть известно в нашей миссии как о русских, так и французских и английских делах, становится известным германским и австрийским военным агентам, предложил ему заняться выяснением этого дела, и в частности наблюдением за Бибиковым и выяснением его отношений к членам нашей миссии, с одной стороны, и его связь с представителями вражеских стран [ – с другой]. Конечно, мой агент отказался, работая уже по этому делу для меня.

Бибиков и сейчас продолжает поддерживать дружеские отношения с бывшими своими сослуживцами – Ону, Лавров, Борисовский (с ним почему-то имеет встречи в Цюрихе в компании Леонтьева, заведующий пресс-бюро – о них позже), генерал Голован и барон Кистер), а также продолжает вести очень широкую жизнь.

Он очень много и часто разъезжает по Швейцарии и, кажется, очень занят какими-то делами. В бытность свою поверенным в делах он чрезвычайно интересовался всем происходившим в управлении военного агента…

Далее я получил следующий рапорт:

«…[308] один из советников Энвер-паши, сопровождавший его во время пребывания последнего в Германии и Австрии, уже с первых чисел октября находится в Швейцарии. Последнее время он проживал в отеле «Метрополь», где имел с бывшим турецким министром почт Восканом Эфенди Мартикяном ряд свиданий. В начале прошлой недели Джемиль-бей появился в Берне, где посетил германское, австрийское и турецкое посольства. Одна из главных миссий, доверенных ему, – добытие сведений о возможности заключения сепаратного мира с Россией.

Агентурные сведения, полученные им в Женеве через тур[ецкие] орг[аны?], а также полученные им в Берне, убедили его в возможности начала мирных переговоров через нашу миссию в Берне или через лиц, близко к ней стоящих. Джемиль-бей пока из русских посетил Бибикова, с которым 14 и 15 сего октября имел продолжительные свидания. О результате переговоров и сущности предложений пока сведений не добыто. Джамиль-бей уехал в Турцию, и по возвращении его надеюсь получить более подробные сведения».

Эти сведения получены от второго секретаря женевского оттоманского консульства Ибрагима-бея.

9. Главарь и руководитель женевской группы большевиков Павел Лебедев, москвич, бывший офицер, по партийной кличке Валериан, уехал в Россию с третьей группой эмигрантов через Германию.

Лебедев был одним из главных содеятелей Ленина, Луначарского и Зиновьева, которые большей частью проживали в Цюрихе, издавая большевистскую литературу. В списке имен, переданном германским генеральным консулом женевской германской организации контрразведки и пропаганды (Отто Кармин и Кауфман), лиц, готовых оказать содействие в деле сбора сведений о деятельности русских социалистических организаций, организации пропаганды среди военнопленных в Германии и в сборе сведений о внутренней жизни России, еще до русской революции значилось имя Лебедева. Германцы услугами Лебедева в Швейцарии не воспользовались, но зато после отъезда Лебедева и компании Лебедеву было передано через германское консульство письмо от его товарищей, пересланное из Стокгольма через Берлин в Женеву с особым курьером.

После получения этого письма Лебедев виделся с первым секретарем германского консульства Гоффманом, от которого получил большие деньги и список лиц, с которыми он должен был встретиться в Стокгольме, и от них уже должен был получить инструкции о своей деятельности в России. После его отъезда его товарищи по партии (Плотник, Донцев и др.) получили от него ряд писем, полученных с особыми курьерами через Стокгольм и Берлин. Письма эти содержали в себе указания на деятельность оставшихся в Швейцарии товарищей. Лебедев в бытность еще в Женеве не раз выступал на митингах, собраниях «оборонцев». Из его деятельных помощников должно указать Георгия Хараджева и грузина Михели.

10. Плотник, начиная с 20[-го] сего месяца, совершил ряд поездок в Лозанну, Берн и Цюрих, где совещался с представителями комитетов максималистов о созыве конференции русских максималистов в Швейцарии, для обсуждения:

а) положения демократических организаций в России и роли Временного правительства;

б) отношения русских максималистов в Швейцарии к политическому движению в России и реагирования на запретительные меры въезда максималистов в Россию (опросные листы и пр.);

в) организации «Бюро русской прессы» для освещения ряда вопросов (на немецком и французском языках), касающихся внутренней политики и социалистического движения в России.

Конференцию предполагается созвать в 10-х числах ноября, в Лозанне. Решено иметь по три представителя от каждой группы.

Следующий доклад будет мною послан немедленно по обработке обильно поступившего в мое распоряжение материала.

Раздел III

Статьи

От редактора-составителя

В этом разделе приводятся ранее не публиковавшиеся на русском языке статья Г.М. Каткова, одним из первых поднявшего вопрос о важности изучения темы финансирования Германией российских политических группировок, прежде всего большевиков, в переводе с английского; две статьи немецкого историка О. Шюддекопфа, в переводе с немецкого; пять статей из русской эмигрантской прессы.

1

Георгий Катков

Документы германского министерства иностранных дел о финансовой поддержке большевиков в 1917 г.[309]

Документ № 1, воспроизведенный на странице 189 в английском переводе[310], внесет вклад в освещение одного из самых противоречивых вопросов недавней истории, а именно отношений имперского германского правительства с русской большевистской партией в период между падением русской монархии и захватом власти большевиками в 1917 г. Документ был обнаружен в одной из папок германского министерства иностранных дел и в настоящее время находится в распоряжении британских властей. Он представляет собой машинописный текст на пяти страницах и датирован 3 декабря 1917 г., имеет ряд исправлений и заметок на полях. Гриф «Тел. Хьюза» предполагает передачу сообщений посредством прямой линии телеграфной связи системы Хьюза.

Послание направлено министром иностранных дел бароном Р. фон Кюльманом чиновнику, который должен был устно передать его содержание кайзеру.

Документ № 2 – это расшифрованный текст ответа на документ № 1, датирован 4 декабря 1917 г.[311] Он направлен из германского генерального штаба и подписан «Грюнау», чиновником германского министерства иностранных дел, прикомандированным к персоне императора. Документ свидетельствует, что послание было должным образом отправлено и получено, и кайзер выразил согласие с его содержанием.

Срочность и откровенность посланий вызваны обстоятельствами, в которых они написаны. В то время германское правительство собиралось отправить специальную миссию в Петроград для начала переговоров о возвращении германских военнопленных и возобновлении торговых отношений с недавно сформированным большевистским правительством. Миссию должны были возглавить представитель министерства иностранных дел граф Мирбах и представитель генерального штаба адмирал граф Кейзерлинг. Кроме того, вскоре в Брест-Литовске открывались переговоры о перемирии. Исход войны вполне мог зависеть в значительной мере от успеха этих переговоров.

Общие контуры германской политики в отношении России довольно подробно обсуждались между кайзером и его министром иностранных дел на состоявшейся ранее встрече. Теперь министру предстояло подготовить необходимые инструкции для этих различных действий. Он хотел, чтобы кайзер одобрил их общее направление, а поскольку кайзер тогда находился в генеральном штабе, министру иностранных дел пришлось прибегнуть к телеграфной связи. Текст был затем подшит к другим совершенно секретным документам, которые касались главным образом дел, относившихся к компетенции лично кайзера. Министр считал необходимым напомнить монарху о некоторых недавних политических акциях. Это изложено в четырех или пяти начальных предложениях документа № 1, в которых заявлялось, как о свершившемся факте, об оказанной немцами финансовой поддержке большевикам весной и летом 1917 г. Эти заявления важны, поскольку трудно предположить, что Кюльман лгал своему суверену. Они ясно свидетельствуют о том, что германское правительство оказывало в значительных масштабах финансовую поддержку большевикам, что эта поддержка поступала непрерывным потоком «по разным каналам и под разными предлогами» и, наконец, что она предоставлялась с целью ослабить Россию, как партнера Антанты, и оторвать ее от союзников.

Эти заявления о реально существующем факте значительно отличаются от двух основных противоположных точек зрения, касающихся отношений немцев с большевиками[312]. По одной точке зрения, все обвинения в отношении контактов с немцами являются контрреволюционными измышлениями, изобретенными для того, чтобы ввести в заблуждение и дискредитировать руководителей революции. Это, конечно, до сих пор является тезисом официальной советской историографии. Однако влияние этой идеи распространилось далеко за пределами коммунистического ортодоксального учения.

С самого начала Февральской революции существовали подозрения относительно того, что германские агенты, подстрекая солдат нападать на офицеров, стремились подорвать дисциплину в армии. Когда на одном из первых митингов Временного правительства в марте лидер кадетов П.Н. Милюков вскользь упомянул о вмешательстве германских агентов, тогдашний министр юстиции и «заложник революционной демократии» Керенский завопил в ответ в истеричном тоне, что не может находиться там, где славную русскую революцию могут лживо приписывать махинациям немцев. Он покинул митинг, объявив о своей отставке, которую, что и говорить, почти сразу же взял обратно[313].

В 1917 г. наблюдалось такое отрицательное отношение к любому намеку на разлагающее германское влияние, что даже прибытие через Германию запломбированного вагона с большевистскими руководителями не вызвало ничего подобно «злобному лаю оборонцев и буржуазии», чего ожидал Ленин. Произошло лишь то, что Ленин не сумел получить от Исполнительного комитета совета официального одобрения своего решения воспользоваться германскими услугами. Только после того, как большевики развернули свою пропаганду в армии, подстрекая солдат к неповиновению и братанию с германскими войсками, Временное правительство начало осторожное расследование возможных контактов с немцами. Крушение царской полицейской машины и развал контрразведывательной службы (которая работала с Охранным отделением) крайне затрудняли расследование. Однако с помощью контрразведки союзников, а также по признанию агента, который был завербован врагом, когда тот в качестве военнопленного находился в Германии, была собрана определенная информация, на основе которой можно было начать судебный процесс против большевистских руководителей[314].

К концу июня 1917 г. в условиях провала наступления Керенского и неуклонного падения дисциплины и морального духа в армии серьезно рассматривался вопрос об аресте руководителей большевиков по обвинению в государственной измене. Даже предполагалось, что неудавшийся большевистский переворот в начале июля был связан с надеждой не допустить эти аресты. Политическая эффективность обвинений относительно контактов с немцами наглядно проявилась в ходе июльских беспорядков. Когда войска Петроградского гарнизона стали проявлять колебание в деле оказания поддержки правительству и Петроградскому Совету, выступавшим против мятежных большевиков, министр юстиции Переверзев организовал с помощью двух журналистов публикацию ряда материалов, порочивших большевистское руководство; эти разоблачения изменили настроение войск и во многом способствовали провалу восстания. Хотя доказательства не были достаточно убедительными, многие им поверили, так как они дали рядовому русскому патриоту более правдоподобное объяснение пораженческой политике большевиков и ее проявлениям, чем сами большевики могли сделать это с помощью своей циммервальдской идеологии. Керенский уехал из Петрограда в первый же день восстания. По возвращении, облеченный к тому моменту почти диктаторскими полномочиями, он приказал арестовать Ленина, Зиновьева и других большевистских руководителей вместе с рядом посредников, заподозренных в связях с немцами. В числе последних, например, фигурировала женщина по фамилии Суменсон и адвокат Козловский, арестованные 7 июля в Петрограде. Двое других замешанных в этом деле – пресловутый А. Гельфанд (известный под именем д-ра Парвуса) и его близкий сообщник Фюрстенберг-Ганецкий – находились за границей. В то время, однако, Керенский вынудил министра юстиции Переверзева уйти в отставку. В качестве официальной причины в то время (затем повторенной в многочисленных личных мемуарах Керенского) приводился предлог, что, преждевременно разгласив обвинения против большевиков, Переверзев сорвал глубоко законспирированный план Временного правительства, а именно – арест Фюрстенберга-Ганецкого на шведско-финской границе. Считалось, что он собирался тогда прибыть в Россию, имея при себе крупную сумму германских денег и документы, компрометирующие большевиков[315].

Отставка Переверзева дискредитировала опубликованные по его указке обвинения. Подобранные им журналисты – Алексинский (бывший член 2-й Думы) и Панкратов (бывший политический заключенный) – не имели полномочий подтвердить обвинения. И действительно, вскоре после произведенного этими разоблачениями эффекта произошли существенные изменения в настроениях так называемой «революционной демократии». Вначале имели место протесты против огульных обвинений, направленных против большевиков как партии; если некоторые большевики и были германскими агентами или имели отношение к германским деньгам, то их следует привлечь к суду, но в новой революционной России не должно быть места преследованию политической партии, как таковой, независимо от того, какой ложной позиции она может придерживаться. По просьбе большевиков Исполнительный комитет Совета создал свою собственную комиссию для расследования дела Ленина и других, а также обратился ко всем товарищам прекратить, до проведения следствия, распространять клеветнические обвинения. Эта комиссия затем объединилась с правительственной следственной комиссией. Пока эти комиссии не спеша вели расследование, среди населения все больше росло подозрение в том, что все это дело сфабриковано офицерами и «контрреволюционерами» с целью дискредитировать лидеров революционной демократии. То обстоятельство, что подобные обвинения могли бы склонить колеблющиеся войска Петроградского гарнизона встать в вооруженном конфликте на сторону Временного правительства, убедило левых в том, что это является опасным орудием в руках партии кадетов и оборонцев. И все же бегство Ленина (он исчез к 7 июля, когда была предпринята попытка арестовать его), по-видимому, сильно обеспокоило многих его сторонников и соратников. Крайне важна реакция такого человека, как Суханов. Упомянув в своих мемуарах о чудовищной клевете против Ленина (о причастности к немецким деньгам), Суханов далее выражает свое удивление тем образом действий, который избрал Ленин. Суханов считал, что любой другой смертный потребовал бы расследования и суда даже при самых неблагоприятных условиях; любой другой смертный лично и публично сделал бы все возможное, чтобы оправдаться; однако Ленин предложил, чтобы так поступили другие, его противники, а сам предпочел спасаться бегством. Во всем мире только он мог поступить таким образом – заключает Суханов[316].

Суханов не разделяет профессиональное мнение Ленина о том, что нельзя верить в беспристрастность судов при Временном правительстве. Более того, Ленину, по свидетельству Суханова, не составило бы труда опровергнуть «абсурдные» обвинения, которые быстро рассеются «как дым». Единственное объяснение поведению Ленина, которое пришло на ум Суханову, было то, что Ленин обладал неприсущей обычному человеку психологией. Откровения Кюльмана приводят к куда менее метафизическому выводу: Ленин, может быть, знал или по крайней мере подозревал, что деньги, которыми он пользовался, – германские деньги и что обвинения по существу справедливы. Тогда его действия кажутся естественными и абсолютно человеческими.

Однако в тот момент Временное правительство имело против Ленина только косвенные доказательства и недостаточно надежных свидетелей. Лица, которых государственный обвинитель привлек к ответственности 22 июля 1917 г. за организацию восстания и измену, никогда не предстали перед судом, а те, кто были арестованы, освобождены под залог в сентябре, хотя, по свидетельству офицера контрразведки Никитина, некоторые из них полностью признали свою вину[317].

Следует подчеркнуть, что если обвинения рассеялись «как дым» в бурной обстановке последних месяцев существования Временного правительства, то их лживость никогда не была доказана перед лицом беспристрастного трибунала. Их также не предали забвению, по крайней мере не все большевики. Они стали оружием в арсенале коммунистической пропаганды. Ленин называл их «русской дрейфусиадой»; Троцкий с присущим себе презрением говорил о «великой клевете»; сотрудники Института красной профессуры, возглавлявшегося М.Н. Покровским, над обвинениями надсмехались.

Более удивительно то, что беспристрастные историки на Западе, кажется, с течением времени придают все меньше и меньше значения обвинениям, которые в тот момент угрожали большевикам потерей народной поддержки в России и, возможно, самому их существованию как партии. В своей фундаментальной истории большевистской революции Е.Х. Карр не ссылается как-либо ни на «великую клевету», ни на предполагаемые связи между большевиками и немцами, ни на вопрос о германских деньгах. Говоря о шагах, предпринятых для ареста руководителей большевиков, он не упоминает вопроса о государственной измене[318]; читатель должен домысливать, что предполагавшиеся аресты были просто частью мер по подавлению июльского восстания. Конечно, даже попытка объективно рассмотреть утверждения, заклейменные контрреволюционными, могла бы нанести ущерб репутации тех, кто разделяет взгляды философской школы «великой клеветы». С другой стороны, только изучив все возможные причины успеха большевиков в 1917 г., можно получить объяснение неизбежному ходу исторических событий, и германские деньги могли быть одной из этих причин, хотя указаниям Кюльмана на их сверхважность, вероятно, присущи самовосхваление и преувеличение.

Тщательное изучение германских архивов, по-видимому, вызовет определенный пересмотр и переработку истории русской революции. Это может коснуться отчасти и вопроса о преклонении перед Лениным как героем. Не только для своей партии, но и для левого крыла русского революционного правительства личные качества Ленина служили лучшей гарантией того, что он никогда не имел дела с германскими деньгами. Сам он никогда не утверждал, хотя и был бы вправе так поступить после крушения Германии, что успешно осуществил макиавеллиевский план и нанес поражение германскому империализму деньгами, которые предоставили сами немцы. Напротив, он всегда уверял, что обвинения являлись чудовищными и злобными нападками на его революционную честь. В результате те, кто подобно Бернштейну, искренне и, как мы видим, справедливо верили в то, что он пользовался германскими деньгами, подверглись остракизму как контрреволюционеры или ренегаты.

Воспроизведенные здесь документы должны раз и навсегда положить конец той легенде, что большевистская партия строго придерживалась принципов революционной этики, которые они проповедовали наряду с другими русскими революционерами. Подозрения в том, что большевики получали финансовую помощь от германского правительства, – не клевета, а логичное предположение.

И все же не могут получить утешения от знакомства с этими документами те, кто верил в то, что Ленин и его соратники были агентами германского правительства и германского Генерального штаба. Эта точка зрения, распространенная среди русских антикоммунистов всех оттенков, которую разделяет и Керенский, нашла сторонника в лице бывшего лидера кадетов и историка русской революции П.Н. Милюкова. По его мнению, Ленин договорился с немцами о том, что последние должны были помочь ему захватить власть в обмен на деморализацию русской армии и заключение унизительного сепаратного мира.

Отсутствие каких-либо документальных свидетельств о существовании подобной договоренности между немцами и Лениным в значительной степени восполнялось догадками относительно возможных мотивов обеих сторон в деле помощи друг другу; разве немцы не проявили исключительную заботу, позволив большевикам возвратиться на родину, и разве Ленин не расплатился с ними, трудясь над разрушением русской армии? Люди, склонные к подобным выводам, нашли подтверждение этому в факте получения германских денег большевиками. Свидетельства тому не были неопровержимыми, но все эти предположения и догадки образовывали одну совместимую, хотя и сенсационную картину, которая во время острой политической борьбы оказывает огромное воздействие на воображение тех людей, кто не подвержен чарам революционного энтузиазма или мистической силе сверхчеловеческой личности Ленина. В ходе Гражданской войны антикоммунистическое движение сочло политически выгодным изображать Ленина платным агентом немцев. Белые надеялись на поддержку союзников, которая, верили они, будет оказана с большей готовностью, если интервенцию в Россию представлять как часть общей борьбы против Центральных держав и их союзников. Зимой 1917/18 гг. в поддержку этой концепции был обнародован ряд документов, которые были якобы тайно вывезены из Петрограда на Юг России. Они выдавались за подлинники, фотокопии и копии государственных документов, изъятых из папок большевистского правительства, и имели целью доказать наличие близких и налаженных контактов между германскими властями и большевистской партией как в 1918 г., так и раньше[319]. Однако для тех, кто уже верил, что Ленин получал германские деньги, документы Сиссона – так эти документы стали именоваться после их публикации в Соединенных Штатах – явились лишь запоздалым дополнительным доказательством того, что Ленин был германским агентом.

По иронии судьбы в настоящее время, когда установлена правда о германской финансовой помощи, есть еще меньше оснований верить в то, что Ленин был немецким агентом (если не употреблять слово «агент» в ленинско-сталинском смысле, по которому даже ученый, проводящий независимое исследование с помощью созданного промышленником фонда, достоин именоваться «агентом буржуазного империализма»). Из доклада Кюльмана кайзеру явствует, что, оказывая поддержку коммунистам, немцы предоставляли «безвозмездную помощь» независимому подрывному движению, а не финансировали политических агентов и шпионов, действовавших по их указаниям. В первые годы войны немцы поддерживали различные сепаратистские движения представителей национальных меньшинств; после падения монархии наступил черед большевиков.

Нелегко определить, что подразумевалось под указанием о том, что германская помощь большевикам поступала «по разным каналам и под разными предлогами». В телеграмме, посланной в ставку 29 сентября 1917 г., Кюльман упоминает о том, что предпринимаемые министерством иностранных дел в этом отношении действия осуществляются в тесном сотрудничестве с политическим отделом Генерального штаба действующей армии (капитан фон Хюльзен)[320] и, возможно, подробности будут обнаружены в германских военных архивах[321].

Что касается германского министерства иностранных дел, то не может быть сомнений в том, что официальное опровержение германским правительством в 1921 г. факта существования в архивах министерства иностранных дел каких-либо документов, касающихся финансовой помощи русским большевикам, выглядит по крайней мере неискренним. В архивах дипломатической миссии в Берне, например, находится «абсолютно секретное» донесение от 30 апреля 1917 г., в котором германский посланник в Берне барон Ромберг приводит свой разговор со швейцарским социал-демократом Фрицем Платтеном (он делал последние приготовления к отправке первого запломбированного вагона и сопровождал Ленина и его попутчиков из Швейцарии до финской границы). Платтен передал от имени русских благодарность за принятые эффективные меры, выразил сожаление по поводу того, что его не пустили в Россию, и описал с чужих слов, какой восторженный прием был оказан Ленину по приезде в Петроград, где, по словам Платтена, три четверти рабочих поддерживали Ленина. «Из того, что сказал мне Платтен, – говорится далее в послании Ромберга, – мне стало ясно, что эмигранты нуждаются в деньгах для ведения своей пропаганды, в то время как их противники располагают неограниченными средствами. Деньги, собранные для эмигрантов, попадают главным образом в руки социал-патриотов. Я принимаю меры к тому, чтобы поручить тайному агенту изучить крайне деликатный вопрос, есть ли возможность передавать им деньги таким образом, чтобы они не считали это предосудительным. Тем временем я бы был благодарен, если бы меня могли информировать телеграммой о том, получают ли уже революционеры финансовую помощь по другому каналу».

Никакого ответа – ни телеграфного, ни иного – в этой особой папке[322] не найдено, и след, как это часто происходит, когда дело касается совершенно секретных материалов, исчезает.

Ссылки на усилия тайного агента Ромберга имеются, однако, в папке, относящейся к деятельности другого германского агента, некоего Александра Кескюлы. В этой папке содержится датированное 9 мая 1917 г. донесение германского военного атташе в Берне своему министру. Агент Ромберга, именуемый господином Байером[323], писал 4 мая военному атташе, что вслед за предварительным зондажем большевика доктора Шкловского и меньшевика П. Аксельрода он имел еще беседу с представителями «различных оттенков предрасположенной к миру социалистической партии в Цюрихе» (Байер не называет их), которые проявили заинтересованность в содействии в деле немедленного заключения сепаратного мира любой ценой между Россией и Германией. Обсуждался вопрос о финансовой поддержке. Господин Байер предложил предоставить значительную сумму денег и намекнул, что другие его богатые друзья могут поступить таким же образом. Он резюмировал результаты этих переговоров так: «1) Личность жертвователя гарантирует, что деньги идут из источника, не вызывающего подозрений; 2) Жертвователю или лицу, передающему деньги, по официальным или полуофициальным рекомендациям должен быть разрешен въезд в Россию с этими деньгами; 3) Так как деньги надо будет употребить немедленно, необходимо иметь их наличными, а не в виде аккредитивов, которые трудно будет реализовать, не привлекая внимания. Швейцарскую валюту было бы легче всего, наиболее эффективно и наименее заметно преобразовать в какую-либо ликвидную и полезную форму».

Нет смысла говорить, что господин Байер считал себя надежным посредником для такой операции.

Эти донесения бросают некоторый свет на природу «каналов» и «предлогов». Настроенных в пользу заключения мира русских социалистов, к которым обращались, устраивала мысль о том, что богатые товарищи и друзья окажут финансовую помощь их пропаганде. Настроенными в пользу заключения мира, очевидно, были циммервальдские левые, среди которых Ленин был самым ярым пораженцем. В цитированной выше книге Мельгунова сообщается о разговоре, который у него состоялся в 1917 г. в Москве с историком Покровским, заявившим, что большевики получали деньги от германских социал-демократов. Этот источник мог бы быть приемлемым для большевиков, хотя социалисты разных оттенков, вероятно, посчитали бы это неубедительным. Опубликованный Никитиным материал указывает, что переведенные с помощью госпожи Суменсон средства поступили от Фюрстенберга-Ганецкого, члена Польской социал-демократической партии. Деньги, пересланные по этому каналу, можно считать полученными от «друзей и товарищей». «Доктор Парвус» в то время был широко известен как агент германского правительства. Он вел себя настолько неосмотрительно, что Ленин отказался встретиться с ним по пути в Россию, избегая прямых контактов. Однако Ленин постоянно поддерживал связь с Фюрстенбергом-Ганецким, который был служащим Парвуса в бизнесе, его партнером в политике и сообщником по германским интригам (в июле 1917 г. «Правда» из кожи лезла вон, защищая революционную неподкупность и честность Фюрстенберга-Ганецкого).

В любом случае сейчас ясно, что, пусть и под разными предлогами, деньги поступали от германского правительства. Дадут ли германские архивы ответ на вопрос о том, было ли известно об этом Ленину и в какой степени? Содержание относящихся к высоким сферам документов, которые воспроизведены здесь, очевидно, указывает на то, что тщательное исследование контактов между немцами и большевиками на низшем уровне окажется плодотворным.

2

Отто Эрнст Шюддекопф

Германия между Востоком и Западом

Карл Моор и немецко-русские отношения в первой половине 1919 г.

В первые три месяца 1919 г., когда в тяжелых боях Гражданской войны еще решался вопрос о существовании молодой республики, немецкий народ, полный забот и иллюзий, ожидал объявления условий заключения мира. Экономике не удалось перестроиться на мирные рельсы. Миллионы демобилизованных солдат и рабочих оборонной промышленности остались без гарантированного дохода и были готовы (даже слишком готовы) завербоваться в одну из участвующих в Гражданской войне армий: в армию правых или левых. Казалось, в подобной безнадежной ситуации должна была бы заглохнуть любая дискуссия о создании активной внешней политики немецкой республики. Но это было совсем не так. Речь шла не только о том, что многие считали, будто, присоединившись к одному из предполагаемых победителей, Германия сможет избежать утраты своего значения великой державы. Огромное число опубликованных в то время проектов доказывает распространенность этой нереалистической оценки положения рейха.

Но намного важнее было то обстоятельство, что Первая мировая война велась и заканчивалась не как кабинетная война прежних времен, в ней противостояли друг другу два политических мировоззрения, которые вынуждали народы Европы сделать свой выбор. Соединенные Штаты Америки стремились к тому, чтобы повсюду в Европе распространился их стиль жизни, парламентская демократия в условиях капиталистической системы хозяйствования. А руководители большевистской России надеялись, что в ходе мировой революции везде победит демократическая советская республика при социалистической системе хозяйствования. В своем стремлении избежать хаоса послевоенных лет все народы чувствовали, что они должны сделать выбор. В этом стремлении их поддерживали обе державы, искавшие союзников и последователей своих политических теорий. Так, уже на рубеже 18-го и 19-го гг. появились первые оживленные попытки запада и востока привлечь Германию на свою сторону, а внутри страны в то же время начались острые дискуссии о будущей внешнеполитической ориентации. Это касалось не только лиц, формирующих общественное мнение. Среди ответственных политиков республики также возник оживленный спор о том, будет ли Германия вообще когда-либо проводить независимую внешнюю политику и в каком направлении она (внешняя политика) будет развиваться. Об этих спорах и о первых шагах немецкой внешней политики до сих пор были известны, за исключением концепции министра иностранных дел графа Брокдорф-Рантцау, прежде всего усилия Америки и реакция на эти усилия в Германии[324]. Соответствующие попытки социалистического лагеря рассматривались до сих пор в меньшей степени, тем более что внимание было приковано к усилиям, направленным на политический переворот в Германии. Только результаты исследований, опубликованных в последние годы, внесли изменения в эту картину[325]. Однако еще многое предстоит выяснить, прежде чем будет воссоздана картина немецкой внешней политики в первой половине 1919 г. вплоть до момента подписания мирного договора.

В данной статье делается попытка внести скромный вклад в воссоздание этой картины на основании материалов из Политического архива министерства иностранных дел, в особенности из архива графа Брокдорф-Рантцау и из документов немецкой мирной делегации в Версале[326]. Конечно, учитывая положение немецкого рейха, речь могла идти в первую очередь только о теоретических рассуждениях. Но они в большой степени способствовали прояснению точек зрения и готовили тем самым грядущие решения. Географическое положение Германии и вытекающий из него страх политиков перед установлением односторонних связей, а еще больше проявившееся уже в Finassieren Штреземанна желание удержать Германию в неустойчивом равновесии между двумя определяющими время тенденциями для достижения наибольшей выгоды повлияли и на эпизод, который будет рассмотрен ниже.

Граф Брокдорф-Рантцау, с 13 февраля 1919 г. министр иностранных дел, находился с 29 апреля в Версале в качестве председателя немецкой делегации на мирной конференции. Его тщательно взвешенная внешнеполитическая концепция[327] не выдержала противостояния с непреклонной позицией союзников, и ее пришлось приспосабливать к изменившимся обстоятельствам. Очевидно, поэтому он был готов по меньшей мере непредвзято рассмотреть новые предложения. В этот момент он получает от посланника Виктора Науманна, руководителя службы новостей министерства иностранных дел в Берлине[328], письмо (от 3 июня) с сообщением, что Науманн в ближайшие дни собирается беседовать с вернувшимся из Москвы влиятельным швейцарским социалистом Карлом Моором и пришлет отчет об этой встрече. Эти подробные переговоры состоялись в тот же день, так как уже 4 июня Науманн написал о них Брокдорф-Рантцау в Париж[329].

Кем же был этот Карл Моор? Почему люди, отвечавшие за внутреннюю политику Германии, придавали такой вес его сообщениям и так считались с его мнением? Насколько романтическим кажется (ошибочно) его имя, настолько же многочисленны легенды, рассказываемые о его жизни. Скудный, часто ненадежный и противоречивый материал дает мало возможностей реконструировать его жизнь. И, однако, мы попытаемся это сделать, не претендуя на окончательную полноту и достоверность.

Карл Моор[330], внебрачный сын австрийского офицера Буиретта фон Эльфельда, родился 11 декабря 1852 г. Его отец принадлежал к франкскому дворянскому роду, ведущему свое начало из Франции и относящемуся к реформаторской церкви. Семья жила в Нюрнберге. Вероятно, Карл Моор родился во Фрайбурге в Брайсгау. Его мать – швейцарка по фамилии Моор, родом из Фордемвальда в кантоне Аргау. По месту рождения матери его назвали Карл фон Фордемвальд. Позднее его рождение было узаконено браком его отца и матери, но он, очевидно, не захотел взять фамилию своего отца и называл себя по имени матери Карл Моор, причем совпадение с именем героя драмы Шиллера «Разбойники» ему, кажется, даже нравилось, хотя оно и возникло случайно[331]. Вероятно, Карл Моор учился в школе в Нюрнберге. Кажется, там же, будучи совсем еще молодым человеком, может быть, из-за внутреннего неприятия родительского дома, а также под влиянием Парижской коммуны, он приобрел связи с социалистическими кругами. Рассказывают, что он был дружен с одним из основателей Айзенахской партии, оружейником из Нюрнберга Карлом Грилленбергером, а в 1873 г. познакомился с Вильгельмом Либкнехтом и Августом Бебелем. В это время он уже был членом международной рабочей ассоциации – основанного Карлом Марксом 1-го Интернационала[332].

Очевидно, примерно в 1874 г. он под именем Карл Моор переезжает в Швейцарию, гражданином которой является по матери. Произошло ли это с согласия семьи или он порвал с нею, установить не удалось. Как бы то ни было, нельзя забывать, что по отцу он состоял в родстве с людьми, которые заняли влиятельные положения в Германии и Австро-Венгрии, что он и в дальнейшем поддерживал с ними отношения и что они в качестве посредников имели большое значение для его дальнейшей деятельности. Его отец был австро-венгерским офицером и при Радецком служил в Италии. Позднее он, вероятно, жил в Граце. Временный министр обороны Баварии генерал Кресс был его кузеном. С баварским посланником в Вене бароном Тухером он переписывался и был с ним на «ты»[333]. Он сам сообщает, что с 1875 по 1876 г. работал над основанием «независимой, обладающей классовым сознанием социал-демократической партии» в Швейцарии. Кажется, вначале он учился, но оставил учебу и экзамен не сдавал. Потом некоторое время он служил на железной дороге в Базеле[334]: следовательно, Карл Моор никоим образом не был жертвой исключительного закона против социалистов, как это иногда утверждают. Также Моор не был в полном смысле слова основателем швейцарской социал-демократии, но, вероятно, в значительной степени участвовал в создании бернского Рабочего союза, который корпоративно принадлежал к Социал-демократической партии Швейцарии, но стоял на левых позициях классовой борьбы. Это, без сомнения, можно полностью приписать деятельности Карла Моора и его друга д-ра Н. Васильева, русского эмигранта и руководителя Рабочего союза. Моор принимал участие в организованном Федерацией кантона Юра праздновании в память Парижской коммуны и в последовавших за ним беспорядках в Берне 18 марта 1876 г. и 18 марта 1877 г. В 1877 г. он был делегатом Немецкого рабочего просветительного общества на V конгрессе швейцарских рабочих союзов в Нойенбурге. В промежутках он писал статьи для издаваемой д-ром Альфредом Брюстляйном буржуазной газеты «Гренцпост».

Но его значительное влияние на швейцарское рабочее движение началось только с 90-х годов, когда Моор стал редактором «Бернер тагвахт», органа бернского Рабочего союза. Этот пост он занимал до 1907 г.[335] Газета была вначале очень бедна, и Моор руководил ею вместе с недавно умершим писателем Карлом Альбертом Лоосли в достаточно богемной манере[336]. Своими чрезвычайно остро написанными статьями[337] Моор завоевал любовь и доверие бернских рабочих, членов Рабочего союза, но одновременно приобрел много врагов среди швейцарских политиков, а также в кругах умеренной социал-демократии. Самым решительным его противником внутри партии был прежде всего Альберт Штек, избранный на съезде партии в 1893 г. вице-президентом. Моор же руководил левым крылом бернского рабочего движения, а когда в связи с беспорядками 19 июня 1893 г. Штек отказался от руководства Рабочим союзом, Моор стал президентом Союза. С этого момента можно в определенном смысле говорить об «эре Моора» в Берне, причем Моор вел постоянную полемику против Штека и издаваемого им «Швейцарского социал-демократа». Только смерть Штека в 1899 г. положила конец этому яростному спору внутри партии. В 1907 г. якобы из-за болезни глаз Моор вышел из редакции «Бернер тагвахт» и стал рабочим секретарем в Берне; этот пост, вероятно, был создан только 1 января 1907 г. К этому времени он уже был членом городского совета Берна и Кантонального совета кантона Берн[338].

Наследство, которое он, кажется, получил после смерти отца, дало Моору возможность поддерживать социалистов-эмигрантов в Швейцарии. Это упоминается как итальянскими, так и русскими политическими эмигрантами. В международном социалистическом движении он рано стал известным и пользующимся уважением лицом. Говорят, на шестом конгрессе 2-го Интернационала, который состоялся в августе 1904 г. в Амстердаме, он познакомился с Лениным. Есть сведения и о том, что в 1914 г., когда Ленин и его сотрудники захотели переехать из Австро-Венгрии в Швейцарию, Карл Моор поручился за них перед швейцарскими властями. И наконец, 29 июля 1914 г. на знаменитом заседании Международного социалистического бюро (МСБ) в Брюсселе Карл Моор был представителем швейцарской социал-демократии.

Мнения друзей и врагов о Карле Мооре, чью жизнь мы здесь проследили вплоть до начала Первой мировой войны, когда ему уже был 61 год, по существу совпадают: он был высокоинтеллигентным человеком, имевшим заслуги перед рабочим движением, его резкие, ироничные оценки и статьи создали ему много личных врагов. К этому следует добавить сильное существенное противоречие, разделявшее его и многих ведущих швейцарских социал-демократов. Речь идет об однозначно марксистской позиции Карла Моора, признававшего классовую борьбу решающим мотивом социального и политического развития. Другие ведущие деятели швейцарской социал-демократии (такие, как Герман Грейлих и Альберт Штек) занимали скорее реформистскую позицию немецкой социал-демократии. Этим объясняются хорошие отношения Моора с русскими левыми социалистами в Швейцарии. К тому же большинству швейцарских руководителей рабочего движения с их буржуазным отношением к жизни был подозрителен богемный, даже «цыганский» образ жизни Моора и его многочисленные любовные связи. В солидном уже возрасте, когда Моор после 1927 г. из-за болезни глаз покинул дом отдыха ветеранов революции в Москве и переехал в санаторий в Берлин, он женился на своей медсестре, молодой женщине Вере Еремеевой (16 июня 1932 г., после смерти Моора, она принимала участие в траурных мероприятиях в Берне)[339].

Во время Первой мировой войны (мы наконец приближаемся к нашей теме) Моор снова появляется только в начале 1917 г., в период подготовки созванного Международным социалистическим бюро 2-го Интернационала, но не состоявшегося конгресса в Стокгольме. Еще в 1914 г. Моор был представителем Швейцарии в этом Бюро, которое вскоре переехало из Брюсселя в Амстердам, но в неразберихе войны не смогло восстановить разорванные связи солидарности рабочего движения. Эту почти безнадежную ситуацию изменило только растущее стремление всех народов к миру и в первую очередь русская революция марта 1917 г. Уже в середине марта Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов призвал все народы к «справедливому демократическому миру». В ответ на это представители Голландии и Скандинавии в МСБ взяли инициативу в свои руки и образовали в Стокгольме в апреле 1917 г. подготовительный комитет, так называемый голландско-скандинавский комитет[340].

По поручению голландско-скандинавского комитета в апреле 1917 г. датский социалист Борбьерг (Borbjerg) поехал в Петроград, чтобы пригласить Социалистическую партию России[341]. Ситуация была очень запутанной не только потому, что социалисты раскололись на группу 2-го Интернационала и радикальных Циммервальдских левых, но и потому, что противоречия между представителями стран Центральной Европы, входящих в союз с Германией, и представителями стран Антанты резко обострились, так что было невозможно достичь взаимопонимания. Социалисты Антанты, некоторые из руководителей которых занимали в своих странах ответственные министерские посты, и большинство представителей нейтральных стран, которые были настроены дружелюбно по отношению к Антанте, отказывались вести переговоры с немецкими правыми социалистами. Русские больше всего боялись стремления немцев к особому миру с их страной, а это было единственным, чего германское правительство ждало от русской революции и Стокгольмской конференции.

Наконец в начале июля представители России прибыли в Стокгольм, но начало конференции все время откладывалось, а в сентябре конференция была отменена.

Мнения большевиков также разделились. Некоторые, например Каменев, выступали за участие в конференции, чем вызвали гнев Ленина, который вел с ними яростную полемику из Финляндии. Он был даже против созванной 18 мая в Стокгольме конференции Циммервальдских левых, которую задумал Роберт Гримм, руководителем подготовительного комитета была Анжелика Балабанова. Эта конференция прошла позднее, в середине августа, как тайная конференция[342], причем Ленин не отказался от своей отрицательной точки зрения.

Правительства стран Центральной Европы не могли не сознавать значения запланированной большой конференции. Поэтому они вынуждены были искать независимо друг от друга, так как Германия и Австро-Венгрия уже начали испытывать большое взаимное недоверие, надежные источники информации и возможности влияния. Было очень немного пользующихся признанием в Интернационале социалистов из нейтральных стран, которых можно было заподозрить в дружеских чувствах к Германии и Австро-Венгрии. Пожалуй, только Карла Моора, в то время как симпатии Роберта Гримма были на стороне Антанты, а Герман Грейлих из-за своей общеизвестной деятельности в пользу Германии был лицом одиозным. Моор уже предпринимал некоторые поездки, в которых он вел агитацию за мир в духе социалистического Интернационала, например, в марте 1917 г. он был в Италии, где он одновременно вел переговоры по заданию правительства Швейцарии[343]. Это при том, что пронемецкие настроения Моора были хорошо известны[344].

Кроме того, походя утверждают, что Моор не только использовал свои международные связи в интересах Германии и Австро-Венгрии (в чем не может быть никакого сомнения), но даже что он просто работал в качестве платного агента (доверенного лица) немецкой и австро-венгерской службы новостей. Это означает, что ему приписывается оплачиваемая работа в интересах империалистической Германии, предательство социализма, то есть неблагородные и эгоистические мотивы. Как пишет Борис Николаевский, это подводит нас к самому острому вопросу в истории того времени, а именно к вопросу о «подкупе большевиков немцами»[345].

Не имея здесь возможности принципиально рассматривать этот вопрос, нужно в отношении Карла Моора четко отделить друг от друга две проблемы. Во-первых, возникает вопрос, действительно ли Моор работал в интересах Германии, а если да, то по каким мотивам. Во-вторых, следовало бы выяснить, предал ли он тем самым свои социалистические и даже большевистские убеждения.

Нет никакого сомнения в его сотрудничестве с немцами во время Первой мировой войны. Об этом знали и швейцарцы, что ясно из уже цитированного опровержения члена Федерального совета Шультеса. Когда Густав Майер, историк немецкого рабочего движения, в мае 1917 г. прибыл в Стокгольм, чтобы с санкции ведущих представителей правительства Германии наблюдать за подготовкой и ходом социалистического конгресса и сообщать о нем, он делал это и как немецкий патриот, и как член социалистического Интернационала. Ему не надо было ни продаваться, ни изображать агента или предателя. Скорее, его поездка в Стокгольм была для него единственной возможностью поспособствовать установлению мира между всеми народами в соответствии с его политическими убеждениями. Карл Моор, которого он там встретил вместе с помощником немецкого военного атташе в Берне д-ром Вальтером Нассе, находился в принципе в той же ситуации. У него тоже было сильное немецкое национальное чувство, как, впрочем, и сильные симпатии к Австрии, и он пытался привести это в соответствие со своими решительными социалистическими убеждениями.

Так как не имеется сообщений Моора из Стокгольма немецким властям, то представляется очень познавательным обзор соответствующих связей Моора с представителями австро-венгерской миссии в Берне. И в том и в другом случае связь поддерживалась через военных атташе, в германском случае через упомянутого Нассе, в австро-венгерском – через барона Хеннета, прикомандированного к военному атташе полковнику фон Айнему (von Einem). При этом можно с уверенностью предположить, что решающую роль в этом сыграли его родственные отношения с офицерами и дипломатами обеих стран. Во всяком случае, кажется, для Карла Моора, как и для Густава Майера и для многих других социал-демократов начало русской революции и решение Международного социалистического бюро о созыве Стокгольмской конференции означало наступление подходящего момента для установления всеобщего мира между народами, сохраняющего существование Германии и Дунайской монархии, путем переговоров. Все, к чему стремился Моор, – проведение переговоров с австрийскими и венгерскими социалистами и информирование миссии в Берне о ходе переговоров в Стокгольме[346]. Его августовский промежуточный отчет об обстановке в Стокгольме[347] однозначно показывает необоснованность упреков, будто бы Моор был платным агентом. Скорее, этот отчет проясняет его четкую политическую концепцию, с помощью которой он надеялся убедить венские государственные инстанции. Сравнение с сообщениями, которые привез из Стокгольма и предъявил в Берлине Густав Майер (он опубликовал их in extenso в своих воспоминаниях[348]), показывает совпадение в политических позициях и в поведении обоих лиц.

Отчет Моора демонстрирует его стремление усилить в ходе многочисленных бесед в Стокгольме с социалистами различных стран слабые по сравнению с преобладающими симпатиями к Антанте симпатии к Германии. Он подчеркивал, что ввиду сопротивления Антанты и США, а также радикальных Циммервальдских левых социалистов, поддерживающих Ленина, у него есть очень большие сомнения в том, что конгресс вообще состоится, – скептическое суждение, полностью совпадающее с мнением Густава Майера и в точности предсказавшее развитие событий. Интересны суждения Моора о большевиках, высказанные в его отчете:

«Осталось еще сказать о русских большевиках как о противниках проведения Конгресса. Они из всех русских партийных направлений являются партией, наиболее энергично выступающей за мир. Но они хотят мира путем революционного восстания народов. Они хотят заключать мир только с демократическим правительством. Тем не менее их пропаганда в России и вся их партийная деятельность таковы, что способствуют миру и вынуждают руководящие круги избрать в интересах самосохранения скорейший мир».

«Правда, с одной стороны нас достаточно грубым образом предостерегают, что от подобных дискуссий нечего ждать и что все надежды на мир надо связывать только с «революционным восстанием народов». И хотя в соответствии с моим темпераментом эта перспектива для меня лично не имеет ничего отталкивающего, но мой опыт, мое знание обстоятельств и условий в различных странах, мой взгляд, обострившийся в долгие десятилетия, полные политических и социальных изменений, говорят о реальном положении дел: ни в Центральной, ни в Западной, ни в Южной Европе – нигде я не вижу революционного восстания народов. И я не верю, что оно может произойти до заключения мира, а что произойдет после войны – другой вопрос. Но для достижения мира это не важно…»

В этой оценке целей большевиков бросаются в глаза их объективное изображение и тот факт, что Моор, очевидно, ожидал дальнейших революционных событий на востоке Европы, то есть в России[349]. Это одновременно дает ответ на второй вопрос – на вопрос, предал ли Моор своим поведением в Стокгольме свои социалистические убеждения. Густав Майер считает, что большевики испытывали глубокое недоверие к Моору, и ссылается при этом на письмо Ленина, написанное из Финляндии в Заграничное бюро ЦК РСДРП 17 (30) августа 1917 г.[350] В этом письме в пункте (4) Ленин пишет: «Кстати. Не помню кто-то передавал, кажись, что в Стокгольме после Гримма и независимо от него появился Моор. Что подлец Гримм, как «центровик»-каутскианец оказался способен на подлое сближение со «своим» министром, меня не удивляет: кто не рвет с социал-шовинистами решительно, тот всегда рискует попасть в это подлое положение. Но что за человек Моор? Вполне ли и абсолютно ли доказано, что он честный человек? Что у него никогда и не было, и нет ни прямого, ни косвенного снюхивания с немецкими социал-шовинистами? Если правда, что Моор в Стокгольме, и если Вы знакомы с ним, то я очень и очень просил бы, убедительно просил бы, настойчиво просил бы принять все меры для строжайшей и документальнейшей проверки этого. Тут нет, т. е. не должно быть места ни для тени подозрений, нареканий, слухов и т. п. Жалею очень, что «Циммервальдская комиссия» не осудила Гримма строже! Следовало бы строже!»

Таково взволнованное предупреждение Ленина. В нем, однако, бросается в глаза большой интерес к Моору, о котором Ленин отзывается не так уничтожающе, как о Гримме[351]. Заслуги Моора перед международным социалистическим движением до 1914 г. были хорошо известны Ленину. Его недоверие 1917 г. было результатом отчаянного положения его партии после неудавшегося летнего путча, его собственной изоляции и нападок русских «правительственных» социалистов из-за связей Ленина и его партии с немцами, которыми они якобы были куплены[352]. То, что это недоверие было обусловлено временем и носило преходящий характер и к тому же должно было побудить Радека и Ганецкого (Hanecki) к осторожности в общении с Моором, доказывают тесные контакты Ленина с Моором после удавшейся революции. Это видно в числе прочего из документов, приведенных в приложении. Как бы то ни было, пожилым человеком Моор по инициативе Ленина жил с 1919 по 1927 г. в доме отдыха ветеранов революции в Москве.

Сам Моор пишет в упоминавшемся выше отчете австро-венгерскому посланнику в Берне о себе в третьем лице, как о бывшем редакторе «Тагвахт», «который не принадлежит к Циммервальдским левым и заменить которого одним из своих «радикальные» горячие головы не решаются». Посланник заметил по этому поводу в своем докладе: «Своего намерения поехать в Россию Моор не осуществил, потому что как раз в середине июня поднялся большой шум из-за аферы Гоффмана – Гримма. Он не является принципиальным противником Гримма и Циммервальдских левых, но, несмотря на различные хорошие рекомендации к ведущим русским политикам всех направлений, его бы слишком строго контролировали из-за его известной симпатии к странам Центральной Европы, что помешало бы ему действовать». Посланник вполне верно видит позицию Моора: не принадлежа непосредственно к Циммервальдским левым, от чего его удерживали, вероятно, не только внутришвейцарские партийные обстоятельства, но и его собственное понимание развития социалистической мысли в Европе, он относился к большевикам по меньшей мере доброжелательно. Наверняка ему, как и Густаву Майеру, импонировали их энергия и революционная последовательность, недостаток которых у немецких правых социалистов последний так мучительно переживал.

После того как Моор, находившийся с конца мая по начало августа 1917 г. в Стокгольме, съездил на короткое время для отчета в Берн, он снова вернулся в середине августа на север. Наверняка он вернулся в Берн после того, как в сентябре стало совершенно ясно, что конференция не состоится. Если он являлся агентом Байер (Baier или Beier), которого вел Нассе, за что говорит очень многое, то Моор поехал в начале декабря 1917 г. в Россию через Берлин, чтобы вернуться туда в мае 1918 г. Это совпадало бы с замечанием Карла Радека в его берлинском дневнике, что Моор сразу же после победы революции поспешил в Россию[353]. Во всяком случае, в августе 1918 г. он снова был в Берлине и в Берне, чтобы подготовить свою вторую поездку в Россию, где он находился в течение 8 – 9 месяцев, чтобы затем в начале марта 1919 г. вернуться через Стокгольм в Берлин. Интенсивные старания Карла Моора сделать эту поездку плодотворной для улучшения немецко-русских отношений подтверждаются документами, приведенными в приложении.

1 августа 1918 г. Моор, он же Beier, подробно сообщил о многочисленных беседах, которые он вел в Берлине с советским послом Иоффе, а также с Красиным, Сокольниковым, Лариным и Менжинским. «Красин через 8 дней хочет поехать в Москву, Иоффе тоже, на несколько дней. Оба очень хотят взять меня с собой»[354]. Автор отчета резко полемизировал с систематическим распространением неверных сведений о положении в России. По его словам можно было бы понять, если бы этим занималась Антанта, «так как большевики, заключая сепаратный мир с Германией, не особенно заботились о благополучии Антанты. Но как может немецкая пресса собирать повсюду всякую бессмыслицу, все неблагоприятное о большевиках, менее понятно. Ибо в совершенно понятных интересах Германии с ноября 1917 г. и по сегодняшний день – сегодня даже больше, чем раньше – поддержание, а не свержение власти большевиков». В результате своих переговоров с Иоффе и другими большевиками, которые говорили с ним, по его словам, со всей открытостью и ничего не приукрашивая, автор отчета выдвигает следующий тезис: «Длительность власти современного русского правительства гарантирована, она никоим образом не ставится под сомнение восстанием левых эсеров[355]. Фундамент ее существования еще не подорван».

Подготавливаемая Моором поездка в Россию вызвала в начале августа 1918 г. яростные дебаты в швейцарской прессе. 11 августа было опубликовано сообщение о том, что Моор выехал в Берлин после беседы с членом Федерального совета Шультесом. Австрийский временный поверенный в делах барон де Во (de Vaux) сразу же предположил, что за этой поездкой скрываются немецкие поиски мира с помощью нейтральных социалистов[356]. Газета «Трибюн де Лозанн» назвала Моора в этой связи «персона гратиссима» для советского правительства, который во время своего пребывания в России будет соблюдать также и швейцарские экономические интересы. Официальное опровержение шефа швейцарского департамента народного хозяйства Шультеса от 13 августа содержало следующую информацию: беседа с Моором имела место, однако инициатива исходила от Моора, который сообщил, что русское правительство пригласило его в Москву; официального поручения от швейцарского правительства Моор не получал. Это успокоило дружественных к Антанте жителей Французской Швейцарии, тем более что уже появились слухи о планируемом признании советского правительства Швейцарией и о назначении Моора посланником в Петроград.

Как бы ни развивались события вокруг этой поездки Карла Моора, твердо установлено, что в начале марта 1919 г., после почти девятимесячного пребывания в России, он вернулся через Стокгольм и сразу же начал работать на осуществление своих неизменных политических целей. Они сводились к тому, чтобы создать как можно более благоприятное представление о советском правительстве и его положении в стране и стимулировать немецко-русские совместные действия против Запада. Приводимый в документе 3 обмен телеграммами между немецкой миссией в Стокгольме и министерством иностранных дел в Берлине говорит сам за себя. Он подтверждает высокий авторитет, которым Карл Моор, несмотря на свои известные социалистические взгляды, пользовался у ведущих немецких дипломатов, и то, как настоятельно необходима была его информация. Отчеты Моора казались Берлину такими важными и потому, что немецко-русские отношения, зашедшие в тупик и как будто замороженные с осени 1918 г., казалось, немного сдвинулись с места. 19 апреля русское правительство снова радировало немецким и всем Советам рабочих и солдатских депутатов, что оно энергично протестует против всех слухов, способных омрачить отношения между немецким и русским народами, и вновь потребовало возобновления дипломатических отношений. На заседании кабинета 23 апреля графу Брокдорф-Рантцау удалось провести свою концепцию, предусматривающую пока только военное перемирие, так как любой более далекоидущий шаг только бессмысленно осложнил бы положение рейха в Версале. По этой концепции следовало избегать любой односторонней связи с Западом или Востоком. «Германия должна выбрать, будет ли она посредницей между Западом и Востоком, или полем боя для их борьбы. Официальное завязывание отношений с Россией будет полезно в тот момент, когда требования Антанты сделают невозможным взаимопонимание»[357].

Эта новая ситуация наступила после передачи условий заключения мира в Версале 7 мая 1919 г. С этого момента началось рассмотрение возможностей переориентации немецкой внешней политики, и тогда понадобились отчеты Моора. Очевидно, он ничего не сообщил посланнику фон Люциусу (von Lucius). Зато стокгольмскому представителю франкфуртской газеты «Франкфуртер цайтунг», д-ру Фрицу Деку, он дал ценные сведения, которые тот переработал для второй статьи в серии публикаций своей газеты о положении в Советском Союзе. Эту еще не напечатанную статью он послал вместе с подробным письмом посланнику Науманну в Берлин, который, очевидно, благодаря этому и обратил внимание на Карла Моора (док. 4)[358].

Ход рассуждений Карла Моора во многом близок соображениям Науманна, которые он в частных письмах сообщал рейхсминистру иностранных дел в Версаль. В конце мая, когда Науманн уже получил отчет д-ра Дека из Стокгольма, он с большим пессимизмом ждал решения в Версале. При 50%, которые еще нужно было выторговать, договор все равно оставался неприемлемым. Однако все шаги немецкой стороны в этом направлении до сих пор не принесли результатов. Поэтому Науманн был принципиально против подписания договора. Аргументы, подобные тем, которые Науманн излагал в своем письме графу Брокдорф-Рантцау от 4 июня 1919 г. (док. 5), содержатся и в более ранних письмах[359]. Затем он продолжал: «По моему мнению, не надо пугаться того, чтобы – нет, не заключить союз с советским правительством, – но, проведя обмен радиограммами с Москвой о точном соблюдении перемирия, каковой должен быть выдержан в дружелюбном тоне, нагнать на противников страх, что представляется необходимым. Ибо в этом не может быть никакого сомнения: ужас от возможного союза Германии с Россией и тем самым со славянским миром будет огромен. Само собой разумеется – я еще раз подчеркиваю это – я совсем не думаю о союзе, я думаю только о предварительном предупредительном выстреле». Четырьмя днями позднее он сообщил министру иностранных дел среди прочего о заседании кабинета по поводу известного опроса командования сухопутными войсками в связи с возможным возобновлением боевых действий[360] и о близком к отчаянию настроении широких кругов офицерского корпуса, вынуждающем начать действовать. «Я остаюсь при том мнении, – продолжал Науманн, – что единственно правильный метод – это метод Троцкого: если не будут достигнуты желательные изменения, не подписывать и сказать: воевать мы не можем, так что вводите войска! Тогда мы должны будем сконцентрировать наши усилия на восточном направлении и ждать, пока Антанта не расколется, что продлится, вероятно, не слишком долго, учитывая настроение в ее собственных войсках». Переписка с министром иностранных дел закончилась 9 июня 1919 г., когда Науманн резюмировал свои размышления: «После заключения мира нам придется начать очень осторожную, но очень умную игру, которая должна будет подготовить окончательное решение. Ибо – и в этом отношении нельзя себя обманывать – этот мир не решит ни одной проблемы, но создаст еще сотню новых, а значит, каким бы он ни был, его надо рассматривать только как временный»[361]. В этом смысле, который принципиально совпадал с мнением правительства Советского Союза о характере Версальского мира, Науманн просил Брокдорфа-Рантцау хотя бы ознакомиться с советами Моора. До этого дело не дошло, так как 20 июня министр иностранных дел подал в отставку, а 23 июня новое правительство немецкой республики безоговорочно приняло договор. Тем самым потеряли смысл прежде всего усилия по немецко-русскому примирению, которые видны из приводимых здесь документов о деятельности Карла Моора летом 1919 г. Но спустя короткое время, хотя вначале и при более скромных предпосылках, этим усилиям суждено было возобновиться и привести к заключению договора в Рапалло 16 апреля 1922 г.

Внешнеполитическая деятельность Карла Моора была с этого момента закончена. Он жил, не имея поля деятельности, почти до 76 лет в доме отдыха ветеранов революции в Москве. В 1924 г. о нем отзываются как о «старом, подавленном человеке»[362], которому достаются только официальные почести режима[363]. В 1927 г. из-за болезни глаз он возвращается на свою старую родину, в Германию, чтобы поселиться в берлинском санатории, где он и умер 14 июня 1932 г.

Документ № 1

Отчет Карла Моора о подготовке международного социалистического конгресса в Стокгольме, август 1917 г.[364]

О Стокгольмском конгрессе

Подготовительные работы и предварительные дискуссии, которые проводятся в целях созыва конгресса, длятся уже несколько месяцев. Издалека невозможно составить себе представление о колоссальных трудностях, противостоящих удачному проведению конгресса. Едва удается с непередаваемыми усилиями и терпением устранить одни препятствия, тут же возникают новые и еще большие. Голландско-скандинавский комитет и особенно генеральный секретарь Международного социалистического бюро (Брюссель – Гаага), бельгийский депутат Камилл Гюисман, имеют большие заслуги перед делом мира и перед человечеством, потому что они с неизменным терпением, настойчивостью и неутомимостью преследуют и пытаются приблизить к осуществлению идею объединения социалистических партий всех стран на общем съезде в целях ускорения мира. И их заслуги не стали бы меньше, даже если их благородным стремлениям не суждено увенчаться успехом, чего, как я надеюсь, не произойдет. In magna et voluisse sat est [в больших делах достаточно желания. (лат.)].

Действительно, это великая цель – вернуть голодающему и истекающему кровью человечеству, отчаявшимся, страдающим народам давно желанный мир. Но спрашивается, является ли планируемый Стокгольмский конгресс пригодным средством для достижения этой цели, и если да, состоится ли он? Что касается второго вопроса, то я убежден – и уже давно был убежден в том, что он состоится. Он должен состояться. Вот уже несколько месяцев со всей энергией и волей я стараюсь содействовать, насколько это в моих силах, созыву конгресса: устно и письменно, а главным образом благодаря личному влиянию на выдающихся и авторитетных руководителей социалистического большинства и меньшинства различных стран (на руководителей, с большей частью которых я десятки лет хорошо знаком или даже дружен); я стремлюсь к тому, чтобы ускорить распространение и усиление идеи о заключении мира и способствовать проведению Мирного конгресса.

Противниками созыва этого конгресса являются с одной стороны социалисты Циммервальдского направления с очень строгой партийной дисциплиной, а с другой стороны – правительства западных государств, входящих в Антанту.

К этим ортодоксальным циммервальдцам относятся главным образом большинство Швейцарской социал-демократической партии, болгарские «тесные» социалисты, шведские крайние левые и русские большевики. Все эти группы бойкотируют Стокгольмский конгресс, потому что они заранее решили дискредитировать его, с одной стороны, как мероприятие, дружеское по отношению к союзу стран Центральной Европы, и с другой стороны, потому что они осудили и заклеймили его как орган, который в союзе с империалистическими правительствами вообще намерен работать на достижение опасного мира, вредного интересам народов. Эти группы хотят созвать за несколько дней до всеобщего Стокгольмского конгресса Циммервальдскую конференцию и послать на нее, и только на нее, своих делегатов, в то время как другие многочисленные и сильные Циммервальдские группы и партии будут участвовать в обоих съездах или решат в зависимости от решения Циммервальдской конференции, имеют ли они право участвовать в общем конгрессе или нет.

Швейцарские циммервальдцы – очень фанатичная, сектантски ожесточенная группа – образуют большинство Швейцарской социал-демократической партии. Они не хотят иметь дела с общим Стокгольмским конгрессом, потому что они с ужасом отвергают сотрудничество с империалистическими правительствами, представленными правительственными социалистами, и все еще ожидают осуществления своей Циммервальдской догмы, по которой мир должен наступить благодаря революционному восстанию народов, революционному восстанию, которое произошло в марте в России, но не нашло подражателей в остальной Европе, даже в Италии, которую знатоки итальянских условий объявили «перезревшей для революции». Наряду с редактором Робертом Гриммом, чья международная роль уже сыграна, а позиция и во внутренней, и во внешней политике остается такой же двусмысленной и противоречивой, главарями здесь выступают в основном партийный секретарь Ф. Платтен, редактор цюрихской «Фольксрехт» Нобс и т. д. Представителем швейцарской партии в Международном социалистическом бюро (Брюссель – Гаага) является бывший редактор бернской «Тагвахт» Карл Моор, который не принадлежит к циммервальдцам и заменить которого одним из своих «радикальные» горячие головы не решаются. Не решаются в первую очередь потому, что он открыто высказывает свое мнение и отстаивает его, в то время как Грейлих, гораздо более правый, чем Моор, подвергается нападкам за Циммервальдскую конференцию главным образом не из-за того, что он правый, а потому, что он, отступив от прямого пути, хочет доказать, будто он настоящий циммервальдец, каковым он на самом деле не является. Из-за этого, несмотря на его большие заслуги перед партией, «радикалы» больше не принимают его всерьез, а его авторитет падает.

Болгарских радикальных социалистов, так называемых «тесных», на предварительных дискуссиях в Стокгольме представляли Кырков и Коларов. Но они ни разу не явились в голландско-скандинавский комитет, держались полностью в стороне, общались только в среде шведских левых и хотят участвовать только в Циммервальдской конференции, а не в Общем конгрессе. Так называемые правительственные социалисты, «широкие», через своих представителей Сакизова, Янулова и д-ра Сакарова очень активно участвовали в предварительных дискуссиях голландско-скандинавского комитета. Шведское крайне левое направление стоит на той же позиции, что и болгарские «тесняки». Это – Хеглунд, редактор стокгольмской «Политикен» Стрем, Карлсон Линдхаген. Последний является пожизненным бургомистром Стокгольма и, как и остальные, членом первой и второй палат. В оппозиции к ним стоит Брантинг со своей социалистической партийной группой и газетой «Социал-демократ». К социал-демократической партии принадлежат в шведской второй палате 87 депутатов из 230; из них 20 относятся к крайним левым, примерно 63 поддерживают Брантинга. Брантинг – один из главных инициаторов и активных сторонников общего Стокгольмского конгресса. До недавнего времени даже открытой враждебности западных государств – членов Антанты к Стокгольмскому конгрессу, выражавшейся в первую очередь в бесстыдном отказе выдать паспорта социалистическим делегатам, не удалось поколебать его точку зрения и уменьшить его очень ярко выраженные симпатии к Антанте.

По этому поводу я хотел бы здесь рассказать, что мне сообщили относительно осенних выборов в Швеции в этом году Брантинг и его товарищ по партии и близкий личный друг барон Палмстерна. (En passant[365]: барон – отпрыск старого дворянского рода, его отец был предводителем дворянства; портрет отца, написанный маслом, висит в ратуше на Ридерхольмен; барон – очень богатый человек, депутат от социал-демократической партии, который оказал очень большое влияние на Гиальмара Брантинга.) Шведское правительство консервативно и, как и эта партия, симпатизирует Германии. Либералы и социал-демократы Брантинга в целом симпатизируют Антанте. Теперь возникает вопрос, какое влияние оказала бы возможная победа на предстоящих выборах социал-демократов и либералов на внешнюю политику Швеции. Я знал, что такая победа очень возможна, шансы левых партий в Швеции, как и во всех странах, очень велики. В случае победы на выборах очень вероятно, что Брантинг войдет в правительство. Поэтому для меня было естественно расспросить Брантинга, с которым я достаточно часто общался самым дружеским образом, а также Палмстерна, который при моем первом посещении второй палаты чрезвычайно любезно меня принял и seance tenant[366] показал мне все здание, о том, какие последствия будет иметь изменение кабинета министров в смысле дружественного к Антанте «полевения» во внешней политике и в частности нейтралитета Швеции. Оба социал-демократических лидера ответили самым определенным и решительным образом, что победа левых партий на выборах и изменение кабинета министров совершенно ничего не изменят в нейтральной позиции Швеции. В любом случае, как мне дали понять, не может быть и речи о том, чтобы Швеция вдруг вступила в войну и начала воевать на стороне Антанты.

После этого экскурса я возвращаюсь к теме, от которой я отступил на предыдущей странице. Осталось еще сказать о русских большевиках как о противниках проведения конгресса. Они из всех русских партийных направлений являются партией, наиболее энергично выступающей за мир. Но они хотят мира путем революционного восстания народов. Они хотят заключать мир только с демократическим правительством. Тем не менее их пропаганда в России и вся их партийная деятельность таковы, что способствуют миру и вынуждают руководящие круги избрать в интересах самосохранения скорейший мир.

Итак, циммервальдские строго дисциплинированные партии и группы, рассмотренные до сих пор (начиная со с. 2), не хотят участвовать в Общем конгрессе или, может быть, поставят свое участие в зависимость от четкого решения Циммервальдской конференции.

Но есть еще 10 других циммервальдских партий и групп, которые уже приняли решение участвовать в общем Стокгольмском конгрессе и открыто об этом заявили, так что диссидентские группы образуют не слишком большую кучку.

Другим противником проведения Общего конгресса, упомянутым на с. 2, являются западные государства – члены Антанты. До сих пор они действительно препятствовали созыву конгресса. Россия приветствовала созыв конгресса, социалистические партии, за исключением большевиков, доказали свою заинтересованность в проведении конгресса. Совет рабочих и солдатских депутатов взял в свои руки созыв конгресса и объединился для этой цели с голландско-скандинавским комитетом и секретариатом Международного социалистического бюро. Также правительство России – скорее реакционное – не чинит препятствий на пути созыва конгресса, а, напротив, придает ему большое значение, а Керенский, диктатор и слепое орудие реакционных сил, только что заявил представителю «Дейли ньюс», что он ничего не имеет против конгресса, что нельзя препятствовать его проведению, что любое сопротивление правительств союзников проведению конгресса и все сложности, которые они могут создать для делегатов, – все это означает играть на руку Германии.

Не то западные державы и Америка. Оттуда идут бесчисленные трудности, каверзы и издевательства, которые позволяют себе «демократические» правительства Франции и Англии по отношению к голландско-скандинавскому Комитету. Если бы социалисты Англии, Франции и Америки получили от своих правительств паспорта для поездки в Стокгольм, то враждебность строго дисциплинированных циммервальдцев не имела бы значения и не могла бы помешать проведению конгресса. Многочисленные фазы, которые прошла история участия в конгрессе социалистов Антанты, очень поучительны интригами, лицемерием, двурушничеством и грубым цинизмом, которым подвергались социалисты Антанты со стороны своих правительств. Социалисты вполне заслужили эти унижения и оскорбления той собачьей преданностью, с которой они верноподданнейше принимали все пощечины и пинки от своих правительств. Когда министр Гендерсон, возвращаясь из Петербурга, был в Стокгольме, я имел с ним беседу и резко упрекал его за то, что английское правительство не выдало паспорта. При этом я обвинил английских социалистов, позволяющих так с собой обращаться, в измене социализму. Так вот Гендерсон торжественно мне пообещал, что теперь английское правительство выдаст паспорта. Когда я сказал, что автократические правительства союза стран Центральной Европы выдают паспорта, а «демократические» правительства стран – членов Антанты на это не решаются, так как, вероятно, у них есть причины бояться социалистического мирного конгресса, Гендерсон подал мне руку и заверил меня: «Слово чести! Англия выдаст паспорта». Так что Гендерсон по крайней мере хорошо держался. Только что он был выбран депутатом на Стокгольмский конгресс наряду с Перди от синдиката кораблестроителей Ланкашира, Робинсоном, президентом союза техников, Тэрнером от синдиката рабочих-шерстянщиков Йоркшира, Картером от синдиката докеров Суонси и Гатчинсоном от союза техников. Джордж, fou furieux[367] этой войны, вероятно, уверен, что может безнаказанно навязать все, что угодно, вождям английского рабочего класса. Тем не менее недавно 1 800 000 человек высказались за участие в Конгрессе против 500 000.

Соединенные Штаты также недемократически воспротивились предоставлению паспортов делегатам Стокгольмского конгресса. Сегодня, как и в июне, Лансинг отказывает в паспортах руководителю социалистов адвокату Гилквиту, члену Международного социалистического бюро (Брюссель – Гаага) и другим делегатам от социал-демократической партии. Два месяца тому назад социалисты перехитрили правительство славной демократической республики и оставили его в дураках. Каким-то авантюрным и забавным путем, о котором и сегодня ничего не сообщается, социалисты Рейнштейн, Давидович и Гольдфарб ускользнули из свободного демократического пространства звездного флага и неожиданно появились к общему изумлению с настоящими мандатами американской рабочей организации в Стокгольме. Рейнштейн, который описывал мне свою полную приключений поездку, знаком мне еще по взрыву на Цюрихберг (1888 или 1887 г.) и по своему парижскому процессу.

Хотя у этих американских делегатов не самые англосаксонские фамилии, но мандаты у Гольдфарба и компании настоящие англосаксонские, а это главное.

Отрицание элементарнейших демократических принципов западными правительствами стран Антанты постепенно сделало их подозрительными даже в глазах друзей Антанты, тем более что ведь эти правительства и их парламентские и журналистские адвокаты и пособники при любой подходящей и неподходящей возможности лицемерно афишируют свои якобы демократические институты и принципы и требуют от стран Центральной Европы, прежде чем они смогут заключить с ними мир, «демократии», которой у них самих тоже нет и принципы которой они каждый день попирают.

Даже страстные друзья Антанты, кажется, постепенно – достаточно поздно – поняли, что державы – члены Антанты преследуют империалистические захватнические цели и поэтому не хотят мира; не потому, что (как они пытаются доказать) они хотят заключать мир только с государствами, имеющими демократические, парламентские правительства. Нет, теперь даже ранее слепым приверженцам Антанты совершенно очевидно, что страны Антанты при всех условиях стремятся к полному подавлению стран Центральной Европы, главным образом Германии. Даже Гиальмар Брантинг, фанатичный сторонник Антанты, до сих пор бывший верным защитником всех происков, козней, интриг, жестокостей и силовых приемов правительств Антанты, сейчас настроен против них. Еще несколько недель назад он с большим возбуждением спорил со мной, когда я в заключение дискуссии по «столь излюбленному» вопросу о долге сказал ему: «Об этом мы не договоримся. Оставим пока в стороне вопрос, кто виноват в войне, но совершенно ясно, что только Англия и другие страны Антанты виноваты в продолжении войны, в бессмысленном уничтожении многих миллионов людей и в том, что у страдающего человечества нет сегодня и еще длительное время не будет мира».

Если еще несколько недель тому назад Брантинг не хотел этого признавать, сегодня он настойчиво пытается взывать к совести правительств Антанты. В резких выражениях он указывает на негативное моральное впечатление, которое произведет на общественное мнение и на рабочий класс всех стран упорный отказ в паспортах делегатам Стокгольмского конгресса, и на то, что везде возникает мнение, что у Англии, Франции и других стран Антанты, должно быть, есть причины бояться мирной встречи делегатов рабочего класса воюющих и нейтральных стран.

Но, несмотря на эти сложности и сопротивление злобных, античеловеческих, враждебных культуре элементов в Англии, Франции и Америке, Стокгольмский конгресс состоится. Не важно, где будут проходить его заседания: в Стокгольме, Христиании или где-то еще. Воля народов к миру сильна и становится день ото дня сильнее. В чем она должна проявиться, в чем она может проявиться легитимнее, целесообразнее и плодотворнее, чем в общем совещании братьев, которые до этого момента грабили и убивали друг друга в угаре безумия, в состоянии невменяемости, в какое военный психоз привел все народы?! И в дискуссии с теми братьями, которые в качестве так называемых нейтралов должны были выносить страдания войны в экономической области, в виде голодания больших народных масс?!

Правда, с одной стороны нас достаточно грубым образом предостерегают, что от подобных дискуссий нечего ждать и что все надежды на мир надо связывать только с «революционным восстанием народов». И хотя в соответствии с моим темпераментом эта перспектива для меня лично не имеет ничего отталкивающего, но мой опыт, мое знание обстоятельств и условий в различных странах, мой взгляд, обострившийся в долгие десятилетия, полные практических и социальных изменений, говорят о реальном положении дел: ни в Центральной, ни в Западной, ни в Южной Европе – нигде я не вижу революционного восстания народов. И я не верю, что оно может произойти до заключения мира, а что произойдет после войны – другой вопрос. Но для достижения мира это не важно.

Конечно, для человечества было бы благодеянием, если бы народы Англии, Франции и России, подняв революционные восстания, вынудили свои правительства заключить мир. Потому что именно правительства Англии и Франции не хотят мира. Они даже силой мешают представителям огромных народных масс объединиться для совместных мирных переговоров со своими иностранными братьями. Но народы до сих пор не вынуждают свои якобы демократические, а на деле деспотические империалистические правительства, не желающие мира, к заключению мира. Поэтому не остается ничего другого, как попытаться содействовать установлению мира в ходе совместной дискуссии представителей рабочего класса всех стран.

Насколько точно то, что такой конгресс обязательно состоится, настолько же точно и то, что он является пригодным средством для того, чтобы придать идее о мире импонирующий вид, чтобы усилить эту идею. Не надо думать, что я предаюсь иллюзии, будто бы конгресс непосредственно повлечет за собой мир. Нельзя требовать или ожидать невозможного. Но мирный конгресс междунар[одного] пролетариата выразит тоску о мире, которая живет в миллионах истекающих кровью рабочих сердец, в миллионах страдающих женщин и терпящих лишения детей. Этот конгресс явится сильным и концентрированным выражением воли к миру отдельных, не связанных друг с другом людей, и благодаря их живому взаимодействию придаст мощный импульс этой тоске и этой воле и сделает их непобедимыми.

Сам конгресс не принесет мира, но он является безусловно необходимым первым шагом к нему. Пока не удастся собрать вместе приглашенных представителей междунар[одного] пролетариата для совместных дискуссий и для достижения добросердечного взаимопонимания в вопросе о мире, до тех пор и представители правительств не смогут собраться вместе. Одно с логической последовательностью влечет за собой другое.

Очень важно, чтобы междунар. пролетариат встретился в лице своих представителей. В последний раз это произошло в Мюнстере и на Мюнстерплац в Базеле, перед этим в большем объеме в 1910 г. в Копенгагене. Социалистические представители воюющих стран должны снова встретиться и посмотреть друг другу в глаза, они должны сидеть за одним столом друг с другом, они должны отчитаться друг перед другом. Они должны вспомнить десятилетия совместной работы, перенесенные вместе преследования своих буржуазий и правительств, плодотворную работу в области товарищества; они должны вспомнить все, что у них есть общего, объединяющего, примиряющего. Все это должно вновь ожить и расцвести в них. Благодаря этому исчезнут все недоразумения, ожесточенность, неприязнь и ненависть, вражда и злоба. Лед тронется. Они снова осознают естественную общность своих классовых интересов и солидарность в противовес искусственно созданным различиям, лжи, клевете, шовинизму. Может быть, не сразу удастся достичь взаимопонимания, даже очень может быть. Но это будет по крайней мере попыткой понять друг друга. И даже если конгресс закончится, не достигнув взаимопонимания, сам факт, что «враги» снова сидели и разговаривали друг с другом, оказал бы мощное моральное воздействие, которое было бы крайне полезно делу мира.

Я действительно не тешу себя иллюзиями о непосредственном, практическом результате этой международной встречи, но тем, кто считает ее бессмысленной, я хотел бы возразить: неужели вам не бросилось в глаза, какими силовыми средствами, с какой яростной злобой пытаются империалистические правительства и круги Англии и Франции не допустить осуществления этой пролетарской встречи? Неужели вы не видите того, что видит любой, кто не слеп? Неужели вы не видите за деспотическими насильственными методами, за издевательствами над тоской народов о мире смертельного страха империалистических поджигателей войны во Франции и Англии, что международный пролетариат, который сегодня разрознен и расколот, который сегодня все еще позволяет убивать себя на пользу и благо кумирам капитализма, может снова прийти к взаимопониманию! Руководящие политики Англии и Франции, ответственные за долгое продолжение ужасной бойни народов, испытывают невыразимый страх, бесконечный ужас, что пролетарии могут снова научиться понимать друг друга, что давние благородные чувства могут ожить, что может опять возникнуть обмен ясными мыслями, что сердца снова забьются с давней симпатией, что старая любовь даст новые плоды, что старая верность всегда будет молодой.

Этого боятся палачи, которые хотят вести войну еще многие годы, этого боятся изверги, которые хотят, чтобы народы, миллионы женщин и детей голодали и вымирали, чтобы будущие поколения чахли и гибли.

Представителям пролетариата нельзя позволить встретиться. Физическая встреча в одном месте, в одно время может повлечь за собой встречу духовную и душевную. Рибо, французский премьер-министр, только что очень явно выразил этот страх в своей речи. Не есть ли этот страх перед конгрессом убедительное доказательство его важности, его высокого назначения?

Не есть ли этот страх веское доказательство того, что конгресс является пригодным средством, чтобы укрепить, усилить и сделать непобедимой мысль о мире? Как ужас перед войной заставляет содрогаться простых людей, так поджигатели войны дрожат от ужаса перед миром.

Но мы хотим добиться того, чего они боятся: мира; мы хотим способствовать его достижению всеми средствами нашего разума и наших сердец. Бедные, истекающие кровью народы должны снова получить мир. И так как социалистический конгресс в Стокгольме является первым шагом к этому, он должен состояться, и он обязательно состоится.

Документ №2

Отчет Карла Моора о его беседах с советским послом и другими ведущими русскими деятелями[368]

Берлин, 1 августа 1918 г.

О России и большевиках столько всего выдумывают, что для человека, не знающего тамошних обстоятельств из собственного опыта и собственного знакомства с действующими лицами, очень трудно отличить истину от вымысла. Особенно много ерунды поставляет немецкой прессе Стокгольмская фабрика телеграфных вымыслов, которая скоро догонит прессу Антанты по части искажений, преувеличений и грубой лжи о советском правительстве. Но вот что странно. Поступая так, пресса Антанты совершенно не выходит из своей роли, так как большевики, заключая сепаратный мир с Германией, не особенно заботились о благополучии Антанты. Но как может немецкая пресса собирать повсюду всякую бессмыслицу, все неблагоприятное о большевиках, менее понятно. Ибо в совершенно понятных интересах Германии с ноября 1917 г. и по сегодняшний день – сегодня даже больше, чем раньше – поддержание, а не свержение власти большевиков.

Тебе наверняка интересно услышать что-либо о положении власти большевиков, особенно после покушения на графа Мирбаха. Я уже раньше, в мае этого года, после моего возвращения из России, подробно писал тебе о положении дел в этой стране.

Но теперь, после убийства Мирбаха, которое для многих, в том числе для меня (а я ведь не принадлежу к непосвященным), раскрыло неожиданный и поразительный факт заговора левых эсеров против правительства большевиков, уместен вопрос, какое влияние окажет этот факт на длительность власти большевиков. Ведь левые эсеры, в отличие от правых эсеров, были твердой опорой в правительстве большевиков. И даже после своего выхода из правительства, произошедшего только потому, что они не хотели нести ответственность за оскорбительный и унизительный Брестский мир, они ясно заявили о своем желании по-прежнему поддерживать большевиков.

Как же обстоят дела сейчас?

Сегодня я посетил Иоффе и беседовал с ним, Красиным, Лариным и Менжинским. Красин через 8 дней хочет поехать в Москву, Иоффе тоже, на несколько дней. Оба очень хотят взять меня с собой.

То, что я тебе здесь сообщаю, передает абсолютно точно, по большей части даже дословно точно, содержание моих переговоров с названными лицами. Это не приукрашивание в большевистском духе, а истина, так как разговор велся со всей открытостью и все изображалось так, как есть.

Чтобы сразу сформулировать вывод: длительность власти современного русского правительства гарантирована, она никоим образом не ставится под сомнение восстанием левых эсеров. Фундамент ее существования не подорван.

После покушения на Мирбаха и после восстания левых эсеров в Москве в рядах большой партии левых эсеров появилась трещина, так что сейчас вместо одной единой партии возникли три новые партии.

1. Часть организации левых эсеров взяла новое название «революционные народные социалисты». Они не хотят иметь ничего общего со своей бывшей партией. Они хотят продолжать работать вместе с большевиками. Они против участия в войне между Антантой и Германией, против разжигания войны с Германией. Эта группа очень сильна, главным образом в городах и деревнях Волжской области, где идут особенно ожесточенные бои с чехословаками (об этом ниже).

2. Вторая часть левых эсеров – а именно преобладающая часть бывшей партии левых эсеров – не изменила названия и принципиальной программы партии, но отвергла тактику Центрального комитета партии, осудила убийство графа Мирбаха как грубую ошибку и заклеймила восстание против большевистского советского правительства как предательство. В качестве центрального органа они издают в Москве «Знамя борьбы», большую ежедневную политико-литературную газету. Первый номер вышел 26 июля 1918 г. (Я прилагаю этот номер, так как знаю, что ты – ценитель и собиратель таких исторических документов.) Эта партия по-прежнему поддерживает большевиков.

3. Только третья, самая малочисленная группа осталась верна Камкову, Спиридоновой и т. д. Камков (Кац) сбежал на Украину, Карелин тоже. Спиридонова и Саблин арестованы. (Сообщение о расстреле оказалось в отношении Спиридоновой ошибочным.) А Калегаев, бывший министр земледелия в советском правительстве, который также принадлежит к этой группе, свободно разгуливает по Москве, так как выяснено, что он не принимал участия в убийстве Мирбаха и в восстании против правительства. Эта группа численно недостаточно сильна, чтобы нанести какой-либо ущерб власти и прочности правительства большевиков.

Влияние Антанты

Влияние Антанты в буржуазных кругах не уменьшилось. Все рассказы об изменении тактики кадетов – сказки. Это скорее желание их авторов. Достаточно подумать только о каком-нибудь Милюкове, который все еще воплощает буржуазию, к которому присоединились все контрреволюционные элементы, достаточно подумать о каком-нибудь Милюкове как о друге Германии! Это просто смешно!

«Речь» (в настоящее время «Наш век») в Петербурге и «Русские ведомости» (в настоящее время «Свобода России») в Москве, два ведущих печатных органа кадетов, официально опровергают то, что кадеты начали симпатизировать Германии, что они хотят заключить пакт с немцами, называют все это клеветой, ходом большевиков с целью настроить народные массы против кадетов (что, конечно, тоже неверно. Достаточно посмотреть на кадетов в Риге и на Украине. В правительстве Сибири сидят кадеты; это единственная компактная контрреволюционная власть, ею руководят кадеты, и что же? – она объявила войну Германии).

Если отдельные буржуазные элементы – может быть, даже многочисленные – в этом, 1918 г. обращались к немцам за помощью против правительства и большевистской системы, то этим нельзя обольщаться: кадеты, как буржуазный класс России, были и остаются врагами Германии, были и остаются покорными исполнителями решений Антанты. Буржуазный класс России по внутренней необходимости, в соответствии с имманентными ему капиталистическими, экспансионистскими, империалистическими тенденциями должен быть враждебен Германии. Это его исторически обусловленное экономическое призвание, его raison d'etre[369].

Что же касается малочисленной, как выяснилось, группы левых эсеров, которые убили Мирбаха и подняли восстание против правительства большевиков, то эта фракция, я в этом убежден, не находится под влиянием Антанты и ее действия не спровоцированы Антантой. Позиция этой фракции естественно объясняется ее ментальностью, ее пониманием событий и только так и должна объясняться. Иначе обстоит дело с отдельными личностями. Представляется достаточно точным, что отдельные лица связаны с Антантой и находятся под ее влиянием. В этом отношении Антанта не экономит, в том числе и в нейтральных странах.

Правые эсеры

Покушение на графа Мирбаха и восстание группы левых эсеров в Москве не повлекло за собой сближения левых и правых эсеров. Принципиальные и тактические различия слишком велики.

Правые эсеры помогают кадетам и чехословакам. Главой правительства чехословаков в Самаре является Фортунатов, член распущенного Учредительного собрания (я присутствовал 5 (18) января этого года в Таврическом дворце), и этот Фортунатов – правый эсер…

В Омске главой Сибирского правительства, состоящего из кадетов и представителей чехословаков, является Дерберг, и этот премьер-министр – правый эсер.

Коротко говоря: по всей России существует союз между правыми эсерами и кадетами с чехословаками. (И на севере, где они оказывают всяческое содействие англичанам.)

Немецкий посол

О личности нового посла в Москве высказываются очень сдержанно. О его манере общаться с людьми, входящими в круг его деятельности, de haut en bas[370] и о его авторитетных аллюрах, кажется, ничего не знают и заявляют, что вначале нужно приобрести собственный опыт общения с ним. Я ничего не сказал о том, что я нахожу его назначение не самым удачным, насколько я знаю людей и условия в России. Возможно, тебе будет интересно узнать, что г-на Розенберга встретила очень благожелательная критика, при этом не было прямо сказано, что ему предпочитают Гельфериха.

Сложности с чехословаками, Алексеевым и англичанами в Мурманской области правительство большевиков легко преодолеет, если ему не будет мешать поведение немцев. Правительство и посольство рассматривают это поведение как недостаток искренности и лояльности и одновременно как близорукую политику, противоречащую собственным интересам самой Германии.

Поддерживая невозможные требования Финляндии в вопросе о границе, увеличивая вооруженные силы на демаркационной линии, что удерживает большое число советских войск, Германия мешает Московскому правительству обороняться от союзников в Мурманске, от чехословаков и Алексеева, что не составило бы труда для Москвы при лояльном поведении Германии.

К этому следует добавить следующее.

В Поволжье идут яростные бои с чехословаками. До покушения на Мирбаха чехословаки стояли на левом берегу Волги, большевики – на правом. Советскими войсками командовал левый эсер Муравьев. 6 июля Муравьев получил из Москвы телеграмму о покушении на Мирбаха и восстании левых эсеров против правительства. Муравьев сразу же издал содержащий ложную информацию приказ по своей армии (Екатеринбург – Царицын, Урал – Волжский фронт), в котором сообщалось: Германия объявила войну России, заняла Оршу и движется к Москве, поэтому все советские войска должны немедленно возвращаться в Москву. Советская армия подчинилась этому приказу; будучи верным сторонником правительства, она хотела защитить его от немцев, теперь, после «нападения» Германии, армия считала чехословаков уже не врагами, а союзниками; все войска этого фронта двинулись к Москве. 7 июля пришла депеша от Ленина, которая раскрывала предательскую ложь главнокомандующего и содержала приказ тотчас расстрелять левого эсера Муравьева. Советские войска остановились, Муравьев бежал, его преследовали, окружили, и в тот момент, когда его хотели схватить, он застрелился.

Результатом предательства Муравьева было, естественно, то, что чехословаки переправились через Волгу и захватили на правом берегу города: Вольск – железнодорожный пункт, Сызрань – важный узловой железнодорожный пункт, здесь начинается большая сибирская железная дорога, Спасск на севере и т. д. Повсюду они организовали казни советских работников и сторонников советской власти. Так местное население увидело отрицательные последствия восстания левых эсеров в Москве и предательства Муравьева. Поэтому в Поволжье очень многие левые эсеры сами организовали оппозицию собственному Центральному комитету партии левых эсеров, отделились от нее и основали свою собственную партию, которая поддерживает большевиков, уже упомянутую партию революционных народных социалистов (см. выше).

Взятие названных городов привело к тому, что советское правительство было вынуждено по стратегическим соображениям пожертвовать некоторыми важными пунктами, чтобы улучшить линию фронта (Екатеринбург и Симбирск на Волге). Новым главнокомандующим был назначен латыш Вацетис, который очень хорошо себя проявил еще во время войны с Германией как организатор латышских стрелков. За последние 14 дней Вацетис отбил у чехословаков ряд городов и населенных пунктов. Так, он занял Вольск и Спасск и оттеснил чехословаков к Волге. У них остались только Симбирск и Сызрань.

Можно было бы легко разгромить чехословаков, если б не нужно было на всякий случай постоянно держать наготове против немцев большую часть военных сил в Москве, Петербурге и на немецкой демаркационной линии.

Если бы правительство могло послать свои войска, расположенные в Москве и на немецкой демаркационной линии, против чехословаков и генерала Алексеева (Ставрополь на юго-восток от Ростова, Северный Кавказ), то оно сумело бы в короткое время справиться и с теми и с другими.

Сами по себе чехословаки и Алексеев не являются опасными для советского правительства. Поведение немцев делает их опасными.

С начала июля немцы значительно усилили демаркационную линию (Смоленская область, Орша, Жлобинка, Полоцк). Они установили 7 новых радиостанций, добавили ряд новых дивизий. Население и русские войска обеспокоены этим. Поэтому русское правительство не может забрать оттуда свои войска. Не может хотя бы по той причине, что иначе крестьяне, а они вооружены, могут напасть на немцев. Крестьяне очень озлоблены. Дело в том, что немцы вернули землю крупным землевладельцам. Немцы снова ввели… порку для крестьян (мужчин и женщин). Порку, которая была отменена 15 лет тому назад кровавым царем Николаем П. Очевидно, немцы хотели в этой области и во всей России вести пропаганду немецкой культуры и опровергнуть наиболее эффективным образом фразы Антанты о немецком варварстве. Если вполне понятные интересы Германии требуют поддержать современное правительство России, помочь облегчить его положение, по меньшей мере не создавать ему сложностей – а я не сомневаюсь в том, что этого требуют интересы Германии, – то Германии следовало бы незамедлительно сократить число своих дивизий на демаркационной линии до того числа, которое там находилось перед покушением на Мирбаха. Если это будет сделано, то русское правительство сможет послать против чехословаков и сторонника Антанты Алексеева 50 000 – 60 000 человек. Оно могло бы отвести войска от Курска, Воронежа и с демаркационной линии.

Украина

Чтобы иметь такую возможность, Германии следовало бы вынудить гетмана Скоропадского заключить мир с Россией. Уже несколько месяцев переговоры топчутся на месте и не двигаются с мертвой точки.

Скоропадский должен принять те условия о границах Украины, которые предложила Рада и которые были приняты и опубликованы Германией в ноте от 29 марта. По этой ноте Россия получает часть Донецкого угольного бассейна.

Если будет заключен такой мир с Украиной, то Россия сможет отвести свои войска от Курска и Воронежа и разгромить Алексеева.

Мурманск

Чтобы русское правительство могло послать свои войска из Петербурга против англичан на Онегу и в Сумский посад (станция Мурманской железной дороги), Германия предварительно должна оказать влияние на Финляндию, чтобы Финляндия заключила мир с Россией без аннексий. Финляндия должна сохранить свои старые, существующие более 100 лет, границы и не забирать сверх этого Восточную Карелию от Олонецкой губернии, что означало бы для России угрозу Мурманской железной дороге.

Кроме того, белофинны хотят еще кондоминиум на Мурманской железной дороге и, в-третьих, еще часть Мурманской области (Западный Мурманск).

26 июля министр иностранных дел фон Гинце отослал проект, по которому упомянутые требования финнов, неприемлемые для России, должны быть одобрены. Тем самым Россия теряла бы – после потери Либавы, Риги и т. д. – свой последний выход к открытому морю.

До тех пор пока не будет заключен приемлемый мир с Финляндией, Россия не может отвести свои войска от Петербурга и послать их против англичан на Онегу, так как русское правительство должно на всякий случай защищать Петербург от Финляндии.

Одним словом: основным препятствием, которое мешает русскому правительству вести успешные военные действия на Белом море против чехословаков, Алексеева и англичан и разгромить их, является агрессивная политика Германии, которая не только не соблюдает Брестский мир, но и выдвигает все новые требования. Вполне во власти Германии помочь России получить приличный, дешевый мир с Украиной и Финляндией.

Можно назвать близорукой политику Германии, выражающуюся в том, чтобы искусственно удерживать Россию на западе и на юге, вместо того чтобы дать ей возможность разбить чехословаков, англичан и Алексеева и предотвратить образование Восточного фронта, направленного против немцев.

При существующих обстоятельствах чехословакам, англичанам и Алексееву намного легче создать Восточный фронт против немцев – при любезном «содействии» самих немцев.

Документ № 3

Папка «Министерство иностранных дел. Посольство в Стокгольме: война 1914 – 1918 гг. Россия 1918/19»

(в папке хранится расшифрованный текст шифрованных телеграмм)

ТЕЛЕГРАММА ПОСЛАННИКА БАРОНА ФОН ЛЮЦИУСА

7 марта 1919 г. № 157, в МИДе Берлин

Муниципальный советник Карл Моор из Берна, предъявивший свой старый швейцарский паспорт и старый пропуск, встретился здесь со швейцарскими посланниками Одьером[371] и Юнодом, которые сегодня продолжат свою поездку. Он пробудет здесь примерно 4 дня и затем поедет в Берлин; он ссылается на посланника барона Ромберга и на фон Бергена.

Он, Моор [в тексте зачеркнуто], имел продолжительные беседы с Лениным, с которым он дружен еще по Швейцарии, и выражает мнение, что большевизм пока сохранится, несмотря на чрезвычайно сложную ситуацию с продовольствием в Петербурге и в Москве. В остальном он подтвердил впечатления Хейлборна (ср. отчет консула в Або от 4 сего месяца, № 228/19), которые последний повторил мне также устно и которые не содержат ничего существенно нового.

Так как Моор [в тексте зачеркнуто] названное лицо мне не знакомо, был бы благодарен за сообщение о том, насколько ему можно доверять, ибо тогда я попросил бы его вступить в контакт также с Нелидовым (см. телеграмму № 157 от 21 прошлого месяца) и другими русскими, с которыми мне трудно сблизиться.

Люциус

Берлин

В НЕМЕЦКУЮ МИССИЮ В СТОКГОЛЬМЕ

10 марта 1919. № 197, ответ на № 157

Моор известен здесь как достойный доверия человек, однако считаю нецелесообразным встречи Моора с русскими правой ориентации, учитывая леворадикальные политические взгляды Моора.

Берген

ТЕЛЕГРАММА ИЗ БЕРЛИНА № 229 в МИССИЮ В СТОКГОЛЬМЕ

Секретно

27 марта 1919, вечер;

Получена в Стокгольме 28 марта

Благодарю за письмо.

Прошу

1. Установить и передать по телеграфу в Берлин адрес г-на Моора.

2. Незаметно выяснить у г-на Моора, как долго он намерен пробыть в Стокгольме.

3. Передать ему от Гюнтера, что его семья с декабря не имеет от него известий и что в интересах его политической партии настоятельно необходимо его незамедлительное возвращение в Берн, что Гюнтер обязательно должен переговорить с ним еще до его въезда в Швейцарию, лучше всего в Мюнхене. Поэтому он должен сообщить Марии о своем прибытии в Мюнхен и мюнхенский адрес.

Берген

ТЕЛЕГРАММА № 207

28 марта 1919, ответ на № 229

По определенным причинам М. не хотел бы давать свой адрес в Стокгольме. О своем прибытии в Мюнхен и о месте проживания М. сообщит своевременно. Он пробудет здесь недолго и потом поедет в Берлин.

Л.

В БЕРЛИН. СТОКГОЛЬМ

29 апреля 1919, № 257

Барону Ромбергу

Слышал, что г-н Моор окончательно назначил свой отъезд на 4 мая, когда истекает срок его билета.

Л.

ТЕЛЕГРАММА № 283

30 апреля 1919 г., ответ на № 257

Попросите М. посетить меня, когда он будет проездом в Берлине.

Барон фон Ромберг

Берген

Приписка от руки: Г-н Моор письменно уведомлен. 1 мая 1919.

КАНЦЕЛЯРИЯ МИССИИ В СТОКГОЛЬМЕ В ЦЕНТРАЛЬНОЕ БЮРО МИНИСТЕРСТВА ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ В БЕРЛИНЕ

19 мая 1919 г.

К сему прилагается посылка, содержание которой здесь не проверялось, его превосходительству барону фон Ромбергу с просьбой доставить ее его превосходительству фон Ромбергу, у которого ее должен взять член швейцарского Кантонального парламента и муниципальный советник г-н Моор.

Стокгольм, 20 мая 1919 г. № 306.

Только для его превосходительства барона Ромберга. Господин Моор сегодня выезжает в Берлин и в скором времени посетит Ваше превосходительство.

Люциус

МИНИСТЕРСТВО ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ

Телеграмма № 351, 30 мая 1919

Секретно. В миссию в Стокгольме. Получена 31 мая 1919.

Моор не появился. Он выехал, когда ждать? Ромберг.

Лангверт

ОТВЕТ ИЗ СТОКГОЛЬМА

31 мая 1919. № 336

Моор выехал, как сообщалось в телегр. № 306, 20-го сего месяца. Он поехал с д-ром Стиеве; решите сами, справиться ли у него (отель «Адлон») о местонахождении Моора.

Л.

Документ №4

Копия доклада Фрица Дека

Стокгольм, май 1919 г.

(папка «Немецкая мирная делегация в Версале, документы, касающиеся наших отношений с Россией, май – июль 1919 г.»)

Глубокоуважаемый г-н редактор!

…

Я изучил по статьям П. и Ш. все эти вопросы и подробно обсудил их со швейцарским социалистом Карлом Моором. Моор – урожденный немец (из Нюрнберга), очень влиятельный человек, левый социалист. Он пробыл примерно девять месяцев в большевистской России и при этом благодаря своей тесной дружбе с Лениным спас многим людям жизнь и состояние. Он – немецкий патриот и хотел бы избавить свою старую родину от ужасов радикальной революции. На основании своего российского опыта он видит выход в сильном расширении до сих пор почти негативной политики немецкого правительства в позитивном направлении. (Заселение крестьянами Остэльбии и обобществление крупной промышленности в Вестэльбии.) Возможность этих шагов зависит от установления мира. Но, как теперь очевидно, было бы лучше заранее интенсивнее работать в этом направлении. Возникают такие сомнения, является ли Национальное собрание в Веймаре пригодным инструментом. Большая часть информации, переработанной в статье, предоставлена также М. Он считает Ленина совершенно необыкновенно одаренным и энергичным политиком. Л. – больше русский патриот, чем сторонник мировой революции. Он, как и Чичерин, действительно готов оставить других в покое, если они помогут России. Троцкий – больше революционер, критик, разрушитель.

Я хотел бы подчеркнуть здесь еще одно: в редакции не должны забывать тот факт, что сегодня есть только одна страна, где Антанта действительно не имеет влияния, – Советская Россия. Немецкой политике следовало бы это учитывать уже при установлении перемирия. Дело с Либавой было выдающейся глупостью. Доказательство тому – проект мирного договора. Это только создаст еще большую отчужденность большевиков, не говоря уже о том, что вопрос о немецких балтийцах проигран, неизбежно будет проигран, пока существует Советская Россия. А то, что она в скором времени прекратит свое существование, совершенно исключено. Мелкие и средние крестьяне благодаря революции обогатились, следовательно, они заинтересованы в советском правительстве. Даже если они не будут бороться за него, они не будут бороться и против него. Тот, кто хочет верить в возможность демократического или либерального правительства, должен помнить, что Россия – крестьянская страна со слаборазвитой промышленностью и совсем слабым буржуазным слоем. Страной, где есть всего несколько промышленников и других буржуа и, может быть, 10 000, а может быть, и больше крупных землевладельцев, не сможет править никто. Русская революция совершалась как революция индустриальных рабочих, но в действительности она – гигантская крестьянская революция. Теперь там разрушен феодализм. Можно сомневаться, сохранится ли социалистическая организация промышленности. Во всяком случае, кажется, она последовательно создается, а кому понадобится возвращаться к керосиновой лампе, если будет покончено с коптилкой и можно будет наладить электрический свет? Я так же, как П. и Ш., полагаю, что экономическая разруха в России вызвана намного больше блокадой (последствия которой мы в Германии тоже знаем), чем революцией. Поэтому дальнейшее существование крестьянской страны с социалистической индустрией, каковой Россия является или станет, представляется мне фактически гарантированным. В своих расчетах можно учитывать этот фактор с гораздо большим правом, чем Антанта включает в свой баланс порабощенных народов Германию как одну из позиций этого баланса.

Документ №5

Письмо руководителя службы новостей министерства иностранных дел, посланника д-ра Виктора Науманна рейхсминистру иностранных дел графу Брокдорф -Рантцау от 3 июня 1919 г. и его отчет от 4 июня 1919 г.

(папка «Министерство иностранных дел, мировая война: Документы, касающиеся его превосходительства г-на рейхсминистра иностранных дел Брокдорф-Рантцау». Т. 1. Апрель – июнь 1919 г. Штамп отправителя: канцелярия мирных переговоров)

Сюда только что приехал непосредственно из России, где он вел переговоры с Лениным и Троцким, швейцарский социал-демократ Моор. Я буду беседовать с ним (вне дома) и затем позволю себе послать записку о нашей беседе в Версаль.

ОТЧЕТ НАУМАННА ОТ 4 ИЮЛЯ 1919 Г.

Ваше Превосходительство, глубокочтимый господин граф!

О вчерашнем заседании кабинета Вам, вероятно, уже доложил барон Лангверт. Оно было отрадным постольку, поскольку кое-что представилось иначе, чем можно было бы предположить.

Теперь я хотел бы упомянуть, что здесь находится известный старый основатель и руководитель швейцарской социал-демократии Карл Моор и что я имел с ним вчера трехчасовую беседу. Г-н Моор прибыл через Стокгольм из России, где он находился 8 месяцев, постоянно общаясь с Лениным, а также с Троцким. Г-н Моор заявил, что сообщения Антанты о Колчаке на 9/10 – ложь. Возможно, у Колчака вполне приличная армия, но она никогда не сможет покорить Россию, главным образом потому, что положение советского правительства сейчас прочнее, чем когда-либо. Ленин уже сейчас получил перевес над Троцким и начинает становиться умереннее. Он высокий идеалист и абсолютно прислушивается к доводам рассудка. Он совсем не холодный кровопийца, каким его часто изображают, «но, – говорит г-н Моор, – я могу Вас уверить, что я освободил многие сотни людей из тюрьмы, сказав Ленину несколько слов о их судьбе. Насколько Антанта преувеличивает, видно уже из того, что я был в Петербурге в те дни, когда они сообщали об ужасных восстаниях, о тысячах трупов, о смертях от голода и т. д. Я не заметил в Петербурге даже намека на что-либо подобное. В Петербурге было гораздо спокойнее, чем в Берлине. Вообще удивительно, в каком спокойствии происходит переход к социалистическому государству без промежуточной капиталистической стадии».

Касаясь Германии и России, г-н Моор сказал: «Мне абсолютно понятна позиция правых социалистов. Я сам левый, но здешние независимые стали для меня слишком космополитами. Я полностью разделяю чувства правых социалистов. Если бы они наконец ответили на радиограммы русских, выражающие высокую степень симпатии к Германии, это прежде всего привело бы Антанту в смертельный ужас, так как, насколько я знаю, она ничего не боится больше, чем возникновения восточного союза народов, который вскоре будет сильнее Антанты, особенно в Европе». Г-н Моор полагает, что нет необходимости говорить непосредственно о союзе, что сам факт переговоров и завязывания отношений может произвести впечатление катастрофы. Затем он сказал, что, по его убеждению, необходимо послать к Ленину искусного человека, чтобы обсудить с ним перспективы на будущее. При правильном подходе к Ленину его легко можно будет убедить в том, что советское правительство в Германии невозможно и что Германия должна быть средней пропорциональной между западным и восточным социальным и политическим устройством. Г-н Моор выразил готовность сопровождать такого посланника.

Я должен честно признаться Вашему превосходительству, что аргументы господина Моора, которые во многом совпадают с моими собственными взглядами, снова произвели на меня глубокое впечатление. Кроме того, я думаю, что нам уже, собственно говоря, нечего терять, поэтому мы можем только выиграть. Вот почему я должен сказать, что на месте Вашего превосходительства я бы согласился с предложением Моора и быстро послал кого-нибудь, чтобы вначале провести с ним ни к чему не обязывающую беседу. Просто изображать овечку, блеять и говорить: «Я не защищаюсь, можешь меня забить» – этим мы немногого добьемся, мы должны думать о будущем и о наших действиях в нем.

Это тем более важно, так как в Южной Германии, как я неоднократно докладывал, существует опасность роста сепаратистского движения. Сегодня у меня был один генерал, который приехал из Штутгарта и сообщил мне, что и там настроение очень неустойчивое. Оно едва ли выдержит большие испытания. То же самое происходит в Баварии, о чем я могу и не упоминать, так как это хорошо известно Вашему превосходительству. Нужно попытаться сделать все, чтобы сохранить юг и запад. Если же это не получится, то мы должны подготовить все для того, чтобы после войны начать восстановление с востока, а это будет возможно только при наличии поддержки на востоке. Я был бы за то, чтобы правительство, выдержав вначале какое-то время в Берлине, затем переехало в какой-нибудь город в Померании и оттуда начало восстановительную работу. Лангверт и я полностью единодушны в этом отношении. Возможно, закалка иностранной оккупации поможет нашему люмпенизированному народу в Средней, Западной и Южной Германии понять, насколько полезно ему национальное чувство, а тогда все снова придет в порядок.

Позвольте выразить Вашему превосходительству мое глубокое почтение, с которым остаюсь покорный слуга Вашего превосходительства

Науманн

3

Отто Эрнст Шюддекопф

Карл Радек в Берлине

Глава германо-русских отношений в 1919 г.[372]

Для развития немецкой революции 1918 – 1919 гг. решающими оказались два обстоятельства. Некогда глубокая и в конечном счете непреодолимая пропасть между правым и левым крылом социал-демократии с 1914 г., которую не удалось преодолеть даже в совместном противоборстве с правыми, но которая как раз в значительной степени способствовала союзу между большинством социал-демократии и старой армией, была решающим элементом внутренней политики. Во внешней политике таким элементом была уверенность Ленина, что Германия созрела для революции и что активная часть немецких трудящихся возьмет на себя руководство мировой революцией. Это ожидание было основано на убеждении в том, что такое развитие, безусловно, необходимо, чтобы революция в России в течение короткого времени не потерпела неудачу.

Оба этих обстоятельства во многом объясняют нервозность, спонтанность и вынужденность многих поступков руководителей революции в Германии, как и поведение советского правительства по отношению к германским революционерам. Трудности внутри страны и угроза вторжения создавали крайне сложное положение, времени было в обрез, и они не думали, что могут рассчитывать только на спонтанность масс либо на революционную элиту. Поэтому русские революционеры, отвечавшие за политику Германии, стремились к тому, чтобы учесть оба этих фактора в успешных совместных действиях.

Одной из важнейших фигур в этом плане был Карл Радек. Его роль в немецкой революции до сих пор во многом остается неясной, и мы попытаемся рассмотреть ее здесь на основе всех доступных материалов.

[…] Джон У. Уилер-Беннетт, опираясь на данные Даниэля, говорит о знаменитом предложении Радека Германской республике союза против Запада[373]. […] Лионель Кохан утверждает, что в тюрьме большевику Радеку было «вполне уютно»[374] […]

Вальтер Ратенау, посетивший в 1919 г., в качестве представителя власти, Радека в тюрьме и с блеском зачитавший ему свои элегантные тезисы, в 1922 г. назвал его «бесспорно умным, но грязным парнем, подлинным образцом мерзкого еврея». […]

Радек как до ареста, так и во время содержания под стражей развил бурную публицистическую деятельность и опубликовал при содействии своих друзей из КПГ (Союз Спартака) большое число брошюр. В первой из них была помещена его приветственная речь на Учредительном съезде КПГ 30 декабря 1919 г. «Русская и германская революция и мировая обстановка»[375]. II съезду КПГ в октябре 1919 г. Радек адресовал свое письмо «Развитие германской революции и задачи Коммунистической партии»[376], которое было опубликовано в 1919 г. в Берлине под псевдонимом Арнольд Штрутан и вторым изданием в Гамбурге в 1920 г. совместно с памфлетом, направленным против гамбургского коммунизма Лауфенберга – Вольфхайма «Современная политика немецких коммунистов и гамбургский национал-коммунизм»[377]. Этот памфлет был впервые опубликован в гамбургской газете КПГ «Коммунистише арбайтер-цайтунг» № 173 – 176 от 1919 г., а затем в журнале «Ди интернационале» от 20 декабря 1919 г. В следующем году появились многочисленные отдельные выпуски в виде брошюр, в частности совместно со статьей А. Тальхаймера в брошюре «Против национал-большевизма»[378]. На основе тезисов I конгресса Коминтерна Радек написал в ноябре 1919 г. в тюрьме на Лертерштрассе теоретическую статью «Развитие мировой революции и тактика коммунистических партий в борьбе за диктатуру пролетариата», которая была опубликована КПГ также в 1919 г. В Моабитском изоляторе Радек пишет статью для «правоверных буржуа» на тему «Германия и Россия», которую Гарден опубликовал в газете «Ди цукунфт» от 7 ноября 1920 г. и затем в сборнике «Руссише корреспонденц». Во время содержания под стражей Радек подготовил к публикации сборник своих статей, написанных в 1909 – 1919 гг. под названием «В рядах германской революции»[379], который был издан в 1921 г. в Мюнхене Куртом Вольфом. Публикации этого сборника, посвященного Радеком своей жене Розе, им было уделено особенно много внимания, поскольку он стремился доказать, что участвовал в немецком рабочем движении. Предисловие к сборнику в 1920 г. было написано Паулем Фрелихом.

Помимо этих брошюр, служивших для повседневной политической борьбы, имеется ряд письменных документов, дававших основание еще во время Веймарской республики получить непредвзятое и до известной степени объективное представление о деятельности Радека в Германии в 1918 – 1919 гг. В марте 1919 г. Радек из заключения пишет письмо писателю Альфонсу Пакве, с которым он познакомился в Москве в 1918 г. во время деятельности последнего в качестве представителя газеты «Франкфуртер цайтунг». Это письмо было передано рейхсминистру иностранных дел Брокдорф-Рантцау и затем опубликовано в книге «Дух русской революции»[380]. Интересные данные о личности Радека и его отношении к Германии были опубликованы А. Пакве в том же году в книге «В коммунистической России. Письма из Москвы»[381]. Письмо было перепечатано также центральным органом социалистической молодежи Германии «Ди юнге гарде» (Берлин, 28 июня 1919 г.). В подобном же журнале, органе молодежной организации КПГ от 1 мая 1920 г., Максом Бартелем был опубликован ряд историй из революционного прошлого Радека, рассказанных им друзьям, посещавшим его в Моабите.

Однако наиболее важными печатными источниками являются письмо Радека в адрес ЦК КПГ от 9 января 1919 г., опубликованное в 1929 г. в книге «Иллюстрированная история революции в Германии»[382], и его письмо II конгрессу Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов (Берлин, 8 – 14 апреля 1919 г.). Это письмо было опубликовано в стенографическом отчете Конгресса[383] и в журнале «Ди Републик» от 12 апреля 1919 г., № 95. Они упоминаются в опубликованном в 1942 г. Гансом Фольцем сборнике документов «Ноябрьский переворот и Версальский мир»[384].

[…] В последующие годы о Радеке было опубликовано немного. Журнал «Дас тагебух» (Берлин) поместил в 1923 г. «Письмо к Радеку» Т. Берлина и в 1924 г. очерк Радека «В запломбированном вагоне через Германию». В сборнике «Десять лет истории Германии, 1918 – 1928 гг.»[385] бывший министр рейхсвера Густав Носке писал о роли Радека в 1919 г. в своей статье «Контрразведка большевизма», отмечая, что хотя Радек и считал январское восстание ошибкой и резко критиковал его, но «его соучастие в коллективной интеллектульной ответственности» из-за этого отнюдь не устраняется. Ценные свидетельства и оценка Радека содержится в книгах В. Марку «Силуэты истории»[386] и П. Шеффера «Семь лет Советского Союза»[387].

Первые надежные данные о ранних контактах Радека с офицерами только что учрежденного рейхсвера, в частности с генералом фон Сектом, привел Фридрих фон Рабенау во втором томе своей биографии Секта, вышедшей в свет в 1940 г. Рабенау упоминает лишь о двух беседах между Сектом и Радеком в 1921 г. и 19 декабря 1922 г. Шведский журналист Арвид Фредборг опубликовал 5 сентября 1949 г. в газете «Свенска дагбладет» (Стокгольм) содержание своей беседы с бывшим военным атташе в Москве генералом Кестрингом – бывшим близким сотрудником генерала Секта, из которой следует, что генерал Сект встречался с Радеком еще в 1919 г. В своей книге, вышедшей в 1951 г., Фредборгу пришлось назвать это утверждение недоразумением[388] […].

Б.И. Николаевский сообщил в издававшемся в Нью-Йорке «Новом журнале» (№ 1 за 1942 г.), что Радек издал дневник [1919 г.] с детальным воспроизведением бесед с немецкими офицерами и промышленниками в год русско-французского сближения и поэтому его откровения можно считать сознательной бестактностью по отношению к Германии. Когда Радек опубликовал в 1927 г. этот дневник повторным изданием (что вообще пока оставалось не замеченным историками), эти беседы, по-видимому по приказу свыше, были исключены. Николаевский подчеркивает даже, что впоследствии Радеку было полностью запрещено переиздавать этот дневник. Таким образом, становится ясно, считал Николаевский, что Радек разболтал секретные сведения, которые следовало хранить в тайне. С этим утверждением Николаевского нельзя не согласиться. […]

Рут Фишер в работе «Сталин и немецкий коммунизм»[389] во многих разделах детально и частично на основании собственного опыта рассматривает деятельность Радека в Германии в 1918 – 1919 гг. со многими интересными подробностями, но не всегда с достаточной достоверностью. Имеется также диссертация Легтера «Карл Радек как рупор большевизма». В ней использованы неопубликованные тезисы диссертации Барбары К. Беккер «Карл Радек в Германии 1918 – 1923 гг.»[390], но по существу не приводится каких-либо новых материалов. Новые сведения имеются лишь в двух публикациях, в которых кроме уже названных использовались неопубликованные источники; это исследование Г. Фройнда и уже упоминавшаяся работа Г. Гельбига[391].

Гельбиг, исследование которого посвящено в основном графу фон Брокдорф-Рантцау, использовал соответствующие материалы политического архива МИДа. Его в наибольшей мере занимало внешнеполитическое воздействие ареста Радека в Берлине, поскольку с этим была связана деятельность министра иностранных дел. К этому обстоятельству мы еще вернемся. Г. Фройнд, напротив, знакомился в Англии с архивом МИДа и занимался непосредственно и исключительно Радеком.

[…] Теперь назовем до сих пор не опубликованные архивные материалы, относящиеся в большей или меньшей степени к Радеку.

1. Дела, касающиеся русского большевика Карла Радека (Собельсона). Политический архив МИДа. Отдел А. № 580 – 582. […] Эти дела, которые впервые были использованы Фройндом в Англии, теперь имеются в политическом архиве МИДа в Бонне […].

2. Наследие графа фон Брокдорф-Рантцау, материалы за 1918/19 г. Дела: публикации в печати и др. Политический архив МИДа. 7/1.11 «Р»: Н 23457-62. Нами использованы и эти материалы.

3. События после революции 9 ноября 1918 г. Т. 1: 1918/19 г. Федеральный архив, Кобленц: Прусское министерство юстиции. Р. 135/11759. Папки 1 – 226. Эти дела были сформированы впервые в федеральном архиве. […] Дела представителя обвинения, прокурора Первого земельного суда в Берлине, а также дела следственного судьи, как показал запрос в Берлин, больше не существует.

4. В деле М.А. 1943. А.У. 413 Баварского секретного государственного архива (дела бывшего МИДа) имеется ссылка на «дело Радека». Этот документ, как показала проверка, безвозвратно утерян.

5. Столь важный вопрос, как внешнеполитическое воздействие поездки, деятельности и ареста Радека в 1919 г. в Германии, можно в настоящее время исследовать лишь на основе материалов, указанных в пунктах 1 – 3. Документы немецкой комиссии по перемирию, в которых имеются некоторые интересующие нас сведения, находятся теперь в Немецком центральном архиве в Потсдаме. […]

6. Архивы британского МИДа, как было сообщено официально, после 1910 г. закрыты. Архивы французского МИДа за 1919 – 1921 гг. погибли во время войны в 1940 – 1944 гг. […]

Карл Радек до того, как он появился в конце декабря 1918 г. в Берлине, был уже известен немецким властям. Еще во время Первой мировой войны он имел, по-видимому, контакты со связными немецкой военной разведки, среди которых известную роль играл д-р Липп, будущий министр иностранных дел Мюнхенской советской республики[392]. После Октябрьской революции он имел особо хорошие отношения с майором Шубертом из немецкого посольства. Этого офицера он вспоминал в заключении в Берлине и пытался получить от Пакве его адрес; майор Шуберт был единственным, который его знал и в качестве военного чиновника мог и был в состоянии ему помочь. О Шуберте Радек записал и в своих дневниках.

Радек еще в конце апреля 1918 г. и еще раз в августе во время переговоров о дополнительном соглашении в Брест-Литовске пытался поехать в качестве делегата в Германию. Немецкий посол получил указание из Берлина воспрепятствовать этому намерению, что является доказательством политического веса, который приобрел к тому времени Радек. После этого о Радеке нет никаких упоминаний вплоть до рукописного доклада в делах МИДа, в котором сообщалось о появлении Радека на Учредительном съезде КПГ 31 декабря 1918 г. в Берлине (А. 547/9-180512 архива МИДа: 580). Германское правительство протестовало телеграммой от 2 января 1919 г. в Москву. Оно было обеспокоено сообщениями прессы из Гааги, согласно которым Антанта намеревалась использовать действия Радека в Берлине в качестве предлога для срыва переговоров о перемирии. […]

Поездку в Берлин Радек описывает в дневниках достаточно подробно. Как показало расследование, он ехал под собственной фамилией Собельсон и прибыл туда 19 декабря. Он отказался от появления на Конгрессе Советов, куда он был собственно делегирован и который длился до 20 декабря, поскольку знал, что там он ничего не сможет сделать. Когда же с 5 по 12 января 1919 г. в Берлине происходили беспорядки и вооруженные выступления, сразу же был заподозрен Радек. Министерство иностранных дел Германии, которое с самого начала требовало от СНК отозвать Радека, считало себя непричастным к его деятельности.

Ордер на арест Радека был выдан 16 января, и сразу же начались лихорадочные поиски по всей территории Германии. Задержать его удалось 12 февраля в Берлине. Как свидетельствуют архивные документы прусского министерства юстиции, этот успех полиции сразу же привел к ожесточенным спорам между военными и органами юстиции. Полковник Рейнгард, подчиненные которого препроводили Радека в Моабит и составляли там часть охраны политических заключенных, 14 февраля оправдывал перед прокурором д-ром Вайсманом из Первого земельного суда необходимость содержания Радека в наручниках, применения других мер безопасности и запрещения свиданий тем, что речь идет об опасном преступнике – «военнопленном, шпионе воюющей державы». Рейнгард опасался также самоубийства, бегства или попыток освобождения извне. Именно он ходатайствал о предании Радека военному суду, так что Радек мог легко разделить участь Карла Либкнехта и Розы Люксембург.

Следственный судья отменил содержание Радека в наручниках, а прусский министр юстиции послал в тот же день, 14 февраля, телеграфный протест Национальному собранию в Веймаре против вмешательства военных. Оба защитника Радека, д-р С. Вайнберг и д-р К. Розенфельд, получили возможность беседовать с ним, но вначале лишь в присутствии следственного судьи. Кроме того, пока еще действовало распоряжение, согласно которому при ежедневных прогулках на Радека следовало надевать наручники, из-за чего тот вплоть до отмены этого распоряжения отказывался от прогулок. […]

Предварительное расследование вскоре село на мель, так как активного участия Радека в январском выступлении доказать не удавалось. При нем в числе прочего были обнаружены написанные им брошюры и еще не опубликованные рукописи, в содержании которых обвинение не могло найти чего-нибудь важного для себя. Хотя Радек еще в апреле протестовал против продолжительности содержания под военным контролем, но его условия существенно улучшились еще в марте. Он находился в камере на третьем этаже тюремного здания на Лертерштрассе, причем камера запиралась двумя замками, а перед дверьми постоянно дежурил охранник. Ночью военная охрана навешивала третий замок. […]

К этому же времени относится письмо Радека Альфонсу Пакве, которое тот передал министру иностранных дел (это письмо находится в архивном наследии Брокдорфа-Рантцау). Радек писал Пакве 11 марта, после завершения мощных мартовских выступлений, продолжавшихся с 3 по 8 марта. В этом письме, которое Радек писал с надеждой, что оно будет прочитано, утверждалось, что в Германии пока еще нет революционной рабочей партии; Независимая социал-демократическая партия – это «партия инвалидов», КПГ – пока еще только направление, но не партия с прочными традициями, как у большевиков в 1917 г., и с армией, стоящей на ее стороне. Таковы два решающих заключения Радека, сделанные им на основе событий 1919 г. Для своих немецких читателей он продолжал: пламя революции перекинется на страны Антанты. Однако отношения между Германией и Россией он желал видеть поставленными прежде всего на здоровую основу экономического сотрудничества. Эту новую программу, как видно из дневников, Радек пытался внушить многим влиятельным лицам, посещавшим его в заключении.

Между тем немецкие власти после безрезультатного завершения предварительного следствия попали в затруднительное положение: что делать с Радеком. Ситуация осложнялась еще и тем, что Радек 19 июня был назначен представителем Украинской советской республики и что русское правительство взяло за Радека немецких заложников. Выдачу Радека странам Антанты, о чем ходатайствовало прусское министерство юстиции, министерство иностранных дел санкционировать не могло. Затруднения возникали со всех сторон. Когда советский нарком иностранных дел Чичерин пригрозил 12 июня: «У нас имеется в запасе кое-что более сильное», в записях МИДа появилось смущенное примечание: «В данный момент мы ничего не можем сделать».

18 июня в Прусском земельном парламенте был сделан малый запрос, поскольку в Радека во время прогулки в тюремном дворе стреляли из близлежащей казармы. Эту ситуацию, складывающуюся все больше в его пользу, Радек использовал в своем письме новому министру иностранных дел Герману Мюллеру от 4 июля 1919 г., в котором он крайне искусно обыграл все слабые места позиции социал-демократического министра. Чиновники МИДа, ответственные за русскую политику, в частности референт Аго фон Мальтцан, не были в состоянии решительно противостоять совместному сопротивлению военных кругов (военный министр Носке), юстиции (прусское министерство юстиции), рейхскомиссара по контролю за общественным порядком и антисоветских сил в собственном министерстве. Однако после того, как прокурор отказался от предъявленного обвинения и ходатайствовал об освобождении Радека на заседании рейхскабинета 26 июня 1919 г., правительство решило освободить Радека в обмен на немецких заложников, среди которых находились работники МИДа, и выслать его в Россию. Инициатива была передана, таким образом, министерству иностранных дел, которое должно было связаться с русским правительством по техническим вопросам обмена и взять на себя ответственность за дальнейшее пребывание Радека в Берлине вплоть до его отъезда.

12 августа 1919 г. прокурор возбудил ходатайство об окончании предварительного следствия, прекращении дела Радека и его освобождении совместно с привлекавшимися по тому же делу Линой Беккер и Гертой Остерлих. О какой-либо компенсации за содержание под стражей не могло быть и речи, «так как производством по делу не было установлено ни то, что он невиновен, ни отсутствие против него обоснованных подозрений». Такой элегантной формулировкой прокурор уклонился от дальнейшей ответственности, которая теперь полностью ложилась на МИД, о чем следовало достичь договоренности с военными. 16 августа Радек послал радиограмму в Наркомат иностранных дел в Москву, сообщив, что он вплоть до выезда будет находиться под военной охраной.

С этих пор начался второй период пребывания Радека в Берлине в 1919 г., состоящий из длительных переговоров относительно маршрута, по которому Радек должен быть выслан из Германии. Первоначально предполагалось, что обмен Радека на заложников будет произведен под гарантией британского правительства на литовской границе. Но предварительно советское правительство должно было дать заверение, что оно после возвращения Радека не будет давать ему новых поручений в Германии и воспрепятствует любой попытке Радека выехать в Германию (6 августа). Радек лично предпочел бы дорогу через Данию, где он хотел бы работать вместе с Литвиновым, который устанавливал первые контакты с британскими посредниками в Копенгагене; этот процесс чрезвычайно нервировал германский МИД, который опасался, что англичане опередят немцев в Москве в восстановлении экономических связей.

В начале октября 1919 г., согласно уведомлению военного министра, направленному министру иностранных дел, появилась возможность отправить Радека в Москву самолетом вместе с турецкой делегацией (дело с индексом «Мюллер» от 5 октября 1919 г. в папке: МИД 581). Речь шла о знаменитом полете Энвер-паши из Германии в Россию. Радек описывает в своих дневниках посещения в августе в самом начале его содержания под стражей в Моабите. Рабенау во втором томе биографии Секта, изданной в Лейпциге 1940 г. (с. 306), отмечает, что турки вылетели в Москву в апреле 1919 г. Но приводимое там же письмо Энвер-паши из Москвы фон Секту относится лишь к августу 1920 г. Независимо от того, имела ли место непосредственная встреча Радека с Сектом, что было подтверждено, но затем опровергнуто генералом Кестрингом, нет сомнения, что Энвер-паша способствовал косвенным контактам между этими столь противоположными личностями.

В деле МИД 582 содержится запись от 13 декабря 1919 г. о посещении советского уполномоченного по делам военнопленных Виктора Коппа, прибывшего незадолго до этого в Берлин, в сопровождении капитана фон Геерингена из представительства военного министра на Шарлоттенштрассе; они посетили МИД с целью оформления для Радека удостоверения с фотографической карточкой в связи с предстоящим в ближайшие дни вылетом в Россию. Так как по погодным условиям полет пришлось отменить (это удостоверение осталось в архивных делах, и на фотографии обросший бородой Радек похож на пророка), начали хлопотать о переезде через Польшу, который затем и состоялся.

Но перед этим должен был наступить третий период пребывания Радека в Берлине. Со времени перевода Радека под военную охрану (в военном министерстве за содержание Радека отвечал военный судебный советник Золь), адвокат Радека, а затем и Виктор Копп ходатайствовали об освобождении Радека из-под ареста. В то время Радек имел право принимать посетителей лишь в присутствии тюремного чиновника и, как утверждали, не получал ни газет, ни журналов. Министр иностранных дел неоднократно обращался к Носке с защитой интересов Радека, «поскольку с политическими заключенными везде обращаются подобающим образом». Запись в деле МИД 581 свидетельствует о том, что 17 ноября 1919 г. д-р Вайнберг обратился к советнику посольства барону фон Мальтцану с просьбой разрешить переслать Радека на квартиру барона Эвгена фон Райбница, Берлин, Сигизмундштрассе, 5. Радек в своем дневнике ошибочно писал о Райбнице как о коллеге Людендорфа по кадетскому корпусу, разделяющем национал-большевистские воззрения. Гельбиг на с. 59 назвал его даже дядей (со стороны жены) барона Аго фон Мальтцана, что невозможно перепроверить. Если это так, то становятся понятными многие ничем другим не объяснимые обстоятельства.

Адвокат обосновывал свое ходатайство подорванным здоровьем Радека; с этим соглашался и чиновник военного министерства, который все еще контролировал все встречи Радека с посетителями. «Это могло бы также способствовать успешному формированию германо-советских отношений». Носке ответил 26 ноября, что он не имеет права разрешить русскому гражданину Карлу Радеку переселиться на квартиру к Эвгену фон Райбницу. 28 ноября адвокат направил военному министру повторное ходатайство с уведомлением, что МИД при согласии Носке ничего не будет иметь против. Однако Носке отклонил 3 декабря и это ходатайство. При этом В. Кнопп 29 ноября заявил министру иностранных дел, что военный министр обеспечивает наблюдение за Радеком до момента его выезда из Германии и что Радек будет проживать в доме барона фон Райбница.

В архивных делах имеется также телеграмма Радека Чичерину от 15 декабря, в которой он сообщал, что уже в течение недели находится интернированным в частном доме. Следовательно, он был уже где-то около 8 декабря переселен из тюрьмы на частную квартиру. Сам процесс переселения Радек описывает в дневниках весьма детально и иронично, не разъясняя, впрочем, причины столь внезапного и неожиданного разрешения. Здесь, по-видимому, сыграли роль взаимоотношения между военным министерством и МИДом, которые не нашли отражения в архивных материалах. Но уже 15 декабря Радек был переселен из этой квартиры к шененбергскому комиссару уголовной полиции Шмидту, где политической полиции Берлина было удобнее вести за ним наблюдение (письмо начальника полиции от 15 декабря 1919 г. в МИД). Начальник полиции непрерывно требовал от МИДа ускорить высылку Радека из Германии, поскольку он бесспорно использует «свое пребывание для контактов с мощными коммунистическими и леворадикальными движениями». В ответ на повторное напоминание начальника полиции МИД пытался 5 января 1920 г. его успокоить. В качестве причины задержки в большинстве случаев указывались трудности координации обмена Радека на немецких заложников на границе Польши или соответственно Восточной Пруссии. Однако могло быть, что МИД не очень-то стремился ускорить выезд Радека, поскольку именно на этот период пребывания Радека в Берлине приходятся некоторые наиболее важные его беседы с ведущими германскими промышленниками относительно желательного для обеих сторон восстановления экономических связей.

Так, 10 января 1920 г. посольский советник Гей, который должен был сопровождать Радека до границы, посетил его на шененбергской квартире вместе с тайным советником Дойчем, директором компании АЭГ и членом правления Союза германских промышленников, и директором банка Симоном, независимым социалистом. В этой беседе принимал участие также и Виктор Копп. Радек постоянно подчеркивал свое желание ехать через Копенгаген, чтобы принять участие в англо-советских экономических переговорах; Радек таким образом стремился пробудить немецкую ревность и опасение опоздать, что ему в полной мере удалось.

Радек описывал дальнейшие намерения большевистского правительства после предстоящего окончательного разгрома интервентов и белых армий. Оно не собиралось поддерживать военной силой коммунизм в других странах, но требовало и от других не вмешиваться во внутренние дела России. Большевизм сам распространится по всей Европе. Весной начнется восстановление народного хозяйства, и до этого времени необходимо ратифицировать германо-советское экономическое соглашение. Для восстановления прежде всего путей сообщения должны быть использованы избыточные технические мощности Германии. Политические связи могут быть урегулированы позже. Радек придавал большое значение тому, чтобы еще до отъезда в Копенгаген ознакомиться с официальной германской точкой зрения, которую он хотел использовать при переговорах с британскими посредниками в пользу Германии. Тайный советник Дойч обещал после консультаций с министром иностранных дел ориентировать германских промышленников.

Барон фон Мальтцан, ведший соответствующие записи, сделал от руки следующую приписку: «В связи с тем, что большевизм через три-четыре года станет серьезным фактором, с которым нам придется считаться, я полагаю, что политические и экономические интересы Германии требуют, чтобы мы больше не чинили каких-либо официальных препятствий частным экономическим стремлениям к Советской России. В противном случае возникнет опасность, что Англия нас опередит». Британская тень все больше и больше падала на все еще тонкий ручеек германо-русских переговоров и сильно возбуждала немецкие интересы. Тем не менее полиция докладывала, что Радек и д-р Оскар Кон (из Независимой социал-демократической партии), несомненно, вступали в контакт с английскими кругами в Берлине, по-видимому журналистами.

19 января 1920 г. посольский советник Гей телеграфировал фон Мальтцану из Просткена: «Радек выслан». Это случилось 18 января. В архивных делах имеется протокол, подписанный Радеком, Геем и капитаном польской армии Игнацем Бернером. Во время переезда из Берлина через Торн в Просткен Радек беседовал с сопровождавшим его советником посольства в том же духе, что и с тайным советником Дойчем, о чем свидетельствует архивная запись от 20 января 1920 г., сделанная для Мальтцана. Характерным для Радека было замечание, что пока еще нельзя предвидеть развитие формы большевистского государства. В любом случае цель не будет заключаться в том, чтобы приспособить жизнь к идеологии или, наоборот, идеологию к жизни (в этом месте записывающий поставил жирный восклицательный знак). Что касается германо-русских отношений, то Радек неоднократно повторял: Германия из-за недостатка воли не должна упустить момент согласованных действий с Россией. Но в отношении готовности наладить экономические связи с Советской Россией он вошел в резкое противоречие с тем, что говорил в Париже советник посольства барон фон Лерснер, утверждавший, будто Германия при определенных условиях готова выступить вместе с западными державами против большевиков. Это сообщение пришло, по мнению Радека, с английской стороны. Но все же в интересах быстрейшего заключения германо-советского экономического соглашения Радек считал крайне желательным пригласить в Германию наркома торговли и промышленности Красина.

Итак, это все, что можно было найти в архивах относительно пребывания Радека в Германии с декабря 1918 по январь 1920 г. Тем не менее архивы воссоздают почти полную и достаточно четкую хронологическую картину происходившего. Архивные материалы и дневники хорошо дополняют друг друга. Датировку событий теперь можно устанавливать со значительно большей достоверностью, чем это было до сих пор в литературе. Однако еще более важным может быть то обстоятельство, что теперь становится более ясным подлинное значение этого эпизода германо-советских отношений: оно намного важнее, чем было принято считать до сих пор. Ведь в этом эпизоде все видели нечто курьезное или даже криминальное. Из архивных материалов вполне ясно, что речь идет о первых серьезных контактах представителей немецких кругов с новым режимом в России. При этом следует заметить, что обеим сторонам пришлось основательно переучиваться, как мы уже отмечали относительно личности генерала фон Секта.

Карл Радек лишь во время своего длительного пребывания в Моабите получил довольно четкую картину внутриполитических условий в Германии. В то время, когда Радек прибыл в Германию, он значительно переоценивал революционную зрелость германского рабочего класса, но потом при личных контактах и продолжительных беседах, носивших отчасти теоретический характер, он получил представление об истинной силе буржуазии и армии. Перед лицом нелегкой ситуации его правительства в Москве он все больше убеждался, что теперь в условиях отсрочки всех революционных устремлений становится очень важно использовать технические мощности Германии для восстановления экономики Советской России. Можно даже высказать предположение, что здесь несомненно влияние гамбургских национал-коммунистов Лауфенберга и Вольфхайма. Если Радек и проклял это направление в своем обращении к Гейдельбергскому съезду КПГ, то все же он беседовал с обоими в Моабите и, по-видимому, этот разговор произвел на него впечатление.

С другой стороны, также несомненно, что Радек был первым представителем новой власти, прибывшим в Восточную Германию, которому удалось в беседах с влиятельными представителями дипломатических, военных и промышленных кругов, возросших, по представлению Бисмарка, на германо-русских связях, обрисовать образ нового государства, убедив их, что продолжение давних традиций – дело отнюдь не бесперспективное. Нельзя сомневаться в непосредственном воздействии его тезисов на фон Секта и фон Мальтцана, о чем отчасти можно судить по архивным материалам. Невозможно точно установить, читал ли граф фон Брокдорф-Рантцау пересланное ему в марте 1919 г. письмо Радека, но такое предположение не может быть исключено. В любом случае министр иностранных дел в составленной в апреле «Памятной записке по восточной политике», которую приводит Гельбиг в своем исследовании[393], не занимает резко отрицательную и однозначную прозападную позицию, которая прослеживается в затребованном им уже упоминавшемся заключении МИДа (барон фон Тэрман). Известно, что впоследствии на основании опыта Версальского мирного договора он в еще большей мере стал придерживаться тех позиций, которые выражал Радек. Конечно, граф фон Брокдорф-Рантцау относился скептически или отрицательно ко многим тенденциям большевистского режима, но так же мало одобрял он некритическую и односторонне проамериканскую позицию верховного командования, смелые ожидания которого он с полным основанием, как показали события последующих лет, не мог разделять.

Здесь мы подошли ко второму моменту, выяснение которого оправдывает необходимость изучения архивных материалов о пребывании Радека в Берлине в 1919 г. Гельбиг на основании наследия графа Брокдорф-Рантцау упоминает в своей последней книге о различных поисках в Берлине агентов союзнических держав. Архивные материалы прусского министерства юстиции содержат дополнительные сведения. Этот факт сам по себе чрезвычайно важен для возникновения первого самостоятельного побуждения немецкой внешней политики во времена Веймарской республики. К этому необходимо вполне ясно осознать, что в Германии уже к 1919 г. среди ведущих политических кругов четко обозначились две противоборствующие группы, имевшие своих представителей во всех влиятельных слоях: в политических партиях, промышленности, дипломатии и армии. Одна из них, бравшая верх вплоть до момента объявления условий мирного договора, выступала за безоговорочный союз с западными державами при резкой антибольшевистской направленности, доходившей до поддержки военной интервенции. Вторая группа придерживалась политики лавирования и сохранения или улучшения отношений со всеми соседними странами. Она исходила при этом из реалистичных представлений, что ни одна из держав-победительниц не заинтересована в быстром возрождении Германии и что не дело немцев служить наемниками в войне с Советской Россией, чтобы приобрести благоволение западных держав. Но таких же воззрений придерживался и министр Эрцбергер, руководивший переговорами о перемирии. По немецкой инициативе статья XII соглашения о перемирии от 11 ноября 1918 г. была сформулирована таким образом, что германские войска будут выведены из Прибалтики только тогда, когда союзные державы сочтут это необходимым.

3 января 1919 г. представитель МИДа при германской комиссии на переговорах по перемирию в Спа, советник посольства Ганиель, телеграфировал в Берлин, что Эрцбергер просил генерала фон Винтерфельдта уточнить у представителей стран Антанты, будет ли желательна выдача Радека и Иоффе, которая затем может быть произведена в Спа. Министр иностранных дел фон Брокдорф-Рантцау в своем ответе от 4 января рекомедовал отказаться от такого запроса (Наследие Брокдорфа-Рантцау. Дело 16. Н 234654).

Этот факт свидетельствует о крайней нервозности германских представителей в Спа, поскольку они должны были знать, что Иоффе вообще не было в Германии, а Радек в Берлине еще не арестован. Немецкие политики и дипломаты, проводившие переговоры с представителями стран Антанты, опасались, что из-за пребывания Радека в Берлине может возникнуть подозрение в закулисных германо-русских переговорах, грозящее ответными мерами в виде продления срока режима перемирия, как это следовало из приведенного выше сообщения прессы. Эта озабоченность была в значительной мере обоснована, поскольку Радек неоднократно (в том числе в первом телефонном разговоре с Гаазе и по поводу Учредительного съезда КПГ) заявлял о возможности германо-большевистского союза против Запада и о предоставлении денежных средств на пропагандистскую работу среди находившихся в Германии военнопленных из союзнических держав. К тому же Антанта была недовольна действиями германских войск в Прибалтике. Маршал Форш сделал по этому поводу в начале января 1919 г. весьма резкое заявление. Генерал Гейкинг, английский представитель в комиссии по перемирию, также считал, что Германия должна более активно действовать против большевизма.

В этой ситуации 12 февраля 1919 г. в Берлине был арестован Радек […]. Предварительно в начале января проходила дискуссия между МИДом и Советом солдатских депутатов 10-й Восточной армии, который Радек противопоставлял Союзу Спартака, заявляя, что советские войска в случае необходимости будут пропущены через линию фронта для оказания помощи восставшим немецким коммунистам. Совет солдатских депутатов телеграммой от 8 января опроверг это сообщение. Председатель Центрального совета рабочих и солдатских депутатов Ляйнерт назвал это утверждение Радека бессмысленным и оскорбляющим немецкий пролетариат, сыновья которого находятся на фронте. Это недоразумение было улажено радиограммой советского наркома иностранных дел Чичерина от 15 февраля, в которой он опроверг утверждение, что у Радека при аресте якобы нашли документы, свидетельствующие о намерении советского правительства послать в Германию войска в случае коммунистического восстания. Нет никаких оснований опасаться русского вторжения. Русское заявление свидетельствует лишь о том, что в случае революции в Германии и последующего за ней наступления западных держав немецкому пролетариату будет оказана помощь. Чичерин ссылался на резолюцию ЦК РКП(б) от 3 октября 1919 г. и выступление на пленуме Ленина.

Как уже говорилось, во время ареста Радека при нем действительно не было найдено никаких уличающих его в этом отношении материалов. Управление юстиции передало прессе лишь утрированные данные, основанные на кратком заявлении Радека, которое он сделал по тактическим соображениям. Ведь он находился в окружении солдат и ожидал, что его антифранцузское замечание вызовет симпатии и улучшит обращение с ним.

Таковым было положение дел, когда 23 февраля прибывший из Лондона генерал Гейкинг заявил «как солдат» немецкому генералу Гаммерштайну в Спа, что «мы все должны теперь совместно бороться с коммунизмом», который становится все сильнее. Общественное мнение Великобритании придерживается мнения, что Германия слишком слабо борется с коммунистами. Генерал вручил своему германскому коллеге официальное письмо, в котором была выражена просьба к германскому правительству передать найденные у Радека документы. Это было бы для британского правительства доказательством готовности Германии к сотрудничеству. Гейкинг, который обсуждал эти дела с генералом Нудантом и главами союзнических комиссий по перемирию, просил также назвать имена англичан, работающих на большевиков (телеграмма Ганиеля № 898 в МИД, Эрцбергу, Верховному командованию и военному министру; дело МИД 580).

Это привело официальные круги в Берлине к сильному замешательству, поскольку прокурору пришлось признать, что сообщения в немецкой прессе сильно преувеличены и что «добыча» была не слишком велика. Если эти сведения распространятся дальше, то недоверия со стороны стран Антанты не избежать. Поэтому следует продемонстрировать принципиальную готовность пойти им на встречу и попросить прислать специальную комиссию. К этому времени в Берлине можно будет «подготовить» материалы, такие как протоколы допроса и др. В этом смысле в Берлине 25 февраля, после получения из Спа соответствующего напоминания (замечание Надольного от 24 февраля), начали подготовку. Затем в течение двух недель ничего не происходило, после чего в Берлин внезапно прибыл французский капитан Деруа, чтобы ознакомиться с материалами Радека (Ганиель от 13 марта в МИД о сообщении генерала Нуданта). Он в течение трех дней напрасно старался получить эти документы. Затем, 14 марта, в сопровождении майора Шобера, офицера связи межсоюзнической комиссии при военном министерстве, Деруа посетил МИД.

Военное министерство было, по-видимому, не очень-то заинтересовано в том, чтобы облегчить офицеру Антанты поиски доказательств параллельной агитации большевиков в войсках западных держав. Министерство было против выдачи разрешения, очевидно, потому, что там также знали, что в материалах Радека не было ничего важного, так что немецкая сторона теряла ценный пункт в переговорах (военное министерство от 17 марта 1919 г., за подписью фон Франсецки – в МИД).

Совершенно другой позиции придерживалось министерство юстиции, где делом Радека занимался тайный государственный советник д-р Тиггес. Там были бы рады выдать Радека Антанте, чтобы избавиться от возрастающих день ото дня забот. МИД в лице советника посольства барона фон Тэрмана был заинтересован в содействии офицеру Антанты, чтобы убедительно продемонстрировать антибольшевистское настроение правительства. Фон Тэрман лично проводил 15 марта французского офицера вместе с майором Шобером к прокурору д-ру Вайсману из Первого земельного суда. Последний старался на основании дела Радека и других коммунистов доказать, что большевистская опасность для стран Западной Европы чрезвычайно велика (отчет прокурора от 20 марта 1919 г.). Он особенно отмечал показания Радека, что находящиеся у д-ра Оскара Кона деньги, переведенные ему через г-жу Ветцель-Май, были предназначены для организации большевистской пропаганды во Франции и Великобритании. Также должна быть подготовлена в Берлине листовка, предназначенная для большевистской агитации среди оккупационных войск на левом берегу Рейна. Германия является «мощнейшим и последним барьером». Поэтому необходимы продовольствие и сырье. Равным образом немецкая сторона в беседах с французским офицером требовала свободы действий для защиты границ на востоке. Но все же фон Тэрману пришлось добавить, что материалы весьма скудны и, в частности, ничего не содержат о связях Радека с Францией и Англией.

Чтобы произвести более глубокое впечатление на скептически настроенного француза, ему устроили встречу в Объединении борьбы с большевизмом на Шеллингштрассе, 2, генеральным секретарем которого являлся известный публицист Эдвард Штадлер. Это объединение выпустило в январе плакат, обещавший вознаграждение в 10 000 марок за содействие в аресте Радека. 17 марта французского офицера в сопровождении офицеров дивизиона гвардейской кавалерии провезли по улицам восточных и северных районов Берлина, где незадолго перед тем происходили вооруженные выступления. При отъезде капитана Деруа в Париж вечером 17 марта немецкая сторона была уверена, что французский офицер убедился в серьезных намерениях германского правительства делать все возможное для борьбы с большевизмом. Однако тот выразился вполне дипломатично, сказав, что международное сотрудничество будет, по-видимому, возможно лишь после подписания мирного договора, вежливо добавив, что он лично надеется на возвращение в Берлин и совместную работу. Таким образом, по отношению к Франции цель не была достигнута, поскольку демонстрацией решительной антибольшевистской позиции правительство Германии намеревалось добиться смягчения условий мирного договора (замечание фон Тэрмана от 18 марта).

Прибывшая вскоре после этого британская делегация привнесла более благоприятные психологические предпосылки. Ганиель передал 15 марта из Спа сообщение генерала Гейкинга о выезде в Берлин британской офицерской комиссии (майор Берти, капитан Гардинг и капитан Брандт). Она должна была наряду с изучением путей сообщения в Германии ознакомиться с делом Радека. Гардинг должен был затем остаться в Берлине «для изучения большевистского движения». Фон Тэрман пытался убедить англичан «в серьезности положения и особенно в полной готовности и серьезных намерениях германского правительства вести борьбу с этой мировой опасностью». В противоположность французскому офицеру, англичане заявили, что коммунистический переворот в Германии или переход на советскую систему исключит в дальнейшем любую возможность для Германии вести переговоры о мирном договоре. Немецкой стороне пришлось сделать из этого вывод, укрепляясь в собственных ожиданиях, что, наоборот, успешная борьба с любым большевистским проникновением в Германию создаст более благоприятные предпосылки на мирных переговорах в Версале, но об этом практически не могло быть и речи. В этом смысле капитан Деруа оказался намного честнее.

Д-р Вайсман был поражен той основательностью, с которой английские офицеры изучали дело Радека, и надеялся, что британская сторона согласится на совместную борьбу с большевизмом. До тех пор и в Великобритании существовало подозрение, что Германия сильно преувеличивает большевистскую опасность. Там все еще предполагали, что «существует сильная империалистическая партия, которая использует идеи большевизма для своих целей и пытается раздуть очаг контрреволюции в качестве единственной меры спасения от большевизма», от чего д-р Вайсман старался отговорить британских офицеров. Впрочем, в апреле майор Берти, капитан Гардинг и капитан Брандт вернулись в Берлин из Лондона, куда их вызвали для доклада, с очевидным разочарованием из-за незначительности того впечатления, которое произвел их отчет в Англии и Франции. После этого стало преобладать стремление к достижению соглашения с Советской Россией.

Отражением этого мнения являются пункты рапорта барона фон Тэрмана от 3 апреля 1919 г. относительно восстановления дипломатических отношений с Россией (Наследие Брокдорфа-Рантцау. Дело 18. Н 235 124). Комиссии стран Антанты, изучавшие в Берлине дело Радека, стали пробным камнем для проверки честности антибольшевистской позиции германских властей. Дилемма состояла теперь в том, что германское правительство не могло отклонить требования советских властей о высылке Радека и других арестованных русских «ввиду действительного отсутствия достаточного обвинительного материала». Однако на страны Антанты подобного рода мероприятие произвело бы «губительное впечатление». Лишь британское предложение сулило приемлемое решение.

9 апреля в сопровождении полковника Данси и майора Гибсона в Берлин прибыл британский майор Вишер, чтобы неофициально заявить германским властям от имени британского правительства, что британское правительство убеждено в опасности большевизма для Великобритании и намерено с целью защиты от большевизма начать поставки продовольствия и сырья в Германию. После ознакомления с материалами по делу Радека британское правительство начало сомневаться в возможности длительного содержания Радека под стражей. Однако британское правительство считает Радека опасным большевистским агитатором. Поэтому Вишер уполномочен передать прусским властям предложение о выдаче Радека англичанам путем перевода его в Кельн. Уголовно-правовым обоснованием этой меры может служить признание Радека, что найденные при нем деньги были предназначены для пропаганды против стран Антанты. Прусское министерство юстиции 11 апреля ходатайствовало перед МИДом в пользу английского предложения телеграммой находившемуся в то время в Веймаре министру.

13 апреля д-р Вайсман заявил британской комиссии, что для обсуждения британского предложения германским властям понадобится существенное время, так как Германия озабочена участью находящихся в России немецких заложников. Англичанин предложил тогда совместное англо-германское содержание Радека под стражей в Кельне, что и было поддержано прокурором. 13 апреля все три британских офицера были приняты в Берлине министром иностранных дел, после чего один из них (Гибсон) был приглашен в Веймар. Министр сослался еще раз на выданную им министерством инструкцию от 25 февраля, предлагавшую сотрудничество с англичанами в борьбе с большевизмом и разрешавшую ознакомление с делом Радека. За это Брокдорф-Рантцау потребовал немедленного снятия блокады, указав, что это необходимо для укрепления положения правительства. Он высказал серьезные внутриполитические доводы против намерения перевести Радека в Кельн. Ведь даже при условии сохранения немецкой охраны это означало бы «весьма существенный отказ от собственного суверенитета». Британские офицеры были явно смущены таким ответом. Брокдорф-Рантцау запросил затем письменное подтверждение британского предложения. Гибсон ответил, что англичане предпримут совместные с остальными союзническими странами меры, так как они видят, что Радек во время своего пребывания в Германии намеревался вести пропаганду в большей степени против Антанты, чем против Германии.

Брокдорф-Рантцау в этой беседе, которая полностью соответствовала тогдашнему направлению его политики, пытался убедить западные страны в том, что голодная блокада Германии «самым гнусным образом» ведет ее к большевизму. Большевизм в Германии примет более упорядоченную, но и более заразную, чем в России, форму. 19 марта граф Брокдорф-Рантцау заявил британскому генералу Эварту, что ему хотелось бы, чтобы и англичане боролись с большевизмом. Это дало генералу повод возразить, что, если бы граф выступал подобным же образом в Версале, условия мирного договора были бы более благоприятными для Германии. В том же смысле Брокдорф-Рантцау беседовал 19 апреля с американским уполномоченным Эллисом Дреселом.

Брокдорф-Рантцау надеялся найти в совместной борьбе с большевизмом основу для сближения с бывшими противниками, о чем он информировал также и англичан. Между тем Брокдорф-Рантцау весьма скептически оценивал возможности идти этим путем в связи с малой склонностью стран Антанты следовать такой политике. Можно предположить, что в подобной обстановке он не был готов добровольно уступить Радека, служившего важным подспорьем для сближения с Востоком. Ведь он все же по всей вероятности читал письмо Радека от 11 марта, которое переслал ему А. Пакве с интересной сопроводительной запиской.

А. Пакве считал Радека «хотя и сангвиничным, неуравновешенным и бесцеремонным человеком, но в то же время личностью с необычным политическим чутьем и определенной европейской целью». Лично он стоек, как солдат. Он из тех людей, которые препятствуют Англии; этот довод не мог пройти мимо Брокдорфа-Рантцау. Пакве считал, что в этом отношении Радек является лучшим агитатором. Он смог бы пробить широкую брешь для немецких рабочих и переселенцев в Россию. Однако и в случае вынужденной массовой эмиграции в США Радек сможет стать тем человеком, который «усилит то движение на Западе, которое направлено против олигархии в ее опасной для свободы Старого Света форме».

Эти мысли А. Пакве в какой-то мере совпадали с тогдашними воззрениями Брокдорфа-Рантцау, о чем свидетельствует его стремление весной 1919 г. не допустить превращения Германии в послушный инструмент союзнических держав, не получив за то конкретных уступок. Возможность получения подобных уступок еще до подписания мирного договора он теперь оценивал намного скептичнее, чем в начале года. Также не мог он разделять и неисчерпаемый оптимизм генерала Гренера, который ожидал всего от благоразумной позиции США. 4 апреля 1919 г. состоялась беседа между обоими этими влиятельными личностями молодой республики, которая позволила выявить принципиальные позиции обеих сторон и закончилась чрезвычайно резкими разногласиями. В наследии Брокдорфа-Рантцау имеются полный и сокращенный протоколы этой беседы.

Гренер в этой беседе резко защищал необходимость и оправданность вступления германских войск в Бельгию в 1914 г. «И в будущем мы сможем вести на Западе только наступательную войну». Генерал далее возложил вину за прорыв фронта на собственную страну, против чего граф решительно возражал. В отношении внешней политики Гренер полагал возможным переубедить американцев, в частности, по вопросам ответственности за войну, что, по-видимому, явилось следствием его бесед с уполномоченным главного командования США в Европе. В качестве ответной услуги он называл решительную борьбу Германии с большевизмом. Для этого требуется крепкое правительство, явный вотум недоверия также и министру иностранных дел. Генерал изложил в качестве мнения Верховного командования мысль, что Германия, как только развеется дым революции, «в недалеком будущем снова должна превзойти по своей мощности» Францию. Брокдорф-Рантцау существенно охладил пыл генерала. «Вильсон в нас разочаровался». Внутриполитическое и военное положение Германии следует оценивать значительно менее оптимистично. Нужно считаться с третьей революционной волной, которая будет намного мощнее первых двух. Генерал Гренер полагал, что для этого достаточно разогнать Советы рабочих и солдатских депутатов и получить разрешение поставить к стенке руководителей Союза Спартака. Носке необходимы свободные руки. Со стороны внешней политики, по мнению Гренера, необходима война против Советской России. «Германия должна в этом вопросе идти в кильватере Америки…»

Какое-либо взаимопонимание между этими столь противоположными точками зрения было невозможно. Дело дошло до специального заседания кабинета министров, протокол которого от 24 апреля 1919 г. за подписью Розенфельда был опубликован бюро рейхспрезидента. Здесь была выработана «Инструкция по нашему образу действия на германо-русском фронте». Существующую линию фронта следует удерживать, отказываясь, однако, от наступательных действий. Германскому правительству предоставляются все возможности: «Либо оставаться в обороне, либо, достигнув договоренности, выступить совместно с Антантой против большевиков; либо же вместе с большевиками – против Антанты».

Таким образом, решение было принято ни по Гренеру, ни по фон Брокдорфу-Рантцау, но в то же время оно весьма отличалось от проводившейся до тех пор политики правительства. Если раньше считали, что за счет жесткой политики сдерживания можно завоевать благоволение западных держав и особенно США, то теперь доверие к такой политике было в значительной мере подорвано. На заседании правительства 24 апреля даже Эрцбергер выступил против Гренера, поскольку сами США хотели мира с Советской Россией. Так была принята точка зрения, что следует оставить за собой все возможности. Конечно, такое решение могло бы быть принято также и без прямого или косвенного воздействия того факта, что в Берлине в это время находился Радек. Тем не менее приводившиеся здесь сведения из архивных материалов не оставляют сомнения в том, что Радек своими аргументами заставлял задумываться своих влиятельных посетителей и стоящие за ними организации и побуждал их пересматривать многие господствовавшие представления о германо-советских отношениях. Поэтому этот эпизод неспокойного 1919 года неизбежно должен был оказать существенное воздействие на формирование будущей германской внешней политики.

Приложение

Радек в Берлине в 1919 г.[394]

Документ № 1

ye?Рапорт об аресте Радека

26 февраля [1919], 19 часов

Передано Кноте 26.2. (Абзац нечитаем.)[395]

Благодаря многолетней деятельности в социал-демократической партии и связанному с этим опыту и личным знакомствам мне удалось разыскать тех лиц, которые могут общаться с товарищем Радеком. При этом следовало иметь в виду, что общение с Радеком поддерживали лишь те, кто еще до [германской] революции имели связи с русским посольством либо работали там. Среди таковых следует назвать прежде всего Кэти Раух, улица Малплакет, 13, и Лину Беккер, проживающую в Берлине-Лихтенберг, улица Риттергут, 22. Я установил, что Радек живет в (берлинском) предместье под фамилией советника по экономике доктора Ф., у вдовы офицера, что он располагает документами, выданными ему Бременским советом рабочих и солдатских депутатов, и у себя на квартире поддерживает общение с товарищами по партии.

Из наблюдений на протяжении нескольких недель за названными лицами выяснилось, что Раух также поддерживает отношения с русскими, что она после революции продолжает свою деятельность в (группе) помощи русским военнопленным. Далее, выяснилось, что Беккер каждый день почти регулярно с 9 до 11 утра уходит из дома. Наблюдением установлено, что она едет трамваем из Лихтенберга до вокзала на Принценштрассе, отсюда – подземкой, с пересадкой на Глайсдрайэк и Виттенбергплац до станции метро «Уландштрассе». Она ведет себя очень осторожно, а я не хочу попадаться ей на глаза, и потому иногда невозможно вести слежку. Особенно трудно следовать за ней после станции «Уландштрассе», потому что здесь она ведет себя с особой осторожностью.

От станции «Уландштрассе» она пользовалась трамваем линии «Н» и часть пути шла пешком. 10[-го] сего месяца за Луизой Беккер была установлена слежка, в которой принимают участие несколько сотрудников. В первый день этой строгой слежки она не появилась. Во вторник, 11-го, слежка была отменена, в среду возобновлена с новой силой, в нескольких местах уже известного маршрута были расставлены наши сотрудники. Однако Беккер в среду не воспользовалась обычным маршрутом, по дороге она занималась дополнительными делами. Так, она поехала на Доротеяштрассе и забрала там множительный аппарат, затем отправилась на квартиру Радека. Если в предыдущие дни она проявляла крайнюю осторожность, то тут, 12-го, она спокойно отправилась со станции метро «Уландштрассе» на Паульсборнерштрассе, 93 в Вилмесдорфе, и так нам удалось обнаружить местонахождение товарища Радека. На Паульсборнерштрассе она внезапно исчезла в каком-то доме, и благодаря расспросам консьержки удалось установить, куда именно она пошла. Консьержка сказала, что Беккер бывает у госпожи Каллманн, живущей в бельэтаже. На звонок дверь квартиры открыли, и наши сотрудники обнаружили там Радека, сидящим за столом. В его комнате находились также Беккер и госпожа Остерло. Поначалу Радек отрицал, что это он, но затем был вынужден признать это. Сотрудники сообщили об этом в полк Рейнгарда. Вскоре прибыли солдаты полка с бронированным автомобилем. Когда вошли солдаты, Радек спросил нашего сотрудника, не может ли тот остаться с ним, он будет ему очень признателен. Радек был доставлен в полк, а затем в следственную тюрьму Моабит. При допросе он заявил, что ничего не предпринимал против Германии, потому что после первого путча выяснилось, что Германия еще не созрела для большевизма. Напротив, его аресту будет очень рада Франция, потому что он собирался насаждать большевизм там. Из денег у Радека имелось всего 8 тысяч марок. Никаких существенных обличительных материалов при обыске квартиры не найдено.

Примечание на полях от 5 февраля. Я был тем сотрудником вышестоящей инстанции, которая вела описанную (следует нечитаемое имя)[396] слежку, на основе чего был арестован Радек.

Документ №2

К. Радек. Из письма жене[397]

20 марта, Берлин, Следственная тюрьма Лертерштрассе

[…][398] Самое трудное во всей этой истории – это чувство, что ты при каждом сообщении о страшном характере борьбы здесь мучаешься мыслями, что со мной, а у меня нет возможности послать тебе весточку. Не буду пускать тебе пыль в глаза. Смерть Розы, Карла и – этого ты, верно, еще не знаешь – Лео[399] – достаточно красноречиво говорит о том, чем чревата здешняя ситуация. Поэтому я во время мартовских сражений честно и откровенно указывал на эти возможности правительству через моего адвоката. Несмотря на это, они оставили меня в тюрьме, где в других крыльях живут добровольцы, и министр юстиции Гейне считает возможным с трибуны ландстага рекомендовать меня вниманию патриотов как «преступника мирового масштаба», который всей душой стремился к унижению Германии. Тут уж ничего не поделаешь. Самое опасное, если они меня вышлют. Путь следования лежит через Восточную Пруссию, которая находится в руках армии. Если меня отправят не под прикрытием политически ответственных людей или Красного Креста или нейтралов и если немецкое правительство не возьмет на себя обязательство передать меня прямо в руки русской комиссии, то опасность равновелика как на восточнопрусской территории, так и на «бесхозных» землях между двумя армиями. Я сделаю все, чтобы добиваться необходимого здесь, ты же потребуй у Ленина, чтобы правительство из Москвы по телеграфу выставило те же требования. Все остальное от нас не зависит. Я буду защищать свою жизнь всеми доступными мне средствами […]. Риторика.

С точки зрения юридической дело ерундовое. Следствие, конечно, опрокидывает представления читателей романов о заговорах, единственная реальная улика – это фальшивый паспорт и участие в коммунистической пропаганде, к тому же направленной против [других коммунистических] течений. Если все пойдет нормально, в мае я уже должен быть с вами. А пока что надо ждать. Камера у меня чистая, с воли мне передают еду, книги, я целыми днями занимаюсь, восстановил свой английский. Если заключение затянется, напишу книгу. Для отдыха пишу также воспоминания о юности. […] Очень беспокоит отсутствие известий о состоянии дел. Наши последние известия перепечатываются в здешних газетах очень редко, в остальном же печатается всякая чушь, хотя иногда и проникают верные сообщения. Очень прошу Осинского написать мне краткий, чисто фактический отчет об экономическом положении, отношении партий к правительству (переведи его на немецкий, иначе защитник не сможет мне его принести). Насколько я понимаю ситуацию из прессы Антанты, опасность извне кажется мне ничтожной, главное – это экономическое положение.

Моя жизнь в Германии протекала тихо и уединенно. С Розой и Лео мы с самого начала договорились не обсуждать наши личные дрязги, и я никогда не говорил на эту тему с Розой. Только после ее страшной смерти, накануне моего ареста, Лео пришел ко мне и мы провели вместе четыре часа. Лео предложил мне издавать ее статьи по истории и тактике и ее наследие. Он сказала: мы осиротели, у нас нет Розы, нам нужно сплотиться еще теснее. И мы говорили о самых личных вещах, и я рад, что он понял, что все действительно забыто. А теперь и он мертв. Мы осиротели еще больше. Оба основателя партии погибли. Я просил позаботиться о том, чтобы его тело похоронили особым образом, чтобы мы могли перевезти его в Польшу. Роза должна остаться здесь, на Берлинском кладбище, а его историческая роль принадлежит польскому движению. День, когда я узнал о его смерти, был самым трудным днем в тюрьме. Я постоянно вспоминаю о моих годах ученичества, которые связали меня с ним.

О Беле[400] газеты сообщили, что он убит в Будапеште […]. Я телеграфировал Зигмунду Кунфи[401], он приличный человек, и он ответил, что речь идет о легкой ране и Бела уже поправляется. (Жене – любовь и пр.) Передай приветы Ленину, Бухарину, Оболенскому, Сосновскому, Сокольниковым, шоферу Злобину, если увидишь его. Привет Юрию и Кристи Раковским и Свердлову. Я уже думаю о работе, которой займусь по возвращении.

Твой Карл

Документ № 3

К. Радек. Письмо министру иностранных дел Германии Герману Мюллеру

Написано от руки[402].

1 июля 1919 г.

Господин министр!

Я узнал из газет то, что не посчитало нужным сообщить мне министерство иностранных дел: что советское правительство Украины назначило меня своим дипломатическим представителем в Берлине и что немецкое правительство отказалось вступать в дипломатические отношения с рабоче-крестьянским правительством Украины. В мою задачу не входит выносить суждение по тому поводу, что немецкое правительство, признавшее в качестве украинского правительства Скоропадского, царского генерала, главу юнкерско-капиталистической белогвардейской банды на Украине и помогавшее ему оружием – даже тогда, когда ваш коллега по партии Шейдеман принадлежал к правительству Макса фон Баденского, – отказывается признать правительство украинских народных масс. Эта политика является всего лишь частью политики Германии относительно России, политики, определяемой контрреволюционной ненавистью к рабочей революции и мелкобуржуазной верой в могущество победоносного капитала Антанты, политики, в результате которой Германия, отрезанная от сырьевых источников России, которые могли помочь повысить занятость рабочих в стране, отрезанная от русского народа правительствами, созданными и вооруженными с помощью немецкого оружия, Германия выдана на милость – или немилость – Антанты и вынуждена смотреть на то, как созданные ею с целью блокирования России так называемые «окраинные государства» теперь по указке Антанты блокируют Германию. Близок день, когда немецкий народ сам вынесет уничтожительный приговор этой политике. Узнав о решении немецкого правительства, я пишу к Вам, чтобы обратить Ваше внимание на то, что министерство иностранных дел в ответе на радиотелеграмму украинского правительства совершенно исказило историю моего ареста.

Министерство иностранных дел заявляет, что при рассмотрении моего дела не будут приняты во внимание политические соображения. Но это противоречит фактам. Я был арестован … января на основании приказа об аресте от 16 января, в котором говорилось, что меня подозревают в том, что я во время январских волнений помогал Ледебуру и Ген.[403] при совершении ряда преступлений, как то – нарушение общественного порядка, подрыв закона о взрывных материалах и т. д. Сам этот арест является актом политической борьбы, а не юридическим мероприятием, поскольку – как показало следствие – прокуратура не располагает не только ни одним фактом, но даже не имеет в наличии факта, позволяющего подозревать меня в совершении преступления, на котором оно могло бы основать свой приказ об аресте. Меня было приказано арестовать на основании общих рассуждений, возникших из известного вам мировоззрения прусской прокуратуры, что коммунист, да еще – к тому же! – русский! – не может не участвовать в преступлениях, которые связаны с нарушением общественного порядка, взрывными веществами и тому подобными жуткими делами. Следователь не получил от прокуратуры ничего, что он мог бы расследовать. Поэтому он принялся расследовать найденные у меня документы. Это были статьи и брошюры, частью готовые к печати, из которых, однако, вытекало, что они должны служить распространению принципов коммунизма и поэтому даже, со своей точки зрения, решительно возражали против всякой попытки захвата власти, прежде чем большинство рабочего класса обратится к коммунизму. В статьях, опубликованных в бременском «Коммунисте» до январских волнений, я обозначил предстоящий период коммунистической политики как период агитации и организации. В одной из брошюр, найденных у меня в виде рукописи, об уроках берлинской гражданской войны, где описывается развитие и перспективы немецкой революции, я критикую коммунистическую политику, поскольку в январские дни она не смогла кратко и доходчиво объяснить массам, что в тот момент нельзя было думать о захвате власти, хотя этого мнения придерживался в том числе и Центральный комитет коммунистической партии Германии. В других написанных или переданных мною сообщениях я также самым настойчивым образом предостерегаю от актов насилия.

Если бы следствие не ставило перед собой никаких политических целей, то, выяснив такие обстоятельства, меня тут же бы освободили. При этом прокуратура все равно не могла бы возбудить против меня дело на том основании, что я, как представитель Центрального комитета русских советов рабоче-солдатских депутатов, то есть верховной власти России, по приглашению Берлинского совета рабоче-солдатских депутатов, то есть в то время верховной власти в Германии, легально прибыл в качестве делегата на конгресс советов рабоче-солдатских депутатов, что я открыто, под собственным именем, выступал в Берлине на съезде коммунистической партии, но скрывался после январских событий под чужим именем, чтобы избежать судьбы Либкнехта и Люксембург. Хотя прокурор, в силу, вероятно, незаурядного по нашим временам чувства юмора, представил это использование чужого паспорта для защиты жизни как поступок с корыстными целями – так утверждается в приказе от 19 февраля, – чтобы перевести малозначительное нарушение, а именно использование чужих документов, в разряд тяжкого преступления, однако ему не хватило мужества отменить первый приказ об аресте и, за неимением материалов для следствия, поставить меня перед судом на основании второго приказа об аресте. Он не мог это сделать, так как знал, что ни один суд не примет во внимание его утверждение, что член русского правительства живет в Берлине под чужим именем с целью спекуляции продовольственными карточками – ибо к этому сводится подозрение, что я обзавелся фальшивыми документами в корыстных целях. Точно так же он не мог привлечь меня к суду на основании обвинения в разжигании классовой ненависти, потому что найденные у меня статьи либо были уже напечатаны и не вызвали вмешательства юридических властей против опубликовавших их газет, либо имелись в рукописи, то есть не могли представлять собой правонарушения, не говоря уже о том, что содержание статей лишало прокурора всякой надежды на то, что меня осудят, несмотря даже на растяжимость понятия «подстрекательство».

Итак, чтобы держать меня в тюрьме, пришлось вести следствие о мнимых преступлениях. Но поскольку не было ничего пригодного для расследования, следователь занялся сбором материала к моей биографии. Он расспрашивал меня о моей деятельности до и во время войны, о моей деятельности в качестве члена русского правительства, он даже обзавелся отзывами членов бывшего немецкого посольства в Москве. Когда и с этим было покончено, он перешел к литературно-историческим штудиям. Мне были предъявлены фантастические сообщения немецких журналистов, в которых описывалось, какое грандиозное впечатление произвело на Ленина известие о моем аресте, или же выражалось восхищение моим литературным талантом, затем в ход пошли мои старые статьи, которые при кессельской цензуре немецкая буржуазная пресса перепечатывала из московских «Известий». Все это времяпрепровождение не имело ничего общего с преступлением, в котором меня обвиняли, однако это никого не трогало, поскольку прокуратура имела возможность заявить в прессе, что следствие продолжается. Наконец удалось разыскать живых «свидетелей». Так, допросили господина, который заявил, что видел меня в машине с Эйхгорном – что неправда, но, даже если бы это было так, это не имеет ни малейшего значения, поскольку, по показаниям свидетеля, это происходило до январских волнений. Второй свидетель – страшно произнесть! – видел у пивной во время беспорядков машину, про которую кто-то сказал, что я там сижу. Так это или нет – он не знает. Третий во время беспорядков видел во главе толпы человека, про которого сказали, что это Радек. Во время очной ставки со мной он заявил, что это был другой человек. Наконец, из Гамбурга за государственный счет привезли свидетелей, один из которых собщил страшный и точный факт, что ему кажется, что он в период с ноября (когда я был за границей) до января видел меня в гамбургской ратуше, но не может в этом поклясться, а второй явно хотел создать мне алиби, утверждая, что видел меня в Гамбурге 7, 8, 9 января – то есть в те дни, когда я якобы совершал преступления в Берлине. Достигнув этого пункта, когда появилась возможность, что найдутся свидетели, которые будут клясться, что я в период январских волнений плавал с Леттов-Форбеком в открытом море, следователь заявил мне, что он закрывает следствие, с тем чтобы господин прокурор получил возможность со своей стороны приступить к аналогичным изысканиям.

Если мой безосновательный арест явился актом политической борьбы против коммунизма, то мое длящееся уже четыре с половиной месяца пребывание в тюрьме есть акт чистого насилия. И зеленую улицу этому применению насилия дал прусский министр юстиции Гейне, который, проигнорировав декларируемый министерством иностранных дел принцип невмешательства в незаконченное следствие, с трибуны ландстага заявил общественности, что мое участие в январских беспорядках доказано, и рекомендовал меня как «международного преступника» вниманию подчиненных ему (!) органов правосудия и приданной его юстиции добровольцев. И те и другие оказались достойны своего хозяина. Апелляционный суд Первого земельного суда отклонил ходатайство моего защитника о моем освобождении из-под ареста, обосновав это решение тем, что, хотя это никак не доказано, надо мной тяготеет подозрение в участии в январских беспорядках. Добровольное правосудие уже 13 июня пыталось привлечь меня к ответу: из казармы напротив в меня несколько раз стреляли. Все попытки замазать это дело разбиваются о высказывания солдат, которые подтверждают не только выстрелы, но и то, что перед стрельбой в казарме шел разговор о том, что я нахожусь во дворе. В довершение всего юридические власти отказываются перевести меня из этой тюрьмы, в которой от добровольцев меня отделяет всего лишь деревянная стена, в которой я до недавнего времени был свидетелем того, как забивали арестованных в марте, как упражнялись в стрельбе по живым мишеням, в Моабитскую тюрьму, где, как утверждает мой защитник, я буду в большей безопасности[404]. Я не знаю, по каким причинам юридические власти держат меня в этой тюрьме, в которой сейчас содержат кратковременно лишь уголовных преступников, находящихся под следствием. Я лишь хочу обратить Ваше внимание на то, что если в один прекрасный день господам офицерам надоест терроризировать Германию под прикрытием правительства Носке, если они возьмутся за какие-то дела сами, то, конечно, препроводить в Царство Небесное еще одного вождя мирового коммунизма им будет гораздо проще оттуда, где нет других политических заключенных, в отличие от Моабита, где их сотни. Я не сомневаюсь, что потом окажется, что официальные власти этого вовсе не хотели, но можете быть уверены, что мое правительство не посмотрит ни на какие уважительные причины, по которым члена Центрального комитета Советов рабочих и солдатских депутатов, после незаконного ареста, держат месяцами в заключении в тюрьме с наиболее благоприятными возможностями для несчастного случая.

Вы можете проверить все мои утверждения, не вмешиваясь «в незаконченное следствие». Для этого только нужно – и кстати, это Ваша обязанность, – поскольку немецкие граждане и служащие, являющиеся заложниками в России, головою отвечают за мою безопасность – потребовать от министерства юстиции конкретизации доказательств, собранных против меня во время пятимесячного следствия. Министерство юстиции не сможет назвать Вам ни одного даже самого ничтожного факта, который мог бы доказать, что в моем случае дело идет об охранном аресте. Тем самым я Вам заявляю, что этот охранный арест уже сейчас составляет угрозу для моей жизни. Вы знаете, что в момент военного путча эта угроза станет явью. Я обращаю ваше внимание на то, что если вы не выполните ваш элементарный долг как министр иностранных дел и не положите конец этому незаконному задержанию члена русского и представителя украинского правительства, то вы ответственны не только за мою безопасность, которая вас явно не слишком волнует, но за безопасность немецких граждан, которых мое правительство сочло вынужденным взять в качестве заложников за меня.

Цель моего письма – установить эту ответственность и лишить министерство иностранных дел возможности утверждать, что оно было не информировано и что к нему никто не обращался. Мое правительство, несмотря на то что следователь всячески задерживает информацию обо мне, в курсе дела. А через него будут информированы также венгерское советское правительство, Жан Лонг, Макдональд, Модильяни, а также социалистические партии нейтральных стран. Пусть все знают, господин министр, имеете ли Вы право апеллировать к ним относительно актов насилия со стороны Антанты.

Берлин, Моабит, следственная тюрьма 1 июля 1919 г.

Карл Радек,

член русского и представитель украинского советского правительства, член Центрального комитета Коммунистической партии России

4

Ленин на службе у кайзера

«Русская мысль», 8 мая 1956 г.

Вскоре после Февральской революции в Петрограде начали циркулировать слухи о том, что Ленин и большевистская партия пользуются финансовой поддержкой императорского германского правительства. Когда на одном из первых же заседаний Временного правительства П.Н. Милюков поднял этот вопрос, даже не настаивая особенно на обвинениях по адресу большевиков, то А.Ф. Керенский в исторической речи протестовал против подобной «клеветы» на «славную русскую революцию» и тут же в негодовании подал в отставку, которую, правда, он на другой же день взял обратно.

Но когда большевики начали пропаганду на фронте, убеждая солдат брататься с немцами, то Временное правительство сочло все же нужным произвести негласное расследование связей Ленина с немцами. Его результаты, собранные при помощи союзной разведки, позволили возбудить против Ленина дело о предательстве во время войны и отдать приказ об аресте главных виновников. Июльское восстание, организованное большевиками, имело своей главной целью помешать этим арестам и дать возможность Ленину спрятаться.

Когда восстание было подавлено, то А.Ф. Керенский вернулся в Петроград и отдал приказ об аресте Ленина, Зиновьева и других большевистских вождей. Арестовать, однако, удалось только двух «посредников»: некую Суменсон и адвоката Козловского. Инициатором арестов был тогдашний министр юстиции Переверзев, но ему пришлось, по настоянию Керенского, подать в отставку.

Факт получения большевиками денег от немцев никогда не был доказан, а октябрьский переворот, конечно, положил конец всем расследованиям. Историкам русской революции также не удалось разобраться в этом деле. Большевики все отрицали, и Ленин даже заявил, что против него готовится новое «дело Дрейфуса». Однако советский историк Покровский в разговоре с СП. Мельгуновым в 1917 г. в Москве признал, что большевики получали деньги, но от «товарищей» – немецких социал-демократов и что, таким образом, ничего зазорного в этой операции усмотреть нельзя.

Другой большевик, Суханов, не скрывает своего удивления по поводу того, что Ленин предпочел бежать, вместо того чтобы потребовать гласного суда и опровергнуть «чудовищную клевету». Свидетельства Милюкова, Мельгунова, Керенского, Никитина (начальник контрразведки) и др. весьма расходятся, а английский историк проф. Карр в своей монументальной истории русской революции об этом деле даже не упоминает.

Только теперь это загадочное дело выяснено окончательно, и виновность большевиков в измене доказана. В секретных архивах германского министерства иностранных дел, захваченных союзниками после поражения Гитлера и находящихся в Лондоне, обнаружена шифрованная телеграмма тогдашнего министра фон Кюльмана, от 3 декабря 1917 г., адресованная дипломатическому советнику при императорской главной квартире Грюнау, с просьбой доложить ее самому кайзеру.

В этой телеграмме фон Кюльман указывает на главную цель немецкой дипломатии: оторвать Россию от ее союзников. Во имя этой цели Германия должна энергично поддерживать всех сепаратистов и большевиков. «Только получая от нас, – пишет министр, – постоянную денежную помощь разными каналами и в разных видах, большевики смогли создать свой главный орган «Правду» и развить энергичную пропаганду на фронте».

В заключение фон Кюльман, ссылаясь на то, что в этой области он действовал по прямым директивам императора, просил высочайшего одобрения. В ответной телеграмме Грюнау передает это одобрение.

Документы эти напечатаны в английском журнале «Интернешионал эфферс» (апрель 1956) и снабжены комментариями Георгия Каткова.

5

Екатерина Кускова

В дополнение…

«Русская мысль», 17 мая 1956 г.

В № 896 «Русской мысли» напечатана статья: «Ленин на службе у кайзера». Старшее поколение хорошо помнит, какой шум поднят был вокруг этого вопроса в самом начале Февральской революции. Покойный В.Л. Бурцев повел агитацию за арест верхушки большевистской партии: у него будто бы имелись фактические доказательства получения Лениным и К° средств от германского штаба на форсирование русской революции и – это главное – на разложение русской армии.

Тогда приходилось лично встречаться с Бурцевым. Этот маньяк по вскрытию всяких дел шпионажа никакими подлинными документами не обладал. Откуда-то пошли слухи о роли какой-то г-жи Суменсон, г-жи Коллонтай и адвоката Козловского. Но откуда пошли эти слухи, тогда установить не удалось.

Теперь английский журнал «Интернешионал эфферс» (апрель 1956 года) печатает документ: шифрованная телеграмма германского министра фон Кюльмана о необходимости – в интересах Германии – поддержки русской революции. Но в этой телеграмме не говорится, через кого именно они передавали деньги и на «Окопную правду», и на неистовую пропаганду на фронте. Откуда взялась эта Суменсон, как замешались туда Коллонтай и Козловский? Как известно, А.Ф. Керенский дал приказ об аресте и этой Суменсон, и Коллонтай, и – если память мне не изменяет – и Троцкого. Бурцев и другие лица требовали открытого суда над «предателями отечества, находящегося в войне, т. е. в смертельной опасности».

Разумеется, этот суд и имел бы место, если бы… если бы Временное правительство располагало бесспорными доказательствами. Идти на скандал обвинения «по слухам» невозможно, в те времена в особенности. Однако Временное правительство хорошо знало, что такие документы есть. Но не могло ими воспользоваться, не могло и публично сказать, почему оно не может их иметь. Пришлось арестованных выпустить: идти по будущей практике диктатурами бездоказательных осуждений оно не могло.

Все это дело (уже в деталях) раскрылось лишь в Праге, во времена эмиграции, и то для очень ограниченного числа людей. Тогда чехи очень убедительно просили всю эту историю не разглашать. Только в Праге мы узнали, почему Временное правительство нужных доказательств не получило. Да и узнали-то мы об этом лишь по неосторожности покойного президента Чехословацкой республики Томаса Масарика. Как это было?

Мы знали, что президент Масарик пишет свои обширные воспоминания и что много глав в них будет посвящено войне 1914 – 1918 гг. в России и большевизму. Ждали их с нетерпением. С чехами-легионерами мы были близки. И вот однажды один из легионеров, близкий к министерству иностранных дел, говорит нам «по секрету»:

– Случился инцидент, кажется единственный в истории… Пришлось вырезать одну страницу из готовых уже воспоминаний президента…

– И он на это согласился?

– Да, согласился. Ни мы, ни он не хотим ссориться с Советами…

– А нельзя ли получить экземпляр с невырезанной страницей?

– Очень хотите его иметь? Постараюсь…

Этот экземпляр мы с моим покойным мужем получили. Вероятно, получили и другие остро интересующиеся русским вопросом.

Цитирую по сохранившемуся у меня экземпляру.

Во время войны чехи – Масарик и Бенеш – работали с американцами и англичанами – против немцев и австрийцев. Для этих своих союзников они организовали тайную контрразведку, во главе которой стоял чех Воска. В этой работе было занято около 80 человек, среди них не нашлось ни одного изменника.

«Из важных фактов этой работы, – пишет Масарик, – привожу раскрытие многих задуманных покушений на заводы и на купленных в Америке для союзнических войск лошадей на судах (отравление и т. д.). Наша же организация раскрыла, что Берлин вел переговоры с генералом Хуэртом о войне между Мексикой и Соединенными Штатами. Наша тайная служба узнала об организации немецкого заговора в Индии и открыла во Франции агентов, которые работали в интересах Германии над заключением мира. Среди них был Боло-паша, арестованный во Франции 1 октября 1917 г. и расстрелянный 5 февраля 1918 г. … Важно отметить, что в 1916 г. наша тайная служба завязала сношения с русской тайной полицией и таким образом мы узнали о многих немецких интригах в России.

Между прочим Воска в своих сообщениях обратил внимание на председателя Совета министров Штюрмера. Финансирование нашей тайной организации было принято на счет английской тайной полиции; на первые расходы дал сам Воска… В 1917 г., когда Америка вступила в войну, наша тайная деятельность изменилась оттого, что само правительство стремилось усовершенствовать тайную разведку. Благодаря этому работать стало легче, а Воска по соглашению с французскими и английскими учреждениями выехал в Россию, чтобы устроить там информационное бюро, которое могло бы давать сведения Вашингтону. Воска получил от вашингтонского министерства иностранных дел рекомендацию во все американские учреждения в России, и таким образом была дана американская помощь нашей пропаганде в России.

Не буду приводить подробностей того времени, а ограничусь одним интересным сообщением. Нам удалось установить, что какая-то г-жа Суменсон была на службе у немцев и содействовала передаче немецких фондов некоторым большевистским вождям. Эти фонды посылались через стокгольмское немецкое посольство в Гапаранду, где и передавались упомянутой даме. Керенский, внимание которого обратили на Суменсон, велел арестовать немецкую агентку; однако она была потом освобождена; защищалась тем, что поддерживает большевиков на собственные средства.

Эта отговорка удалась ей лишь потому, что Воска прекратил дальнейшее расследование, когда оказалось, что в это дело запутан один американский гражданин, занимавший очень высокое положение. В наших интересах было не компрометировать американских граждан, так как это не единственный случай, когда среди американских граждан и в американских учреждениях в Европе встречались люди иностранного происхождения и вредного образа мыслей в политике» (Масарик Т.Г. Воспоминания. Мировая революция. Т. 2. С. 63 – 64).

Чехи нам разъяснили, что, когда они напали на след Суменсон, они тотчас же известили А.Ф. Керенского, который немедленно отдал приказ об аресте Суменсон. Ему были обещаны сообщения и о путях, которыми получались средства, и о лицах, которым они передавались. Все это было уже в руках Воски. Вмешательство американского посла прекратило это дело, и А.Ф. Керенский остался с сообщением, но без доказательств.

В те времена люди, принимающие поддержку от иностранного правительства для работы против своего отечества, считались предателями; суд их приговаривал к смертной казни, и общественное мнение не смело их защищать или как-либо оправдывать. Теперь времена изменились… Изменились и нравы. Открыто берется поддержка на работу против большевиков – под тем предлогом, что «коммунизм – явление интернациональное» и что в этом своем качестве оно оправдывает союз всех сил, направленных к его уничтожению. С другой стороны, коммунистические партии без всяких угрызений совести берут средства от Советов на борьбу «с мировым фашизмом», тоже интернациональным… Этим изменением нравов и упадком национальной морали, разумеется, широко пользуются и те, кто метит на ослабление самих государств, в которых укоренился коммунизм или фашизм. Явно – против коммунизма и фашизма. Скрыто – против самих государств и недопущения роста их мощи в той буквально звериной борьбе, которой отмечен XX век.

А между тем узконациональные интересы каждого государства далеко не отжили свой век и защита их – политически и морально – все еще остается обязанностью каждого гражданина, несмотря на рост интернациональных связей и отношений.

Женева

6

А.Ф. Керенский

Ленин на службе у кайзера

Письмо в редакцию

«Русская мысль», 14 июня 1956 г.

Прошу Вас в ближайшем номере «Русской мысли» напечатать следующее мое заявление, на том же месте, где была помещена статья «Ленин на службе у кайзера» («Русская мысль» от 8 мая).

В этой статье сказано:

1) «Когда на одном из первых же заседаний Временного правительства П.Н. Милюков поднял этот вопрос (о финансовой поддержке Ленина и большевистской партии императорским германским правительством), даже и не настаивая особенно на обвинениях по адресу большевиков, то А.Ф. Керенский в исторической («истерической» – в статье Г. Каткова, где он говорит не о «большевиках», а о «немецких агентах») речи протестовал против подобной «клеветы на славную русскую революцию» и тут же подал в отставку, которую он, правда, на другой же день взял обратно».

Взять отставку обратно мне было тогда тем легче, что я никакой отставки не подавал. В.Д. Набоков, писавший свои воспоминания по памяти, о чем он сам упоминает, просто перепутал даты. Я действительно подавал в отставку, но только после 21 апреля, о чем было оповещено в газетах, и совсем по другому поводу: здесь не место об этом писать.

Возможно вполне, что некая резкая стычка в начале марта между Милюковым и мной произошла: сам я вспомнить об этом случае сейчас не могу. Однако кем-то вставленная в изложение Георгия Каткова вводная фраза – «даже не настаивая особенно на обвинениях по адресу большевиков» – совершенная выдумка. Милюков не мог тогда настаивать, даже «не особенно», на обвинениях против большевиков. Ибо первые – и в то же время решающие – данные о связи Ленина с «императорским германским правительством» Временное правительство получило только в середине апреля.

Сам П.Н. Милюков в своих недавно вышедших «Воспоминаниях» (с. 328) пишет: «…В закрытом ночном заседании правительства я сказал, что немецкие деньги были в числе факторов, содействовавших перевороту (выделено мною. – А. К.). Это заявление П.Н. Милюкова должно было действительно вывести меня из себя, ибо я, не меньше Милюкова, одного из главных лидеров «Прогрессивного блока», знал, кто совершил переворот. Его совершили члены государственной думы при содействии вождей армии (см.: Милюков. Воспоминания. С. 337).

Тому были две причины. Первая – «Мы знали, что старое правительство было свергнуто ввиду его неспособности довести войну до победного конца» (Там же). Вторая – подозрение измены, притаившейся на самом верху государственной власти. Вспоминая свою знаменитую речь в Государственной думе 1 ноября 1916 г., П.Н. Милюков пишет: «Я говорил о слухах об измене, неудержимо распространяющихся в стране… причем в каждом случае я предоставлял слушателям решить – «глупость» или «измена»? Аудитория решительно поддерживала второе толкование – даже там, где сам я не был в нем вполне уверен (подчеркнуто мною. – А. К.)… Но наиболее сильное, центральное место речи я замаскировал цитатой «Нейе фрайе прессе»… Там упомятуто было имя Императрицы в связи с именами окружавшей ее камарильи… За моей речью установилась репутация штурмового сигнала к революции. Я этого не хотел» («Воспоминания». С. 277)…

Дело было не в личном хотении или нехотении оратора, а в том, что для «вождей армии», как я удостоверился из личных с ними разговоров, уверенность в измене «у самого трона» была второй причиной поддержки переворота, так же как и у членов Государственной думы, его совершивших. А как далек был тогда П.Н. Милюков от мысли о роли денег германского правительства в работе Ленина в 1917 г., явствует из передовой «Речи» от 5 апреля под заглавием «Приезд Ленина».

2) Дальше в статье «Русской мысли» говорится:

«Но когда большевики начали пропаганду на фронте, убеждая солдат брататься с немцами, Временное правительство сочло все же (эти два слова вставлены в перевод текста Г. Каткова) нужным произвести негласное расследование связи Ленина с немцами». Временное правительство не «все же» было вынуждено начать поневоле расследование о ленинской группе. Оно приступило к этому, как только – сейчас же после приезда 10 апреля французского министра снабжения Альбера Тома – получило от него точные данные, которые в некоторой части были подтверждены, в конце апреля, в Ставке ген. Алексеева прапорщиком Ермоленко. Ввиду особых условий работы, происходившей главным образом за границей, и необходимости считаться с государственными интересами наших союзников, о начатом расследовании были осведомлены не все члены правительства, включая и министра юстиции П.Н. Переверзева.

Вся работа была сосредоточена с начала мая месяца в руках М.И. Терещенко, министра иностранных дел. Только тогда, когда расследование подходило к развязке, т. е. к предъявлению обвинений и к арестам, приблизительно за две недели до начала июльских событий, часть добытых данных была сообщена министру юстиции. Тогда же министр иностранных дел познакомил начальника контрразведки полковника Никитина с французским офицером, который по поручению своего правительства помогал М.И. Терещенке.

В день занятия правительственным отрядом войск «Дачи Дурново», т. е. 19 июня, «в 11 часов утра я явился к министру М.И. Терещенко, который представил меня капитану французской миссии Лорену, – пишет на с. 94 в своей английской книге «Фатальные годы» полковник Никитин, – ему (Лорену) суждено было позднее оказать ценную услугу». А именно, капитан Пьер Лорен «4 июля (21 июня) пришел ко мне и вручил мне первые 14 телеграмм в Стокгольм и из Стокгольма между Козловским, Фюрстенбергом, Лениным, Коллонтай и Суменсон; впоследствии он дал мне еще 15 следующих телеграмм» («Фатальные годы». С. 119). Эти телеграммы, признает тут же полковник Никитин, «помогли провести ясное различие между главными и менее важными лицами, причастными к этому делу… Эта информация дала возможность нам быстрее двинуться вперед, и последующее расследование стало приносить ежечасно сенсационные результаты. Из этих телеграмм мы впервые узнали о существовании Суменсон…».

3) Дальше. В «Русской мысли» пишется: «Июльское восстание, организованное большевиками, имело своею главной целью помешать этим арестам и дать возможность Ленину спрятаться». У Г. Каткова нет этой категоричности: «Высказана была даже мысль, что неудачное восстание в начале июля большевиками было организовано в надежде предотвратить аресты». Но и в этой смягченной форме «мысль» полковника Никитина не соответствовала действительности. Ибо удар с тылу в столице был нанесен для того, чтобы облегчить подготовленный к этому времени удар с фронта. Началось контрнаступление германских армий. Из книги же близкого друга Ленина В. Бонч-Бруевича «На боевых постах Февральской и Октябрьской революции» (с. 83) видно, что до вечера 4 июля Ленин не знал ничего о скором своем аресте.

4) «Когда восстание было подавлено, то А.Ф. Керенский вернулся в Петроград», – написано в «Русской мысли». Подчеркнутых мною слов у Г. Каткова нет. Они вставлены с некою целью, довольно ясной, но вставлены неудачно. Я не сам вернулся в Петербург потому, что восстание было подавлено. Я был вызван с Западного фронта, где по настоянию командования я должен был присутствовать при начале наступательных операций: был вызван, дабы преодолеть препятствие, мешавшее правительству издать приказ о производстве арестов. Этим препятствием была делегация от ЦИК и Совета крестьянских депутатов.

Хотя я «и отдал приказ об аресте Ленина, Зиновьева и других большевистских вождей, – пишется в «Русской мысли», – но арестовать удалось только двух посредников: некую Суменсон и адвоката Козловского». Неверно. Я дал приказ об аресте одиннадцати человек, имена которых имеются в официальном сообщении правительства, напечатанном в газетах 22 июля 1917 г. (см.: Речь. № 170). Из одиннадцати семеро были арестованы. Гельфанд-Парвус и Фюрстенберг-Ганецкий находились за границей, и преждевременное опубликование части материала следствия остановило приезд Я. Ганецкого в Петербург. Ленин же и Зиновьев, получив в 7 часов вечера 4 июля от предателя Н.С. Каринского через Бонч-Бруевича предупреждение, скрылись.

5) По «Русской мысли» и Г. Каткову, «инициатором арестов был тогдашний министр юстиции Переверзев, но ему пришлось по настоянию Керенского подать в отставку». Совершенно неверно. Как я уже выше указал, министру юстиции была передана часть документов, собранных правительством, когда пришло время готовиться к арестам по обвинению по № 51, 100 и 108 ст. ст. Уголовного уложения, т. е. в измене и организации вооруженного восстания. По причине, указанной в пункте 5-м, П.Н. Переверзев осуществить свою «инициативу» до 5 июля не мог. А 5 июля он выбыл из Временного правительства. В утренних газетах 6 июля было напечатано сообщение (Речь. № 156, 6 июля):

«Около недели тому назад П.Н. Переверзев заявил о своем выходе из Вр[еменного] правительства… ввиду происшедшего кризиса власти остался на своем посту, но 5 июля – в связи с сделанными Советом Р. и С.Д. указаниями – П.Н. Переверзеву было сообщено, что его заявление принято».

Никакого отношения какие бы то ни было «указания» Совета Р. и С.Д. к уходу П.Н. Переверзева не имели, что было разъяснено печати трижды – 6, 7 и 11 июля М.И. Терещенко и Н.В. Некрасовым. Вся суть была в преждевременном опубликовании некоторых документов в частном порядке, без разрешения главы правительства князя Львова и без согласия М.И. Терещенко и осведомления остальных министров. Этот личный акт принес огромный вред делу борьбы с Лениным и К° в 1917 г. – что сейчас должно быть очевидно всякому и особенно тому, кто продолжает утверждать, как и автор статьи в «Русской мысли», что «факт получения большевиками денег от немцев никогда не был доказан».

Если считать не доказанным этот факт, несмотря на установленные предварительным судебным следствием огромные деньги, шедшие от германского правительства через общепризнанного сотрудника и агента этого правительства Гельфанда-Парвуса из берлинского «Дисконтогезельшафт» в шведский «Ниа Банк» и [которые] оттуда сотрудниками Парвуса и Ленина переводились в Сибирский банк на имя Суменсон, которая никакой «коммерцией» не занималась, а передавала деньги ленинским агентам, главным образом, Козловскому, – то надо будет признать, что самые очевидные факты недоказуемы…

P. S. В «Русской мысли» от 17 мая с. г. помещена статья Е.Д. Кусковой «В дополнение…» к статье «Ленин на службе у кайзера». Все мной изложенное выше свидетельствует, что Е.Д. Кускова была введена – как и покойный Масарик, на которого она ссылается, – в совершенное заблуждение какими-то чехами во главе с неким Воском, о которых я – до статьи Е.Д. Кусковой – и понятия не имел.

А. Ф. К.

7

Григорий Аронсон

Большевики и немецкие деньги

«Новое русское слово», 6 июля 1956 г.

Приведенные в передовой «Нового русского слова» некоторые новые данные о получении Лениным во время Первой мировой войны немецких денег вызвали естественный интерес к этому вопросу, в общем до сих пор остающемуся в мире загадок и слухов. Документы, сообщенные в деловом исследовании проф. Г. Каткова в № 2 лондонского журнала «Интернешинал эфферс», построенном на материалах немецких архивов, произвели сильное впечатление, так как подтвердили довольно широко распространенное подозрение, что большевики, ведя свою пропаганду против продолжения войны на Восточном фронте и подрывая существование демократической Февральской революции, выполняли полученную ими от немцев инструкцию. Почему они приняли к исполнению эту инструкцию? Потому что за это получили от немцев огромные деньги.

Для того чтобы подчеркнуть значение новых данных, опубликованных в лондонском журнале, я приведу частично текст письма немецкого министра иностранных дел Германии барона фон Кюльмана кайзеру от 3 декабря 1917 г., где сказано:

«С того момента, как большевики стали получать от нас деньги под разными этикетами через различные каналы, они могли широко поставить свою главную газету "Правду", проводить энергично свою пропаганду и заметно увеличить базы своей партии. Теперь большевики пришли к власти. Нельзя предвидеть, сколько времени они останутся у власти. Им нужен мир и порядок для того, чтобы укрепить свои позиции. И мы должны использовать в своих интересах остающееся в нашем распоряжении время… Заключение сепаратного мира будет существенным успехом, который приведет к разрыву России с союзниками. В тот момент, когда Россия будет покинута союзниками, она будет вынуждена искать нашей помощи…»

В связи с этим новым документом, подтверждающим слухи о получении большевиками немецких денег, интересно привести хотя бы вкратце материалы, которые до сих пор давали им основание. Они собраны и систематизированы в небольшой работе СП. Мельгунова «Золотой немецкий ключ большевиков», вышедшей в Париже в 1940 г. и не получившей достаточного распространения главным образом вследствие совпадения во времени ее выхода с разразившейся Второй мировой войной. На основании этих материалов и некоторых других данных загадка немецких денег рисуется в следующем виде.

Для многих участников событий Первой мировой войны и Февральской революции представляется бесспорным, что и немецкие шпионы, и немецкие деньги играли или пытались играть весьма существенную роль в этих событиях. Самый факт вмешательства в ход дел на русском фронте находит себе подтверждение в том обволакивании немцами довольно многих представителей русской эмиграции в Женеве, в Стокгольме, в Копенгагене, о котором было широко известно. Эти международные центры тех лет кишели немецкими шпионами. Там циркулировали слухи о немецких деньгах, предлагающихся [лицам,] готовым соответствовать немецким видам. Отсюда же потом, когда разразилась Февральская революция, пошли «пломбированные вагоны», происхождение которых также до сих пор не вполне выяснено, но которые тесно связаны с денежным немецким клубком. Так обстояло дело за границей.

Но и внутри России были политические деятели, которые придавали большое значение проникновению немецких денег в русские дела. Ген. Алексеев, бывший начальник штаба Верховного главнокомандующего, человек весьма осведомленный в этом вопросе, в своей телеграмме начальникам фронтов 27 февраля 1917 г. допускал, что «быть может» немцы приняли «довольно деятельное участие в подготовке мятежа», т. е. Февральской революции. Тот же ген. Алексеев в августе 1917 г., выступая на «параде генералов» (как тогда говорили: Алексеев, Корнилов, Каледин…) на Московском государственном совещании, с большой твердостью говорил о людях, «выполняющих веления немецкого генерального штаба», у которых немецкие деньги «мелодично звенели» в карманах. В порядке личных воспоминаний хочу добавить, что мне привелось в ночь ликвидации Корниловского мятежа, спустя две недели после Московского совещания, вновь слышать ген. Алексеева, который со скорбью говорил о том, как мы все недооцениваем роли «секретных фондов Германии и Австрии» в деле разложения армии и на предмет отторжения Украины.

Но в какой мере все это относится к Ленину и большевикам? И прав ли А.Ф. Керенский, который уже в эмиграции утверждал: «Если бы у Ленина не было опоры во всей материальной и технической мощи немецкого аппарата пропаганды и немецкого шпионажа, ему никогда не удалось бы разрушение России».

Вспомним вкратце, как вспыхнуло в июльские дни 1917 г., после этой неудавшейся генеральной репетиции октября, обвинение в получении большевиками немецких денег. И как оно провалилось, тогда почти не оставив за собою следа. Министр юстиции Временного правительства Н.П. Переверзев на основании показаний прапорщика Еремина, бывшего шлиссельбуржца Панкратова, затем Алексинского, выдвинул это обвинение против большевиков. Нити от Ленина тянулись в Стокгольм и Копенгаген, иногда прямо, иногда косвенно – к Парвусу, Ганецкому, Козловскому, Штейнбергу, Шпербергу, Суменсон. В деле были обнаружены телеграммы подозрительного содержания. У Суменсон при аресте на счету в Сибирском банке оказался 1 миллион. Переверзеву приписывалось заявление, что Ленин сносится с Парвусом, который якобы является главным посредником между немецкой казной и большевиками, и что эти сведения ему передал агент Временного правительства, якобы входящий в состав большевистского центра (имя этого агента не было названо).

Все это было неопределенно, сумбурно, не вполне правдоподобно. Во всяком случае, несмотря на аресты многих большевиков и привлечение многих к ответственности не только за июльские дни, но и за причастность к немецким деньгам, общественное мнение склонялось к мысли, что слухи о получении Лениным немецких денег – клевета с целью морально опорочить большевиков. Показательно для настроений того времени, что ряд политических деятелей, которых никак нельзя заподозрить в желании во что бы то ни стало обелить большевиков, сочли нужным выступить против этого обвинения. Даже тот факт, что Ленин и Зиновьев скрылись от суда и, невзирая на уговоры Каменева и др., категорически решили отсиживаться в Финляндии, не вызывал подозрений, что за этим кроется что-то нечистое. Такие противники Ленина, как И. Церетели, Ф. Дан, М. Либер и др., отвергали возможность получения большевиками немецких денег. В.Г. Короленко выразил общее настроение в такой форме: большевики принесли много вреда, но в подкуп и шпионство большевистских вождей я не верю.

С. Мельгунов рассказывает, что вскоре после июльских дней в редакцию его журнала «Голос минувшего» в Москве зашел приехавший из Парижа историк Покровский, большевик и будущий наркомпрос, и на вопрос: получил ли Ленин деньги у немцев, ответил:

– Конечно. Деньги даны немецкими социал-демократами…

В сущности, вопрос воспринимался всеми в этой интерпретации: немецкие социал-демократы в порядке интернациональной социалистической солидарности оказали помощь русским большевикам. Само собой разумеется, что ни о каких крупных суммах в таком случае не может быть и речи.

Между тем совершенно очевидно для всякого наблюдавшего размах большевистской деятельности с приезда Ленина 4 апреля до Октябрьского переворота, что большевики должны были располагать очень крупными деньгами. Издание огромного числа газет во многих городах, даже помимо столиц, издание ряда прифронтовых «Окопных правд», брошюр, листовок, содержание сотен разъездных агитаторов и пропагандистов на просторе всей страны требовало притока огромных средств, очень крупных капиталов. Никаких доходных предприятий у большевиков не было, – можно сказать, наоборот, выпуск газет и книжек был всегда убыточен. Сборы среди членов партии, среди сочувствующих рабочих были ничтожны, можно сказать, смехотворно малы. Наконец, большевики уже до июля начали вооружать своих ландскнехтов – и на оружие тоже требовались деньги. Где же они их взяли?

Интересно, что после того, как впервые появилось обвинение в получении немецких денег и большевики в ответ горделиво только отмахивались от досадной клеветы, – им и в голову не приходила мысль, что, пожалуй, следовало бы партийным инстанциям отчитаться в своих приходах-расходах. Нет, большевики никогда не представляли отчета, который мог бы опровергнуть естественное предположение, что они питаются из денежного источника, во много раз превышающего возможности помощи со стороны других социалистических партий. К сожалению, до октября 1917 г. ни у кого из деятелей демократической революции не было охоты прикасаться к этому темному делу, лезть со здоровой головой в осиное гнездо. А потом – уже было поздно.

Как известно, в эмиграции появились кое-какие материалы, среди них – опубликованные документы в 1918 г. в Америке, содержавшие разные сведения о переводах денег банками в адрес Ленина и Троцкого. Этим документам одно время поверил П.Н. Милюков – тем не менее они оказались фальшивкой. Совсем другое значение имело в этом вопросе выступление известного немецкого социал-демократа Эдуарда Бернштейна – человека, о котором никак нельзя сказать, что он бросает слова на ветер. Наоборот, заявление Бернштейна является в высокой степени авторитетным свидетельством. Что показал Эд. Бернштейн? 14 января 1921 г. в берлинском «Форвертс» он опубликовал статью, в которой черным по белому заявил следующее:

«Ленин и его товарищи действительно получили от императорской Германии огромные суммы. Я узнал об этом уже в конце декабря 1917 года. Не узнал я лишь, как велика была сумма и кто был или кто были посредниками. Теперь из источников, заслуживающих безусловного доверия, я узнал, что речь шла о невероятных суммах, наверное 50 миллионов марок золотом, так что для Ленина и его товарищей не могло остаться места сомнениям, откуда притекали эти суммы».

К сожалению, Эд. Бернштейн больше не выступил по этому вопросу в печати, между тем как он мог многое знать, так как на заре германской революции в 1918 – 1919 гг. работал в министерстве иностранных дел и имел доступ к архивам. Он также отказывался добавить какие-нибудь подробности в частных беседах, какие, знаю, он имел с Ю. Мартовым, Д. Далиным, Р. Абрамовичем. А.Ф. Керенскому, который посетил его в Берлине, он тоже не хотел ничего более сказать о «нечистоплотной политической авантюре» Ленина, как он тогда выразился. Возможно, что немецкая дипломатия начала 1920-х гг., заинтересованная в успехе ориентации на Восток, оказывала давление на социал-демократов, входивших тогда в правительство, и помешала дальнейшему разоблачению вопроса о немецких деньгах.

В свете новых данных, опубликованных в Лондоне, и исследовательской работы, которая там идет, возможно, будет раскрыта загадка немецких денег. Было бы большой неосмотрительностью думать, что, когда Ленин выехал на революцию в Россию, он привез с собой только план захвата власти, одну только идеологическую программу сокрушения молодой неустоявшейся русской демократии и использования революции для большевистских целей, которые он провозгласил немедленно по приезде в Петроград 4 апреля, – провозгласил против всех, и против своих собственных товарищей-большевиков. Нет, вполне вероятно, что он привез с собою уверенность, что со стороны воюющей Германии ему будет оказана крупная, неоценимая, всемерная финансовая поддержка. И этим, может быть, объясняется тот исключительный натиск, который развил Ленин и который поразил своей неожиданностью современников.

После того как была написана эта статья, появилось письмо А.Ф. Керенского в парижской «Русской мысли» (от 14 июня 1956 г.), которое вносит несколько моментов, имеющих фактический характер, в историю о немецких деньгах большевиков. Керенский уверяет, что «первые и решающие данные» о связи Ленина с немцами «Временное правительство получило в середине апреля», т. е. задолго до июльских дней. В другом месте А.Ф. Керенский уточняет эту дату, когда связывает ее с приездом 10 апреля в Петроград французского министра Альберта Тома, от которого и были получены «точные данные». Интересно отметить, что, по словам Керенского, работа по расследованию порочащих большевиков слухов была сосредоточена в руках М.И. Терещенко, тогда министра иностранных дел, и что из одиннадцати лиц, об аресте которых был отдан приказ, семь было арестовано и что Ленин и Зиновьев скрылись от ареста, ибо были предупреждены Н.С. Каринским, скончавшимся в Нью-Йорке несколько лет тому назад, а тогда занимавшим видный пост в Министерстве юстиции. Причина, по которой Временному правительству не удалось довести дело до конца, заключалась «в преждевременном опубликовании некоторых документов в частном порядке», что, по-видимому, спугнуло некоторых лиц, которые являлись важными свидетелями по этому делу, и вызвало отставку министра юстиции П.Н. Переверзева. Сообщение А.Ф. Керенского, несомненно, является вкладом в историю перипетий тогдашнего дела о получении большевиками немецких денег. К сожалению, несколько расхолаживает его ссылка на книгу полк. Б. Никитина «Роковые годы» (вышла по-русски в Париже, в 1937 г.), в которой немало вздора сообщается о делах и людях того времени, поскольку они попадали под лупу контрразведки.

8

Ленин и немцы

«Русская мысль», 23 августа 1956 г.

Мюнхенская радиостанция «Голоса Америки» передала следующее сообщение:

8 августа 1917 г. открылся в Петрограде Шестой съезд большевистской партии.

Временное правительство, впервые после июльского восстания большевиков, решается заговорить о том, что это восстание было организовано при прямом участии немецких агентов и провокаторов.

Впервые Ленину брошено обвинение в связи с германским генеральным штабом.

Сегодня это – документально установленный факт.

Еще в апреле текущего года орган Королевского Британского института иностранных дел – «Интернешионал эфферс» – опубликовал тексты попавших после войны в руки англичан тайных документов германского министерства иностранных дел. Среди этих документов – секретное донесение германского министра иностранных дел фон Кюльмана императору Вильгельму П. В донесении говорится: «Только когда мы по разным каналам и под разными предлогами обеспечили большевикам постоянный приток фондов, они сумели проводить энергичную пропаганду в своем главном органе «Правде» и значительно расширить прежде весьма слабый базис своей партии».

Но еще 30 января 1921 г. ветеран германской социал-демократии Эдуард Бернштейн, работавший после Первой мировой войны над архивами германского министерства иностранных дел, пишет на страницах газеты «Форвертс»: «Ленин и его товарищи действительно получили от императорской Германии огромные суммы – что-то свыше 50 миллионов золотых марок…»

Временное правительство отдает после июльского восстания приказ об аресте Ленина и ряда других руководящих большевиков. Ленин и Зиновьев скрываются, однако, в Финляндию. 5 августа арестован и заключен в тюрьму Троцкий – за публичное выражение солидарности с Лениным. На короткое время попадают в тюрьму Каменев, Луначарский, Коллонтай. Большевистское руководство уходит в подполье.

Шестой съезд – тайный. Он собирается сначала на Выборгской стороне и переносится затем к Нарвским воротам. Далеко не все участники съезда считают правильным, что Ленин скрывается от суда. Володарский и Лашевич открыто говорят, что Ленин должен предстать перед судом и превратить его в суд над правительством. Подобные настроения у многих большевиков передает в своих воспоминаниях Суханов:

«Ленин был обвинен в позорном преступлении. Его обвиняли в том, что он пользовался деньгами немецкого генерального штаба… Но Ленин предпочел уйти в подполье, обремененный таким ужасным обвинением. Это было совершенно беспримерно и непонятно.

Связь с скрывающимся в Сестрорецке Лениным поддерживает Сталин. Ему же поручается сделать на съезде отчетный доклад ЦК. Касаясь вопроса о политическом курсе страны, он заявляет:

«Апрельский лозунг «Вся власть советам!» не может быть уже оправдан. Надо ясно дать себе отчет, что не вопрос о форме организации явится решающим. На самом деле решающим является вопрос, созрел ли рабочий класс для диктатуры. А все остальное приложится, будет создано творчеством революции».

Очень многие большевики думают, что рабочий класс для диктатуры еще не созрел.

Раздел IV

Письма

От редактора-составителя

Известный историк и публицист Борис Иванович Николаевский был создателем крупнейшей коллекции документов и материалов, относившихся к тематике международного социалистического движения. Советско-германские отношения в силу социалистических пристрастий Николаевского были одной из любимых его тем, так как покрывали историю сразу двух ведущих социалистических движений: немецкого и российского. В сфере советско-германских отношений Николаевского, безусловно, следует считать одним из ведущих экспертов. Уникальность его позиции состояла еще и в том, что, как к известному и ведущему собирателю архивов, к нему, с одной стороны, обращались с вопросами по проблеме, а с другой – передавали на хранение материалы и документы, к которым имел доступ прежде всего сам Николаевский.

В настоящем разделе собраны письма из архива Николаевского, касающиеся проблемы германского вмешательства в русскую революцию. Однако в годы, когда велась эта переписка, советско-германские отношения представляли из себя интригующую, покрытую завесой тайну. Особенно интересовало современников все то, что касалось секретных советско-германских отношений, шедших в нарушение условий Версальского договора и получивших свое развитие после подписания Рапалльского соглашения 1922 г. По этой причине следует остановиться еще и на последствиях или продолжении тайного сотрудничества германского правительства и большевиков, ставших после 1917 г. формальными руководителями государства.

Тайное сотрудничество, нарушавшее условия Версальского мирного договора, велось прежде всего в военной сфере, по линии Генштабов двух армий, германской и советской. Вот что писал меньшевик и экономист Н.В. Валентинов-Вольский в письме Р.А. Абрамовичу[405], одному из лидеров меньшевистской партии:

«Приехав летом в 1927 г. в Липецк, к величайшему моему удивлению, нашел его полным немцев и в небе над ним столько летающих аэропланов, сколько я в это время не видел и в Москве. В Липецке были арсеналы и аэрогары немцев, охраняемые ГПУ. Все обыватели знали об этом, но никто не смел о том говорить – таких ГПУ арестовывало. На кладбище в Липецке был целый угол с памятниками в честь погибших немцев-авиаторов. […] Когда, приехав из Липецка (я принимал там грязевые ванны) и посетив Рыкова[406], в разговоре с ним я коснулся немцев-авиаторов в Липецке, он сухо прервал меня, заявив: «Извините, об этом с Вами говорить не буду»[407].

«Уже примерно с 1924 г. связь между штабом Красной армии и Бенделыптрассе, [где находился германский генштаб], осуществлялась через командиров Красной армии высокого ранга (Тухачевский[408] и Берзин[409]) и, наоборот, через немецких офицеров, которые курсировали между Берлином и Москвой «со служебными поручениями»[410].

Валентинов сообщил также Абрамовичу, что с 1924 года «Юнкерс» строил в СССР самолеты и что в Самаре был построен завод по производству удушливых газов[411]. Абрамович, осведомленный о советско-германском военном сотрудничестве, ответил: «Об этом у меня имеется чрезвычайно обширный материал, основанный на больше чем 225 книгах, докладах, статьях и т. д. немецкой и др. прессы. Началось оно еще во время гражданской войны, когда Чичерин явился ночью в немецкое посольство к «наследнику» Мирбаха фон Гельфериху и предложил ему негласное военное соглашение для совместной борьбы с немцами, финнами и балтийцами против англичан в Мурманске и Архангельске. Это было в июле – августе 1918 г. Продолжалось это сотрудничество до Гитлера и при Гитлере. Начальный период [был] примерно до 1926 г.; теперь вне споров […] и то, что Вы сейчас сообщаете в письме о Липецке и о Троцке (так назывался городок под Самарой, в котором была химическая фабрика газов для немцев). Об этих химических гранатах прогремела вся Германия, когда немецкие социал-демократы подговорили гамбургских грузчиков уронить несколько ящиков с советского парохода и по всей набережной на глазах у многих людей рассыпались гранаты с удушливыми газами с маркой РСФСР. Тогда был запрос в парламенте, публичные дебаты, и этот инцидент был с трудом потушен»[412].

Много говорилось об этом после Второй мировой войны, когда за границей оказалось большое число бывших советских граждан, из пленных или интернированных немцами в годы войны. Один из этих эмигрантов, П. Тренин, писал: «Начало немецкого влияния надо считать с 1922 г., когда между советской властью и Германией было заключено тайное соглашение о вооружении и техническом оснащении Красной армии. С экономической точки зрения это соглашение принесло Германии некоторую пользу, ибо часть военно-химических и авиационных запасов, оставшихся после великой войны и подлежавших уничтожению, она сбыла советскому правительству. […] Во второй половине 1922 г. немецкие авиационные специалисты – офицеры рейхсвера – прибыли в Москву, заключили контракт на 5 лет и основали в Филях, под Москвой, авиазавод. Все техническое оборудование было привезено из Германии. Рабочий и технический персонал первое время был также немецкий. В том же 1922 г. было основано первое русско-немецкое авиационное общество «Деру-люфт», которое наладило первую линию Москва-Кенигсберг. В начале 1923 г. другой группой немецких офицеров-химиков был основан в 12 килом, от Москвы между гор. Люберцы и гор. Люблино военно-химический небольшой завод. Первое время здесь работало всего несколько десятков человек, включая и руководящий персонал. Это были исключительно немцы. Завод этот самостоятельно никакой химической продукции не производил, и задача его состояла лишь в снаряжении мин, артиллерийских химических снарядов и ядовито-дымных шашек хлорпикрином, адамситом и другими отравляющими веществами, привозимыми из Германии. Завод также производил испытание указанных мин, снарядов, шашек, а также и газовых волн. Все это происходило на территории будущего научно-испытательного химического полигона […] Постепенно большевики создали сами свои химические кадры и строили два мощных химических завода. […] Когда в 1925 г. эти заводы были готовы, большевики решили ликвидировать немецкий химический завод. Так как контракт имел силу до 1927 г., […] в одну из осенних сентябрьских ночей 1925 года они подожгли завод и дом служащих немцев в Подосинках (17 километров от Москвы по Казанской железной дороге). От завода остался один сарай с химической продукцией, а жилой дом сгорел дотла. После этого большевики обвинили немцев в саботаже […] Вскоре после этого была выброшена с авиазавода в Филях и другая немецкая группа авиаспециалистов»[413].

Примерно о том же сообщает безымянная заметка архива Николаевского: «В результате весьма напряженной и кропотливой работы полуофициальных представителей рейхсвера (с 1922 г.) в СССР в настоящее время имеются приличные запасы германского имущества и целые военно-промышленные организации (официально «госпредприятия Военведа»), созданные на средства германского рейхсвера и при его непосредственном техническом контроле […] Рейхсвер заботился главным образом об артиллерийском и пулеметном вооружении Красной армии; усовершенствования английского вида танков, постановки на должную высоту военно-химического дела и авиационного. В области морской рейхсвер подвизался в усовершенствовании технического подводного плавания»[414]. За военным сотрудничеством следовало политическое и даже идеологическое сближение. Борьба с франко-бельгийской оккупацией Рура (Рейнской области) в начале 1923 г. преподносилась буквально как акция Коминтерна. Нелегально заброшены туда на работу были даже советские агенты. Тогда же обсуждались «планы о сражении русско-германских сил с французским империализмом на Рейне и снабжении рейхсвера и германских националистов советскими гранатами»[415].

Разногласия по вопросу о советско-германских отношениях были одной из причин конфликта между Сталиным и Бухариным[416]. «На позицию Бухарина огромное влияние оказали вопросы внешней политики, – писал Николаевский[417]. – Именно на них он порвал со Сталиным: Бухарин в 1926 г. пришел к выводу, что Германия перестала быть страной, находящейся на полуколониальном положении. Помните статьи Бухарина в «Правде» в 1926 – 1927 гг., когда он доказывал, что после Локарно Германия перестала быть эксплуатированной страной? Ведь это – против Сталина. Сталин держался за союз с рейхсвером Бредова – Шлейхера[418]. Людвиг Рейсс[419], убитый в 1937 г. в Швейцарии, получил орден Ленина за то, что он в начале 1928 г. установил тайную связь с лидерами немецкой военно-морской разведки. Именно с этого момента начинается чисто сталинская игра секретных агентур – дважды подпольная. В беседе Бухарина с Каменевым[420] ей соответствуют намеки на отказ Сталина подвергать шахтинцев карам за связи с немцами»[421].

«Я нахожусь под впечатлением Ваших аргументов о том, что у Сталина были прогерманские симпатии, – писал Николаевскому бывший коммунист, а ныне известный советолог Луи Фишер. – Я понимаю, что он приветствовал бы тесное сотрудничество с рейхсвером. Это было в ленинской традиции и началось, как я понимаю, в 1919 году, что означает, что Троцкий и Чичерин, конечно, видели в том выгоду. После того, как Гитлер пришел к власти в январе 1933 года, Сталин выжидал год. Я в тот год был в Москве. […]

Москва всегда боялась иноземного вторжения. В 1934 году Радек сказал мне, что Сталин боится одновременной польско-японской атаки против СССР. По этой причине, главным образом, КВЖД была продана Маньчжоу-Го[422] (Японии) в 1935 году. Безусловно, Сталин мечтал направить гитлеровскую экспансию на Запад. Но германская военная работа в Испании не повредила Гитлеру. Это был способ для тренировки вооруженных сил. Цель сталинской политики в Испании, по-моему, заключалась в том, чтобы заставить Францию и Англию отказаться во внешней политике от умиротворения Гитлера и Муссолини и заставить их встать на путь активного противодействия. Мюнхен показал, что эта попытка закончилась провалом. Чемберлен[423], Даладье[424] и Рузвельт[425] не пошли против Гитлера. Но за это время Сталин через чистки добился того, что он был полностью свободен в своих действиях во внешней и внутренней политике. И конечно же он вернулся теперь к своей цели: сотрудничество с нацистами.

Я думаю, что дата, предшествующая советско-нацистскому соглашению от 23 августа 1939 года, – это 1 апреля 1939 года, день английских гарантий Польше. […] Переговоры с Францией и Англией были открытыми. Переговоры с Германией – тайными. Если бы Сталин хотел прийти к соглашению с Англией и Францией, он поступил бы прямо противоположным способом: вел бы открытые переговоры с Гитлером, чтобы этим оказать давление на Запад для выбивания еще больших уступок. Но Западу было нечего отдать. Они не могли отдать Прибалтийские государства, и соглашение с Западом для СССР означало войну, в то время как соглашение с Гитлером означало отсутствие войны в течение какого-то времени и – империалистическую экспансию – как раз то, что хотел Сталин. Мы расходимся в том […] велась ли серьезно Сталиным политика коллективной безопасности. Я считаю, что Литвинов был в этом вопросе серьезен и что он не мог действовать против воли Сталина. Но эта политика потерпела провал на Рейне, в Испании, и вообще везде. И Сталин отказался от нее и повернулся к Гитлеру»[426].

Николаевский ответил:

«Слуцкий[427], начальник инотдела НКВД, давая инструкции Кривицкому[428], еще в 1935 г. говорил: «Знайте, что с Германией мы так или иначе, но сговоримся». И подлинная внешняя политика шла […] через Слуцкого. Этот последний тогда же говорил Кривицкому: «Помните, что Ваши доклады внимательно читает сам Сталин». […] Сам Сталин всегда мечтал о сговоре с Германией и притом большом сговоре для борьбы против англосаксов. Он был убежденным сторонником Хаусхоферовского варианта геополитики, и сам Хаусхофер[429] в течение многих лет слал Сталину секретные доклады. И Молотов[430] знал, что он говорил, когда в своей речи в Верховном Совете при подписании договора с Гитлером говорил о гениальном провидении Сталина. Конечно, когда Гитлер открыто вел антисоветскую политику, Сталин не мог не выступать против него, но он всегда так поступал, чтобы не сделать соглашение [невозможным в будущем. Это была его борьба за советско-гитлеровский пакт»[431].

«В одном из наших разговоров я Вам сказал, что решение Сталина сговориться с Гитлером относится к апрелю 1936 г., когда стало ясно, что Франция против Гитлера сама не пойдет. Теперь у меня подобрался ряд данных в этом направлении […] И другое: знаете ли Вы что-либо относительно привоза в Россию в апреле 1936 г. архива Горького?[432] И знаете ли, что этот привоз оказал большое влияние на планы Сталина?

[…] История бумаг Горького длинная. Там были записи Горького о разговорах с приезжавшими к нему советскими писателями и деятелями. Оставил их Горький на хранение у своей последней жены (Марии Игнатьевны Будберг, урожденной Бенкендорф, дочери последнего царского посла в Англии; она была в 1917 – 1918 гг. возлюбленной известного Брюса Локкарта[433]. «Маша» – в воспоминаниях последнего; о ней много имеется в воспоминаниях Петерса[434]). Горький поставил условием никому бумаги не выдавать и, даже если он потребует высылки их ему в Москву, отказаться. Сталин в 1935 г., когда Горький заступился за Каменева, отказав в выезде Горькому за границу на съезд писателей в Париж, потребовал выдачи ему архива. За границу приезжала Пешкова[435] с полномочиями от Горького; тогда Будберг передать бумаги отказалась (это я знаю от Кусковой[436], которая тогда виделась и говорила с Пешковой).

Перемена позиции Будберг, по сведениям, объяснялась влиянием Локкарта, который тогда вел особую политику в отношении Москвы. В Москву Будберг приехала в апреле 1936 г., на границе ее ждал особый вагон, с вокзала она поехала прямо к санаторию, где тогда находился Горький, и там встретилась со Сталиным и Ворошиловым. […] Между прочим, знаете ли Вы, что квартира Вильгельма II в Доорне была опорным пунктом работы сталинских агентов?[437] Что секретный памфлет против Гитлера, написанный Матильдой Людендорф, был размножен Кривицким и распространен женой Вильгельма? Это было в 1936 г. – в 1938 г. генералы, посещавшие Доорн, были арестованы. Кривицкий был убежден, что их выдал Гитлеру Сталин»[438].

На этот и без того уже сложный сюжет взаимоотношений накладывалась еще одна линия: коминтерновская. До прихода к власти в Германии нацистов, активизации правых политических сил во Франции и попытки захвата власти фашистами в Австрии советское правительство видело угрозу главным образом и прежде всего в европейской социал-демократии. «Борьба против немецкой социал-демократии, как основной силы, которая в Германии сопротивляется реваншистской политике рейхсвера, – записал в заметках для себя Николаевский. – Плебисцит против правительства социал-демократа Отто Брауна (1931 г.), проведенный совместно коммунистами и гитлеровцами по указанию рейхсвера (борьба в этой связи в рядах немецкой компартии). Два основных течения в рядах немецких националистов и их отношение к России: рейхсвер – сторонник сотрудничества; наци – противники. Кризис 1932 г. в Германии и победа наци: поражение политики Сталина»[439].

В целом того же мнения придерживался Абрамович:

«Весь ход событий в Германии после 31 января 1933 г. не совсем совпадал с предвидениями и желанием Сталина. […] Литвинову было дано распоряжение попытаться подготовить вариант международной изоляции Гитлера. Когда в Лондоне на конференции Лиги наций в июле 1933 г. было принято определение агрессора[440], то к нему присоединились и советская Россия и Румыния […] В связи с этой новой литвиновской линией внешней политики была изменена и линия Коминтерна. Французские коммунисты, на демонстрации 6 февраля 1934 г.[441] еще шедшие вместе с «огненными крестами»[442] французских фашистов и роялистов на штурм Бурбонского дворца, уже 12 февраля получили другие инструкции – присоединиться к антифашистским демонстрациям профессиональных союзов и социалистов. В июне было выдвинуто Москвой предложение о едином фронте с социалистами и поддержке всех тех пацифистских организаций, которые тогда под искусным руководством Мюнцбергера[443] и др. московских агентов явились коммунистическими «фронтами» и вели работу по заданиям Москвы. […]

Он [Сталин] считал большим триумфом, когда Германия согласилась в 1934 г. возобновить торговый договор с Россией. В этих экономических переговорах он всегда давал инструкцию представителям Советского Союза не останавливаться перед уступками Германии. Главное – достигнуть соглашения. Одно время Сталин надеялся добиться соглашения с Польшей. Для обсуждения этого вопроса […] было созвано специальное заседание Политбюро с представителями заинтересованных ведомств. […] Польша действительно не пошла на сближение с Советским Союзом, и Сталин окончательно убедился, что Кремлю необходимо добиться соглашения с Гитлером.

[…] Польша и Румыния упорно отказываются от соглашения, при котором в случае войны Советский Союз имел бы право ввести свои войска на польскую или румынскую территорию. Этот отказ был мотивирован тем, что советские войска, вошедшие на известные польские и румынские территории, никогда уже оттуда не будут выведены и это будет означать раздел Польши и Румынии.

[…] Наступили события 30 июня 1934 г., когда Гитлер одним ударом расправился и с группой Рема[444], и с фон Шлейхером. На совещании Политбюро с участием представителей заинтересованных ведомств Сталин опять возвращается к своей заветной мысли о необходимости добиться соглашения. Сталин считал, что диктатура Гитлера не только не ослабела, а […] только стабилизировалась после уничтожения своей внутренней оппозиции […] и поэтому он является основной силой, и с ним надо войти в соглашение. В том же направлении явно действовал и провал попытки австрийских социал-демократов предотвратить приход австрофашизма к власти путем так называемого февральского восстания»[445].

Не провозглашенная формально, новая политика единения всех антифашистских сил требовала изменения старой подрывной по отношению ко всем европейским правительствам тактики Коминтерна. Первые попытки образования «единого фронта» относятся, видимо, к 1932 – 1933 гг. и связаны с именем Гейнца Неймана. Немецкий коммунист, сотрудник Коминтерна и представитель советского правительства в Германии, Нейман по указанию советского правительства изначально выступал в Германии за блок нацистов и коммунистов в деле борьбы за дестабилизацию и без того шаткого демократического германского правительства. Именно под его влиянием ЦК германской компартии принял решение голосовать вместе с нацистами во время плебисцита против правительства Северинга – Брауна в Пруссии (и так свалили его).

Вскоре Нейман понял ошибочность этой тактики и попытался было изменить курс германской компартии. Однако Сталин, личным эмиссаром которого был Нейман[446], ему помешал. И очевидно, что решение о проведении политики единого фронта с социал-демократами в борьбе с фашизмом было принято Политбюро вопреки воле Сталина. Среди сотрудников Коминтерна общераспространенным было мнение, что Сталин – «левый». «Лозовский всегда защищал самую левую позицию, т. е. позицию Сталина, – писала Ф. Езерская-Тома в письме Николаевскому. – […] По германским вопросам […] Бухарин был всегда с примиренцами […] которые его считали своим человеком. […] О Германии Сталин в 1928 г. думал, что революция назрела, он верил в информацию о настроениях в Рурской области (помните забастовки 1929 г.). Бухарин знал, каково положение; он, поэтому, склонялся в нашу сторону, хотя гласно определенно не высказывался».

Против тактики единого фронта кроме Сталина выступали многие другие функционеры Коминтерна: С. Лозовский[447], Б. Кун[448], В. Кнорин[449] и Ван Мин[450]. В руководстве ЦК КПГ группа Г. Шуберта и Ф. Шульца открыто саботировала новую установку большинства советского правительства, обвиняя В. Пика[451] и В. Ульбрихта[452] в оппортунизме. И в целом германская компартия продолжала в те месяцы придерживаться прежней ультралевой «линии Неймана», которую советское правительство поддерживало все эти годы – по аналогии с той политикой Коминтерна, которую Нейман проводил в Китае в 1927 году.

В тот год вместе с Ломинадзе[453] и сыгравшим роль провокатора на процессе эсеров 1922 г. Семеновым[454] Нейман был послан в Кантон для организации там восстания. «Когда мы, т. е. оппозиционно настроенные товарищи, узнали, что эта тройка в Китае, мы были уверены, что там произойдут «революционные события», – писала в письме Николаевскому Езерская. – […] Сталин и его сторонники в Коминтерне тогда думали, что в Китае события назрели. […] Другие товарищи, еще менее доверявшие Сталину, считали, что он просто хотел отомстить Чан Кайши[455] за измену ему, Сталину. […] Расхождения между Сталиным и Бухариным впервые выявились на Шестом конгрессе Коминтерна, в зависимости от их расхождений в советских делах. […] Сталин был всегда с крайней левой, Бухарин склонялся к примиренческой позиции, но часто уступал. В Китае, как во многих других странах, Сталин считал положение непосредственно революционным, а Бухарин был уверен, что попытка восстания в тот момент приведет к путчизму».

Когда после подавления восстания Нейман, Ломинадзе и Семенов вернулись в Москву, в Коминтерне состоялась дискуссия о том, было ли это восстание или путч. Нейман и Ломинадзе доказывали, что была «революция». Сталин тоже утверждал, что было «настоящее массовое восстание, а не путч маленькой группки людей». Бухарин и другие «видели ясно, что ни о каком революционном движении речи быть не может». Но, продолжает Езерская-Тома, «все мы знали, что он [Сталин] на стороне Неймана и Ломинадзе»; «скоро после дискуссии мне случилось видеть письмо китайских товарищей, очень секретное, которое показывалось только членам Исполкома. В этом письме китайское ЦК очень ясно говорило о роли Неймана. Его упрекали в том, что он делал доклады в Китае, в которых он сознательно врал, что все его рассказы о подготовленности китайских масс – фантазия. […] Нейман в Кантоне врал относительно положения в Китае же. На докладах местных комитетов он врал о мощи ЦК, в ЦК он врал о положении в провинции, которое он как будто сам видел. В письме в ЦК все было в числах: количество приверженцев, членов, оружия, которое Нейман дал, и что было в действительности. ЦК считало, что все его рассказы – сознательная ложь. В момент опасности он будто бы скрылся. […] В конце письма китайские товарищи даже предложили расстрелять Неймана за его пагубную роль. На Сталина это не произвело впечатления, он продолжал считать Неймана вождем»[456].

Николаевский объяснял позицию Сталина следующим образом: «Говоря о кантонском восстании, Вы имеете в виду, конечно, события 11 – 13 декабря 1927 г. […] Почему Сталину они понадобились именно в это время? Были ли это только внутрипартийные соображения или же он руководствовался соображениями большой политики, т. е. желанием нанести удар намечавшемуся в это время сближению между группой Чан Кайши и англичанами и особенно американцами? […] Сталин был под большим влиянием геополитиков (не знаю, известно ли Вам, что Карл Хаусхофер в течение ряда лет писал особые секретные обзоры международного положения для Сталина). Последние в основном стояли за сближение Японии с Россией и Китаем против Англии и особенно Америки. Те же самые настроения, несомненно, имеются у Сталина. Острота его выступлений против Чан Кайши растет в зависимости от перехода последнего в ряды сторонников соглашения с англоамериканским блоком»[457].

«Я уже не сомневаюсь, – писал Николаевский в другом своем письме, – что Сталин был под прямым влиянием геополитиков. Конечно, не полностью, а только приспособляя их к своим концепциям. Но именно то, что в этих концепциях его отделяло от Бухарина, – а именно антианглийская и антиамериканская ориентация в дальневосточных делах, было навеяно Хаусхофером»[458].

О том, что Сталин в этот период занимал крайне левую позицию в вопросах Коминтерна, свидетельствует еще один документ: записка Н.И. Муратова[459] Троцкому от 18 декабря 1927 г. Вот что писал Муралов: «В связи с последними сообщениями о восстании в Кантоне, а затем о подавлении этого восстания, о разрыве с СССР и пр. мне чрезвычайно ярко припомнился один имеющий к этому отношение разговор, который я имел еще 15 ноября сего года с замредактора «Известий ЦИК СССР и ВНИК» тов. Троцким. Уговаривая меня отказаться от оппозиционных выступлений, тов. Троцкий коснулся, между прочим, и китайского вопроса, утверждая, что сейчас он самим ходом вещей снят с обсуждения, так как там назревают совершенно новые события, которые отодвинут все прошлые неудачи на задний план. В частности, тов. Троцкий сообщил мне, что «в Кантоне готовится и скоро вспыхнет новое восстание, которое приведет к установлению советской власти»[460].

Бухарин был в тот период главой Коминтерна, и организация Сталиным за спиной Бухарина восстания в Кантоне была связана, разумеется, еще и с фракционной борьбой внутри партийного руководства СССР. Так замыкался круг. Крайне левая позиция в Коминтерне – по отношению к Бухарину. Крайне правая – по отношению к Троцкому. Профашистская – по отношению к официальной идеологической линии советского руководства. И за всем этим – борьба Сталина за единоличное руководство партией и страной и советско-германское сближение для раздела сфер влияния, последовавшего в 1939 г.

1

Михаил Первухин – В.Л. Бурцеву[461]

Рим, 2 февраля 1921 г.

Секретное

Глубокоуважаемый Владимир Львович!

По-видимому, Вы стоите на пороге к тому, чтобы раскрыть вторую азефщину, только она будет носить имя «черновщины». Дело это – очень серьезное. На нем можно себе и шею свернуть… При этих условиях Вам может оказаться полезным даже самое малейшее указание, даже обрывочек ниточки от запутанного клубка. И, значит, нельзя пренебрегать решительно ничем, что может помочь выяснить истину.

Вот я и считаю долгом сообщить Вам то, что знаю.

Ни документов, ни более или менее определенных показаний у меня нету. Есть только намеки. Так и смотрите на то, что я сообщаю.

В 1916 г. в Риме около меня упорно кружились агенты итальянской политической полиции, стараясь незаметно выпытать сведения о наиболее видных представителях политической эмиграции. Игра была грубая, я держался настороже, и господам этим попользоваться от меня не пришлось. Но еще тогда меня поразило, что явно подосланные полицией люди все эти разговоры сводили к двум лицам: некоему Равенгофу, которого русская колония считала за «охранника» и который уже при Керенском был арестован в Париже по подозрению в шпионстве в пользу Германии, и о Викторе Чернове.

Из обмолвок итальянцев-журналистов, если не состоящих в полиции, то все же якшающихся с нею, – это здесь вещь обыкновенная, я убедился, что еще с весны 1915 г. у итальянцев было убеждение, что Чернов является агентом Германии. За ним была установлена самая бдительная слежка, и именно не как за русским революционером, а как за германским агентом. Когда Чернов с Ривьеры переехал в Швейцарию, где и занялся пораженческою пропагандой, то и там за ним следили итальянские агенты, чтобы «осветить» лиц, входивших с ним в контакт и потом пробиравшихся в Италию. Достаточно было считаться знакомым Чернова, чтобы попасть под подозрение в качестве немецкого шпиона. Из-за родства с Черновым под это тяжкое подозрение попал честнейший человек, молодой медик Александр Филипченко, живший в Риме; и полиция следила за каждым его шагом[462]. Любопытно, что в итальянской журналистской или, точнее сказать, хроникерской среде, по своей профессии механически осужденной якшаться с полицией, и сейчас циркулирует легенда, будто итальянское правительство наложило секвестр на дом и мебель Чернова, как германского шпиона, на Ривьере. Говорю «легенда», ибо, насколько знаю, своего дома у Чернова здесь не было, жил он на частной квартире.

Не мне судить, насколько обоснованными являются эти итальянские подозрения. Но они существовали, и даже больше – речь идет не о «подозрениях», а об «уверенности».

Я Вам писал уже для «Общего дела» об обвинениях, выставленных итальянским журналистом Армандо Занэтти (Armando Zannetti, «Жиорнале де Италиа») против Чернова. Занэтти, несомненно, очень осведомленный человек: он работал в Петрограде в теснейшем контакте с итальянским посольством и имел в своем распоряжении агентурный материал. Говорить много, откровенничать он отказывается. Но в своей среде отзывается о Чернове как о «товарище Ленина по предательству». По-видимому, речь идет о деятельности Чернова в качестве германского агента.

Знаю, что все это – очень неопределенно и очень похоже на сплетню. Но и в основе каждой сплетни обыкновенно есть зерно истины. А тут налицо не только «зернышко», но и целая глыба: пораженческая деятельность Чернова.

У Вас в архиве, вероятно, есть изданная за границею, кажется в Женеве, брошюра Рутенберга «Как был убит поп Гапон». Тряхните стариною – пересмотрите эту брошюру. Там Вы найдете нечто ошеломляющее. Диалог между Талоном и Рутенбергом – в изложении Рутенберга. Рутенберг упрекает Талона:

– Ты берешь деньги от Департамента полиции!

Гапон отвечает:

– А вы, социалисты-революционеры, – вы брали в дни войны деньги от врага России! Вы получали субсидии от японского посланника, поселившегося в Стокгольме!

Рутенберг оставляет это тяжкое обвинение в предательстве без малейшего возражения. Вспомните, что в это время Виктор Чернов уже играл выдающуюся роль в партии эсеров. Если японские деньги в самом деле играли какую-либо роль в революционных попытках того периода, то Чернов был причастен. Я говорю «если» только в силу того, что у меня нет никаких доказательств, но лично я непоколебимо убежден, что это было. Предательство совершалось и тогда.

Кончик ниточки, обрывочек:

В 1904 – 1905 гг. одним из близких к Чернову лиц был некий Всеволод Шебедев, родом из Симферополя, студент Одесского университета, член партии эсеров. Позже Шебедев под именем «Георга Христиана» жил в Италии. Я имел неосторожность держать его у себя в качестве личного секретаря. Скоро убедился, что это форменный прохвост: пьянчуга, хулиган и крепко на руку не чист. Но у меня никогда не было никаких подозрений политического характера против Христиана Шебедева.

Однако теперь Христиан Шебедев, неожиданно объявивший себя «украинцем», является тайным агентом или попросту шпионом на польской службе.

Я и сейчас думаю, что раньше он шпионом не был: просто был мелким негодяем, замешавшимся в революцию. Однако уже и тогда он был шпионом «в потенции», человеком, готовым за грош хоть родную мать зарезать. И этот человек целыми годами был близок к Чернову, пользовался его покровительством.

Вы заговорили о Циммервальде. Рано или поздно Вам придется попристальнее рассмотреть это дело. Тогда обратите внимание на ту темную роль, которую в Циммервальде и в Кинтале сыграли итальянцы. Все они сейчас ярые сторонники Ленина. Денежная связь их с Лениным – секрет полишинеля.

Кончики, кончики, кончики…

Какую роль сейчас играет Генрих Платтен, провезший Ленина в Россию? Какую роль играют Гримм и Грейлих?

Помните ли Вы следующий эпизод:

Накануне вступления Италии в войну (весна 1915 г.) сюда явилась специальная делегация швейцарских социалистов, с Грейлихом или Гриммом или с ними обоими во главе. Память мне изменяет: кажется, главную роль играл Грейлих.

Эти господа явились к итальянским «товарищам» с предложением весьма солидных сумм, «хотя бы и миллионов», для организации в Италии пацифистской пропаганды. Итальянцы смутились, потом оправились и будто бы «резко» отказались даже рассуждать на эту тему. Но все же спросили:

– А откуда же деньги? Кто вам их дал?

Швейцарцы ответили:

– Один американский пацифист-миллиардер!

Когда несколько месяцев спустя эта история разгласилась, указанный швейцарцами миллиардер, «дядя из Америки», заявил категорически:

– Никогда не собирался даже давать деньги швейцарцам на пропаганду в Италии!

Словом, речь шла опять-таки о германском золоте. Швейцарцы играли роль германских агентов.

Как Вы, вероятно, помните, все это дело было тогда же общими усилиями замято. Виновные в нем остались не наказанными. Социалисты не допустили до расследования вопроса: откуда шли деньги, на каком основании Грейлих (или Гримм) впутался в явно нечистое дело.

Зачем я вспоминаю об этом? А вот зачем: эти господа были личными друзьями Генриха Платтена – Ленина – Чернова.

Вы в моих советах, разумеется, не нуждаетесь. Но я скажу, что я сделал бы на Вашем месте.

Я спросил бы Гофмана и Людендорфа: кому еще, кроме Ленина и К°, давались германские деньги для организации революции в России через пресловутого Парвуса?

Не сердитесь, что я отрываю Вас от работы. Может быть, те кончики, о которых я говорю, помогут Вам «вытащить репку». Только эта проклятая репка сидит очень уж крепко в земле…

Михаил Первухин

2

Михаил Первухин – В.Л. Бурцеву

Рим. 19 сентября 1921 г.

Экстренно

Только что бежал от большевиков и добрался до Риги молодой генерал царского режима Виктор Николаевич Энгель, который, попав в руки большевиков, был вынужден служить у них, правда не в строевой службе. Он – авторитетнейший военный техник и великолепно осведомлен об истинном положении дел как в «Красной армии», так и вообще в России.

К сожалению, я адреса его не знаю, знаю только, что он в Риге.

Думаю, что следовало бы немедленно поручить нашему рижскому корреспонденту отыскать Энгеля и интервьюировать. При обращении к нему можно сослаться на меня: мы – старые знакомые. Энгель – человек честный и смертельный враг большевиков. Если он и служил им, то лишь в силу того, что в их руках была его семья в виде заложников.

Рим, 19 сентября

М. Первухин

3

В.Л. Бурцев – Михаилу Первухину[463]

Прежде всего большое, большое Вам спасибо за все Ваши корреспонденции. Большое и хорошее Вы дело делаете.

Очень мне хочется с Вами серьезно поговорить и даже побывать у Вас – надеюсь, что смогу побывать в Риме.

Я чувствую себя перед Вами без вины виноватым, но все-таки виноват. Вы понимаете, в чем дело.

Все последние месяцы моей заботой было главное: сохранить «Общее дело». Этой задаче я жертвовал всем остальным. Предо мной была дилемма: или закрыть «Общее дело», или маяться самому и вместе с собой заставить маяться своих сотрудников. Я выбрал второе. И вот маюсь сам и заставляю всех вас маяться с собой. Я решил маяться даже в том случае, если бы у меня не было никакого впереди просвета, – и стал бы маяться только для того, чтобы «Общее Дело» издавалось неделею больше.

Дело в том, что у нас дохода по изданию около 60 тысяч. Минимальные расходы в 90 тысяч. Недостающие 30 тысяч я должен ежемесячно где-то находить. Часто это мне не удается, и здесь происходит целый ряд трагедий, за которые отвечаете и Вы.

Вот почему я бесконечно виновен и лично перед Вами.

Но во-первых, я на этих днях надеюсь кое-что выслать Вам и затем буду постоянно выплачивать. А кроме того, я почти убежден, что в конце августа месяца мы заживем иной жизнью и тогда перестанем маяться и поставим прочно издание «Общего дела».

Быть может, Вы скажете, что Вам непонятно, чтобы такой орган, как «Общее дело», нуждался и бывал целые месяцы накануне закрытия. Незадолго до съезда и во время самого съезда четыре раза было так, что я думал, что «Общее дело» неизбежно должно прекратиться. Но, как видите, теперь июль месяц, мы существуем, и хотя нам по-прежнему тяжело, но закрываться и не думаем. Вы, как непарижанин, будете твердить, что это трудно понять и т. д. Друг Горацио! На свете много вещей, которые не снились и философам!

Я не возьмусь Вам объяснить, почему это могло быть.

Но объясните мне, как в России могли быть такими идиотами, чтобы дать возможность Ленину развить его большевизм. Объясните мне, как можно быть такими идиотами, чтобы дать возможность Керенскому быть и президентом-министром и главнокомандующим и т. д. А разве вся нынешняя история с Милюковым не идиотизм.

А на Западе. Разве Ллойд Джордж не идиот. А Вильсон не идиот. А у Вас в Италии разве идиот не сидит на идиоте и идиот идиота идиотом не погоняет.

Мы живем в идиотскую эпоху, когда и Ленин и Троцкий могут быть общественными деятелями (и какими!), а самые выдающиеся политические деятели, сознавая, что Ленин и Троцкий – предатели, во все горло кричат им «ура» и бегут за их колесницей!

4

Михаил Первухин – В.Л. Бурцеву

Рим, 28 июня 1921 г.

Дорогой мой Владимир Львович,

сердечнейшим образом благодарю за письмо, Ваше и Туношенского, а еще больше – за весть о том, что «она все-таки вертится» – что «Общее дело» не умолкло. Если бы у меня были средства – я все отдал бы на «Общее дело». Оно сейчас нужно больше, чем когда-либо. Я решительно не понимаю одного: ну, пусть эмиграция, сама голодающая и разлагающаяся, не идет нам на помощь. Но почему французы не помогут?

Выслушайте меня спокойно. Вникните в то, что я говорю. Знаю, дело страшно щекотливое. На нем можно поскользнуться и свернуть свою шею. Но меня лично этот риск не испугал бы.

Говорю с Вами, как говорю с самим собой в часы бессонницы.

У меня живет сбежавший недавно от большевиков военный «спец» бывший генерал царских времен, из академии генерального штаба.

Вот дословно то, что он говорит:

– В России и притом решительно во всех слоях, начиная с интеллигенции и кончая крестьянством, зреет лютая, звериная ненависть к Франции и к французам. В этом, и только в этом отношении, все сплошь население солидарно с большевиками. Единственный пункт соглашения. Семена ненависти посеяны, конечно, большевиками. Но они нашли для себя исключительно благоприятную почву. У нас ненавидят и англичан, хотя теперь большевики ведут англофильскую пропаганду, но ненависть к англичанам – ничто в сравнении с ненавистью к французам. Мотив понятен: англичане всегда были нашими врагами и лишь случайно и ненадолго оказались нашими союзниками, но не друзьями – в дни войны. А французы были нашими союзниками на протяжении десятилетий. Как могли они оставить нас во власти большевиков? Как могут они и сейчас допускать эту власть?

И дальше:

– Обмолвка Пуанкаре о том, что «Врангелю помогали только ради Польши», широко использована большевиками. В «Красной армии» нет самого захудалого солдатишки, которого агитаторы не настроили бы соответствующим образом.

И дальше:

– Во всей России идет колоссальная и делающая поразительные успехи пропаганда в пользу не сближения, а наступательного союза с Германией. Эту пропаганду ведут, разумеется, большевики в своих расчетах, но она находит живейший отклик решительно во всех слоях населения. Выработалась уже формула:

– В союзе с Германиею стереть с лица земли Польшу, а потом расплатиться за измену с французами.

«Расплатиться за измену»… Разве это не страшно?! Ведь этой идеи не вытравишь и в десять лет, и в сто лет. Грядущие поколения будут всасывать ее с молоком из материнских грудей.

Другая формула:

У нас нету друзей, кроме американцев и немцев. Но американцы далеко, а немцы – под боком. Наше спасение – в союзе с немцами.

Это все – невежество, симплицизм, непонимание существующих условий – но что же со всем этим поделаешь? Это – факт!

Я имею десятки показаний беженцев. Все сходятся в одном: культивируется ненависть к «изменившей нам и предавшей нас Франции». Готовится союз с Германиею. Не союз президентов или императоров, а союз народов.

Получаю письма от рассеянных по миру офицеров и солдат. Поймите простых солдат. Осведомляются:

– Правду ли говорят, будто Германия тайком подготовляется уже к новой войне, и нельзя ли пристроиться к немцам?

Где же глаза у Пуанкаре и прочих? Или они так уверены, что Россия осуждена на окончательную гибель?

Но если и так, то на трупе преданной ими России вырастет та же Германия. Две ненависти сольются в одну.

И страшна будет расплата с Франциею!

Имею точные сведения из Германии: при первой возможности в германскую армию готовы завербоваться уже десятки тысяч русских.

Может быть, Франция так сильна, что ей бояться угроз умирающей России нет надобности? Допускаю! Но даже и в таком случае – французское правительство допускает грубейшую ошибку: оно могло бы, ничем не жертвуя в сущности, а только проявив немножко такту, ослабить и, может быть, рассеять эту русскую ненависть. Вспыльчивы мы, да отходчивы…

Но что же делается во Франции в этом отношении?

Еще и еще раз повторяю: затрагиваю страшно щекотливый вопрос. Малейшим неосторожным выступлением во Франции можно повредить не только эмиграции, но и русскому делу вообще.

Но и сидеть сложа руки – не приходится. Попытайтесь Вы нажать все те кнопки, которые находятся у Вас под рукою. Сообщите всем доступным Вам газетам хотя бы только о том, что большевики ведут в России и особенно среди красноармейцев яростную антифранцузскую пропаганду и что целые сотни и тысячи обученных пропагандистов работают в этом направлении. Свидетельские показания в этом отношении единогласны.

У меня еще одно горе: закрылась гельсингфорсская газета. Потерян мой последний определенный заработок. С итальянцев я уже почти ничего не зарабатываю: не тем ветром тут дует, а я кривить душой не могу.

Но и при этих страшных условиях я твержу:

– А и биться мы будем до последнего! Пусть сдается, кому это позволяет совесть. Я не сдаюсь!

Вот почему я чуть не разрыдался, прочитав Ваше письмо:

– Значит, борьба, в самом деле, не кончена!

Из-за полного отсутствия заработков мне пришлось начать корреспондировать в «Последние новости». Не упрекайте меня за это: это не измена «Общему делу». Пишу туда безразличные вещи. Не знаю даже, печатают ли. Постарайтесь поставить на ноги «Общее дело» – и я сейчас же вернусь на старый пост. При еженедельном издании газеты я едва ли смогу быть очень полезным. Но и при этом я все же буду Вам писать и буду Вас информировать обо всем, что только может пригодиться.

5

Р.А. Абрамович – Д.P. Гольдштейну

Флоренция, 30 апреля 1958 г.

Многоуважаемый Давид Рафаилович,

хочу обратиться к Вам по одному в общем довольно невеселому делу, которое, однако, приобрело сейчас актуальный характер ввиду опубликования тайных архивов германского министерства иностранных дел 1915 – 1917 гг. Узнал от нашей общей приятельницы, Эмилии Марковны Слуцкой, что Вы в свое время, свыше сорока лет тому назад, были лично связаны с тем самым Цивиным, который сейчас приобрел такую печальную популярность в исторической литературе.

Сама по себе меня история Цивина не интересует, она сейчас важна для нас и партийно и политически под углом зрения возможных выводов по отношению к памяти В.М. Чернова. И Вы сами понимаете, что это для нас пункт очень важный.

Почти все документы немецкого происхождения, касающиеся взаимоотношений между Цивиным и германским правительством, имеются в моем распоряжении. Из них он вырисовывается как совершенно безответственный Хлестаков и авантюрист, который сумел убедить немецкого посла в Берне, что он «вождь» с.-р. партии и что он финансирует Чернова, Боброва (Натансона) и вообще всю работу с.-ровской партии. Он получал 25 тысяч франков в месяц, и я лично держал в руках расписки в получении этих сумм. Но в бумагах нигде не видно, когда, где и сколько денег он давал партии с.-р.

По сведениям, полученным Эмилией Марковной от Вас и Колбасиной, какие-то небольшие деньги он все же давал. Для того чтобы во всем этом разобраться, мне бы очень хотелось получить от Вас ответ на ряд вопросов, которые позволю себе перечислить.

1. По словам Э.М., Вы рассказывали о каком-то суде или разбирательстве, при котором роль Цивина была разоблачена и отчасти именно благодаря Вашему свидетельскому показанию. Не можете ли Вы мне указать примерно дату этого разбирательства и состав той группы, которая этим занималась. Каков был приговор этого «судилища»? Кому было сообщено о его роли и о тех подозрениях, которые против него существовали? Были ли с ним прерваны личные отношения, или люди продолжали с ним встречаться и видеться?

2. Известно ли было Вам, – и упоминал ли он об этом во время суда, – кому и примерно какие суммы он давал? Был орган Чернова в Париже, который потом переехал в Женеву, он назывался «Жизнь». Давал ли он на это деньги и в каких размерах?

3. Был орган с.-р. (Чернова – Лункевича) в Париже. Давал ли он деньги на этот орган?

4. Известно ли Вам было, что в конце 1916 г. и в январе 1917 г. Цивин поехал официально в Варшаву повидаться с семьей, а фактически, как теперь выясняется из тайных документов, совершил какую-то таинственную поездку в Осло, причем должен был там в какой-то русской типографии напечатать какие-то важные вещи?

5. Известно ли Вам, когда Цивин вернулся в Россию? Как Вам известно, из Цюриха выехало три поезда, везшие русских эмигрантов в Россию через Швецию. Первый выехал в апреле и вез Ленина и еще 25 большевиков; второй поезд был тот, в котором ехали Аксельрод, Натансон, Мартов, я и др. и в том числе Ваш и мой старый друг Драбкин со своей семьей. В этом поезде было 280 человек. Был Цивин в их числе? Или он поехал третьим поездом, который вышел недели через три после нашего.

6. По некоторым сведениям, Цивин по приезде в Россию в 1917 г. вращался в кругах с.-р. Известно ли Вам об этом что-нибудь? И почему лидеры партии, знавшие о его прошлом, не приняли мер к тому, чтобы его устранить из партии?

И, наконец,

7. Когда, где и при каких обстоятельствах Цивин скончался и где он жил последние годы своей жизни.

Возможно, что я далеко не исчерпал список тех вопросов, которые могли бы нам облегчить сейчас нахождение выхода из положения. Я лично считаю, что молчать об этом мы не должны, и я собираюсь всю историю с Цивиным рассказать в печати. Я думаю, что этим путем, рассказав всю чистую правду, а главное, изобразив его в подлинном свете как человека, обманывавшего германское правительство – и своих друзей, мы лучше всего послужим делу защиты В.М. Чернова и др. от ни на чем не основанных обвинений (по данным Колбасиной, В.М., узнав, что Цивин в Петербурге, предостерег ее от каких-либо сношений с последним, против которого существуют очень некрасивые обвинения).

Нечего прибавлять, что я Вам буду чрезвычайно благодарен за каждую деталь, которая поможет мне понять и узнать все об этом человеке.

Хочу в заключение сказать, что я с удовольствием вспомнил о том, что в свое время мы не то встречались раз-другой, не то знали друг о друге через Драбкиных. Воспоминание это у меня проснулось тогда, когда Э.М. упомянула о Вас как об одном из директоров итальянского отделения общества «Проводник». И тогда я вспомнил немедленно и о Вульфе, и о Белле, и о Люсе и обо всем остальном. О них я в последний раз слыхал лет 25 тому назад, они были в Туркестане и жили тяжело. С тех пор я ничего о них не мог узнать. Известно ли Вам что-нибудь? Напишите. Они были наши большие и близкие друзья.

С совершенным уважением.

6

Д.Р. Гольдштейн – Р.А. Абрамовичу

Флоренция, 16 мая 1958 г.

Многоуважаемый Рафаил… (к сожалению, забыл Ваше отчество, кажется, Абрамович).

Получил Ваше письмо от 30 [-го] прошлого месяца – не ответил немедленно, так как хотел собраться с мыслями о прошлом, ведь прошло больше 40 лет! Я совершенно не в курсе публикации документов, о которых Вы говорите. Предполагал, что дело Цивина давно забыто и классифицировано. Цивин был женат на моей сестре, которая живет в Милане. Как ни больно было мне, но я обратился к ней за некоторыми указаниями. Дело в том, что она в период войны не жила с Цивиным. Еще в начале 1914 года она уехала в Россию и снова встретилась с Цивиным по его возвращении в 1917 году. Я возвращусь к письму, которое получил от сестры, позже. Хочу ответить раньше всего на Ваши вопросы по мере возможности и насколько память мне помогает.

Цивин был болен туберкулезом легких и во время декларации войны был в Германии в санатории. Насколько помню, в сентябре 1914 года он получил разрешение выехать в Швейцарию. Я считал, что разрешение он получил из-за своей болезни. Его отец писал мне из России, прося помочь ему, так как из России нельзя было посылать деньги (Италия тогда была еще нейтральной). По мере возможности я послал ему несколько сот лир. Это было в начале 1914 года. Долгое время после этого я не имел никаких сведений о нем.

Летом 1916 года (не могу никак вспомнить дату) я получил письмо от Вульфа Драбкина и Иона Койгена из Лозанны, в котором мне рассказали о том, что Цивин живет в Женеве и ведет очень широкий образ жизни. «Не знаю ли я, откуда он получает деньги?»

Я ответил, что никакого понятия не имею, но знаю определенно, что из дому, т. е. из России, он никаких денег не получает. Я, за исключением нескольких сот лир в первые месяцы войны, ему денег не посылал.

В ответ на это письмо Вульф просил меня лично приехать, так как Натансон хотел бы поговорить со мной и устроить личную ставку с Цивиным.

Я немедленно выехал в Лозанну, где я встретился с Цивиным, который специально приехал из Женевы.

С ним у меня было маленькое объяснение, и я заявил ему, что при личной ставке с Натансоном я скажу, что ни от меня, ни из дому он денег не получает и что я, зная его, не могу себе представить, что он честно заработал огромные деньги. Должен признаться, что мне не приходила в голову мысль о том, что деньги эти немецкого происхождения.

Итак, мы пошли к Натансону. Присутствовал при нашем разговоре с.-р. Розенберг, которого я не знал.

Произошло бурное объяснение, при котором Цивин старался увиливать и заявил, что никакого дела ни Драбкину, ни Койгену нет, где он берет деньги и как живет.

Натансон настаивал на том, что, несмотря на то что ни Драбкин, ни Койген не принадлежат к эсеровской партии, они имеют право требовать от партийного человека, хотя и не принадлежавшего к той же партии, но считающегося революционером, объяснения о происхождении огромных денег, которыми он обладает. И Натансон требовал от него ответа и [говорил], что будет требовать партийного суда.

Цивин, волнуясь, на это ответил, что он не может указать происхождения денег, но что В.М. Чернов в курсе и знает точно их происхождение.

На этом моя личная ставка кончилась. Я лично порвал всякие отношения с Цивиным. Предполагал, что происхождение денег грязное, но не думал и [не] предполагал в тот момент об истинном происхождении их, как и Вульф Драбкин.

Я несколько раз после этой встречи запрашивал Драбкина, чем кончилась история. Но и он не знал. Все откладывалось объяснение, и никто из партийных работников, не принадлежащих к эсерам, не был вызван.

В декабре 1916 года я по делам «Проводника» [общества] уехал в Испанию, где революция в России меня застала. Уже до этого доходили до нас слухи о субсидировании немецким штабом газет для распространения среди военнопленных, и по целому ряду совпадений у меня возникли подозрения против Цивина.

Повторяю, Цивин не дал никаких указаний ни о происхождении денег, ни о том, как он ими распоряжался; ни что [он с н]ими делает. Он только рассказал мне, что большинство партийных работников бывают у него, принимают участие в вечеринках, одалживают деньги и т. п.

О его поездке в Осло я слыхал, но уже после революции, от его сотрудника Левенштейна, от которого я узнал о связи Цивина с генеральным штабом немецким. Левенштейн сам ездил во время войны через Германию в Осло и, будучи задержан на границе немецкой, потребовал телефонировать в штаб и через час получил разрешение проезда через Германию.

Цивин вернулся в Россию через Париж – Лондон. Не знаю, верно ли – вернулся вместе с Черновым.

В России он встречался с видными членами партии. Он жил у своего кузена Богрова (в Москве), и к Богрову часто приходили видные деятели партии с.-р., включая В.М. [Чернова]. Из Москвы он должен был по поручению партии ехать на Кавказ, но заболел. Если не ошибаюсь, его партийное имя было Пятницкий.

После Октябрьской революции он примкнул к большевикам и был, если не ошибаюсь, членом военревкома, раньше комиссаром фронта в Калуге и затем в Ростове-на-Дону. Здоровье его было сильно расшатано, кровохарканье и т. п., и в 1919 году его отправили в Крым. Вскоре по приезде туда белые заняли Крым. Он скрывался некоторое время и вскоре умер там, кажется в Симферополе.

Эти сведения я получил теперь от своей сестры. Прилагаю при сем перевод с итальянского письма, полученного мною от моей сестры, в ответ на просьбу сообщить мне, что она знает об этом деле.

Между прочим, думаю, что поездка Цивина в Осло могла также быть как цель – поставка немцам каучука. Вспоминаю фразу, брошенную им во время очной ставки у Натансона. «А может быть, я заработал на покупке и продаже каучука?»

Теперь разрешите мне сделать некоторые выводы.

Цивин был членом партии эсеров, талантливый оратор, поэт и вообще одаренный человек – избалованный богатыми родителями, женщинами и т. п.

По Вашим сведениям, он получал от немецкого посла в Берне 25 000 франков в месяц. В то время это была колоссальная сумма. Как ни широко он жил, он не мог проживать эти деньги. Вы жили в Швейцарии в то время, представляете себе проживать 25 000 франков в месяц? Только миллионеры в буквальном смысле этого слова могли позволить себе такую роскошь!

Между прочим, Вульф и я, будучи служащими «Проводника», получали по тому времени огромные оклады. Вульф получал 20 000 фр. в год! Я получал 15 000 в год! И это считалось по тому времени неслыханным жалованием, и мы жили прилично, помогали каждый из нас своей партии и своим товарищам!

Я не хочу обвинять партию, т. е. главарей партии с.-р., и далека от меня мысль оправдать Цивина. Как я Вам писал выше, я лично, после свидания с Натансоном, порвал всякие отношения с ним [с Цивиным]. Но после свидания с Натансоном почему история была потушена? Почему Цивин не только остался в партии, но по приезде в Россию получил назначение от партии, и видные члены партии продолжали встречаться с ним. [Это] мне совершенно непонятно! Вывод один – часть денег шла партии. Какая?.. Но важен сам факт по себе…

Вот все, что могу Вам рассказать об этой печальной истории.

О моем дорогом друге Вульфе Драбкине, кроме тех сведений, которые и Вы имели – ничего не знаю, – хлопотал одно время о том, чтобы вернуться в Италию, но не удалось ему, к сожалению. Знаю, что кроме Люси у них был сын. Вот все, что знаю о них. Мы прожили вместе много лет, здесь в Италии, и, несмотря на то что были политическими противниками, Вульф был бундовец, а я [в] Поале Цион, были близкими друзьями. Сомневаюсь, перенес ли он все лишения и горькие разочарования.

Что Ваша сестра Полина? Где она?

Если опубликуете документы о Цивине, хотел бы иметь копию. Если что-нибудь неясно в моем описании (очень хаотическом) и если у Вас есть кое-какие вопросы, – к Вашим услугам. Очень рад буду, если Вам удастся выделить из этой истории Виктора Михайловича, которого я очень любил и уважал.

С сердечным приветом

Давид Гольдштейн

Простите за мой русский язык! Вот уже 53 года, как я уехал из России.

Перевод письма с итальянского моей сестры

К сожалению, мало могу рассказать тебе о жизни Жени в Германии и в Швейцарии. Он никогда не говорил со мной об этом периоде, и я его не спрашивала.

О его широкой жизни в Швейцарии я узнала только, когда была вызвана в полицию в Кишиневе, где мне показали твое письмо ко мне, в котором ты мне писал о лукулловой жизни Жени. Мне только прочли его, но не дали. Но должна тебе сказать, что мне в голову не могло прийти то, о чем ты пишешь теперь в твоем письме. Я считала, что он, вероятно, живет за счет какой-то старой женщины, – и после тяжелого переживания я написала ему, что не желаю больших никаких репортов с ним.

После этого письма я получила небольшую сумму денег (единственный раз) и письмо, в котором он умолял меня не бросать его и быть готовой выехать в Швейцарию с Сарой (дочкой), как только он устроит все разрешения на проезд. Это разрешение никогда не прибыло, и я больше никаких известий от него не имела.

После революции я снова поехала в Добромино, к родным Жени, которые меня умоляли приехать, хотя бы на короткое время, с Сарой. Через несколько дней получилось известие из Москвы, что Женя приехал туда и приезжает в Добромино. Он приехал в ужасном состоянии здоровья, и у меня не хватило храбрости бросить его в таком состоянии и требовать от него объяснений.

Он пролежал несколько месяцев, и я ухаживала за ним как сиделка. После этого мы выехали в Москву и оттуда должны были выехать на Кавказ. Женя получил от партии очень важное назначение. В этот период я познакомилась с Черновым, но я их видела несколько раз у дяди Жени – Богрова, у которого мы жили. Женя вернулся в Россию с очень малыми деньгами.

Когда произошла октябрьская революция, мы все еще жили у Богрова, и первое время Чернов еще приходил, пока не пришлось ему удрать. Женя после долгих размышлений примкнул к коммунистам и работал усиленно, но болел все время. Нас послали раньше в Калугу, потом в Ростов-на-Дону и в другие места, – не помню теперь названий городов.

Моя жизнь была очень тяжелая. Я была сиделкой у умирающего. Наконец я получила разрешение выехать с ним в Крым. Но через несколько дней после нашего приезда Крым заняли белые, и нам пришлось удирать. Не могу описать тебе, какие муки мне пришлось пережить с Женей, который еле держался на ногах, с маленькой дочкой.

После его смерти мне удалось с Сарой пробраться в Одессу и оттуда в Кишинев. Остальное ты знаешь. Единственное, что могу тебе сказать, – мы никогда не говорили о периоде его жизни в Швейцарии и наши отношения были очень натянуты. И если бы не его болезнь, я не осталась бы с ним ни одной минуты.

Повторяю: он приехал через Англию с Черновым, Сухомлиным и другими членами партии, которых я не знала. С Лениным и Троцким он не встречался. Он всегда был болен, и все приходили к нему.

Я не верю, что Женя встретился с родными во время войны в Варшаве. Я этого не знаю и думаю, что это выдумка. Во всяком случае я рассказала тебе все, что я знаю и что помню.

7

Р.А. Абрамович – Д.Р. Гольдштейну

4 июня 1958 г.

Дорогой Давид Рафаилович,

очень признателен Вам за Ваше подробное письмо и за перевод письма Вашей сестры. Для нас здесь, старых друзей В.М. Чернова, создалось тягостное положение ввиду того, что Ваше повествование о сцене суда оборвалось на ноте, которая оставляет какую-то неясность относительно В.М. ввиду ничем не доказанного утверждения Цивина, что В.М. в курсе всего его дела. Ни одного из участников этого разбирательства, кроме Вас, не осталось в живых. Может быть, только тот с.-р. Розенберг, о котором Вы вскользь упоминаете, но которого, по-видимому, Вы сами не знали раньше. Этой фамилии здесь никто не знает, что неудивительно, если это был просто рядовой член заграничной группы с.-р., не игравший никакой роли в партии. Может быть, Вы можете вспомнить больше подробностей об этом Розенберге? Ведь недаром же его Бобров пригласил на это разбирательство. По-видимому, он все же играл какую-то роль и считался человеком, достойным доверия. Может быть, можете что-нибудь вспомнить?

Еще одну деталь хотелось бы выяснить. Из письма Вашей сестры неясно, кто такой дядя Женя «Богров», у которого они жили. К этому Богрову приходил В. М., следовательно, это был человек близкий к партии с.-р. По-видимому, не активный член партии, а сочувствующий, у которого с.-ры бывали. Нельзя ли узнать у Вашей сестры, кто они такие были, находятся ли еще в живых и где? В России?

Неясно также из письма Вашей сестры, когда это было и где это было – в Москве или в Петербурге? С одной стороны, она говорит, что до прихода большевиков к власти Чернов еще приходил к Богровым, – следовательно, это должно было быть в Петрограде. Но затем она говорит о том, что Чернову необходимо было удрать, а это уже было весной 1918 г. в Москве. Нельзя ли распутать это противоречие?

Во-вторых, в одном месте она пишет, что Женя был болен и потому «все приходили к нему». Кто эти «все»? Т. е., по-видимому, товарищи по партии с.-р. Приходил ли Чернов к нему, если это было в Петербурге и в какой именно период. Или она с Черновым встретилась впервые в Москве в 1918 г., когда большевики были уже у власти?

Еще одна деталь, которая очень важна для выяснения взаимоотношений между Черновым и Цивиным. Когда Черновы приходили к Богровым, был ли в их обществе и Цивин или последний оставался в своей комнате, м. б., лежал больной и в другие комнаты к гостям не выходил.

Вы сами понимаете, почему я Вам ставлю эти мелкие вопросы. Мы имеем еще непроверенное показание первой жены Чернова, с которой он тогда еще жил и которая подтвердила, что она встречала Цивина в Женеве, но что В.М. ей потом, уже в России говорил, чтобы она не встречалась с Цивиным, потому что против него есть нехорошие подозрения. Если это заявление подтвердится, – с ней мы еще не говорили, – то тогда возникает вопрос, каким же образом Чернов не то ходил к нему («все к нему приходили»), не то дружески запросто встречался с ним у Богрова.

К сожалению, очень мало шансов на то, чтобы получить исчерпывающие сведения на этот счет. Однако я хотел бы обратить Ваше внимание на те сведения, которые имеются о Цивине в опубликованных новых книгах об отношениях между немцами и русскими революционерами. В них довольно много места посвящается Цивину: он единственный человек, о котором точно известно, что он брал деньги и сколько он их брал, что делал, куда ездил и т. д. О других группах и партиях или их мнимых и подлинных представителях – никаких указаний во всей опубликованной литературе нет.

Он с 1915 (примерно мая – июня) стал работать с австрийцами, посещал в Австрии лагеря военнопленных, вывозил оттуда людей, печатал прокламации и т. д. Судя по всем данным, он проработал у них одиннадцать месяцев и получил за это время 140 000 франков. (Представитель Австрии назвал это «скромной цифрой».) Но затем австрийскому генеральному штабу показалось, что Цивин делает русскую революцию слишком медленно, и они его уволили. Но один из его австрийских друзей рекомендовал его немцам, и в августе 1916 г. он перешел на службу к германцам, которые назначили ему жалованье 25 000 фр. в месяц. Но в том самом разговоре, который он имел с представителями германского посольства в Берне, он, рассказывая о своих связях с Бобровым, упоминает, что с Черновым он не говорил, потому что Чернов, по его словам, был здесь (в Женеве) до мая 1916 г., но потом уехал в Россию, и с тех пор он от него не имеет сведений.

Как Вам известно, Чернов никогда до 1917 г. не ездил в Россию, и это явно все было Цивиным вымышлено. Но все же любопытно, что он в разговоре с немцами постарался выгородить Чернова, очевидно боясь проверки со стороны более дотошных и недоверчивых немцев, которые могли бы его уличить во лжи. А между тем в том разговоре в июне или в июле 1916 г. (очевидно, до своего увольнения с австрийской службы и перехода на германскую службу) назвал именно Чернова, как того человека, который «в курсе дела». Может быть, он назвал Вам Чернова, потому что действительно сам верил слухам, что Чернов уехал в Россию и потому мог свободно злоупотреблять его именем, не боясь немедленной проверки.

Конечно, совершенно необъяснимо, почему Бобров, первый заподозривший Цивина, не сообщил Чернову, своему ближайшему сотруднику по журналу «Жизнь», выходившему тогда в Женеве, о своих подозрениях и не предостерег его от общения с Цивиным. Мыслимо, что тогда подозрения против него шли не по политической линии, а, так сказать, по моральной. Ведь и его собственная жена заподозрила его в том, что он находится на содержании у богатой старухи. Если тогда у участников разбирательства создалась именно эта теория о происхождении его денег, то тогда понятно, почему они не стали докапываться дальше и просто порвали с ним сношения, уже не по соображениям политическим, а нравственным.

Все же любопытно, что Бобров говорил об «огромных деньгах» Цивина. Деньги у него были большие тогда еще от австрийцев. Но каким образом Боброву могло показаться, что деньги огромные. Ведь если он и субсидировал газету Боброва – Чернова в Женеве, то, как сообщала первая жена В.М. [Чернова], очень маленькими суммами.

Словом, в этом деле много непонятного. И теперь, как будто, уже нет никакой возможности установить истину. И все же я был бы Вам очень благодарен, если бы Вы мне сообщили все Ваши собственные домыслы по этому поводу и те сведения, которые я просил Вас собрать у Вашей сестры.

Крепко жму Вашу руку.

П. С. Моя сестра Полина Абрамовна жива и здорова и до сих пор живет в Цюрихе, где она состоит директоршей ею же основанной театральной школы. Ее адрес на всякий случай, если Вам захочется с ней списаться, прилагаю при сем.

Ваша сестра пишет, что Цивин получил важное назначение на Кавказ, но не успел выехать по болезни. Было ли это назначение от партии с.-р., т. е. в Петербурге еще до прихода большевиков, или это было уже от большевиков в Москве, после того, как он к ним перешел. Было бы очень важно узнать, играл ли он какую-либо роль в партии с.-р. в 1917 г. или начале 1918 г.?

Да, забыл еще указать на то, что как раз в момент захвата власти большевиками в начале ноября Цивин был арестован Временным правительством по подозрению в связях с немцами и его близкий друг Левенштейн получил у немцев 20 000 марок для оказания ему помощи.

8

Д.Р. Гольдштейн – Р.А. Абрамовичу

Нью-Йорк, 10 июня 1958 г.

Дорогой Рафаил Абрамович,

получил Ваше письмо от 4[-го] сего месяца.

К сожалению, в данный момент мало что могу прибавить к моему предыдущему.

Как только увижу сестру, постараюсь получить более точные сведения.

Факт тот, что с В.М. [Черновым] она познакомилась у Богрова, вероятно в Москве.

Единственный, кто мог бы осветить всю эту историю, – это Левенштейн. Если он жив (в последние годы он жил в Израиле, преподавал пение в консерватории).

Я надеюсь в августе или в сентябре быть в Израиле, и разыщу его, и думаю, что мне удастся получить исчерпывающие сведения.

Мое личное впечатление, что партия, т. е. вожаки, были au courant [в курсе (фр.)] поведения Цивина, – иначе не могу никак себе объяснить молчание Натансона после нашего свидания.

Относительно Розенберга никаких других сведений не могу сообщить; была ли это настоящая фамилия или придуманная для момента, не знаю, впечатление мое, что он был видный член партии.

Непонятно, что немецкий штаб субсидировал, так просто, из-за болтовни, Цивина в течение стольких месяцев. Непонятно?! Не такие уж наивные немцы.

Как только увижу сестру, постараюсь узнать как можно больше сведений и сообщу Вам.

Крепко жму руку,

Ваш Давид Гольдштейн

9

Р.А. Абрамович – Д.Р. Гольдштейну

15 июля 1958 г.

Дорогой Давид Рафаилович!

Ваше письмо от 10 июня получил. Ждал отчета об обещанной беседе с сестрой, но до сих пор ничего не получил. Полагаю, что Вы, вероятно, так же сильно заняты, как и я, и эти исторические изыскания поневоле отступают назад перед потребностями дня. Все же я надеюсь, что Вам удастся найти время для того, чтобы снестись с Вашей сестрой и получить от нее подробные ответы на поставленные мною вопросы.

Хочу прибавить, что биография Цивина является «ключевым» вопросом по отношению к проблеме германских денег для с.-р. Во всех документах, которые до сих пор были опубликованы, фигурирует Цивин, и только один Цивин (есть еще краткое упоминание о Левенштейне, но уже как о помощнике Цивина, не самостоятельно). В то время как о большевиках имеется очень много материала и открытого и полузаконспирированного, который надо расшифровывать, об с.-р. нет до сих пор ни одного другого документа, кроме Цивина. Если бы удалось убедительно показать, что Цивин был прежде всего авантюрист и вовсе не вождь русской революции или вождь партии с.-р., те многочисленные материалы, которые о нем опубликованы, в особенности с опереточной поездкой его в Осло вместе с Левенштейном, то миф о Цивине был бы окончательно разбит, а факт расследования, произведенного Натансоном в момент, когда у него появились подозрения относительно Цивина, являлся бы моральной реабилитацией и Натансона и, я думаю, Чернова.

Вот почему я с таким нетерпением жду и Вашего письма с передачей ответа Вашей сестры, и Вашего свидания с Левенштейном, если последний еще жив и если Вы теперь решитесь на поездку в Израиль.

С сердечным приветом.

10

Б.И. Николаевский – М.Н. Павловскому

3 февраля 1959 г.

Дорогой Михаил Наумович,

я все откладывал свое письмо к Вам, о котором сообщал Вам через М.В. [Вишняк], для того чтобы дождаться того фотостата, о котором Вы писали, в расчете, что в подобной телеграмме могут оказаться некоторые мелочи, помогающие уяснению истинной роли Левенштейна и Цивина. Но по каким-то техническим соображениям этого фотостата я до сих пор не мог получить, ибо в самом Нью-Йорке архивов нет и все надо выписывать из Вашингтона или из Бонна. Так как мой корреспондент оказался не совсем надежным, то я попытаюсь получить нужный фотостат другим путем, через одного хорошего знакомого в Оксфорде.

Не желая испытывать Ваше терпение слишком сильно, я хочу совершенно независимо от того фотостата, о котором идет речь, высказать Вам свои соображения об абсолютной необходимости повидаться с Левенштейном и обязательно лично, а не через посредников или по почте. О Левенштейне я знаю, вероятно, больше, чем кто-либо другой, по той простой причине, что я совершенно случайно натолкнулся здесь на старого знакомого, родом из Либавы, который в Либаве, будучи еще молодым человеком, учеником реального училища, был в дружбе с Левенштейном, который тоже либавец и учился там же. По словам моего знакомого, Левенштейн, в отличие от других реалистов-учеников, не интересовался политикой, а всецело ушел в музыку и пение. У него был хороший голос, и он поехал в Милан учиться пению, чтобы сделать карьеру певца. В Милане он встретился и подружился с Цивиным. Со слов Гольдштейна (Давида Рафаиловича), у которого в доме бывали и Цивин и Левенштейн, последний не принадлежал ни к какой политической группе, и его знакомство с Цивиным было просто на личной почве. Но Д.Р. рассказал мне, что в 20-х гг. он встретился с Левенштейном, ничего не зная ни о каких бумагах, ни о каких немецких деньгах, и только из беседы с ним только впервые узнал, что Левенштейн ездил в начале 1917 г. в Осло. При этом он рассказал Д.Р. такую деталь. При въезде в Норвегию он был остановлен германской пограничной полицией и арестован, как русский гражданин. Но когда он офицеру пограничной стражи указал на имя Цивина и просил передать по начальству, что тот его знает, то он через короткое время был пропущен, притом в чрезвычайно вежливой и услужливой форме. Левенштейну, по словам Д.Р., очень импонировало, что Цивин, о котором они оба знали, что его уже нет на свете, имел такое влияние в немецких военных кругах.

Я привожу все эти детали для подтверждения моего основного тезиса: и Цивин, и Левенштейн – оба были чистыми авантюристами, никакого отношения к какой-либо партии не имевшими, никакой политической или пропагандистской работы не делавшими, никакой политической литературы не издававшими, никакой связи с Россией не имевшими и не имевшими никаких политических связей ни с Черновым, ни Натансоном, ни с кем бы то ни было из вождей партии с.-р.

Начнем с Цивина. Прочтите его докладные записки, которые он отправлял немецким властям. Зная все, что тогда делалось за границей в эмигрантских кругах, можно видеть, какими белыми нитками все эти отчеты сшиты и откуда Цивин берет свою информацию. Все, что он мог найти в заграничной эмигрантской печати в Женеве, – а в Женеве все концентрировалось, – он бросал в одну корзину и объявлял это информацией тайной эсеровской организации. Он ухитрился даже известную меньшевистскую газету в Самаре («Голос», «Наш голос», «Голос труда» – названия менялись из-за цензуры) объявить органом эсеров. Точно так же происходившие забастовки он объявлял забастовками, устроенными партией с.-р., хотя в Петербурге единственная группа, которая могла это делать, была Рабочая группа при Военно-промышленном комитете, в которой не было ни одного с.-р. и т. п.

Препарируя, иногда довольно искусно, иногда грубовато, свои отчеты о России, он неизменно придавал этому как бы характер отчета о той работе, в которой он якобы сам принимал большое участие, и под это получал деньги. Наиболее грубой подделкой является та смехотворная история, которую теперь нельзя читать без улыбки, как он уговорил германское правительство и трех императорских послов, которые по этому поводу вели между собой длительную «крайне секретную» переписку, была сочиненная Цивиным басня о том, что в конце декабря 1916 и в начале 1917 г. в Осло должен произойти большой революционный съезд партии с.-р., в котором главную роль будет играть Чернов. И с каким тщанием германский посол в Осло разыскивал типографию с русским шрифтом, чтобы там печатать какие-то чрезвычайно важные документы или прокламации.

Люди, привыкшие считать немцев чрезвычайно деловыми и дотошными людьми, вряд ли поверят, что германские военные и гражданские власти могли проявлять такую совершенно детскую доверчивость и наивность с людьми, именовавшими себя русскими революционерами. Так думал и я сам. Когда, года три тому назад, ко мне пришел один вашингтонский профессор, занимавшийся разбором немецких архивов, и показал мне микрофильм с отчетом гр. Ромберга в Берне о своем свидании с «Вейсом», прочитал мне то место, где он говорит о «Вейсе» как о «фюрер дер руссишен социаль-революционерен партай»[464], – я был действительно поражен. Если немцы в Берне, где у них были все возможности информации о русской эмиграции, называют человека вождем русских с.-р., то не может же этот «Вейс» быть просто авантюристом или самозванцем. Ведь немцев же на удочку не так легко поймать! И когда мой собеседник, указывая именно на эту характеристику, заявлял: ведь это могут быть только два человека – либо Натансон, либо Чернов – никакого меньшего человека немцы не примут как «вождя» русских с.-р., мне стоило большого труда с ним спорить. И только через несколько месяцев, когда они добрались до дальнейших документов и там узнали, что речь идет о некоем Цивине, то и ему и мне стало ясно, что о проницательности и осторожности немецких властей в то время у нас было слишком высокое мнение.

Как мы знаем теперь, они о Цивине не производили никаких расследований, а просто поверили австрийскому атташе, который и сам был обманут ловким и красноречивым Цивиным.

Я не хочу приводить Вам здесь весь список тех несуразностей и всего того жульничества, к которым Цивин прибегал для того, чтобы поднять свои акции в глазах немцев, которым он явно очень импонировал как человек. Даже история о съезде в Осло, о которой они сами могли убедиться, что это была чистая фантазия Цивина, их не разочаровала.

Теперь о Левенштейне. Левенштейн был вовлечен в «работу» позже. Но он явно усвоил себе тот самый метод выманивания денег у немцев, ничего не давая взамен, к которому прибегал его «учитель». Возьмите те телеграммы, которые приведены под № 79 и др., каких курьеров Левенштейн мог посылать 3 или 10 ноября в Петербург для установления [связи] с партией с.-р.! С какой партией с.-р.? С левыми? Черновым? Брешковской? И какого черта с.-р., получившим уже победу на выборах в Учредительное собрание, но потерявшим власть в стране, нужны были связи с заграницей, да еще с таким великим деятелем, как Левенштейн? Явно, что те 5000 марок, которые он получил под поездку курьеров, были блефом, и только блефом. Совершенно таким же блефом была и сочиненная Левенштейном история о том, что Цивин якобы арестован Временным правительством по обвинению в сношениях с центральными державами и что для его освобождения нужны 20 тыс. марок, которые опять-таки были выданы Левенштейну легковерными немцами. Ведь Вы сами в разговоре с бывшей женой Цивина могли убедиться в том, что он никогда не был арестован и его не надо было освобождать.

Теперь вернемся к более общему вопросу. По моему глубокому убеждению, ни Цивин, ни Левенштейн ничего для немцев не делали, никакие сведения им не давались, да они и не могли и не хотели их давать. Они были чистые «хохштаплеры», помесь Хлестакова с вымогателем. Эти два молодых человека, которые, по-видимому, очень нуждались в деньгах, пошли на всю эту авантюру только ради немецких денег, а не для чего иного.

Нет сомнения, что Цивин короткое время давал деньги на газету Чернова в Женеве, но деньги довольно небольшие. (Колбасина рассказывала нам о той встрече, которую М.В. Вам описал, что Цивин заплатил долг за бумагу. Ну сколько в тогдашней Женеве могла стоить бумага для журнальчика, который выходил, вероятно, в 500 или 1000 экз. На содержание редакции он денег не давал, это Колбасина совершенно категорически утверждает.)

Конечно, здесь очень много остается еще неясных пунктов, которые мы, вероятно, никогда не сможем полностью выяснить и в которых беседа с Левенштейном ничего не сможет дать. Но мне представляется, что откровенный разговор с Левенштейном сможет выяснить общий характер и моральную физиономию Цивина и его отношение к партии с.-р. и ее вождям. Возможно, что Цивин надувал и своего ближайшего друга Левенштейна, поддерживая и в разговорах с ним легенду о том, что он видный деятель с.-р. партии, что ведется какая-то работа и т. д. Но я этого не думаю. Эти два молодых человека вряд ли друг перед другом скрывались и дипломатничали. Во всяком случае Левенштейн мог убедиться во время своей поездки в Осло, что никакого съезда там не было, что Чернов туда не приезжал, что это все был блеф. И я себе не представляю, чтобы эти два циника играли комедию друг перед другом. Вернее всего, что они в веселую минуту весело смеялись и над обманутыми немецкими министрами, и над наивными стариками из партии с.-р., которые были настолько непрактичны, что не могли сами получить гораздо большие деньги у немцев, чем те крохи, которые они получали через Цивина.

Мне кажется, что в откровенной беседе с Левенштейном можно было бы вот именно эту сторону дела нащупать и получить если не юридическую, то моральную уверенность, что партия с.-р., или Чернов и Натансон, на самом деле помощи от немцев сознательно не получали, даже если говорить о небольших суммах, а о больших нечего и говорить.

Но, спросите Вы, согласится ли Левенштейн быть настолько откровенным в беседе с Вами. Мне казалось бы, что беседу с Левенштейном надо было бы начать с того, чтобы выяснить ему, что из всего этого расследования мы не собираемся делать «коз селебр», что никакого опубликования его имени и теперешних псевдонимов не будет и что прежде всего мы рассматриваем деятельность и Цивина и, в особенности, его как проделку молодых повес, которые очень ловко выманили у немцев большие суммы денег, ничего не давая в обмен и не совершая никакого политически или юридически наказуемого преступления. Их нельзя было бы предать суду, если бы даже Цивин сейчас был жив и находился в демократической стране, обвинить в государственной измене, ибо они немцам ничегошеньки не сообщили, что немцы сами не могли бы узнать из газет. Даже никакой пропаганды среди пленных они не вели, что вряд ли юридически наказуемо, – кроме первого периода деятельности Цивина в Австрии. Они не были изменниками России, они не были союзниками немцев, они просто легкомысленно выманивали деньги у немецких дураков, которые такие деньги раздавали налево и направо, ничего не проверяя и не контролируя.

Но тут есть и другой элемент, касающийся уже не их, а касающийся памяти очень заслуженных и известных революционеров, на которых документами о связи с легкомысленными поступками Цивина и Левенштейна бросается тень.

Не считает ли он, Левенштейн, себя морально обязанным теперь, когда он сам уже старый человек, сделать все для того, чтобы, рассказав истинную и полную правду, содействовать реабилитации чести ни в чем не повинных людей, которые могут пострадать «морально» из-за их проделок в 1916 и 1917 г.?

Насколько я слыхал о характере Левенштейна, это эмоциональный, не очень глубокий, но не плохой человек. Может быть, такого рода подход побудит его быть откровенным.

Конечно, возможен и другой исход этой беседы: он может, говоря, как Вам может показаться, очень честно и убедительно, сообщить ряд мелочей, которые поколеблют нашу веру в правильности поведения Чернова и Натансона. Ну что же, нам для себя и это нужно было бы выяснить. Тогда мы бы уже в убеждении, что мы все, что возможно, сделали, бросили бы расследование и забыли обо всем этом деле.

Я понимаю, что, несмотря на огромные размеры моего письма, я не все доводы привел и не на все возможные вопросы заранее ответил, но я хотел убедить Вас, что поездка в Израиль, – если только она для Вас лично не сопряжена с слишком большими жертвами, была бы логическим и необходимым завершением той акции, в которую Вы сами себя втянули.

С глубоким уважением,

Ваш

11

М.Н. Павловский – Р.А. Абрамовичу

Париж, 2 мая 1959 г.

Дорогой Рафаил Абрамович,

Ваше письмо от 16 апреля и пакет с фотостатами я получил в день своего отъезда в Париж. Большое спасибо. Т. к. фотостаты были посланы в незапечатанном конверте, я хочу перечислить полученные документы:

1) доклад бар. Ромберга канцлеру от 5 октября 1916 № 2216 (документ, помеченный А. 33400 – 140, 141, с приложением доклада Вейса – 142, 143, неоконченный);

2) расшифровка телеграммы № 516 от 15 декабря 1916 германского посланника в Христиании – министерству иностранных дел;

3) доклад канцлеру посланника в Берне, от 6 декабря 1916 г. (А. 33400);

4) сообщение секретаря Бернской миссии фон Шуберта от 30 декабря 1916 г. № 2978 (с приложением фотографии Цивина);

5) расшифровка телеграммы из Берна от 31 декабря 1916, переданной в Христианию 1 января 1917 за подписью Бетмана-Гольвега и

6) телеграмма Витгенштейна из Копенгагена от 10/11 ноября 1917 г. в министерство иностранных дел за № 1329.

Этот последний документ у меня уже есть – он приведен у Земана, и я просил разыскать не эту телеграмму, а телеграмму № 812 от 3 ноября 1917 г., на которую присланный Вами документ ссылается и которую Земан не приводит, указывая лишь, что речь в ней идет о планах Цивина (в конце октября 1917!). Я надеюсь разыскать эту телеграмму в Лондоне, куда я направляюсь отсюда через 8 – 10 дней и где я смогу получить доступ к документам через Royal Institute of International Affairs, с которым я возобновил связи свои 1937 – 1938 гг.

Что касается Вашего письма от 16 апреля 1959, то я готов согласиться с любой гипотезой, при условии, что она окажется «рабочей», т. е. способной помочь в получении ответа на единственный вопрос, нас интересующий, а именно – знал ли В.М. [Чернов] о происхождении денег, которые ему давал Цивин, вернее даже, что знал В.М. (и Бобров) о происхождении этих денег. Я так же, как Вы, не допускаю мысли о том, что «Чернов и Бобров существовали на деньги Цивина». Больше того, внутреннее чувство подсказывает мне, что В.М. не знал настоящего происхождения денег, а легкомысленно поверил (вместе с М. А[ндрееви]чем [Натансоном]) в какое-то другое их происхождение, которое придумал для них Цивин. Но это нужно доказать, а доказательств, к сожалению, я до сих пор найти не могу.

В Швейцарии я обследовал все, что мог, – до текущих счетов 1918 г. в нескольких банках на разные имена (эту исключительно трудную во всех отношениях работу мне удалось проделать благодаря содействию одного старого приятеля по Китаю, сейчас занимающему большой пост в одном из банков). Виделся в Женеве и с наследниками Е. Chalmontet, владельца типографии на rue des Rois, где издавалась «Жизнь», «Бюллетень объединенных групп ПСР» и «На чужбине».

Гонялся я повсюду и за Розенбергом, одним из членов Петербургского комитета с.-ров в 1917 г., присутствовавшим, по словам Гольдштейна, на «очной ставке» в Лозанне у Натансона летом 1916 г. Этот Розенберг, по некоторым данным, живет в Польше (мне удалось напасть на его след через одно лицо, ездившее несколько раз в Варшаву для переговоров о выезде оттуда евреев в Израиль). Розенберг должен был приехать в Швейцарию, но потом всякий след его затерялся… Делал я и другие попытки, о которых сейчас говорить не стоит.

Результата пока никакого нет, а отмахнуться от того, что утверждает Гольдштейн, мы просто не имеем права.

Разрешите мне откровенно сказать, что я совершенно не понимаю, почему Вы придаете такое значение свиданию с Левенштейном. Мне представляется, что, что бы ни сказал Левенштейн в интервью, оно не может быть принято на веру (одинаково, если он скажет, что Цивин давал деньги Чернову и Натансону, или будет утверждать, что не давал их им). Я знаю, что Вы интересуетесь этим делом не меньше моего, и, поверьте, очень это ценю. Знаю, что Вы, вероятно, знаете многое в связи с этим делом и ознакомились с документами в большей мере, чем я. И все же я не могу понять, почему показание Левенштейна является в Ваших глазах таким существенным.

Прежде всего, откуда следует, что Цивин и Левенштейн были двумя Аяксами, действовавшими совместно в этом деле? Мне кажется более вероятным, что Цивин вовсе не вводил Левенштейна в курс своих сношений с Ромбергом и почти несомненно не сообщал ему о размерах имевшихся в его распоряжении сумм. Только после революции и перед отъездом в Россию он представил Левенштейна Ромбергу, исключительно для поддержания через Левенштейна связи с последним.

Я совершенно не уверен, встречался ли Левенштейн когда-либо с В.М. или М. Андр[еевичем]. А если Цивин даже когда-либо что-либо говорил Левенштейну о суммах, которые он давал на «Жизнь» или на «На чужбине», почему мы должны думать, что он говорил Левенштейну правду. Наконец, почему, если считать, что Цивин держал Левенштейна в курсе своих отношений и расчетов с германской миссией, он не познакомил Левенштейна с австрийским бар. Hennet [Хеннетом], с которым он работал в течение предыдущих 14 месяцев (бар. Hennet, несомненно, упомянул бы о Левенштейне в своем разговоре в августе 1916 с бар. Ромбергом). Наконец, почему Цивин, лгавший решительно всем – Ромбергу, В.М. Гольдштейну и другим, должен был говорить правду Левенштейну, который ему совершенно не был нужен и для которого и правда, собственно, не была нужна.

Но раз Вы считаете интервью с Левенштейном необходимым, я не могу с этим не считаться. Лично, именно потому, что я не придаю ни малейшей меры каким бы ни было показаниям Левенштейна, я не в состоянии взять на себя миссию переговоров с ним. Но если бы среди Ваших знакомых в Европе нашелся подходящий человек, я бы взял на себя расходы по его поездке в Израиль и предварительно поставил бы его в курс всего того, что мы знаем до сих пор об этом деле. Вы можете мне писать по адресу: Hotel Continental, 3 rue Castiglione, Paris (1) – в Лондоне я пробуду неделю – десять дней и вернусь сюда.

Искренне уважающий Вас

М. Павловский

P. S. Не откажите осведомить В. Вишняка о содержании этого письма. От него я давно не имею писем. Все ли у него в порядке?

По поводу Вашего письма от 16 апреля я хотел бы сделать два замечания. Первое – тот факт, что некоторые доклады посланников адресованы канцлеру, отнюдь не означает, что канцлер этими вопросами занимался. Обычная бюрократическая практика – адресовать бумаги министру (а канцлер был министром иностранных дел, министерством же управлял статс-секретарь Ягов, потом Циммерман, затем Кюльман). Министр иногда (и то не всегда) визирует конфиденциальную бумагу, и она направляется в нужную инстанцию. Присланные Вами документы отчетливо показывают, что бумага (доклад или телеграмма) исходит, например, из Берна, датирована днем отправки из Берна, но копия снабжается подписью Бетмана-Гольвега и посылается в Стокгольм или Христианию. Такой порядок до сих пор существует и во французском министерстве иностранных дел.

Я совершенно согласен с Вами, что фактически этими делами занимался Берген в министерстве иностранных дел (мне кажется, Берген был в Ватикане уже после войны, при Веймарском правительстве и даже при Гитлере). В генеральном же штабе этими делами занимался Рицлер, впоследствии помощник Мирбаха и, после убийства Мирбаха, charge d'affairs [поверенный в делах – (фр.)] в Москве в 1918 г.

Второе – это то, что суммы, получавшиеся Цивиным, отнюдь не свидетельствуют, на мой взгляд, о том, что его рассматривали как мелкого осведомителя. Пресловутый эстонец Кескюла, член Эстонского национального комитета, связавший себя близким знакомством, если не дружбой, с Лениным, Кескюла, ведший работу в Союзе освобождения Украины (СОУ) и среди финских активистов, которые, по словам Шляпникова (Канун семнадцатого года. 3-е изд. Петроград, 1923 г.), «горели желанием помочь русской революции за счет германского штаба и были прекрасно организованы, снабжены деньгами, имели явки на пограничных со Швецией пунктах, паспортные бюро для снабжения документами немецких агентов», этот Кескюла, оказывается, только с мая 1916 г. стал получать регулярное жалование в 20 000 марок в месяц. Его непосредственным начальством был Штейнвакс, агент штаба и вместе сотрудник Бергена. Другие агенты Штейнвакса по той же линии работы, Литчев и Клейн, получали: первый 6000 марок, а второй 700 марок в месяц (см. доклад Штейнвакса Бергену от 8 мая 1916 – документ номер 12 у Земана). Владимир Футран, создавший в Голландии Русскую лигу мира и посылавший литературу (в том числе и «На чужбине») в лагери русских пленных в Германии и Австрии, получал всего 600 гульденов в месяц (см. доклад № 2026 фон Розена канцлеру от 18 мая 1917 г. – документ № 60 у Земана, а также письмо Красильникова, начальника тайной русской полиции в Париже от 5 октября 1915).

Наряду с ними Цивин получал 25 000 марок в месяц, т. е. больше всех известных нам до сих пор агентов, за исключением Парвуса, о котором ниже. Кстати, Цивин действительно получил, как Вы пишете, с октября 1916 г. три раза по 25 000 франков, но Вы упустили из виду первый платеж в 25 000, произведенный ему 30 августа 1916 г. Кроме того, по возвращении из Осло Цивин запросил еще 30 000 фр., в которых 6 марта 1917 г. ему было отказано, но уже через 10 дней, по получении сведений о революции в России, эта сумма ему была выплачена.

Таким образом, вряд ли Цивин мог рассматриваться немцами в качестве «мелкой сошки». Объяснил это сам Ромбах: ценность Цивина была в том, что он был единственным среди других агентов и посредников, активным членом ПСР (связь которого с Германией его партия не подозревает) и таким образом может приносить большую пользу.

Что касается затрат в миллионах, то они появились главным образом после февраля 1917, вернее, даже после отъезда Ленина в Россию. До февраля вряд ли немцы могли считать большевиков очень влиятельной партией, «организующей революцию», на которую стоило тратить миллионы. Правда, Парвус получал крупные суммы уже с 1915 г., отчасти и на большевиков. Но поле деятельности Парвуса покрывало не только русскую акцию. Парвус был формально германским социал-демократом, а к началу 1917 г. сделался и германским подданным. Деятельность его многообразна: он издает «Ди клоке», создает Институт изучения последствий войны, полунаучную, полукоммерческую организацию, в которой работают Ганецкий и несколько других большевиков. Он оказал Германии (и себе лично) большие услуги в Турции, вел пропаганду – через Раковского и др. в Румынии за удержание нейтралитета. Наконец, он оказал германскому правительству услуги в среде германских социал-демократов, среди датских и шведских профессиональных союзов (см. рекомендацию, данную Парвусу ст. секретарем Циммерманом в письме к германскому министру в Стокгольме от 9 мая 1917 – документ № 58 у Земана). А главное – это был человек совершенно иного калибра, не идущий ни в какое сравнение ни с кем из других «сотрудников», буквально завороживший Брокдорф-Ранцау и даже Циммермана (фон Ягов к нему относился осторожно).

Настоящие же миллионы все же пошли в Россию после февральской революции, и не только через Парвуса, но и непосредственно к большевикам. С.-ры, бывшие у власти, в средствах не нуждались ни для своих изданий, ни для поддержания своих профессиональных кадров.

М. Павловский

P. P. S. Мне вспоминается, что И. Троцкий, живущий сейчас в Нью-Йорке, был в 1915 – 1916 гг. в Копенгагене, где-то потом писал об этом времени, в частности о высылке из Дании Ганецкого. Тогда создался комитет для защиты Ганецкого, в который входил с.-р. Камков. Каким образом Камков мог проехать в то время из Женевы в Данию, не вызвав подозрений?

12

М.Н. Павловский – Б.И. Николаевскому[465]

Лозанна, 26 ноября 1962 г.

Дорогой Борис Иванович,

получил Ваше письмо от 8 ноября и поражаюсь, как можете Вы справляться с такой перегруженностью работой…

Рубакин – я не знал, что он в свое время давал предательские показания. В конце 1880-х гг. ему было около 25 – 26 лет!.. Вместо фотокопий посылаю Вам для ознакомления в свое время приготовленные мною для печати копии, напечатанные на машинке. То, что у меня имеется, далеко не все. Рубакин, связь которого с немцами началась с октября 1915 г. и продолжалась почти до самой революции в Германии, обозначался в переписке псевдонимом Martel [Мартель]. При беглом просмотре документов я несколько раз встречал это имя, но полагал, что этот «Vertrauensmann»[466] касается французской акции. Так как я не отмечал ни дат, ни номеров микрофильмов, теперь этих документов уже не найти. Совершенно случайно, разбирая архивные документы Бернского посольства, я наткнулся на микрофильмы, снятые с досье «Akten zu Martel (Rubakin), 2 Band in Russland»[467], L. 849/L. 244000-244.046. Часть копий этих документов я при сем посылаю. Надписи сверху означают: P.R.O. – Public Record Office, London; G.F.M. – German Foreign Ministry; номер «4» дан документам германского посольства, далее указан номер катушки микрофильма – «reel[468] 364» и номер каждой страницы, снятой на микрофильм (frame)[469] – в данном случае от L.244.000 до L.244.046. (Однако часть микрофильмов этого досье явно вырезана – их не хватает.) Таким образом, если указать Public Record Office – знаки, помещенные мною сверху каждого документа, можно найти соответствующий микрофильм документа и таким образом идентифицировать его. Главные из этой серии документов у меня имеются в фотостатах и могут служить доказательством подлинности документов, на случай их оспаривания заинтересованными лицами.

Далее, я хочу дать Вам некоторые сведения в качестве примечаний к каждому документу. Рубакин был связан с Ромбергом (немецким послом в Швеции).

а) Документ 244.001, 244.002, 244. 003 – обозначен датой 13 октября 1916 г. Это – несомненная ошибка: нужно читать 1915 г. Уже в последующих посылаемых документах год указан «1916», а в документе L.244.020 от 17 марта 1916 есть ссылка на доклад Ромберга «von 13 okt. v. J. Nr. 880»[470], т. e. речь идет о первой встрече Ромберга с Рубакиным и где последний окрещен псевдонимом Martel. Что касается упоминаемого в докладе № 880 от 13 октября 1915 – «eine grosse Anklagenschrift gegen Russland»[471], то здесь имеется в виду предложение Рубакина издать на многих европейских языках работу, основанную на документах, имеющихся в распоряжении Рубакина, о виновности России в начавшейся войне. Об этом свидетельствует позднейший документ L.244.042 от 6 декабря 1916 – доклад германского консула в Берне (не знавшего о связи Рубакина с посольством) о живущем в Clarens'e «Ник. Рубакине, принадлежащем к русской революционной партии», который «Soil in Besitzen diplomatischer Aktenstucke Sein, die auf die Kriegsursache Bezug haben»[472]. Связь с Руб[акиным] можно установить через поляка Пилсудского, брата «известного генерала».

Этот документ у меня имеется, но я его Вам не посылаю, т. к. он большого значения не имеет. Если нужно, можете сослаться на него в примечании, указавши на докум[ент] P.R.O.-G.F.M.-4-reel 364-L.244.042.

b) в приложениях к документу L.244.001 – L.244.001 дана под номерами L.240.005 – 244.013 биография Руб[акина], составленная им самим под заголовком «Quelques donnees biographiques sur la Dr. Nicolas Rubakin»[473] – по-французски, а под номерами L.240.014 – 240.018 записка на нем. языке «Organisation einer Sozijlstischen (sic) antimilitaristischen Propaganda unter den russischen Kreigsgefangenen in Deutschland und Osterreich»[474]. В этой записке, напечатанной на машинке по-немецки (по-видимому, перевод с французского или русского, т. к. Руб[акин], кажется, недостаточно владел немецким языком), аппетиты Рубакина проявились сильнее, чем в личном разговоре с Ромбергом: здесь уже речь идет о 250 000 шв. франках. Эта записка у меня имеется в фотостате, я ее пока Вам не посылаю, т. к. предложение Руб[акина] было отвергнуто военным министерством и свидетельствует больше о намерениях Руб[акина], чем о его действиях.

c) документ L.244.020 – Циммерман Ромбергу – от 17 марта 1916 (вышеупомянутый) говорит об эксперте по русской литературе Cosack'e. В других документах этот Harald Cosack[475] идентифицируется как Altdorfer[476]. Кто этот Altdorfer, я так и не доискался. Доклады (отзывы) Cosack'a о брошюрах Рубакина я не привожу. Они составляют документы L.244.021, L.244.022, L.244.023 и 244.026. Как курьез укажу, что в брошюре «Военная бюрократия» (в свое время появившейся в «Русской мысли», янв. 1916 г.) речь идет о коррупции военных бюрократов, «большая часть которых не русские, а немцы» («viele Nichtrussen, insbesonders Deutsche»[477]). Cosack эту брошюру забраковал, и ее вернули обратно Рубакину – Erlass[478] от 1 марта 1916 г. и доклад 23 февраля № 330, на которые ссылается Циммерман, мною не разысканы.

d) Документ L.244.024, Циммерман Ромбергу от 27 марта 1916 – о покупке «авторских прав» Рубакина на брошюру «Воля Аллаха» – за 2000 frs.[479]

e) Документ L. 244.025 – военное министерство канцлеру Бетм.-Гольвегу от 15 апреля 1916 – предложение Мартеля о пропаганде в лагерях военнопленных отклоняется, ибо эта пропаганда уже налажена самим министерством.

f) Документ L.244.037 от 23 мая 1916 г. – личное письмо пом. статс-секретаря Штумма – Ромбергу, в связи с отклонением военным министерством предложения Рубакина. Письмо Ромберга Штумму от 14 мая 1916 и Erlass от 15 мая № 286, на которые ссылается Штумм, мною не разысканы. Они находятся среди документов под номерами (микрофильмов) от L.244.026 до L.244.036, которые в микрофильм, катушке 364 не помещены (или, вернее, по некоторым признакам, вырезаны). В связи с тем, что Штумм пишет об особой газете для военнопленных, не следует заключать, что если здесь имеется в виду журнальчик «На чужбине», что он издавался на германские деньги. Среди документов Бернской миссии имеются 2 документа, которые устанавливают обратное, т. е. что «На чужбине» не пользовался никакой субсидией от немцев (при сем прилагаю копию). В свое время я просмотрел все вышедшие номера «На чужбине», издававшиеся с 1/14 января 1916 до 12/25 апреля 1917 г. ежемесячно (всего 15 номеров, у меня имеется их оглавление). Это был наивно-провинциальный журнальчик, из номера в номер тянувший скучнейшие статьи вроде «Крестьянство и земельный вопрос» или перепечатки из русских газет. Военнопленным было скучно, и они просили давать речи в Гос. думе Милюкова, Керенского и др. – В.М. Чернов поместил в этом журнальчике только одну статью «Болгария и Россия» во 2-м номере. Статья эта появилась во 2-м номере (февраль 1916 г.), когда Чернова уже не было в Швейцарии (он и Камков уехали в конце января 1916, когда прекратилась из-за недостатка средств «Жизнь»). Когда начались в июле 1917 нападки на В.М., гл. образом в «Речи», Чернов в своих объяснениях сам забыл название своей единственной статьи и указал статью «Руку протянул» (которой нет в журнале). Это дало повод к новым нападкам. Средства на издание «На чужбине» были ничтожные: даны отчеты с 1.1.1916 по 1.1.1917 – приход 6.851.93 фр., расход 6.394.52 и с 1.1.1917 по 1 апреля 1917 – 3.208.70. Доход составлялся из пожертвований в Швейцарии, Лондоне, Нью-Йорке, продажи картин, подписи, листов, лотереи и проч. Нужно еще добавить, что Цивин вступил в сношения с немцами в сентябре 1916, т. е. через 9 месяцев после того, как начало выходить «На чужбине».

g) Документ L.244.039 – 244.040. Это написанное от руки письмо Руб[акина] к Ромбергу от 5 окт. 1916. По-видимому, текст письма написан не Рубакиным, т. к., как я указывал выше, Руб[акин] не был особенно силен в нем[ецком] языке. Но подписан текст Рубакиным (письмо написано готическим шрифтом, а подпись «Dr. N. Roubakin» латинским), и, кроме того, по-немецки его фамилия пишется Rubakin, он же подписался по-французски «Roubakin». В письме для «конспирации» (довольно примитивной и у Руб[акина], и у немцев, где его часто именуют «Martel-Rubakin») он особенно подчеркивает, что книги «строго научные» (в своем докладе о пропаганде в лагерях военнопленных, отвергнутом военным мин[истерст]вом [Германии], он предлагал так назвать предлагаемые им библиотеки). Письмо устанавливает, что проект Ромберга в письме от 13.Х.1915 предложить за 5000 – 10 000 frs. создать 2 – 3 пробные библиотеки был приведен в исполнение.

Есть у меня еще неск. документов по этому делу, но и того, что я посылаю, вполне достаточно, чтобы определить, стоит ли их публиковать. В сущности, уже первый доклад Ромберга о его первой встрече с Рубакиным вполне обрисовывает то, чего искали обе стороны от их сотрудничества.

Кескюла – Вы, помнится мне, писали о том, что вышли воспоминания Кескюлы. Не откажите сообщить название и издательство, я бы хотел их приобрести.

Привет и всего лучшего.

13

Г.М. Катков – Б.И. Николаевскому[480]

[Без даты]

Многоуважаемый Борис Иванович,

спасибо за Ваше письмо.

С удовольствием сообщаю Вам подробности моего столкновения с господином Рютером. Он был секретарем секции, на которой обсуждалось поведение немецкой социал-демократии во время Первой мировой войны. На утреннем заседании председательствовал профессор Бернардт Шмитт. Я записался на выступление в прениях по докладу Чарлса Блоха (Израиль). В прениях по предыдущим докладам некоторыми советскими историками, в частности Степановой, говорилось о беспринципности германской социал-демократии, шедшей на компромисс с германским имперским правительством, тогда как Ленин всегда держался принципиальной линии и не шел на компромиссы ни с каким империалистическим правительством какой-либо из воюющих стран. На эту точку зрения я хотел возразить, что если германские социал-демократы сотрудничали со своим правительством в целях свержения царского режима в России, то и большевики со своей стороны не отказались в критический момент от финансовой помощи германского правительства в их борьбе за свержение «власти империалистов и капиталистов».

Когда я должен был говорить, Бернардта Шмитта сменил на председательском месте Рютер. Аудитория была довольно многочисленная, включая несколько десятков советских и восточноевропейских историков, среди которых я заметил академика Минца. Мое выступление, по моим расчетам, давало мне возможность процитировать отрывок из телеграммы Кюльмана, которая Вам, конечно, известна и за напечатание которой я подвергся окрику в «Вопросах истории» как распространитель «очередной фальшивки». Рютер видел, что я входил на трибуну с книжкой Земана в руках. Времени у меня было всего пять минут. Как только я дошел до места, когда я собирался цитировать телеграмму Кюльмана, Рютер прервал меня, сказав, что я говорю не на тему, так как мы обсуждаем немецкую социал-демократию, а не большевиков. Я замешался и, вместо того чтобы цитировать документ, напомнил Рютеру, что связь с большевиками поддерживалась через посредство немецких социал-демократических деятелей, в том числе Парвуса. Но как только я вернулся к теме и снова упомянул об отношении советских историков к данным документам германского министерства иностранных дел, Рютер снова остановил меня, пространно объясняя, что я вышел за пределы рассматриваемой темы.

При этих обстоятельствах я заявил, что отказываюсь от слова. Еще пока шел мой спор с Рютером, профессор Сеттон-Ватсон подал записку в президиум, протестуя против поведения председательствующего. После меня слово было предоставлено Рютером академику Минцу. Говоря по-английски, он выразил удовлетворение в том, что председатель меня остановил. Советские ученые, по словам Минца, согласились принять участие в работах конгресса в уверенности, что вопросы будут разбираться в научной плоскости, и Минц был удивлен, что с «этой высокой трибуны» ему пришлось слышать «грязную ложь». На этом слове Рютер остановил Минца, прося его повторить то, что он сказал, так как он, Рютер, де не расслышал. Минц смутился и закончил, сказав, что легенда о немецких деньгах Ленина давно опровергнутая ложь, которую теперь могут распространять только бывшие нацисты.

Минц кончил под аплодисменты части аудитории. В тот же вечер я обратился с письмами к председателю конгресса сэру Чарлсу Уэбстеру и профессору Бернардту Шмитту, прося их обеспечить опубликование текста моего выступления в протоколах конгресса. На следующий день я получил устное заверение, что так будет сделано, от профессора Шмитта. С Рютером я не разговаривал и против выступления Минца не протестовал, так как бессмысленно протестовать против лая шакалов и воя гиен. Сообщение об этом инциденте появилось в «Дейли телеграф», а также, как я слышал, в «Нейе Цюрихер цейтунг» и в ряде голландских газет. Посылаю Вам переписанные два отрывка из «Дейли телеграф», текст моего ответа на письмо в редакцию Рютера, а также восстановленный текст моего выступления на конгрессе, каким он должен был бы быть, если бы не было вмешательства Рютера. Текста письма Рютера, появившегося в «Телеграфе» 13 сентября, у меня под рукой не оказалось. Я надеюсь, что этот подробный отчет удовлетворит Ваше любопытство к этому незначительному, но довольно характерному инциденту.

На днях в Америку на один месяц поедет мой большой друг Макс Хейвард, и он с Вами надеется встретиться, и я прошу его при этой оказии выяснить один или два вопроса, касающиеся событий семнадцатого года, которые меня давно интересуют. Один из них касается некоего Цивина, имя которого упоминается и в книжке Земана[481]. По некоторым сведениям, которые мне не удалось проверить, Цивин был по возвращении из Швейцарии (через Англию, якобы в сопровождении жены Чернова?) арестован при Временном правительстве. Известна ли Вам его дальнейшая судьба? Он, несомненно, был немецким агентом в самом простом и точном смысле этого слова. Летом семнадцатого года он был очень тяжело болен, но сведений о его смерти у меня нет.

Искренне Ваш

Георгий (Михайлович) Катков

14

Б.И. Николаевский – Г.М. Каткову

27 декабря 1960 г.

Многоуважаемый Георгий Михайлович,

спасибо за письмо о «деле Рютера», пересланное с М. Хейвардом. Очень интересно и очень печально. Жалею, что нет письма Рютера. Знать его мне необходимо, т. к., боюсь, придется обо всем этом деле писать. Между прочим, Хейвард мне сказал, что И.М. Берлин считал, что выносить это дело в печать едва ли следовало. Какие у него мотивы?

Относительно Цивина здесь собраны довольно подробные данные. Настоящим партийным деятелем он не был: за границу выехал учиться (в консерватории, Милан), вел веселую жизнь, большой успех у женщин, кутежи. По атмосфере тех лет – связан с эмигрантами, причислял себя к эсерам. Жена его жива, теперь в Швейцарии, замужем, имеет дочь на выдании и больше всего боится, что история первого мужа станет известна и повредит ее (не его) дочери. Но в общем известно следующее:

а) его доклады немцам показывают, что весь материал он брал из газет, никаких своих сведений не имел; австрийцы были правы, отказавшись от него, немцы тратили деньги без пользы для себя;

б) его поведение навлекло подозрения, был его допрос у Натансона. В точности дело неизвестно. По-видимому, он показал, что спекулировал и занимался контрабандной поставкой резины в Германию;

в) почти несомненно, что он давал деньги на какое-то эсеровское издание, по-видимому на «На чужбине» (есть указания, что оплачивал бумагу);

г) в Россию он ехал действительно с тогдашней женой Чернова (она жива – здесь), но это была целая партия, не только они;

д) в России в 1917 г. был эсером, жил у богатого родственника, какого-то Багрова, после октября перешел к большевикам, был каким-то комиссаром не то на Северном Кавказе, не то в Крыму, нажил туберкулез и умер вскоре после окончания войны. Агентом он был сначала австрийским, затем немецким. Ездил в лагеря военнопленных в Германию – во всяком случае один раз.

Это, кажется, все, что я знаю о нем. Но я делом специально не интересовался. Если нужны еще какие-либо справки, напишите. Но, судя по всему, это человек не высокого полета. Вообще: мне кажется, что наиболее интересной и исторически важной была работа не немецкого, а австрийского штаба, который свою подготовку к войне начал с 1908 – 1910 гг. Но секретный архив австрийского штаба вывезен большевиками. […] Лучшие пожелания…

15

Г.М. Катков – Б.И. Николаевскому

13 марта 1961 г.

Многоуважаемый Борис Иванович,

по ошибке очевидно забыл вложить обещанную вырезку из «Дейли телеграф». Прилагаю сейчас. Тем временем получил от комитета Стокгольмского конгресса сокращенный текст моего выступления, прерванного Рютером. Текст составлен добросовестно, и упоминания об инциденте нет. Не знаю, напечатают ли они и выступление Минца, в котором он меня обругал нацистом.

Отдельно посылаю второй выпуск [издания] «Сант Антонис Паперс» о [журнале] «Совиет Эфферс» с работами Футмана, Эллис и моей, о Кронштате. Только что сдал в печать работу для третьего выпуска об убийстве Мирбаха. В ней привожу основания в пользу предположения, что Мирбах был убит Блюмкиным и Андреевым с ведома большевиков и, вероятно, самого Ленина. Левые эсеры оказались здесь жертвой провокации большевиков (не в первый и не в последний раз).

Летом собираюсь в Женеву на конференцию по советской историографии и очень надеюсь Вас там встретить.

Искренне Ваш,

Георгий Катков

16

Г.М. Катков – Б.И. Николаевскому

12 марта 1962 г.

Многоуважаемый Борис Иванович,

простите, что не ответил Вам прямо на Ваш запрос о некоем Байере, упоминаемом в книжке Земана, но Вам писал об этом мой «поднадзорный» Шарлау. С тех пор прошло некоторое время, и у нас появились новые соображения относительно подлинной личности того агента, которого, явно условно, немцы в своей переписке называли Байером. Нам все более и более кажется, что его можно отождествить со швейцарским левым социал-демократом Карлом Моором. Шарлау проверил движения Байера, который явно то же самое лицо, что и неназванный агент военного атташе в Берне Нассе, и нашел, что они в общем совпадают с тем, что мы знаем о передвижениях Карла Моора.

Карл Моор, уроженец Австрии или Германии, стал швейцарским гражданином и одно время издавал в Берне газету. По приезде Ленина и Крупской в Швейцарию в 1914 он содействовал им в устройстве своих паспортных дел. Сношения между Моором и Лениным шли через Шкловского. Об этом посмотрите в письмах Ленина – 3-е издание и Ленинский сборник, том 11. Согласно сообщению Нассе от 9 мая 1917 года, Байер пытался связаться с большевиками тоже через Шкловского. Карл Моор считался состоятельным человеком с деловыми связями, что совпадает с характеристикой Байера. В 1917 году Байер, по целому ряду сведений в немецких документах, должен был ехать в Россию, и мы знаем, что Моор был в России, когда на Ленина было совершено покушение, при котором был ранен Платтен.

Моор, несомненно, предлагал деньги большевикам, о чем есть упоминание в протоколах Центрального комитета в августе 1917 года. Предложение было отклонено, но в примечаниях к протоколам говорится, что впоследствии Истпартом было выяснено, что деньги эти действительно принадлежали Моору, неожиданно тогда получившему значительное наследство. В 1919 году Моор оказывается в Берлине, где он содействует освобождению Радека из тюрьмы и налаживает для Радека политические связи[482].

Любопытно, что в примечании к Ленинскому сборнику, том 11, сообщается, что «последние годы» Карл Моор проживал в доме для престарелых революционеров имени В.И. Ленина. В том же примечании он политически охарактеризован как оппортунист.

Мне кажется, что провести отождествление Байера с Моором будет, вероятно, возможно, но потребуется еще немало труда. Может быть, Вы были бы так добры сообщить нам Ваши авторитетные соображения по этому поводу. Может быть, Вы даже встречали Моора? Он много старше Вас (родился в 1852 году).

Помнится, когда мы виделись в Женеве, Вы меня как-то спрашивали о князе Бебутове. До сих пор руки не доходили до того материала, который у нас имеется в микрофильме из немецкого министерства иностранных дел. Но теперь, наконец, мне удалось кое-что выяснить. Впервые германское министерство иностранных дел заинтересовалось Бебутовым после того, как посланник в Копенгагене, Брокдорф-Ранцау, сообщил 21 июля 1916 года, что в Стокгольме объявился русский князь Бебутов, который до тех пор с начала войны проживал в Германии, а теперь возвращается в Россию. Брокдорф-Ранцау узнал об этом через некоего Шваба, немца, проживавшего в Стокгольме, и потому он обратился в Копенгаген.

Шваб сообщил, что с Бебутовым он уже был связан в Германии и что Бебутов предлагает свои услуги для посредничества между Россией и Германией. По словам Шваба, Бебутов видный член кадетской партии, бывший член Первой Думы, пожертвовавший значительную часть своего большого состояния на политические и гуманитарные цели. Шваб рекомендовал Бебутова одному германскому учреждению в Швеции (не посольству), но это учреждение не приспособлено к использованию знакомства с Бебутовым. Бебутов хотел бы, по словам Шваба, войти в сношения с авторитетным лицом, могущим его информировать о направлении германской политики.

На запрос Брокдорф-Ранцау министерство иностранных дел ответило 23 июня, что, по полученным в министерстве сведениям, князь Бебутов человек ненадежный и что на его предложение не будет дано согласия. Этим дело не кончилось, и Люциус и Брокдорф-Ранцау выразили сожаление о том, что на предложение Бебутова нельзя ответить согласием, и продолжали информировать министерство о дальнейших проектах предприимчивого грузинского князя. Переговоры с ним велись через посредство стокгольмского банкира Боккельмана. Большое впечатление на германских дипломатов производил тот факт, что Бебутов был принят у Неклюдова и что он установил тесную связь с небезызвестным Колышко, который уже много месяцев был информатором Люциуса.

Как и Колышко, Бебутов отнюдь не хотел попасть в положение платного агента, хотя, по словам Боккельмана, он готов был принять некую мзду и средства на различные предприятия. Основным проектом Бебутова было раздобыть средства на покупку трех русских газет – «Нового времени», «Русских ведомостей» и «Дня». Постепенно курс этих газет можно было бы изменить в духе подготовки сепаратного мира с Германией. Бебутов много хвастал своими еврейскими связями, уверял, что в его предприятии смогут принять участие Бродский-Рубинштейн (по-видимому, «Митька»). Это немножко охладило немецких дипломатов, так как они считали, что при антисемитском курсе русского правительства семитофильская репутация Бебутова может ему повредить. На все это предприятие с газетами Бебутов считал, что потребуется около 10 000 000 рублей. Несколько разочаровало немцев также неумное поведение Бебутова при встрече с думской делегацией у Неклюдова. Там Бебутов так распинался, доказывая благоприятное положение в Германии, что Неклюдов предупредил думцев о том, что он может быть просто немецкий агент. Это сообщил Боккельману Колышко. Бебутов долго не решался после этого ехать в Россию, боясь, что его там арестуют.

Из всего этого и еще многой дребедени, содержащейся в немецких документах (WK [мировая война] 2, geheim [секретно], Bd. [том] 19, 20, 21), ясно, что Бебутов, еще находясь в Германии, был в связи с агентурой немецкого генерального штаба. Он даже называл некого Браумюллера, представителя генерального штаба, с которым он был в связи в Берлине. Эти военные пробовали передать Бебутова министерству иностранных дел, но оно предпочло не иметь с ним прямых связей, а действовать через свое подставное лицо, банковского директора Боккельмана. Никакого указания на то, что Бебутову были отпущены средства на его проект с газетами, нет.

Любопытно, что Бебутов рассчитывал использовать Горького в качестве сотрудника купленных им или выпускаемых взамен купленных газет. Этот проект в значительной степени совпадает с проектом Колышко, в котором был заинтересован Штиннес. Что касается еврейских связей Бебутова, то следует отметить, что, как видно из всеподданнейшего доклада Бетмана-Гольвега кайзеру, связь между немцами и Рубинштейном была налажена независимо от Бебутова. Бетман-Гольвег сокрушается о том, что «эта многообещающая личность интернирована в Петербурге при облаве на евреев» (телеграмма кайзеру 16 августа 1916 года).

Я еще не полностью использовал имеющийся о Бебутове материал, так как часть его находится в совсем другом отделе немецких архивов, но я думаю, что в основном я Вам сообщил самое важное из того, что в документах есть.

Очень был бы Вам благодарен за сообщение материала, если он у Вас имеется, о деятельности Маргулиеса как до войны, особенно в Константинополе, так и во время войны, когда он работал в Союзе городов и Военно-промышленном комитете. О связи Бебутова с масонами в немецких документах нет ни одного слова.

Рад буду получить от Вас весточку.

Искренне Ваш

Георгий Катков

17

Б.И. Николаевский – Г.М. Каткову

24 марта 1962 г.

Многоуважаемый Георгий Михайлович,

спешу ответить на Ваше письмо от 12 марта. Оно пришло одновременно с письмом от А. Балабановой, которую я запрашивал о том же Мооре. Она, конечно, никогда большевиками в такого рода дела не была посвящаема и в качестве настоящей наивной идеалистки многого из того, что творилось вокруг, не замечала. Но к Моору она и тогда относилась с недоверием и зимою 1917/18 г. в качестве секретарши Циммервальдского объединения вернула ему обратно тысячу крон, которую он принес в качестве пожертвования для кассы Циммервальда. Она дает еще целый ряд таких деталей и резюмирует: «Я думаю, Вы правы, идентифицируя Байера с Моором». Просит ставить конкретные вопросы, заявляя, что «целиком в Вашем распоряжении». Если что вспомнит, расскажет. Пишет, что в Швецию и затем в Россию с Моором приезжала «одна швейцарская социалистка» – думаю, жена Роберта Гримма, которая, как Вы знаете, была большевичкой.

Я лично Моора никогда не встречал, но слышал о нем очень многое (особенно от Теодора Либкнехта, никак не могу найти большое письмо последнего).

Связи Бебутова с немцами (в частности, с Эрцбергером) интересно освещает Фриц Фишер в недавно вышедшей книге «Гриф нах дер Вельтмахт». Читали? Надо. Говорил ли я Вам, что у меня имеется подлинная рукопись воспоминаний Бебутова (свыше 2 тыс. листов), в которых он подробно рассказывает о своем масонстве? Но она закончена в Берлине, в начале войны. Думаю, план покупки газет – чистая спекуляция. В частности, относительно Горького. Есть у меня и рукопись неизданных воспоминаний Колышко, но я ее до сих пор не прочел: огромная масса воды.

Про Маргулиеса я ничего не слышал, т. е. об его связях с немцами. Верно ли это? Какие основания для такого предположения?

Если имеете вопросы, которые полезно поставить Балабановой, напишите срочно.

Не попадалось ли Вам в архиве имя Арнольд Рубинштейн? В годы войны был эмигрантом (польским социал-демократом) в Берне. Затем один из виднейших деятелей секретного аппарата Коминтерна – первый резидент последнего на западе (в Германии, но с функциями на всю Западную Европу). Мне важно выяснить, имел ли он связи с немцами в годы войны, т. к. я уверен, что в качестве резидента Коминтерна он перенял какую-то часть секретного немецкого аппарата. Знаете ли Вы что-либо об острой борьбе внутри этого аппарата в первые послевоенные годы между сторонниками просоветской и профранцузской ориентаций? За последнюю были генерал М. Гофман, Арнольд Гехберг и даже Людендорф.

Лучшие приветы и пожелания!

18

Г.М. Катков – Б.И. Николаевскому

13 июня 1962 г.

Многоуважаемый и милый Борис Иванович,

большое спасибо Вам за обстоятельное письмо, на которое долго не мог собраться ответить. Но как Вы знаете, скоро сказка сказывается, но не скоро дело делается, и, прежде чем беспокоить Вас и старушку Балабанову, как-то хотелось выяснить вопрос о том, был ли действительно Карл Моор немецким агентом или нет. Отождествление его с Байером мы провели, сравнивая передвижения обоих лиц, но, несмотря на все изыскания, никакого указания на связь Моора с немецким посольством в Берне мы в документах найти не могли. Там говорится лишь о Байере. Но неожиданно весь вопрос выяснился с совершенной ясностью на основании печатного источника, а именно воспоминаний Густава Майера, вышедших по-немецки в 1949 году, уже после его смерти. Это тот самый Майер, который издал письма Лассаля и биографию Энгельса. Он во время войны работал на германское министерство иностранных дел в качестве эксперта и был в связи с тем самым Нассе, который был военным атташе в Берне и поддерживал связь с Байером. Густав Майер сообщает, что Карл Моор был одним из главных сподручных Нассе во взаимоотношениях с русскими эмигрантами в Скандинавии. Что Нассе пользовался адресом Майера для сношений с Карлом Моором, но что в характер этих сношений он Майера не посвящал. Все это относится к лету 1916 года, когда сам Майер проживал в Стокгольме, где часто бывал в доме, где жили Радек и Ганецкий с женами. Все, что Майер от Радека узнавал, он сообщал в министерство иностранных дел в Берлине Диего фон Бергену. В воспоминаниях Майера масса интереснейших подробностей, и меня удивляет, почему на них так мало было обращено внимания. Я о них узнал только через моего ученика Шарлау.

Теперь относительно связи Карла Моора, с одной стороны, с германским министерством иностранных дел, с другой – с большевиками, все более или менее ясно; и мы имеем налицо еще один из каналов, о которых говорит в своей телеграмме от 3 декабря 1917 года Кюльман. Но интересно было знать побольше о личности Карла Моора. По словам Майера, это вымышленное имя: происходит Моор из дворянской семьи в Франконии. Они были баронами, выходцами из Франции, но настоящей их фамилии Майер не сообщает. Интересно было бы знать, что побудило Моора сблизиться с русской социал-демократической эмигрантской средой, какую репутацию он имел до войны, располагал ли он собственными средствами или же зарабатывал деньги на жизнь? Когда и в какой форме он предлагал деньги Балабановой, как к нему относились в среде швейцарских социал-демократов, почему он перестал издавать «Бернер тагвахт» и, наконец, нет ли кого-нибудь в живых, кто бы его знал?

Если бы Балабанова могла оказать нам в этом содействие, мы бы управились как-нибудь с деятельностью Моора в 1916 – 1920 годах. А вот, что произошло после, как и почему Моор попал в почетную богадельню в Москве будучи оппортунистом, не совсем понятно. Через чье посредничество это было устроено и поддерживал ли Моор какую-нибудь связь с заграницей со своими товарищами по партии в Швейцарии и в Германии в конце 20-х и 30-х годов? Это, конечно, было тоже очень интересно определить. Может быть, Вы и тут нам поможете советом?

За последние недели тут у нас возник один вопрос, где, я чувствую, Ваша помощь была бы, вероятно, еще важнее и существеннее, чем в вопросе о Мооре. Дело касается положения Рязанова в 1915 – 1916 годах. Как Вам вероятно известно, он проживал в Вене, где ему оказывали покровительство разные лица из академического и чиновнего мира, в том числе Шобер, который позже был начальником полиции в Вене. В 1915 году или даже, может быть, еще в самом конце 1914 года проездом в Вене был Парвус, и тогда он по старой дружбе останавливался у Рязанова. Шобер всегда интересовался русской эмиграцией, и, если мне не совсем изменяет память, как будто Керенский как-то рассказывал, что Шобер хвастал тем, что он оказывал финансовую поддержку Троцкому в 1912 – 1914 годах. Поскольку вся затея немцев по использованию революционной эмиграции в своих целях как будто зародилась в Австрии, как вариация на тему о поддержке сепаратистских движений, возникает вопрос, каково было положение Рязанова в этой связи и какому давлению он подвергался со стороны Парвуса, с которым его связывали давняя политическая и личная дружба. Может быть, Вам об этом что-либо известно, чем Вы могли бы с нами поделиться?

И наконец, еще третий пункт, интересующий лично меня. Недавно мне попалась книжка о рабочем движении в России во время первой войны, изданная Флеером под общей редакцией Лозовского в 1925 году. Она содержит обильный полицейский материал о рабочих группах при военно-промышленных комитетах. Несколько смущает меня отсутствие координации и ссылок на материалы, напечатанные Шляпниковым в его «Кануне 1917 года». Чем это объясняется и что из себя представлял Флеер как архивист?

Но пора кончать, и так я Вас забросал вопросами, а ничего толкового по поводу Вашего Рубинштейна я не нашел и сообщить не могу. Буду очень благодарен Вам, если бы вот кратко подтвердили получение этого письма и сказали бы мне, на что я могу рассчитывать в смысле ответов на все мои вопросы, а на что Вы ответить определенно не сможете. Все лето просижу в Оксфорде, почти безвыездно.

Искренне Ваш,

Георгий Катков

19

Б.И. Николаевский – Г.М. Каткову

23 июня 1962 г.

Дорогой Георгий Михайлович […]

О Карле Моор мне много писал и рассказывал Теодор Либкнехт, который его считал прикосновенным к деятельности правых немецких милитаристов. Моор действительно псевдоним, Либкнехт сообщал настоящую фамилию, но я забыл. В Швейцарии он появился с середины 1880-х гг., с самого начала был агентом немецкого штаба для обработки специалистов, начал издавать какую-то газетку – но мне вспоминается, что речь шла не о Берне, а о Базеле, – для установления связей главным образом среди французских социалистов, но интересовался он и другими социалистами. По словам Теодора Либкнехта, его отец [Вильгельм Либкнехт] подозревал (или даже был уверен), что Моор старался проникнуть в редакцию нелегального немецкого «Социал-демократа», который тогда выходил в Цюрихе. Прошлое было темное: на родине [Моор] социал-демократом не был, уехал в связи с какими-то похождениями по женской части. Говорил, что имеет состояние, но Теодор Либкнехт считал [это] вздором и был уверен, что [Моор] живет на деньги военного ведомства. Похождения по женской части продолжались и в Швейцарии, но Моор давал средства на издание социал-демократической газетки, прикармливал социал-демократическую публику и давал по мелочам взаймы, оказывал разные другие услуги и постепенно создал положение[483]. Сам писал мало и плохо, теоретически стоял совсем не высоко.

Деньги Циммервальдской комиссии предлагал (1000 шведских крон) зимой 17/18 г., когда Балабанова была секретарем комиссии. Что он был издателем «Бернер тагвахт», я не уверен. Во всяком случае этот последний орган не прекратился – он выходит и поныне, поэтому я думаю, что орган, который издавал Моор, назывался иначе. Я должен найти письма Либкнехта, но у меня такой огромный архив, что на приведение его в порядок нужны недели работы. Балабановой я напишу, но она очень стара, и писать ей трудно (около 85 лет). Хотя написала теперь мне воспоминания о Ленине и Первом конгрессе Коминтерна, как она их видит в новом свете.

Рязанов в предвоенные годы имел стипендию проф. Менгера для работы над историей Первого интернационала, которую ему устроил Каутский и др. Жил он то в Берлине, то в Вене. Подготовил и издал у Дитце т. 5 и 6 «Литературного наследства» Маркса и готовил 2 т. документов о Первом интернационале (были набраны и оплачены, но из-за войны не вышли). Кроме того, у него жена была из состоятельной семьи. Рязанов уже в 1910 – 1912 гг. был известен как историк социал-демократического движения и сравнительно обеспечен. В Вене жил потому, что там была лучшая библиотека по истории социализма – собрана Менгером (теперь в Москве, главным образом по ней составлена известная библиография Штайхаммера, 3 т., лучшая до сих пор).

О Троцком я теперь не говорю, но знаю (имею документы), что он дико нуждался именно в 1912 – 1913 гг. (ему посылал деньги Аксельрод, около того времени продавший свое кефирное заведение). С Парвусом Рязанов был знаком по Одессе – чуть ли не оба они учились в одной и той же гимназии. Парвус был немного старше.

Книгу под ред. Лозовского я знаю. Отсутствие координации с Шляпниковым объяснялось, вероятно, острой борьбой между Шляпниковым и Лозовским, который в это время еще был умеренным, но склонным к скользким дорожкам (отсюда и работа в Профинтерне с Катаямой и др. паназиатами). […]

20

Б.И. Николаевский – Г.М. Каткову

3 февраля 1963 г.

Многоуважаемый Георгий Михайлович,

получил два экз. сборника – большое спасибо. Счета не приложено, но я полагаю, что сумма не превышает 10 дол., каковые при сем прилагаю.

С большим интересом прочел Вашу статью, но не убежден в правильности Вашего основного тезиса. Для меня несомненно, что это убийство поставило большевиков в такое трудное положение, что сознательно вызывать убийство они не хотели[484]. Но конечно, загадок вокруг этого дела очень много, и Ваша попытка в них разобраться весьма полезна.

Кстати, обратили ли Вы внимание, что показания Дзержинского теперь печатаются не по подлиннику, а по фотокопии, хранящейся в архиве Дзержинского. Это подтверждает рассказ об уничтожении архива ВЧК.

Знаете ли Вы, что около этого времени левые с.-р. планировали убийство Вильгельма? Для этой цели один видный с.-д.[485] ездил в Германию и вел там разведку.

Всего доброго!

21

Б.И. Николаевский – Г.М. Каткову

4 апреля 1964 г.

Многоуважаемый Георгий Михайлович,

как Вы, наверное, слышали, я с февраля перебрался в Стенфорд, работаю в Институте Гувера, на который и прошу мне писать.

«Северное подполье» я от Вас получил, но при посылке не было никакого счета. Большое спасибо, но сообщите при случае, кому я должен платить.

Что у Вас нового? Я немного расхворался, два раза лежал в больнице, а теперь меня готовят к операции (должна быть в мае).

Я очень просил бы Вас написать, что нового на фронте исторических раскопок. Читали ли Вы статью Шюддекопфа в т. 3 ганноверского «Архива»? Странная статья. С одной стороны, она точно устанавливает, что «Байер», работавший на Нассе, это – Карл Моор. И в то же время автор делает этого Моора своим героем. Здесь политика смешалась с историей, и получается плохая история, пытающаяся стать основой скверной политики.

Буду очень благодарен, если напишете, и скоро, т. к. я должен писать об этом.

Лучшие пожелания. Жму руку.

22

Б.И. Николаевский – Heine Fritz'y[486]

12 октября 1964 г.

Дорогой Фриц […]

Твое письмо меня не убедило, – и не могло убедить: ты пишешь с чужих слов, не проверив фактов, которые я приводил в моем письме к Эккерту от 18 апреля сего года. Вопрос не о «Майнунгсфершиденхайт» между мною и Шюддекопф (Schuddekopf)· Этот господин превосходно знает, что Карл Моор (Moor) был тайным агентом немецкой военно-политической разведки, засланным в лагерь социалистов. На стр. 232 «Архива» он меня обвиняет в том, что я неправильно называю Моора «платным агентом немецкого шпионажа» (прим. 22), а на стр. 236, прим. 31, сам приводит документальные доказательства этой деятельности К. Моора. Шюддекопф напал на меня, заведомо зная, что я написал чистую правду, и притом не выступил против Моора в печати, а написал в частном письме к этому самому Г. Шюддекопфу, в ответ на его повторную просьбу, причем Шюддекопф себя рекомендовал сотрудником социадиетической печати. Проверь факты, и ты увидишь, что я говорю правду.

Это поведение Шюддекопфа и как историка, и как политика явно нечестное. Тем важнее установить, какую цель он ставит? Его статья – настоящее прославление Карла Моора, который, как устанавливает сам Г. Шюддекопф, был секретным агентом военно-политической разведки Вильгельма П. Зачем Г. Шюддекопф это делает? Он защищает ту политику, которую проводил К. Моор и начальство последнего по линии указанной разведки. Какой была эта политика? Политикой дружбы между Бендельштрассе и Кремлем, политикой союза ген. Шляйхера (Schleicher) со Сталиным. Он превосходно знает, что именно эта политика взорвала демократическую Германию, что именно она подготовила войну 1939 – 1945 гг., и он все же проповедует возврат к этой политике. Именно таков смысл всего, что напечатал Шюддекопф. Проверь. И эта проповедь печатается в изданиях социалистов! Можно придумать более чудовищную комбинацию?

Ты пишешь, что проф. Г. Эккерт (G. Eckert) высоко меня ценит. Я не знаю его лично, но факты говорят, что эта «высокая оценка» находит весьма своеобразное выражение: он отказался печатать мой ответ большевистским историкам, хотя в письмах ко мне заявлял о согласии со мною по существу (письма эти у меня имеются). Свой отказ он мотивировал нежеланием раздражать большевиков, которые перестанут пропускать «Архив» в Восточную Германию. На практике такая политика ведет к тому, что коммунистические историки получили свободу клеветать на социал-демократов в прошлом и в настоящем, а историки-социалисты не находят места для ответов в социалистических исторических изданиях. Коммунисты обнаглели. Они утверждают, например, что старый Партай-Форштанд целых 90 лет скрывал рукопись Маркса и Энгельса о «Немецкой идеологии» в партархиве (буквально!), а историки, формально называющие себя социалистами, восхваляют людей типа Карла Моора, которые были двойными агентами-провокаторами, работавшими и на военную разведку, и на советскую чека.

Ты пишешь, что «моеглихервайзе» Шюддекопф «дох нихт зю гемайнт», как я его понял. Мне безразлично, что думал Шюддекопф. Мне важно, что он написал и что Эккерт напечатал. И я хорошо знаю, откуда этот ветер дует. У меня имеются точные сведения о выступлении Поспелова, директора московского Института марксизма-ленинизма, против меня на закрытом собрании советских историков в Академии наук, где он объявил меня главным вдохновителем антибольшевистской кампании западных историков и требовал принятия соответствующих мер. К сожалению, Поспелов преувеличивает мое влияние, но я знаю, что означает такое выступление Поспелова: это – директива об открытии клеветнического похода против меня. Выступление Шюддекопфа – не одиночное явление. Я допускаю, что Эккерт в эту историю попал по неведению, но Шюддекопф, в недавнем прошлом работник риббентроповского министерства иностранных дел (это я узнал только теперь), превосходно знает, где и какие раки зимуют.

Должен добавить, что я получил ряд предложений о сотрудничестве от немецких исторических изданий, несоциалистических. Я ничего им не дал, так как хочу писать только в органах социалистических.

23

Б.И. Николаевский – Heine Fritz'y

7 марта 1965 г.

Дорогой Фриц […]

Все, что я тебе писал, ты можешь показывать, кому считаешь нужным. Не все в них (моих письмах) предназначается для печати, но в партийных кругах я, конечно, отвечаю за каждую написанную мною строку. Мне самому неприятно, что вышла эта история, но поведение Шюддекопфа (Schuddekopf) имеет вполне определенный смысл. Карл Moop (Moor) был вообще отвратительной личностью. Тот факт, что Моор был политическим агентом немецкого военного атташе в Берне, документально установлен самим Шюддекопфом. Это подтверждает все те данные, которые имел старик Либкнехт, рассказывавший о них своим сыновьям Карлу и Теодору (я слышал рассказы последнего). Старик считал Моора агентом еще с 1870 – 1880-х гг., – именно поэтому Моора на пушечный выстрел не подпускали к цюрихскому «СД», и именно это было причиной всех интриг Моора против Грейлиха и др. Я теперь уже не помню всех деталей, но и того, что запомнилось, достаточно. Все остальное становится понятным только в свете этих данных старика Либкнехта, подтвержденных теперь документами. Моор несомненный и скверный военно-полицейский агент. И Шюддекопф его поднимает на щит, – прославляя в социал-демократических исторических сборниках и политически защищая сношения этого агента с Бенделыптрассе с Лениным. От человека, который в годы войны работал в министерстве Риббентропа, конечно, нельзя многого требовать. Но Эккерт (Eckert), зная все эти факты (а он знал), не должен был печатать выпады Шюддекопфа. А он даже и теперь ни словом не признал своей ошибки, не восстановил правды.

В теперешней сложнейшей обстановке этот исторический вопрос имеет совсем не только историческое значение. Ты это сам понимаешь. Охотников играть роль К. Моора теперь должно быть много, и прославление старого Моора не может не оказывать скверного влияния на молодых потенциальных Мооров. […]

Список аббревиатур

АИГН – Архив Гуверовского института (Hoover Institution Library and Archives), коллекция Николаевского

BPK – Военно-революционный комитет

ВЦИК – Всероссийский центральный исполнительный комитет

ВЧК – Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем; см. также ЧК

ГДР – Германская Демократическая Республика

ИККИ – Исполнительный комитет Коммунистического интернационала

КВЖД – Китайско-Восточная железная дорога

КП – Коммунистическая партия

КПГ – Коммунистическая партия Германии

МИД – Министерство иностранных дел

МСБ – Международное социалистическое бюро 2-го Интернационала

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел

НКИД – Народный комиссариат иностранных дел

НЭП – Новая экономическая политика

ПЛСР – Партия левых социалистов-революционеров (левые эсеры)

ПСР – Партия социалистов-революционеров (эсеры)

ПСС – Полное собрание сочинений (Ленина)

РВС – Революционный военный совет

РККА – Рабоче-крестьянская Красная армия

РКП(б) – Российская коммунистическая партия (большевиков)

РСДРП – Российская социал-демократическая рабочая партия

РСФСР – Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика

СА – штурмовики; известны как коричневорубашечники – военизированные формирования

СДКПиЛ – Социал-демократия Королевства Польского и Литвы

СДПГ – Социал-демократическая партия Германии

СЕПГ – Социалистическая единая партия Германии

Смерш – сокращение от «смерть шпионам!» – название ряда независимых друг от друга контрразведывательных организаций в СССР во время Великой Отечественной войны

СНК – Совет народных комиссаров

СССР – Союз Советских Социалистических Республик

СТО – Совет труда и обороны

ЦИК – Центральный исполнительный комитет

ЧК – см. ВЧК

Примечания

1

Статья Бернштейна вызвала протесты германских коммунистов, обвинивших его в клевете и потребовавших у МИДа официального ответа по вопросу о финансировании Германией ленинской группы. МИД, по существу, ушел от ответа. Тогда Бернштейн опубликовал вторую статью – «Немецкие миллионы Ленина»:

«На запрос правительству коммуниста В. Дювеля относительно выдвинутого мною утверждения о выдаче Ленину и его товарищам 50 миллионов марок министерство иностранных дел дало именно тот ответ, какой предполагала расплывчатая формулировка вопроса. МИД заявил, что в его документах нет никаких указаний на то, что МИД дал согласие на поддержку Ленина и его товарищей немецкими военными властями.

Если бы [коммунистическая] газета «Роте фане» была заинтересована в том, чтобы выяснить правду, а не осыпать меня ругательствами, она бы на это возразила министерству, что в его ответе обойдена суть […]. Этот ответ отрицает то, чего я не утверждал, зато тщательно обходит всякое высказывание о том, соответствует ли действительности или нет сказанное мною […]. В ответе даже не сказано, что министерству ничего не известно об этом деле. В ответе лишь говорится, что в документах МИД на эту тему ничего нет. Но на войне происходит множество событий, которые никоим образом не отражаются в документах правительственных учреждений. […] Не разделяя приверженности «Роте фане» к судам, я более всего желал бы представить этот случай на рассмотрение международного следственного комитета, составленного исключительно из социалистов. Но поскольку создание такого комитета – дело чрезвычайно трудное и может занять еще много месяцев, […] я решил выбрать другой путь. Сразу после нового собрания рейхстага я обращусь к нему с запросом передать это дело, с целью ускоренного рассмотрения, второму подкомитету комитета по расследованию возникновения войны […]».

Не удовлетворившись статьей, Бернштейн опубликовал еще и заявление: «В коммунистических и националистических газетах выдвигается утверждение, будто мои данные о крупных суммах, которые Ленин и товарищи получили в 1917 году из средств кайзеровской Германии на деятельность в России, базируются исключительно на публикациях правительств Антанты […]. Это утверждение высосано из пальца. Данные публикации прессы Антанты и Вашингтонского информационного агентства появились летом 1917 года, я же, как я писал в своей первой статье по этому вопросу, получил информацию об этом в конце 1917-го. Добавлю, что эта информация исходила от немцев […]. Но так как тогда я не узнал точных данных о размере суммы, я ограничился тем, что поставил в известность об этом лишь близких своих друзей-единомышленников, не считая эту информацию достаточной, чтобы довести ее до публичного сведения. Публикации документов Антанты [так называемые Сиссоновские документы] не заставили меня изменить этой точки зрения. Все время войны я придерживался принципа, что не могу использовать для атаки такие обвинения прессы Антанты, если только их подлинность не может быть установлена вне всяких сомнений. И лишь когда совсем недавно некий чрезвычайно осведомленный и заслуживающий доверия немец подтвердил то, что стало мне известно в конце 1917 года, и к тому же уточнил размер сумм, я счел своим долгом довести дело до сведения общественности и особенно социалистического Интернационала. […] Пока же я ограничусь заявлением, что я не для того обнародовал это дело, чтобы его снова замолчали или направили бы по ложному пути. Вопрос должен быть сформулирован гораздо более определенно, более прямо».

Однако Бернштейн затронул проблему, обсуждать которую было не заинтересовано слишком много людей, прежде всего в правительственных кругах Германии. Не были заинтересованы в огласке и германские социалисты. Не приходится удивляться, что так всех заинтриговавший вопрос остался безответным, а Бернштейн, равно как и немецкие коммунисты, предпочел не настаивать на создании комиссии расследования вопроса о германских золотых марках.

2

Архив Гуверовского института, Стенфордский университет, Пало-Альто, Калифорния, коллекция Б.И. Николаевского, ящик 786, папка 6 [далее: АГИН, 786/6]. На эту запись указывал Николаевский в одном из своих писем Бурцеву: «Рассказ его записан и хранится» (АГИН, 475/8. Б.И. Николаевский – В.Л. Бурцеву. 6 июня 1931. С. 1).

3

Сиссоновские документы, изданные в Вашингтоне в 1919 г. на английском языке, содержали документы, обличающие связи большевиков и немцев. Очевидно, однако, что, достоверные в своей основе, документы были «подредактированы» заинтересованными лицами, гнавшимися за политической сенсацией. Историкам не слишком трудно было доказать, что ряд документов носит отчетливые следы фабрикации; вся публикация в целом была объявлена фальшивкой. На немецком языке Сиссоновские документы также были изданы с критическим их разбором и предисловием Ф. Шейдемана. Брошюра эта представляет библиографическую редкость. Анализ Сиссоновских документов, равно как и историографии, их изучающей, см. в публикациях Д. Кеннана и Елены Стоун (Кеппап G. The Sisson Documents – The Journal of Modern History. June 1956; Stone H. M. Another Look at the Sission Forgeries and their Background. Soviet Studies, vol. XXXVII, # 1, January 1985. P. 90-102).

4

АИГН, 475/8. Николаевский – Бурцеву, 6 июня 1931. С. 1.

5

«Простите меня, Владимир Львович, – писал Николаевский Бурцеву в письме от 6 июня 1931 г., – неужели Вы думаете, что Ваша эта работа может быть принята к изданию каким-либо немецким социал-демократическим издательством? Ведь это абсолютно невозможная вещь. Ведь Вы, наверное, знаете, что в 1920 г. Э. Бернштейн получил некоторые материалы относительно отношений в годы войны между немецким штабом и большевиками и начал было их публиковать […], но ему пришлось это дело приостановить, и он до сих пор к нему не возвращается» (АИГН, 475/8. Николаевский – Бурцеву. 6 июня 1931. С. 1).

6

АИГН, 475/8. Бурцев – Николаевскому. 10 июня 1931. С. 2.

7

Germany and the Revolution in Russia 1915 – 1918. Documents from the Archives of the German Foreign Ministry. Edited by Z. A B. Zeman. London, Oxford University Press, 1958 [Далее: Земан. Германия и революция в России]; Ľallemagne et les problems de la paix pendant la premiere guerre mondiale. Documents extraits des archives de l'Office allemand des Affairs etrangeres. Pub. et ann. par A. Schrerer et J. Grunewald. Liv. I – III, Paris, 1962 – 1976 [Далее: Германия]; Werner Hahlweg. Lenins Ruckkehr nach Russland, 1917. Leiden, 1957.

8

Moop был связан с Воровским, «который опасался Парвуса как слишком скомпрометированного», – пишет Михаил Наумович Павловский (АИГН, 496/3. Николаевский – Павловскому. 3 января 1962. С. 3).

9

АИГН, 496/3. Николаевский – Павловскому. 3 января 1962. С. 3.

10

О сотрудничестве Рубакина с германским правительством во время Первой мировой войны в коллекции Николаевского имеется подробнейшее письмо Павловского (АИГН, 496/3. Павловский – Николаевскому. 26 ноября 1962). В числе прочих революционеров немцы пробовали вербовать и анархистов, в частности Рощина (Гросмана), но тот отказался (см.: Архив Гуверовского института. Коллекция «Охрана». Индекс VHIb. Папка 14. Донесение директору департамента полиции. Париж, 27 января (9 февраля) 1915. № 172. 1 лист).

11

«Вкратце мой вывод, – продолжал Николаевский, – исключительно для Вас лично: Ганецкий был связан с немцами или австрийцами еще с 1910 – 11 гг., и переезд Ленина в Краков, произведенный при помощи Ганецкого, стоял в связи с новой политикой австро-немецких властей. Возможно, что как-то к этому был причастен и Пилсудский, который около этого времени установил такую связь. (О. Бауэр рассказывал, как он в 1910 – 11 гг. разговаривал с Пилсудским.) Думаю, раскол в польской с.-д. (Главное правление против Варшавы) вырос в конечном счете на этой почве (Роза Люксембург была решительно против какого-либо терпимого отношения к таким связям). Ленин, думаю, уже тогда знал (не мог не догадываться) и пользовался этими «благоприятными возможностями» (Архив Международного института социальной истории в Амстердаме [далее: Архив МИСИ]. Коллекция Б.К. Суварина. Николаевский – Суварину. 11 апреля 1957. 1 лист).

12

«Конечно, брал не он [Ленин] сам, но он знал, что это были деньги немецкие, и давал согласие. Больше того, я теперь считаю, что Ганецкий был связан с австрийцами уже с 1911 – 12 г. и что переезд Ленина в Галицию был организован с ведома австро-немецких властей […]. [Я прихожу к выводу,] что раскол в польской с.-д. имел те же корни (Роза [Люксембург] была против «ориентации»). Больше того: я прихожу к убеждению, что деньги, на которые летом 1904 г. было основано первое большое издательство («Бонч и Ленин»), были японские и что тогдашний «примиренческий» ЦК знал, что делал, запретив Бончу посылать литературу «японскому правительству» (это была действительная причина, почему партийная экспедиция была тогда отобрана от Бонча)» (Архив МИСИ. Николаевский – Суварину. 6 декабря 1957. 1 лист).

13

АИГН, 502/21. Николаевский – Суварину. 4 мая 1962. 1 лист; Архив МИСИ. Николаевский – Суварину. Копия того же письма. 4 мая 1962. 1 лист.

14

«14 февраля я отправил в «Возрождение» […] опровержение инсинуаций и клеветы, возведенных на ряд лиц и, в частности, на меня […]. Содержание его таково: «В печати появился документ из германского архива, в котором говорится, что некий Цивин-Вейс, будучи членом партии социалистов-революционеров и находясь, по его словам, «в наилучших отношениях с […] Черновым и Бобровым [М. Натансоном]», получал значительные суммы от австрийского, а потом немецкого правительства для революционной и пацифистской пропаганды в России и среди русских военнопленных. […] Непосредственно за этим следует: «Секретарем Чернова, если мы не ошибаемся, был тогда М. Вишняк. Неужели он не знал о предательстве социал-революционеров?» (Вишняк М. Клеветническому «Возрождению» – Новое русское слово, 13 марта 1958 г.).

15

В источниках имеется некоторое расхождение. Николаевский считает, что Цивин стал работать на немцев с сентября 1916 г. (АИГН, 496/3. Павловский – Николаевскому. 26 ноября 1962. С. 4). Английский историк С. Поссони придерживается мнения, что Цивин стал сотрудничать с немцами с середины 1916 г. (АИГН, 614/7. С. Поссони – Р.А. Абрамовичу. 24 мая 1958. 1 лист. На англ. языке). О сотрудничестве Цивина с немцами см. фотостаты документов на немецком и письма (АИГН, ящик 614). См. также письма: АИГН, 614, Абрамович – Д.Р. Гольдштейну. 30 апреля 1958. 3 листа; Абрамович – Поссони. 5 мая 1958. 1 лист. См. также письмо Гольдштейна Абрамовичу от 16 мая 1958, из Флоренции, рукопись (6 листов) и машинописная копия (3 листа), где рассказывается о том, что Цивин во время войны жил в Швейцарии и имел большие деньги, а когда заподозрившие Цивина революционеры устроили ему очную ставку с Натансоном и несколькими другими лицами, Цивин указал, что о происхождении денег знает Чернов и поэтому отчитываться перед собравшимися Цивин не будет. Гольдштейн сообщает, что Цивин получал 25 тысяч швейцарских франков (по другим данным – 25 тысяч марок) в месяц – большие по тем временам деньги – и что, видимо, часть этих денег шла партии. См. также письмо Абрамовича Гольдштейну от 4 июня 1958 г. (3 листа) с анализом отношений между Цивиным и Черновым; письмо Гольдштейна Абрамовичу от 10 июня 1958 г. (1 лист); письмо Абрамовича Павловскому от 3 февраля 1959 г. (5 страниц); письмо Павловского Абрамовичу от 2 мая 1959 г. (4 листа); письмо Абрамовича Гольдштейну от 15 июля 1958 г. (1 лист), где Абрамович указывает причины, по которым важно установить детали относительно сотрудничества Цивина с австрийским и германским правительствами: «Биография Цивина является «ключевым» вопросом по отношению к проблеме германских денег для эсеров. Во всех документах, которые до сих пор были опубликованы, фигурирует Цивин и только один Цивин […]. В то время как о большевиках имеется очень много материала и открытого и полузаконспирированного, который надо расшифровать, об эсерах нет ни одного другого документа, кроме как о Цивине. Если бы удалось убедительно показать, что Цивин был прежде всего авантюрист […], то миф о Цивине был бы окончательно разбит, а факт расследования, произведенный Натансоном в момент, когда у него появились подозрения относительно Цивина, являлся бы моральной реабилитацией и Натансона и, я думаю, Чернова».

16

«Он хотя и был в Берне (играл первостепенную роль в швейцарском социал-демократическом движении, умный, способный и начитанный социалист), – писала Балабанова Николаевскому, – но был немецкого происхождения, и я не исключала возможности, что он был или старался быть посредником. Хотя я принимала деятельное участие в комитете, который хлопотал о возможности вернуться в Россию эмигрантам, большевики от меня скрыли предпринятые ими шаги – поездки в Берн для хлопот и т. п., а когда я накануне их окончательного отъезда в Россию увидела, что они собираются в Берн, Зина, тогдашняя жена Зиновьева, дала мне понять, что мое вмешательство не желательно (не входя, конечно, в подробности). Когда я приехала в Стокгольм, я застала там Моора. С ним была одна дама, жена швейцарского социалиста [Роб. Гримма], которая принимала деятельное участие во всех его деяниях, т. е. они были неразлучны, она присоединялась к нему в беседах, спорах и т. п. Несмотря на мою тогдашнюю наивность, во мне вызвал подозрение их образ жизни, т. е. их затраты, совершенно необычные для швейцарцев. У них я никогда не была, но они заходили ко мне. Когда они однажды сделали мне подарок, насколько помню часы, я тотчас же подарила им что-то, не помню, большей ценностью, чем их подарок. Таким образом я отняла у них охоту продолжать. […] У меня с ним было довольно резкое столкновение, я отказалась принять от него взнос на Циммервальдское движение. Он принес мне 1000 шведских крон, что для тех времен было колоссальной суммой, в особенности для циммервальдского бюджета. Моор очень рассердился на меня, грозил привлечь к партийному суду и был даже груб по отношению ко мне. Точно так же он реагировал, когда (не помню, по какому поводу) сказала, что, если бы хоть самый крупный успех деятельности в пользу мира зависел от каких бы то ни было сношений с посольством, я бы на них не согласилась. Он перестал со мной встречаться». Балабанова коснулась и других большевиков, так или иначе упомянутых в документах Земана: «Что он [Моор] имел сношения с Радеком, не доказывает, что Радек был его сообщником (хотя я, конечно, считаю Радека способным на сообщничество); когда Парвус приехал в Стокгольм, я отказалась встречаться с ним и запретила Радеку приходить с ним в Циммервальдское бюро, находившееся на моей квартире. Что касается Ганецкого, то я хотя имела с ним сношения на Циммервальдской конференции, но принципиально отказывалась бывать у него (он с семьей жил в роскошной квартире, куда по воскресеньям приезжали гости, в частности Радек). Что касается Воровского, то я полагаю, что он, несмотря на свою личную честность, способен был прибегать к большевистским методам для достижения фракционных результатов. Меня эта двойственность поражала, так как у меня с ним лично были хорошие отношения» (АИГН, 292/2. А. Балабанова – Николаевскому. 19 марта 1962).

Карл Моор играл особую роль в болыневистско-германских связях. Работая под кличкой Байер, он был посредником между большевиками и германским правительством в самые критические годы их совместной работы. Неудивительно, что личность Моора привлекла внимание Николаевского: «Карл Моор – псевдоним. Настоящую фамилию я сейчас припомнить не могу. Он был из Австрии, принадлежал к какой-то аристократической фамилии, кажется, был военным. У него вышла грязная история, и он был вынужден уехать в Швейцарию, переменил фамилию и стал называть себя социалистом. Его история была известна, и к нему относились с недоверием. Уже в 1880 – 90-х гг. говорили об его связи с немецкой военной разведкой. Это верно. […] Был хорошо знаком с Радеком, Ганецким. Потом поехал в советскую Россию, где и осел. Жил в санатории, как человек, «помогавший революции». Там и умер. Его имя фигурирует в «Протоколах ЦК» большевиков за 1917 г., как человека, который предложил деньги. Принять их большевики отказались: был слишком запачканной личностью и денег давал мало, а большевики тогда получали много через Парвуса – Ганецкого» (АИГН, 496/14. Николаевский – г-же Агнеш Петерсон. 7 ноября 1962. 1 лист). См. также: АИГН, 496/3. Николаевский – Павловскому. 24 марта 1962. 1 лист.

17

«Основные сношения шли по линии штаба, но какие-либо добавочные могли идти по линии министерства иностранных дел», – писал Николаевский Павловскому в письме от 21 октября 1961 г. о документах, касающихся «денег» в архивах Австрии (АИГН, 496/3. Письмо от 21 октября 1961 г. 1 лист.).

18

Чернин О. Брест-Литовск. Публ. Ю. Фельштинского. – Грани, кн. 153, 1989.

19

Сегодня не может быть двух мнений о том, что Ганецкий был одной из ключевых фигур в сношениях Ленина с германским и австро-венгерским правительствами. Павловский, много лет занимавшийся сбором документов о финансировании русских революционеров в архивах австрийского (в 1938 г. в Вене) и германского правительств, а с 1958 г. просмотревший не менее 10 тысяч документов и отснявший копии 600 самых важных, неопубликованных (в том числе примерно 100 документов об эсере Цивине), пришел именно к этому выводу. Так, в августе 1961 г. Павловский обнаружил «документ (телеграмму от 24 июля 1917) за его [Ганецкого] подписью, переданную из Берлина (вернее – через Берлин, так как все посольства между собой сносились через министерство иностранных дел) в Берн шифром германского министерства иностранных дел, за подписью пом. статс-секретаря Штумма» (АИГН, 496/3. Павловский – Николаевскому. 4 октября 1961. С. 1). Этому документу Павловский придавал первостепенное значение, поскольку, по его мнению, он «устанавливает не только связь большевиков (заграничной делегации большевиков в 1917 г.) с Парвусом, но и с германским правительством, так как через министерство иностранных дел дипломатическим шифром за подписью пом. статс-секретаря Штумма делегация эта послала телеграмму Парвусу в Берн и вторую лично от «Кубы» (псевдоним Ганецкого)» (АИГН, 496/3. Павловский – Николаевскому. 31 октября 1961). Первостепенное значение Ганецкому отводил и Николаевский: «Основные сношения [с Австро-Венгрией] шли по линии штаба, но какие-либо добавочные могли идти по линии министерства иностранных дел. […] Важен период 1909 – 14 гг., – позднее связи с большевиками были сосредоточены в руках немцев. […] Ганецкий, конечно, узловая фигура и для Ленина, и для раскола среди польских с.-д., который прошел именно по этой линии: Ганецкий – «австрийская ориентация», Роза Люксембург, Тышка, Дзержинский и др. противники. Роза была особенно против всевозможных ориентаций, и еще в 1904 г. предупреждала о «японских деньгах» у Циллиакуса (финна), который созывал так называемую Парижскую конференцию революционных и оппозиционных организаций (Струве, Милюков, Чернов и др.), и именно поэтому социал-демократы не пошли на участие в ней. Ганецкий сначала был связан с пилсудчиками, а затем, с 1915 г., с Парвусом. Между прочим, в Копенгагене был суд над Ганецким за контрабанду, – во время следствия были вскрыты его отношения с Парвусом. Эти документы сохранились и недавно найдены. […] Не попадались ли Вам какие-либо сведения о Карле Мооре, швейцарском социалисте, который играл роль маклера в таких делах?» (АИГН, 496/3. Николаевский – Павловскому. 21 октября 1961. С. 1).

20

АИГН, 508/48. Николаевский – Р. (Георгию Иосифовичу) Враге. 18 июня 1960. 1 лист.

21

Николаевский продолжает: «Конечно, Вы правы, когда пишете о Радеке и Уншлихте. Очень похоже, что Роза Люксембург знала про австрийскую авантюру Пилсудского и о связях этой группы с кампанией [компанией] Ганецкого и что весь раскол Розы – Тышки – Барского с «разломовцами» был вызван этим расхождением. Австрийцы знали об отношениях Пилсудского с австрийским штабом и О. Бауэр, по его рассказу, в 1911 или 1912 г. сказал Пилсудскому, когда тот явился в правление австрийских социал-демократов: «Я понимаю, что Вы, как польский социалист, можете хотеть поддерживать дружеские сношения с социалистами австрийскими; я могу допустить, что Вы, как польский националист, можете считать нужным поддерживать сношения с австрийским штабом, – но я не понимаю, как Вы не видите, что поддерживать сношения одновременно и с австрийскими социалистами, и с австрийским штабом невозможно». Это сам Бауэр рассказал [Ф.] Дану, со слов которого я тогда же (1925) записал. Австрийские социалисты вообще были о многом осведомлены и принимали меры, чтобы самим не быть замешанными, но выступать с разоблачениями не считали нужным. Был ли Ганецкий лично связан с Пилсудским? Радек и Уншлихт тогда, после 1906 г., были еще на третьих ролях, но Ганецкий был главным по тайным связям польских социал-демократов, и именно он сносился от польских социал-демократов с Лениным» (АИГН, 508/48. Николаевский – Враге, 15 июля 1960. 1 лист).

22

«Как и Вы, я отношусь скептически к идее, что без немцев революция не случилась бы, – писал меньшевик Абрамович меньшевику Н.В. Валентинову-Вольскому. – Но я не совсем уверен в том, что без получения очень больших денег большевистская партия приобрела бы так быстро такую огромную силу. Деньги не все, но презирать деньги нельзя; на них был построен огромный аппарат, огромная печать, которую другим путем нельзя было бы так легко создать. Что же касается самого факта получения денег, то в отличие от Вас я уверен, и имею основания для этого, что Ленин деньги получал и не малые. Имеется документ, […] что немцы печатали прокламации для большевиков в типографии морского ведомства и затем пересылали их в Стокгольм, где они передавались большевистским представителям. Кроме того, имеется документ, который очень трудно оспорить, – доклад министра иностранных дел фон Кюльмана кайзеру Вильгельму от 3 декабря 1917 года, в котором он гордится тем, что денежная помощь большевикам дала очень большие результаты, дав возможность большевикам создать крепкую базу и издавать такую полезную газету, как «Правда». Причем, зная немножко внутрибольшевистские нравы на основании моих личных наблюдений до революции, я убежден, что в большевистской партии ни один человек не принял бы ни одного пфеннига без ведома и согласия Ленина. Даже в подготовке экспроприации Ленин часто участвовал лично, давая советы и указания. Вы, по-видимому, все еще идеализируете Владимира Ильича. Это был стопроцентный макиавеллист, для которого все, решительно все освещалось целью» (АИГН, 591/14. Абрамович – Н.В. Валентинову-Вольскому. 4 февраля 1958. 2 листа; Архив МИСИ. Коллекция Н.В. Вольского. Ящик 3. Папка «Переписка с Абрамовичем». То же письмо). В ином тоне свидетельствует Троцкий: «Если бы пломбированный вагон не проехал в марте 1917 года через Германию, если бы Ленин с группой товарищей и, главное, со своим деянием и авторитетом не прибыл в начале апреля в Петроград, то Октябрьской революции – не вообще, как у нас любят калякать, а той революции, которая произошла 25 октября старого стиля – не было бы на свете. […] Авторитетная, руководящая группа большевиков, вернее сказать, целый слой партии, вместо неистово наступательной политики Ленина, навязала бы партии политику постольку, поскольку» (Троцкий Л. Портреты революционеров. Московский рабочий. 1991. С. 43-44).

23

АИГН, 496/3. Павловский – Николаевскому. 7 мая 1962. С. 1 – 2. Утверждение Бурцева о том, что горьковская газета «Новая жизнь» была создана на немецкие деньги, следует считать вымыслом. То же относится и к небольшому эмигрантскому журналу «На чужбине», издававшемуся с 1916 до 5 марта 1917 г. Более успешной, видимо, следует считать операцию немецкой контрразведки по воспроизведению большевистской литературы внутри России – в типографии Морского министерства (АИГН, 496/3. Павловский – Николаевскому. 22 января 1963. С. 2).

24

30 сентября 1915 г. через эстонского социал-демократа Кескюлу немцы получили условия, на которых Ленин соглашался подписать с германским правительством мир в случае прихода к власти. Пятый пункт условий предусматривал предложение мира, не принимая во внимание Францию, но на условии, что Германия откажется от аннексий и военных репараций. По пункту 5 Кескюла заметил, что это условие не будет исключать возможности отделения от России национальных государств, которые будут служить буферными (Земан. Германия и революция в России. Док. от 30 сентября 1915).

25

Гофман М. Записки и дневники, 1914 – 1918. Пер. с немецкого. Изд. Красная газета. Л., 1929. С. 101.

26

Анекдотичный случай. Межпартийный швейцарский эвакуационный комитет по возвращению революционеров в Россию указал в своих инструкциях, что «никто не должен брать съестных припасов, ибо для вывоза их из Швейцарии требуется специальное разрешение, которое будет взято для всех ЦК-м». Ленин не послушался даже в этом, и его группа взяла с собой собственные продукты, которые, однако, были конфискованы на швейцарской границе (АИГН, 90/7).

27

Совпадение целей германского правительства и русских революционеров шокировало многих уже в первые послереволюционные месяцы, когда стала очевидна поддержка Германией большевиков. Генерал Леонтьев, бывший командир Выборгского полка, обратился даже с открытым письмом к германскому императору Вильгельму: «Когда наряду с войной наступили в России революционные события, кто, как не Ваши опытные и искусные агенты, воспользовавшись благоприятной обстановкой, внесли измену и смуту в русскую среду. […] Ленин, Троцкий и их товарищи оказались признанными Вами законными правителями великой страны. […] Казалось, что могли Вы иметь общего с этими преступными людьми! Но общего было много, так как именно эти люди, во главе с Лениным, и были Ваши агенты, купленные или поддерживаемые Вашими деньгами. Делая свое злое дело, они лишь исполняли Вашу волю, и Вы не могли их не признать и не обеспечить Вашей помощью! […] Вам важно было добиться одного – уничтожения русской армии и общего ослабления России, и в этом отношении большевики оказались для Вас верными слугами. […] Русская армия перестала существовать, а вместе с нею развалилось и русское государство. […] Вам нужно, чтобы Россия сделалась Вашим пособником, помогла Вам раздавить своих недавних друзей и союзников. […] Социалисты-революционеры, кадеты и монархисты в общей массе против Вас. Вы думаете найти опору в аристократии […], но везде Вас ждет резкий отказ, и даже немка по происхождению сестра Императрицы Великая княгиня Елизавета Федоровна отказывается принять посла Мирбаха, после чего немедленно и арестовывается большевиками» (АИГН, 784/6. С. 3 – 5).

28

«Лично я ничего не знал о перевозке Ленина, – вспоминал позднее генерал М. Гофман. – Но если бы меня об этом спросили, то я вряд ли стал бы делать какие-либо возражения против этого, потому что в то время ни один человек не мог предвидеть, какие несчастные последствия должно было иметь выступление этих людей для России и всей Европы» (Гофман, генерал. Война упущенных возможностей. С пред. Гурко-Княжина. Пер. с нем. Б. Кулакова. ГИЗ: М; Л., 1925. С. 148).

29

Ставшая поистине легендарной личность Парвуса привлекла с тех пор внимание многих историков и мемуаристов. Мы приведем здесь отрывок лишь из одного такого воспоминания, принадлежащего меньшевику Е. Ананьину (Чарскому), человеку, безусловно осведомленному и неглупому: «В 1905 г. он побывал в России и принимал участие в меньшевистской газете «Начало» (вместе с Потресовым и Мартыновым), был автором крылатой формулы «перманентная революция», узурпированной и пущенной в оборот его «учеником» Троцким. [До войны] в Берлине он жил законспирированный под именем, если не ошибаюсь, чешского гражданина Ваверка. […] В ту пору его посещало большинство русских эмигрантов, из которых я припоминаю А. Коллонтай, Урицкого, поляка Барского. Тут следовало бы упомянуть еще какую-то темную историю с деньгами Троцкого, в которую Парвус был замешан и из которой он вышел «сухим из воды», благодаря вмешательству Бебеля. […] Повернул он фронт в 1914 г., после объявления войны […] занял очень правую германофильскую и шовинистическую позицию. […] Основал в Копенгагене институт по изучению войны (в котором [из меньшевиков] работали Т.О. Биншток, Ю. Ларин и др.). Ходили слухи […] об организации им германского шпионажа (или контршпионажа) в Черном море. В 1920 г. я был у него на его вилле […] на Цюрихском озере […]. [Парвус] много говорил о бессмысленной большевистской системе, приведшей Россию к анархии и хаосу – ибо, по его словам, Ленин и К° не последовали его совету действовать с «разумной постепенностью» и вводить социализм «по этапам, маленькими дозами» (Ананьин-Чарский Е. По поводу статьи А. Жерби. Письмо в редакцию. – Русская мысль, 25 марта 1958, № 1190. С. 2).

30

В декабре 1915 г. Гельфанд указал, что для организации русской революции нужно около 20 миллионов рублей. Миллион он потребовал сразу же и, видимо, получил. По крайней мере, в Туверовском архиве хранится документ – фотография расписки Парвуса: «29 декабря 1915 года мною получен миллион рублей в русских банкнотах для усиления революционного движения в России от германского уполномоченного [слово неразборчиво] в Копенгагене. Д-р А. Гельфанд (подпись)» (Архив института Гувера. Гельфанд Александр [отдельный документ]. № 78086-10. V. 1 л.).

31

Извечный спор историков: Ленин и идеи, Ленин и деньги, Ленин и власть. «В Вашем изображении, – писал Валентинов Николаевскому, – […] Ленин перестает быть Лениным, человеком, о котором правильно говорили: не он владеет идеями, а идеи им. У Вашего Ленина не идеи, а только желание наложить лапу на «секретные капиталы». А для чего ему это нужно? Чтобы держать с помощью денег партию в подчинении. Но для чего ему нужно это подчинение? Чтобы партия шла по пути, им указанному, осуществляя идеи, им указанные. Но если это так, а это вне сомнения, то ведь главное у Ленина идеи, а не деньги (АИГН, 508/2. Валентинов-Вольский – Николаевскому. 10 января 1959. С. 1). «Основное наше расхождение, по-моему, – отвечает Николаевский, – конечно, в общей оценке Ленина […]. Вы считаете, что не Ленин владел идеями, а идеи им? Я считаю это совсем неверным. Конечно, у Ленина были известные идеи, которым он оставался верен с юности до конца, но этими идеями он владел с большим искусством, делая их крайне гибкими, – как никто другой на верхушке старой социал-демократии. Конечно, Вы правы, деньги Ленину нужны были не для денег. Он хотел иметь власть над партией для проведения определенной политики, но он был убежден, что если он будет иметь власть, то он сможет проводить нужную ему политику лучше, чем кто-либо другой. Поэтому для получения власти он был готов идти на большие зигзаги. Деньги были нужны для власти над партией. […] Так он думал всегда и именно для этого не останавливался ни перед чем, чтобы завладеть кассой (АИГН, 508/2. Николаевский – Валентинову-Вольскому. 17 января 1959. С. 2).

32

Разговоры о сепаратном мире происходили между германскими агентами и дипломатами, с одной стороны, и революционерами, с другой, в течение всего 1917 г. С марта немцы ставили уже не столько на силу своей армии, сколько на дальнейшее углубление революции в России и неизбежно связанный с этим рост анархии. Заинтересованность в этом у германского правительства и русских революционеров можно признать взаимной. Поэтому не приходится удивляться, что еще 14 марта русские революционеры в Швейцарии обратились к представителям германской прессы в Швейцарии с просьбой выступить против развертывания германского наступления на русском фронте, так как подобная операция помешает намерениям установить мир. С аналогичной просьбой обратился к германскому правительству царь Болгарии Фердинанд, указавший, что было бы ошибкой использовать нынешнюю слабость России и начинать против нее наступление, так как это может привести к усилению влияния Антанты способствовать политической консолидации в стране. В тот же день, 14 марта, заместитель министра иностранных дел Германии ответил на телеграмму из Софии, что наступление на русском фронте не планируется. 16 мая статс-секретарь иностранных дел Циммерман также указывал, что германской армии лучше не наступать, так как это сплотит все элементы в России в борьбе против немцев. Разумеется, большевики это очень хорошо понимали. В.В. Оболенский (Осинский) заявил во время обсуждения вопроса о Брестском мире в начале марта 1918 г., что «еще летом [1917], когда провалилось наступление Керенского, когда немцы перешли в наступление на Рижском фронте, они, несомненно, имели абсолютную возможность раздавить русскую революцию точно так же, как русскую армию. Почему они не сделали этого тогда? Разумеется, не потому, что у них были связаны руки на других фронтах, а потому, что они рассчитывали достичь своих целей еще более легким способом: они дожидались внутреннего разложения, которое, по их мнению, должна была принести русская революция, ожидали победы партии мира, которой они считали большевиков, они рассчитывали прийти более простым способом к желанному концу» (Седьмой экстренный съезд РКП(б). Март 1918 года. Стенографический отчет. М., 1962. С. 82).

33

«Если бы Германия отклонила переговоры с большевиками и заявила бы, что согласна вести переговоры только с правительством, избранным свободным голосованием, то большевики не смогли бы удержаться у власти» (Гофман. Война упущенных возможностей. С. 161). Точнее, если бы Ленин не согласился на ведение сепаратных переговоров, германское правительство перестало бы его поддерживать и большевики не смогли бы удержать власть.

34

Германия. Док. № 5. 12 ноября 1917; Там же. Приложение № 1 от 10 ноября к док. № 5. Письмо Чернина Кюльману.

35

Там же. Док. №1.9 ноября 1917.

36

АИГН, 149/3. Ф. Навотный. Гл. 19. «Брест-Литовск». Лист 11.

37

Анисимов Н.Л. Обвиняется Ульянов-Ленин… Обзор следственного дела Временного правительства против большевиков – Военно-исторический журнал, № 11, 1990. С. 3 – 9; Керенский А.Ф. На службе у кайзера. Письмо в редакцию – Русская мысль, 14 июня 1956, № 912. С. 3.

38

Германия. Док. № 5. Прил. 2. Записка от 12 ноября 1917.

39

Там же. Док. № 6. 14 ноября 1917. Тел. Кюльмана Гертлингу; Там же. Док. № 16. 20 ноября 1917. Тел. Кюльмана посланнику в Стокгольме.

40

Там же. Док. № 17. 21 ноября 1917. Донесение Лерснера в МИД Германии.

41

Там же. Док. № 18. 23 ноября 1917. Нота посольства Австро-Венгрии в Берлине.

42

Там же. Док. № 20. 24 ноября 1917. Донесение Лерснера в МИД Германии; Там же. Док. № 22. 26 ноября 1917. Тел. Лерснера в МИД Германии.

43

Земан. Германия и революция в России. Док. от 26 ноября 1917.

44

В 1922 г. С.С. Пестковский, сотрудник НКИДа, писал, что, когда он пришел к Троцкому для того, чтобы предложить свою кандидатуру для работы в НКИД, Троцкий ответил: «Жаль Вас на эту работу […]. Я ведь сам взял эту работу только потому, чтобы иметь больше времени для партийных дел. Дело мое маленькое: опубликовать тайные договоры и закрыть лавочку» (Горохов И., Замятин Л., Земское И. Г.В. Чичерин – дипломат ленинской школы. Изд. 2-е. Под общей редакцией А. Громыко. М., 1974. С. 70). Троцкий в воспоминаниях подтвердил правильность приведенного Пестковским высказывания (Троцкий Л. Моя жизнь. Опыт автобиографии. Т. 2. Изд. Гранит: Берлин, 1930. С. 64).

45

Это не ускользнуло от внимания современников как в России, так и за границей. «Странно, что вообще нет ни одного документа, острие которого можно было бы направить на империалистов и буржуев не Англии или России, а Германии. […] Пусть каждый оценит этот странный факт как сумеет», – писал один из русских журналов. (Секретные дипломатические документы – Международная политика и мировое хозяйство. Выходит при ближайшем участии проф. М.В. Бернацкого, В.В. Водовозова, М.Л. Гошиллера, прив.-доц. СО. Загорского, П.П. Маслова, проф. бар. Б.Э. Нольде и проф. Е.В. Тарле. Двухнедельный журнал, № 1. Петроград, 1918. С. 82). Французский социалист и масон Альберт Тома заметил, что «с самого начала революции пропаганда большевиков была направлена почти исключительно против союзников; большею частью эта пропаганда разоблачала не германский империализм, а империализм французский или английский» (Юманите. 1917. 16 декабря).

46

Документы внешней политики СССР. Т. 1. М., 1959. С. 21; Известия ЦИК. 1917. 10 (23) ноября. № 221.

47

АИГН, 149/3. Навотный. Гл. 19. «Брест-Литовск». Лист 4.

48

См., например: Дело народа. 1918. 12 (25) января.

49

Сборник секретных документов из архива бывшего Министерства иностранных дел, № 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7. Декабрь 1917 – февраль 1918. Типография Комиссариата по иностранным делам. Дворцовая, 6.

50

Бахов А.С. На заре советской дипломатии. Органы советской дипломатии в 1917-1922 гг. М., 1966. С. 25-26.

51

Протоколы заседаний Всероссийского Центрального Исполн. Комитета Советов рабочих, солдатских, крестьянских и каз. депутатов II созыва. М., 1918. С. 42.

52

Так, «Схема соглашения с Германией» (док. № 2) дана без указания на то, что это за документ (из шести пунктов с особой «секретной статьей»). Кем этот проект предложен, по какому поводу, с ведома ли Германии – не указано. Есть лишь отметка: «Прочитано Государю Императору 4 мая 1907 г.», причем по одной из ошибок видно, что опубликован перевод с французского.

53

Так, сотрудник МИДа Чарыков при переводе с французского стал Чариковым, главные (генеральные) штабы переводились как «генеральные штаты»; в письме императора Вильгельма (док. № 4), данном в переводе с немецкого, о лошадях и свиньях говорилось как о рогатом скоте; а разницы между «послом» и «посланником» при переводах вообще не делалось.

54

Если не считать «Правды», снабдившей документы дешевыми политическими комментариями.

55

Однако обмена ратификационными грамотами не произошло, и договор не вступил в силу.

56

После этого в иностранной печати был опубликован подлинник документа (на французском). В прессе по поводу этого договора выступал Милюков.

57

Кроме «Правительственного вестника» текст конвенции опубликовало тогда «Собрание Узаконений и Распоряжений правительства» (13 сентября 1907. С. 1117).

58

Сборник секретных документов из архива бывшего Министерства иностранных дел. № 7. С. 321.

59

Там же. Последняя страница выпуска – обложка.

60

Документы внешней политики СССР. Т. 1. С. 15 – 16.

61

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Изд. 5-е. Т. 35. С. 79.

62

Духонин был зверски убит 20 ноября (3 декабря) матросами, прибывшими во главе с Крыленко в Ставку.

63

Документы внешней политики СССР. Т. 1. С. 20.

64

27 ноября германское министерство иностранных дел получило первое уведомление о том, что братания на русско-германском фронте начались (севернее озера Нарочь с русской 67-й дивизией и южнее Крево с батальоном смерти русской 69-й дивизии) (Германия. Док. № 25. Тел. Розенберга в МИД Германии).

65

Там же. Док. № 35. 29 ноября 1917. Тел. Лерснера в МИД Германии.

66

АИГН, 149/3. Навотный. Гл. 19. «Брест-Литовск». Лист 5.

67

Там же. Гл. 20. «Похвала». Лист 1. Приказ фельдмаршала Эссера, командующего 30-й дивизией.

68

«Товарищи русские! Несколько дней тому назад мы условились взаимно прекратить военные действия. Мы осознали, что мы более не враги, а, наоборот, приятели. Солнце мира восходит, и его лучи проникают в наши сердца. Мысли несутся далеко к родному краю, к жене и ребенку, брату, сестре, родителям, которые с нетерпением ожидают своего сына. Сердце переполнено, и вам, как и нам, внутренний голос говорит: Идите к ним!» (Там же. Гл. 19. «Брест-Литовск». Листы 9 – 10).

69

Там же. Лист 13. «Само собой разумеется, что наше размещение не должно быть обозначено», – говорилось в приказе.

70

Там же. Приказ от 26 ноября (декабря) 1917 г. «Если перемирие распространится, придется, вероятно, и высшим командующим [русской армии] подчиниться. Поэтому очень важно путем пропаганды известить русских о переговорах, которые велись 24 ноября вблизи Боян», где было заключено одно из первых перемирий, указывалось в приказе по 7-й армии.

71

Там же. Гл. 19. «Брест-Литовск». Листы 8, 9. Из приказа австро-венгерского командования по 17-му армейскому корпусу. 7 (20) декабря 1917 г.

72

Вот как описывал меры по предотвращению спонтанного братания приказ от 4 (17) декабря 1917 г. по 30-й дивизии 17-го армейского корпуса: «В 29-м пехотном полку 34-й пехотной дивизии наши офицеры отогнали русских, пришедших к нашим проволочным заграждениям разговаривать с нашими солдатами. При отходе присоединились к ним два наших солдата 29-го полка; когда на оклик наших офицеров они не обернулись, один из офицеров в них выстрелил, ранил одного солдата, которого принесли обратно, тогда как после выстрела сейчас же другой вернулся. Этот случай и правильный поступок наших офицеров поставлен в пример всем офицерам и солдатам. Сноситься с русскими могут только наши пропагандные отделы. Всякую попытку всех остальных воинских чинов переговаривать с русскими нужно в самом начале энергично подавить. Приказываю всем офицерам в случаях, подобных вышеупомянутому, так же решительно поступать. Подписал Фабини, фельдмаршал» (Там же. Лист 8). Пропагандистская война велась с советской стороны прежде всего с помощью многочисленных листовок. Так, в 5-ю австро-венгерскую армию через линию фронта русские большевики перебросили «массу летучек мятежного содержания, предназначенных для того, чтобы повлиять на немецких солдат в социалистическом направлении». 11 (24) декабря 1917 г. командование 30-й дивизии доносило «о попытках раздавать нашим солдатам социалистические летучки», которые, по свидетельству офицеров дивизии, проникали на фронт в миллионах экземпляров, на немецком языке. Австрийцы почему-то считали, что «это дело Антанты, желающей воспользоваться русскими солдатами для того, чтобы с их помощью расшатать дисциплину в наших войсках». Но уже в другом приказе подчеркивалось, что листовки распространяют большевики, а не Антанта: «Можно ожидать, что русские попытаются распространить среди наших солдат массу социалистических летучек мятежного содержания. Дивизионное командование требует, чтобы приказы, изданные по этому поводу, точно исполнялись и чтобы всякая попытка русских встречаться с нашими солдатами и действовать на них была предотвращена» (АИГН, 149/3. Навотный. Гл. 21. «Заключение. Защитная пропаганда». Лист 2).

73

Там же. Гл. 19. «Брест-Литовск». Лист 11. Из приказа по одной из дивизий 7-й австро-венгерской армии.

74

Там же. Лист 10. Из приказа от 11 (24) декабря 1917 г.

75

Документы внешней политики СССР. Т. 1. С. 30; см. также: Германия. Док. № 29. 28 ноября (11 декабря) 1917. Тел. Лерснера в МИД Германии.

76

Там же. Док. № 33. 29 ноября (12 декабря) 1917. Тел. Лерснера в МИД Германии. Из трехстраничного обращения Ленина и Троцкого Лерснер в телеграмме в МИД процитировал только самую важную для него строчку: «Если же союзные народы не пришлют своих представителей, то мы будем одни вести переговоры с немцами».

77

Magnes J. Russia and Germany at Brest-Titovsk. A Documentary History of the Peace Negotiations. New York, 1919. P. 16.

78

Документы внешней политики СССР. Т. 1. С. 32; см. также: Германия. Док. № 31. 28 ноября (11 декабря) 1917. Нота посольства Австро-Венгрии в Берлине.

79

Расходы Германии на русскую революцию не прекратились с большевистским переворотом. На следующий день после переворота, 8 ноября, посланник в Стокгольме К. Рицлер запросил на расходы, связанные с революцией в России, 2 миллиона марок из военного займа. 9 ноября МИД запросил у министерства финансов 15 миллионов марок на политическую пропаганду в России. Днем позже эти деньги были выданы. О том, что они предназначались именно для большевиков, говорит телеграмма Воровского, посланная агенту германского правительства социалисту Карлу Моору 16 ноября: «Выполните, пожалуйста, немедленно ваше обещание. Основываясь на нем, мы связали себя обязательствами, потому что к нам предъявляются большие требования. Боровский». А 28 ноября заместитель статс-секретаря по иностранным делам Г. Бусше сообщил посланнику в Берне о том, что правительство в Петрограде терпит огромные финансовые затруднения и поэтому желательна высылка ему денег (Земан. Германия и революция в России. Документы от соответствующих чисел).

80

Примером искусного использования большевиками Германии с целью оказания давления на другие страны является попытка добиться с помощью Германии дипломатического признания советского правительства Швецией. Однако правительство Швеции, возможно под давлением Антанты, отказалось от официального признания, дав Германии отрицательный по существу, но вежливый по форме ответ, переданный в МИД Рицлером 11 декабря (Земан. Германия и революция в России. Док. от 11 декабря 1917).

81

2 (15) декабря посол США в Швеции Моррис сообщал в Госдепартамент, что ходят слухи о признании Советской России одной из нейтральных стран (Papers Relating to the Foreign Relations of the United States. 1918. Russia. Vol. I. Washington, 1931. P. 286). Разумеется, речь шла именно о Швеции. Норвегия, по сведениям посла, признавать советское правительство не собиралась (Ibid. Р. 287). 11 (24) декабря посол передал в Вашингтон, что шведское правительство пока что не намерено признавать большевиков (Ibid. Р. 297). Аналогичные заявления были получены от норвежского, датского и голландского правительств (Ibid. Р. 298). 15 (28) декабря Государственный секретарь США Р. Лансинг уведомил генерального консула США в Москве Саммерса, что ни одно государство не намерено признавать большевистское правительство в Петрограде (Ibid. Р. 316). Всем американским дипломатам также предлагалось отказаться от каких бы то ни было официальных отношений с советскими дипломатическими представителями или бывшими русскими дипломатами, признавшими большевиков (Ibid. Р. 317).

82

Брестские переговоры и общественное мнение в Германии // Международная политика и мировое хозяйство. С. 94. Несколько позже справедливость такого вывода подтвердил бывший посол в Советской России Карл Гельферих: «Сильнейшей опорой большевистского правительства в это критическое время явилось, хоть и бессознательно и непреднамеренно, германское правительство. Уже самый факт заключения мира и возобновления дипломатических отношений с большевиками был воспринят в кругах небольшевистской России как моральная поддержка большевистского режима со стороны Германии. Явное стремление политики Берлина к лояльному сотрудничеству с большевиками в Великороссии; легкость, с которой господа, ведшие переговоры в Берлине с г-ном Иоффе, мирились с ущербом и уничтожением германской собственности и германских предприятий, причиняемым коммунистическими мероприятиями большевиков; легкомыслие, с которым известные германские публицисты пропагандировали мысль о необходимости для Германии путем содействия большевизму окончательно разрушить российское государство и сделать его бессильным на будущее время, – все это создавало и усиливало в России впечатление, неверное само по себе, будто Германия решила сохранить большевистский режим в Великороссии в целях окончательного уничтожения могущества России. В российских кругах эту политику считали вредной даже с точки зрения интересов самой Германии» (Гельферих К. Моя московская миссия. Публ. Ю. Фельштинского – Грани. Кн. 155. 1990. С. 288).

83

Shub D. Гешп. New York, 1948. P. 293.

84

Земан. Германия и революция в России. Док. № 114.

85

Ленинские высказывания о мировой революции можно цитировать бесконечно: «Русская революция была, в сущности, генеральной репетицией всемирной пролетарской революции» (Ленин В.И. Сочинения. 2-е изд. Т. 24. С. 121). «Мы никогда не скрывали, что наша революция только начало, что она придет к победному концу только тогда, когда мы весь свет зажжем таким же огнем революции» (Там же. Т. 25. С. 49). «Окончательно победить можно только в мировом масштабе и только совместными усилиями всех стран» (Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 36. С. 335). «Мы никогда не делали иллюзий, что силой пролетариата и революционных масс какой-либо одной страны […] международный империализм можно свергнуть; это можно сделать только совместными усилиями пролетариата всех стран. […] Мы не обманывали себя, что добиться этого можно силами одной страны. Мы знали, что наши усилия неизбежно ведут к всемирной революции […]. Конечно, из теперешней войны империализму всего мира из ряда революций не выйти; иначе, как конечной победой социализма, эта война не кончится» (Пятый созыв Всероссийского Центрального исполнительного комитета. Стенографический отчет. Москва, 1918 г. Изд. ВЦИКа Советов Р., С, К. и К. депутатов. М., 1919. С. 68, 69, 73). Ленин смотрел много дальше, в будущее, за пределы границ, очерченных договорами: «Нам говорят, что Россия раздробится, распадется на отдельные республики, но нам нечего бояться этого […]. Для нас важно не то, где проходит государственная граница, а то, чтобы сохранить союз между трудящимися всех наций для борьбы с буржуазией каких угодно наций» (Ленин В.И. Сочинения. 4-е изд. Т. 27. С. 73). С верой на Запад смотрел и Троцкий. 8 (21) ноября он заявил на заседании ВЦИКа, что «самые оптимистические предположения оправдались. Немецкий рабочий класс отдает себе отчет в том, что происходит сейчас в России, быть может, даже лучше, чем эти события понимаются в самой России. Действия рабочего класса в России более революционны, чем его сознание; но сознание европейского рабочего класса воспитывалось в течение десятилетий […] он понимает, что у нас начинается новая эпоха всемирной истории» (Протоколы… II созыва. С. 42).

86

Там же. С. 52, 53.

87

Там же. С. 53.

88

«Наша игра еще не сыграна. […] Не для того мы свергали царя и буржуазию, чтобы стать на колена перед германским кайзером, чтобы склониться перед чужестранным милитаризмом и молить о мире. Если нам предложат условия, неприемлемые для нас […] противоречащие основам нашей революции, то мы […] партия большевиков и, надеюсь, левые эсеры, призовем всех к священной войне против милитаристов всех стран» (Там же. С. 127, 128).

89

Так, один из видных левых эсеров П.П. Прошьян считал, что победа революции в России «при данных условиях невозможна. Все, что делается в этом направлении, является лишь творчеством новых форм, долженствующих зажечь социальную революцию на Западе», а «в случае неудачи социальной революции на Западе русская революция обречена на разгром» (Железнодорожный съезд // Новая жизнь. 1917. 31 декабря (1918. 13 января). № 214 (208). Прошьян выступал на съезде с речью на вечернем заседании 29 декабря 1917 г.). Левый эсер Шифер в речи на I съезде ПЛСР в ноябре указывал, что уже самим фактом ведения переговоров с империалистическими державами революционеры «отступили от главных задач международного социализма вызвать всемирную революцию и заключить демократический мир с демократией всего мира». Причину этой «капитуляции» Шифер видел в слишком слабом интернационале. От нового Интернационала оратор требовал решительного выступления «с целью развязать мировую революцию» (Протоколы Первого съезда партии левых социалистов-революционеров (интернационалистов). Изд. «Революционный социализм» при ЦК ПЛСР. М., 1918. С. 99). Камков, с рядом оговорок, тоже признавал, что «самая левая точка, на которой [раньше] стоял Ленин, […] несомненно капитулировала» (Там же) и что «вне мирового революционного движения, направленного на полное сокрушение капитализма, попытка культивировать социалистический питомник в России есть при самом благосклонном отношении – нелепость» (Наш путь. 1918. № 2. С. 219). С поддержкой лозунга мировой революции Камков выступил также на заседании ВЦИКа, одобрившем неуступчивость советской делегации в Брест-Литовске: «Наша сила не штыковая, мы опираемся на силу […] наших лозунгов […] Мы настойчивы потому, что сила русской революции […] – это слабость германского империализма. Я вполне разделяю уверенность в том, что германским империалистам не удастся с той легкостью, как раньше, повести немецкие войска против русской революционной армии […]. Гинденбург разобьется не о русские штыки, а о собственную демократию […]. Такая попытка германского генералитета переполнит чашу терпения германской демократии, взорвет тот пороховой погреб, на котором сидят германские империалисты […]. Наша сила в тех идеях, которые проводит русская революция […]. Вот почему мы всецело поддерживаем действия нашей мирной делегации, не пошедшей ни на какие компромиссные сделки с германскими империалистами» (Протоколы… II созыва. С. 167). За мировую революцию выступал левый эсер Карелин, заявивший, что Советская Россия должна «возглавить социалистическую революцию и восстановить братство трудящихся всего мира» (Там же. С. 130).

90

Так, против сепаратного мира выступил меньшевик-интернационалист Астров, доказывавший, что заключение мира «поможет только германскому империализму больше закрепить свою силу и в конце концов погубить русскую революцию» (Съезд железнодорожных рабочих // Новая жизнь. 1917. 16 (29) декабря. № 203 (197).

91

Коллонтай: «На то мы и интернационалисты, чтобы работать не на одну Россию, а на всемирный пролетариат. И мы верим, что революционный факел, поднятый над Россией, зажжет пламя революции всего мира» (Протоколы… II созыва. С. 130).

92

«Мы переговоры мирные будем вести не с представителями немецкого империализма, а с теми социалистами, усилиями которых будет низвергнуто германское правительство. Спор между нами и германскими империалистами должна решить революция» (Там же. С. 164).

93

«Если Россия заключит мир, то этот мир будет только перемирием. Социалистическая революция в России победит тогда, когда она будет окружена кольцом социалистических республик-сестер. Мир, заключенный с империалистической Германией, будет явлением эпизодическим. Он даст наибольшую передышку, после которой вновь закипит война» (Зиновьев Г. Сочинения. Л., 1925. Т. 7. Ч. 1. С. 490). «Советская власть, не дождавшись возникновения мировой революции, сочла необходимым вступить в переговоры с Вильгельмом. Эти переговоры – первый этап мировой революции» (Съезд железнодорожных рабочих. Доклад Зиновьева // Новая жизнь. 1917. 14 (27) декабря. № 201 (195).

94

Протоколы… II созыва. С. 31 – 32.

95

В этом разделе книги дан в переводе с английского и немецкого сводный текст избранных документов, в свое время опубликованных в сборниках: Germany and the Revolution in Russia 1915 – 1918. Documents from the Archives of the German Foreign Ministry / Edited by Z. A.B. Zeman. London, Oxford University Press, 1958; Ľallemagne et les problems de la paix pendant la premiere guerre mondiale. Documents extraits des archives de ľ Office allemand des Affairs etrangeres / Publ. et ann. par A. Schrerer et J. Grunewald. Liv. I – III. Paris, 1962 – 1976, а также архивных материалов, полученных историком и собирателем архивов Б.И. Николаевским и хранящихся в его архиве в Гуверовском институте при Стенфордском университете (Калифорния, США). Примечания редактора-составителя этого сборника отмечены в каждом конкретном случае как Примеч. Ю. Ф. Остальные примечания принадлежат редакторам английских, французских и немецких изданий.

96

А.Л. Гельфанд (Парвус; 1869 – 1924) – русско-германский социал-демократ. С 1890-х гг. член Социал-демократической партии Германии. В 1897 – 1898 гг. – редактор «Сашсишен арбайтерцайтунг». Идеолог первой русской революции, создатель теории перманентной революции, позднее подхваченной Троцким. После поражения революции эмигрировал. В Турции сделался преуспевающим бизнесменом. В Первую мировую войну жил в Германии, занимал прогерманскую позицию. С помощью германского правительства разбогател на поставках вооружения немецкой армии. Советник кайзеровского правительства по вопросам русской революции. В 1915 г. основал социалистический журнал «Ди клоке» («Колокол»). В Дании организовал институт по изучению последствий мировой войны, ставший крупнейшим шпионским центром, в работу которого были вовлечены многие русские революционеры. Одновременно использовал выделяемые Германией на институт деньги для финансирования русских революционеров. Претендовал на руководство революцией 1917 г., но был оттеснен Лениным. Пытался приехать в Россию, так как не доверял способностям Ленина, но впущен не был. Уехал в Швейцарию, где и умер. (Примеч. Ю. Ф.)

97

10 января 1915 г. статс-секретарь иностранных дел ответил: «Прошу принять д-ра Гельфанда в Берлине. Ягов». В тот же день МИД Германии разослал телеграммы в посольства Германии в Вене (№ 142), Константинополе (№ 66) и Бухаресте (№ 37) с требованием держать в секрете связь Парвуса с Бацарисом.

98

Курт Рицлер (Рюдорфер; 1882 – 1955) – германский дипломат, философ и публицист. С мая 1913 г. – постоянный помощник при министерстве иностранных дел. В августе 1914 г. был назначен в свиту кайзера в Ставке. В январе 1915 г. переведен в Имперскую канцелярию. В сентябре 1917 г. назначен консулом при посольстве в Стокгольме во главе вновь созданной русской секции. Отозванный в апреле 1918 г. в Берлин, тогда же отправился работать с графом Мирбахом, послом в Москве. После убийства Мирбаха в июле исполнял обязанности посла вплоть до отозвания в Берлин в августе 1918 г. Автор ряда работ по вопросам мировой политики. (Примеч. Ю. Ф.)

99

Готлиб фон Ягов (1863 – 1935) – германский дипломат, статс-секретарь иностранных дел в 1912 – 1916 гг. (Примеч. Ю. Ф.)

100

В.И. Ленин (1870 – 1924) – лидер большевизма, экстремистского крыла русского социал-демократического движения. Неудавшийся юрист, слабый экономист, банальный философ. Блестящий тактик партийной борьбы, гениальный организатор раскола. В апреле 1917 г. при посредстве германского правительства возвращается в Петроград. В июле из-за проезда через Германию и раскрывшихся связей с немцами, в частности и из-за проникшей в печать информации о получении большевиками от германского правительства денег, обвиняется Временным правительством в измене, скрывается от ареста, практического участия в организации переворота в Петрограде не принимает. Безупречный авторитет Ленина в партии – одна из не соответствующих истине легенд советской историографии. Ленин неоднократно был близок к тому, чтобы потерять власть над партией: в ноябре 1917 г., когда вопреки воле большинства ЦК настаивал на создании однопартийного правительства; весной 1918 г., когда настоял на подписании Брестского мира; в последние перед смертью месяцы, когда физически не был уже в состоянии вести борьбу против Сталина. (Примеч. Ю. Ф.)

101

Примеч. Ю. Ф. Остальные примечания принадлежат редакторам английских, французских и немецких изданий.

102

По просьбе МИДа Германии Гельфанду (Парвусу) была предоставлена свобода передвижения по Германии, ограниченная для иностранных подданных, и выдан паспорт, которым он мог пользоваться в нейтральных странах. Ранее А. Циммерман, заместитель статс-секретаря МИДа Германии, обратился с просьбой к министру финансов о предоставлении 2 млн марок на поддержку русской революционной пропаганды. Уже 11 марта им был получен благоприятный ответ. (Примеч. Ю. Ф.)

103

Просьба была удовлетворена 9 июля 1915 г.

104

льрих фон Брокдорф-Ранцау (1869 – 1928) – граф, германский дипломат. На дипломатической службе с 1894 г. В 1897 – 1901 гг. – секретарь германского посольства в Петербурге, затем в Вене. В 1901 – 1909 гг. – советник миссии в Гааге, затем советник посольства в Вене. В 1909 – 1912 гг. – генеральный консул в Будапеште, в 1912 – 1918 гг. – посланник в Копенгагене. С декабря 1918 г. по июнь 1919 г. – министр иностранных дел. В 1922 – 1928 гг. – первый посол Германии в СССР. (Примеч. Ю. Ф.)

105

Со времен Бисмарка имперский канцлер являлся одновременно и министром иностранных дел Германии. Ему помогали статс-секретарь иностранных дел и сначала один, а в годы Первой мировой войны два заместителя статс-секретаря иностранных дел. С декабря 1912 г. по ноябрь 1916 г. статс-секретарем иностранных дел был Ягов, до августа 1917 г. – Циммерман, до июля 1918 г. – Кюльман, до октября 1918 г. – Гинце. Заместителями статс-секретаря иностранных дел были с мая 1911 г. по ноябрь 1916 г. – Циммерман, затем, по октябрь 1918 г. – Штумм, одновременно с октября 1916 г. по декабрь 1918 г. – Бусше.

Миссии и консульства за границей были составной частью германского министерства иностранных дел. К началу войны 1914 г. при МИДе было 44 миссии. 9 из них имели статус посольств. После начала войны миссии по существу стали подчиняться Верховному главнокомандованию и потеряли многие свои мирные функции. Чиновники МИДа часто имели теперь воинские звания и переходили с дипломатической работы на военную и наоборот. Относительно не затронутыми этими изменениями оставались только миссии ряда нейтральных государств. Структура МИДа была изменена лишь после ноябрьской революции 1918 г., а в марте 1920 г. правительством Веймарской республики МИД Германии был полностью реорганизован. (Примеч. Ю. Ф.)

106

Гельфанд утверждал, что устойчивость рубля в России и за границей может быть поколеблена определенными мерами германского министерства финансов. См. доклад № 463, посланник в Копенгагене – канцлеру, 30 ноября 1915 г.

107

Карл Гельферих (1872 – 1924) – государственный деятель, дипломат, экономист. Его труд о деньгах часто упоминается с эпитетом «классический». С 1906 г. – один из директоров Анатолийской (Багдадской) железной дороги. С 1908 г. – директор Немецкого банка. С февраля 1915 г. – один из влиятельных членов правительства, сначала как статс-секретарь в министерстве финансов, затем – статс-секретарь внутренних дел и до ноября 1917 г. – вице-канцлер. Один из руководителей финансовой политики Германии в Первую мировую войну. В ноябре 1917 г. после образования правительства во главе с канцлером Гертлингом ушел в отставку, руководил работами по подготовке будущих мирных переговоров. Был назначен преемником Мирбаха на пост германского посла в России, куда отбыл из Берлина 26 июля. Однако 6 августа покинул Москву и больше уже в Россию не возвращался. (Примеч. Ю. Ф.)

108

А. Циммерман (1864 – 1940) – с 1906 г. – тайный советник миссии. В 1910 г. – руководитель Политического отдела. В 1911 – 1916 гг. – заместитель статс-секретаря МИДа Германии. С 1916 г. по август 1917 г. – статс-секретарь иностранных дел МИДа. (Примеч. Ю. Ф.)

109

А.Э. Кескюла (псевдоним – А. Штейн. Р. 1882), эстонский коммерсант, агент германского правительства. 18 июня 1917 г. покинул Германию из-за аннексии Германией эстонской территории. В 1940 г. еще жил в Стокгольме. (Примеч. Ю. Ф.)

110

А.И. Гучков (1862 – 1936) – лидер октябристов, депутат, а с 1910 г. председатель 3-й Государственной думы. В 1915 – 1917 гг. – председатель Центрального военно-промышленного комитета. Военный и морской министр первого Временного правительства (март-май 1917 г.). Выступал за продолжение войны с Германией. После Октябрьского переворота эмигрировал. (Примеч. Ю. Ф.)

111

Г.Е. Львов (1861 – 1925) – князь. Депутат 1-й Государственной думы. Председатель Всероссийского земского союза, один из руководителей Земгора. С марта по июль 1917 г. – председатель Совета министров Временного правительства. После большевистского переворота эмигрировал. (Примеч. Ю. Ф.)

112

А.Ф. Керенский (1881 – 1970) – по профессии адвокат, лидер фракции трудовиков в 4-й Государственной думе. С марта 1917 г. – эсер. Во Временном правительстве занимал различные министерские посты: юстиции (март – май), военного и морского министра (май – сентябрь), министра-председателя (с 8 июля) и Верховного главнокомандующего (с 30 августа). За время своего руководства окончательно подорвал доверие к демократическому правительству, авторитетом в глазах армии не пользовался никогда, а потому большевиками был сметен с легкостью. В последнюю минуту бежал из Зимнего дворца, пробовал при помощи Краснова вернуть себе власть. Потерпел неудачу и эмигрировал за границу. Открыто обвинял большевиков в государственной измене (намекая на сотрудничество с Германией). В последний период эмиграции – профессор Стенфордского университета в Калифорнии. (Примеч. Ю. Ф.)

113

В.В. Шульгин (1878 – 1976) – русский политический деятель, публицист. Один из руководителей правого крыла 2, 3 и 4-й Государственной думы. Член Временного комитета Государственной думы. После большевистского переворота эмигрировал. Использован советской политической полицией как провокатор в операции «Трест», затем вторично в конце Второй мировой войны, когда был арестован советскими карательными органами, возвращен в СССР, приговорен к заключению, но при этом призывал соотечественников за границей вернуться на родину. До 1956 г. отбывал заключение в концлагере. В 1960-х гг. использован как провокатор третий раз, когда по поручению правительства призывал эмигрантов отказаться от антисоветских взглядов. (Примеч. Ю. Ф.)

114

Видимо, речь идет о бароне Леопольде фон Хеннете. (Примеч. Ю. Ф.)

115

А.Н. Хвостов (1872 – 1918) – министр внутренних дел России в 1915 – 1916 гг. Представитель фракции правых в 4-й Государственной думе. Расстрелян советским правительством. (Примеч. Ю. Ф.)

116

Николай II, Романов (1868 – 1918) – последний российский император (1894 – 1917). Казнен по решению советского правительства. (Примеч. Ю. Ф.)

117

Фрейлина русского двора, заставшая начало войны в своем имении в Австрии, Васильчикова была связана не только с русскими, но и с австрийскими придворными кругами и была использована немцами как посредник. В течение 1915 г. она отправила Николаю II три письма с сообщением, что германский кайзер готов заключить с Россией сепаратный мир. В декабре того же года Васильчикова прибыла в Россию и пыталась добиться аудиенции у Николая. Николай, очевидно, отказался ее принять: Васильчикову выслали из Петербурга. (Примеч. Ю. Ф.)

118

Грузинское сепаратистское движение.

119

Барон Леопольд фон Хеннет (1876) – доктор юридических наук. Прикомандирован к австро-венгерскому военному атташе в Берне. (Примеч. Ю. Ф.)

120

Е. Цивин (Вейс) – социалист-революционер. До середины сентября 1916 г. работал на австро-венгров, затем на немцев. Во время Первой мировой войны жил в Швейцарии. На партийном эсеровском суде, состоявшемся в 1916 г. в присутствии Натансона и некоторых других эсеров-активистов, заявил, что Чернов знает о происхождении денег, имевшихся у Цивина и передаваемых им (видимо, не полностью) на нужды партии, и давать дальнейшие объяснения отказался. 23 октября 1917 г. Ромберг сообщил о слухах, циркулировавших в русских кругах в Швейцарии, что вернувшийся в Россию Цивин арестован Временным правительством по обвинению в государственной измене. (Примеч. Ю. Ф.)

121

В.М. Чернов (1873 – 1952) – один из основателей и ведущих теоретиков партии эсеров. В революционном движении с конца 1880-х гг. Участник Циммервальдской и Кинтальской конференций. В 1917 г. – министр земледелия во Временном правительстве. Председатель разогнанного большевиками Учредительного собрания. С 1920 г. в эмиграции. Во время Второй мировой войны участник движения Сопротивления во Франции. (Примеч. Ю. Ф.)

122

М.А. Натансон (псевдоним – Бобров; 1850 – 1919) – народник, затем член ЦК ПСР. В 1914 – 1918 гг. – интернационалист. Участник конференций в Циммервальде и Кинтале. Идеологически был близок большевикам. Один из организаторов раскола эсеровской партии и руководитель партии левых эсеров, формально образовавшейся уже после Октябрьского переворота. Эмигрировал. (Примеч. Ю. Ф.)

123

30 августа статс-секретарь иностранных дел одобрил просьбу о выдаче 25 тысяч франков, но оставил за собой принятие окончательного решения о дальнейших связях с Цивиным (телеграмма № 599). До января 1917 г., когда он через Германию отправился в Норвегию, Цивин еще три раза получал деньги, каждый раз по 25 тысяч франков. 19 февраля он вернулся в Берн. Его просьба о дополнительных 30 тысяч франков была отклонена 6 марта (телеграмма № 271). 17 марта Циммерман передумал и санкционировал выдачу денег, пообещав дальнейшие три выплаты по 5 тысяч франков.

124

Теобальд фон Бетман-Гольвег (1856 – 1921) – с июля 1909 г. по июль 1917 г. германский рейхсканцлер. После отставки отошел от политической деятельности. (Примеч. Ю. Ф.)

125

Часть текста не поддается прочтению. Подпись неразборчива. Та же подпись стоит и под документом от 12 декабря 1916 г. (см. ниже). (Примеч. Ю. Ф.)

126

ристиания, Христиания – в 1624 – 1924 гг. название Осло, столицы Норвегии. (Примеч. Ю. Ф.)

127

Герман Грейлих (1842 – 1925) – один из основателей Социал-демократической партии Швейцарии, лидер ее правого крыла, публицист. С 1869 по 1880 г. редактировал в Цюрихе социал-демократическую газету «Тагвахт» («Часовой»). В 1887 – 1925 гг. – секретарь Швейцарского рабочего союза. Член правления Социал-демократической партии Швейцарии. С 1902 г. – член парламента. Во время Первой мировой войны выступил против циммервальдской левой – международной группы социалистов, в 1915 – 1918 гг. выступавших за «превращение империалистической войны в войну гражданскую». (Примеч. Ю. Ф.)

128

А.Ф. Трепов (1862 – 1928) – в 1916 г. – председатель Совета министров. Преемник Штюрмера. После Октябрьского переворота находился в эмиграции. (Примеч. Ю. Ф.)

129

Б.В. Штюрмер (1848 – 1917) – председатель Совета министров, министр иностранных и внутренних дел правительства России в 1916 г. Сменен А.Ф. Треповым. (Примеч. Ю. Ф.)

130

С.Д. Сазонов (1860 – 1927) – министр иностранных дел России в 1910 – 1916 гг. В 1918 – 1919 гг. член правительства А.В. Колчака и А.И. Деникина. Затем в эмиграции. (Примеч. Ю. Ф.)

131

М.В. Родзянко (1859 – 1924) – один из лидеров октябристов. В 1911 – 1917 гг. – председатель 3-й и 4-й Государственной думы. В 1917 г. – председатель Временного комитета Государственной думы. После Октябрьского переворота – в эмиграции. (Примеч. Ю. Ф.)

132

П.Н. Милюков (1859 – 1943) – лидер кадетов, министр Временного правительства в марте – мае 1917 г. Эмигрировал в Париж, где был редактором «Последних новостей». (Примеч. Ю. Ф.)

133

А.В. Пешехонов (1867 – 1933) – русский общественный деятель, публицист. В начале 1900-х гг. близок к эсерам. С 1904 г. – член редакции кадетского журнала «Русское богатство», один из организаторов и лидеров партии народных социалистов. В мае-августе 1917 г. – министр продовольствия Временного правительства. После Октябрьского переворота стоял на антисоветских позициях. В 1922 г. выслан из Советской России. (Примеч. Ю. Ф.)

134

В.А Мякотин (1867 – 1937) – историк, публицист, один из лидеров партии народных социалистов. Член редакции кадетского журнала «Русское богатство». С 1922 г. в эмиграции. (Примеч. Ю. Ф.)

135

В.Г. Короленко (1853 – 1921) – русский писатель и публицист. В 1879 г. арестован по подозрению в связях с революционерами. В 1881 – 1884 гг. – в ссылке. Редактор журнала «Русское богатство». (Примеч. Ю. Ф.)

136

Н. Суханов (Гиммер Н.Н.; 1882 – 1940) – революционер, экономист, публицист, историк. С 1903 г. – эсер, с 1917 г. – меньшевик. Член Исполкома Петроградского Совета первого созыва. Вместе с Ю.М. Стекловым и Н.Д. Соколовым вел переговоры и заключил соглашение с комитетом Государственной думы о составе первого буржуазного правительства России. До 1920 г. примыкал к меньшевистской группе Мартова. Автор семитомной истории русской революции «Записки о революции» (Изд. З.И. Гржебина; Берлин; Пг.; М., 1922 – 1923). Пытался примириться с большевизмом и вступить в партию. Принят так и не был. Стал членом Коммунистической академии. В 1930 г. был из нее исключен, а в 1931 г. – выставлен обвиняемым на процессе меньшевиков и осужден как руководитель несуществовавшей подпольной меньшевистской организации. В 1939 г. осужден повторно. Умер в лагере. (Примеч. Ю. Ф.)

137

К.А. Гвоздев (1883) – меньшевик. В годы Первой мировой войны стоял на патриотических позициях. Председатель рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета. После Февральской революции член Исполкома Петросовета, товарищ министра, а затем министр труда во Временном правительстве. (Примеч. Ю. Ф.)

138

Рукопись телеграммы. Часть текста не поддается прочтению.

139

Доктор Карл фон Шуберт (1882), советник миссии с 27 января 1917 г. С 9 июля 1915 г. по 31 августа 1918 г. работал в миссии в Берне. (Примеч. Ю. Ф.)

140

Согласно немецким источникам, Колышко был в течение 15 лет личным секретарем барона Витте. В июне 1915 г. он приехал в Стокгольм и был представлен немецкому послу. Колышко выразил готовность вести в России в газете «Русское слово» пронемецкую мирную пропаганду. Брокдорф-Ранцау, находившийся тогда в Копенгагене, рекомендовал осторожно относиться к Колышко и его планам. В июле 1916 г. Колышко снова появился в Стокгольме, на сей раз в сопровождении князя Бебутова. С ними вел переговоры агент МИДа Боккельман. Во время этих переговоров стало ясно, что оба русских считают крайне желательным создание издательства, которое стало бы центром пронемецкой пропаганды. По мнению члена семьи гамбургских банкиров Варбурга, это был проект не только желательный, но и выгодный. Промышленник Гуго Стиннес был тоже заинтересован в переговорах между русскими и Боккельманом, но относился ко всему этому делу, особенно на начальной стадии, враждебно. Стиннес хотел играть ведущую роль, но немецкий посол в Стокгольме Люциус считал, что Боккельман, имевший связи с крупными русскими деятелями, более подходящая фигура для ведения переговоров, чем агенты Стиннеса в Стокгольме Тренк и Ферман.

12 августа 1916 г. Стиннес и Боккельман наконец пришли к компромиссу. Стиннес согласился одолжить Боккельману 2 миллиона рублей на финансирование издательства в России. Через два дня статс-секретарь иностранных дел Ягов и Стиннес подписали в Берлине соглашение, по которому МИД имел право контролировать мероприятие в том смысле, в каком это затрагивало отношения между Германией и Россией. Похоже что часть денег, предназначенных на ведение в России пронемецкой пропаганды, попали через Колышко в газету Максима Горького «Новая жизнь». В одном из своих отчетов Стиннесу Ферман писал: «Новая жизнь» начала выходить только сейчас (май 1917), и поэтому кажется оправданным предположение, что с этим связан наш друг. Он, вероятно, побуждает Горького работать по чисто социал-демократическим линиям, чтобы сохранить «Луч» в резерве для себя».

До своего ареста Временным правительством летом 1917 г. Колышко еще раз приезжал в Стокгольм и встречался там с Эрцбергером. См. также приложение к документу Эрцбергера от 31 марта 1917 г.

141

М. Эрцбергер (1875 – 1921) – видный германский социал-демократ, агент германского правительства. В октябре – ноябре 1918 г. – член правительства. От имени Германии подписал Компьенское перемирие 1918 г. В 1919 – 1920 гг. – министр финансов. Убит террористами организации «Консул». (Примеч. Ю. Ф.)

142

Известия о русской революции прибыли в западные страны с опозданием, вызванным трудностями передачи информации.

143

Циммерман ответил 17 марта 1917 г. в 23.45: «Эрцбергер выехал. Дело Колышко будет вестись из Стокгольма».

144

Эриф фон Скавениус (1877 – 1940) – в то время министр иностранных дел Дании. (Примеч. Ю. Ф.)

145

На полях рукой Вильгельма II написано: «Но он ведь должен был поехать туда несколько недель тому назад! И давно уже был бы там! Все это результат медлительности в решениях, которой подвержены все Холыптейнеры по глюсбургишской линии!»

146

Валленберг – член шведского правительства, представитель одного из богатейших родов Швеции, контролировавшего банки и страховые компании, связанного с крупнейшими концернами Западной Европы. (Примеч. Ю. Ф.)

147

Неклюдов – русский посол в Швеции. (Примеч. Ю. Ф.)

148

Вильгельм Янсон (1877 – 1923) – по национальности швед, участник немецкого социалистического движения. Во время войны – член Генеральной комиссии профсоюзов Берлина. В 1905 – 1919 гг. вместе с П. Умбрейтом был редактором Correspondenzblatt der Generalkommission der Gewerkschaften Deutschlands («Корреспондентский листок генеральной комиссии профсоюзов Германии»). С конца 1919 г. – атташе по социальным вопросам при шведской миссии в Берлине. Стоял на точке зрения, что победа Германии в Первой мировой войне была бы в интересах рабочего класса.

149

Барон Гельмут Люциус фон Штедтен (1869 – 1934) – германский посланник в Стокгольме с 18 марта 1915 г. Первые сведения о подготовке Февральского переворота также пришли от Люциуса. 23 февраля он сообщал из Стокгольма: «Я слышал от важного деятеля Антанты, который только что прибыл сюда из Петрограда, что там готовится крупная внутриполитическая перемена. События огромной важности ожидаются еще в этом месяце». (Примеч. Ю. Ф.)

150

Н.С. Чхеидзе (1864 – 1926) – один из лидеров меньшевистской партии, депутат 3-й и 4-й Государственной думы от Тифлисской губернии. В 4-й Думе – глава социал-демократической фракции. После Февральской революции – председатель Петросовета. После большевистского переворота и провозглашения независимой Грузии – председатель Учредительного собрания Грузии, член грузинского правительства, член Закавказского сейма. В 1921 г., после оккупации Грузии советской армией, эмигрировал в Париж. (Примеч. Ю. Ф.)

151

Замечание на полях: «Так как нас обвиняют в таких намерениях, чтобы поссорить нас с социалистами, мы должны поддержать социалистов (Керенского и др.) против Антанты и Милюкова и как можно скорее войти с ними в контакт. Вильгельм».

152

Замечание на полях рукой Вильгельма II: «Об этом уже отдан приказ, так как фельдмаршал (так же, как и я) придерживается того же мнения».

153

Замечание на полях рукой Вильгельма II: «Можно было бы наладить передачу сообщения с фронта на фронт (летчики с газетами, евреи) о том, что мы ни в коем случае не собираемся вмешиваться в события или как-то мешать им».

154

В. Радославов (1854 – 1929) – премьер-министр Болгарии в 1886 – 1887 и в 1913 – 1918 гг. Один из основателей и лидеров (1807) либеральной партии (так называемых радославистов), существовавшей до 1920 г. Проводил прогерманскую политику. В 1918 г. эмигрировал в Германию. (Примеч. Ю. Ф.)

155

Джордж Уильям Бьюкенен (1854 – 1924) – английский дипломат. В 1910 – 1918 гг. – посол в России, в 1919 – 1921 гг. – посол в Италии. В 1921 г. вышел в отставку. (Примеч. Ю. Ф.)

156

Наполеон I Бонапарт (1769 – 1821) – французский император в 1804 – 1814 и марте – июне 1815 г. (Примеч. Ю. Ф.)

157

Гиальмар Брантинг (1860 – 1925) – шведский социалист и государственный деятель, лидер Социал-демократической партии Швеции, один из организаторов 2-го Интернационала. В 1887 – 1917 гг. (с перерывами) – главный редактор Social Demokraten («Социал-демократ»). В 1887 – 1925 гг. – депутат риксдага. Занимал проантантовскую позицию, являясь, видимо, агентом Антанты. Председатель Стокгольмской конференции 2-го Интернационала (апрель – июль 1917 г.). В 1917 г. вошел в коалиционное либерально-социалистическое правительство Эдена. В 1920, 1921 – 1923 и 1924 – 1925 гг. возглавлял социал-демократическое правительство Швеции. (Примеч. Ю. Ф.)

158

Гуго Стиннес (1870 – 1924) – крупный германский промышленник. С 1920 г. – член рейхстага, один из лидеров «немецкой народной партии». (Примеч. Ю. Ф.)

159

1 апреля 1917 г. министерство иностранных дел послало в министерство финансов просьбу о дополнительных 5 миллионах марок на политические цели в России. Эта просьба была удовлетворена 3 апреля. Принимая во внимание размер этой суммы, граф Родерн, новый министр финансов, запросил министерство иностранных дел, на что тратятся эти деньги. И опять, по соображениям секретности, дело было улажено устно.

160

На полях документа следующая запись: «Устно использовано в разговоре с господами Шейдеманом и Эбертом, которые завтра отбывают в Копенгаген для переговоров с господином Штаунингом. Я порекомендовал им вести пропаганду за мир, не обсуждая при этом отдельные вопросы, а именно – вопрос о предполагаемых аннексиях. Я особенно подчеркнул, что мы заинтересованы в Курляндии и Литве. Они обещали никак не связывать себя на этот счет. Вообще, я напомнил Шейдеману его же собственные слова, сказанные им в рейхстаге: «Наивен тот, кто думает, будто эту войну можно закончить, не сдвигая пограничных столбов». Циммерман, 4 апреля».

161

Ответ: телеграмма № 260, Берлин, 10 апреля. «Русские эмигранты из Швейцарии прибудут в Засниц в среду днем. Циммерман».

162

Доктор Адольф Мюллер (1865 – 1943) – врач. Член СДПГ, депутат Мюнхена от социал-демократов. В 1915 г. – сотрудник Парвуса при основании «Ди клоке». Друг Парвуса. В 1919 – 1933 гг. – германский посланник и полномочный министр германского рейха в Берне. (Примеч. Ю. Ф.)

163

Карл Георг фон Тройтлер (1858 – 1933) – прусский посланник в Мюнхене. С 18 октября 1910 г. – действительный тайный советник. До 6 июля 1916 г. – представитель МИДа при Ставке Верховного Главнокомандования. (Примеч. Ю. Ф.)

164

Филипп Шейдеман (1865 – 1939) – лидер большинства немецких социал-демократов, во время войны – председатель социал-демократической фракции в рейхстаге. В феврале – июне 1919 г. возглавлял коалиционное правительство Веймарской республики. После 1921 г. отошел от активной политической деятельности. (Примеч. Ю. Ф.)

165

Фридрих Эберт (1871 – 1925) – член правления Германской социал-демократической партии с 1905 г. С 1913 г. – один из его председателей. 9 ноября 1918 г. стал преемником принца Макса Баденского на посту рейхсканцлера. 10 ноября вошел в Совет народных уполномоченных, заключил соглашение с Генштабом о вводе войск в Берлин для подавления революции. С 1919 г. – президент Германии. (Примеч. Ю. Ф.)

166

Вильгельм фон Штумм (1869-1935) – в 1911-1916 гг. – руководитель Политического отдела, с 22 ноября 1916 по 8 августа 1917 г. – заместитель статс-секретаря МИДа. (Примеч. Ю. Ф.)

167

Оттокар Чернин (1872 – 1932) – граф, министр иностранных дел Австро-Венгрии с декабря 1916 по апрель 1918 г. (Примеч. Ю. Ф.)

168

Не публикуется. Телеграмма предупреждала Вену о намерении немецкого правительства предложить королю Болгарии Фердинанду совместную декларацию Центральных держав, где в ответ на декларацию русского Временного правительства провозглашалась бы готовность заключить почетный мир с Россией.

169

Борис III (1894-1943) – кронпринц, а в 1918-1943 гг. – царь Болгарии. (Примеч. Ю. Ф.)

170

Фердинанд I Кобургский (1861 – 1948) – с 1887 г. – князь, а в 1908 – 1918 гг. – царь Болгарии. Основатель династии Кобургов, из немецкого княжеского рода. Вел прогерманскую политику. Отрекся от престола из-за начавшейся в стране революции. (Примеч. Ю. Ф.)

171

Вернер барон фон Грюнау (1874 – 1957) – действительный советник миссии с сентября 1916 г. до окончания Первой мировой войны, представитель МИДа при кайзере. (Примеч. Ю. Ф.)

172

Речь идет о телеграмме № 403 барону фон Ромбергу от Циммермана.

173

Роберт Гримм (1881 – 1958) – один из лидеров Социал-демократической партии Швейцарии. В 1909 – 1918 гг. – ее секретарь. В. 1909 – 1918 и 1928 – 1932 гг. – главный редактор газеты «Бернер тагвахт» («Бернский часовой»), органа швейцарских социал-демократов. С 1911 г. – член швейцарского парламента. В сентябре 1914 г. содействовал въезду Ленина в Швейцарию. Участник Циммервальдской и Кинтальской конференций. Председатель Интернациональной социалистической комиссии. Агент германского правительства. В апреле 1917 г. предпринимал попытки содействовать заключению русско-германского сепаратного мира. Как агент германского правительства выслан Временным правительством из России. Один из организаторов так называемого «двухсполовинного» Интернационала. В 1945 – 1946 гг. – председатель Национального совета Швейцарии. (Примеч. Ю. Ф.)

174

Статс-секретарь иностранных дел посланнику в Копенгагене, телеграмма № 250, Берлин, 6 апреля 1917 г. «Благодарю за письмо. К сожалению, Гельфанд уехал раньше, чем я смог его увидеть. Циммерман».

175

Заметка на полях: «Д-р Гельфанд получил письмо с приглашением».

176

Эрнст Лангверт фон Зиммерн (1865 – 1942) – барон, доктор юридических наук, действительный тайный советник миссии. Политический советник МИДа в 1910 – 1918 гг., с ноября 1916 г. – руководитель Политического отдела министерства иностранных дел. (Примеч. Ю. Ф.)

177

Гуревич – варшавский промышленник, в квартире которого в Стокгольме жил Колышко. В документе везде указаны лишь инициалы участников беседы, но очевидно, что «И. К.» – это Иосиф Колышко, «Б» – Бебутов, «Г» – хозяин квартиры Гуревич. При переводе документа с немецкого для удобства читателя все инициалы были нами расшифрованы и даны полностью. (Примеч. Ю. Ф.)

178

Альберт Тома (1878 – 1932) – французский политический деятель, социалист, масон. В 1915 – 1917 гг. – министр по делам вооружений Франции. После Февральской революции приезжал в Россию и по масонской линии пытался воздействовать на Временное правительство, настаивая на продолжении войны. В 1919 г. – один из организаторов Бернского интернационала. В 1919 – 1932 гг. возглавлял Международное бюро труда при Лиге наций. (Примеч. Ю. Ф.)

179

Д.О. Бебутов (1859 – 1917) – князь. Один из учредителей масонских лож в России, друг М.М. Ковалевского. Сочувствовал социал-демократии, собирал документы, относящиеся к революционному движению, и архив свой завещал РСДРП. Временным правительством арестован по подозрению в незаконных контактах с представителями Германии и государственной измене. (Примеч. Ю. Ф.)

180

Г.В. Плеханов (1856 – 1918) – один из руководителей «Земли и воли», «Черного передела». Организатор марксистской группы «Освобождение труда». Один из основателей РСДРП и газеты «Искра». В эмиграции с 1880 г. После II съезда РСДРП – один из лидеров меньшевизма. В Первую мировую войну – оборонец, руководитель меньшевистской группы «Единство». В 1917 г. вернулся в Россию, поддержал Февральскую революцию. К большевистскому перевороту, как таковому, отнесся отрицательно, но против большевиков не выступил, загипнотизированный страхом возможной контрреволюции. Остался на социал-демократических позициях. Незадолго перед смертью снова эмигрировал, в Финляндию, где 30 мая умер в санатории от туберкулеза. По указанию Ленина был похоронен в Петрограде. (Примеч. Ю. Ф.)

181

Гуго Стиннес.

182

Не идентифицирован.

183

Эрих Людендорф (1865 – 1937) – прусский генерал, в Первую мировую войну – помощник генерала Гинденбурга. С августа 1914 г. – начальник штаба Восточного фронта. Фактически руководил военными действиями Восточного фронта в 1914 – 1916 гг. С 29 августа 1916 по 26 октября 1918 г. – первый генерал-квартирмейстер при Верховном главнокомандовании, то есть фактический командующий всеми вооруженными силами Германии. Участник Капповского путча в 1920 г., соучастник фашистского путча 1923 г. в Мюнхене. (Примеч. Ю. Ф.)

184

Международная конференция социалистов по просьбе голландских членов исполнительного комитета Интернационала, собравшихся в Гааге 15 апреля 1917 г., должна была состояться 15 августа 1917 г.

185

Замечание на полях: «Мы продвинемся вперед только на основе проведенного здесь совещания с Чернином, представителем австро-венгерского и нашего Верховного главнокомандования. Бетман-Гольвег».

186

На проекте телеграммы пометка: «Отложена после доклада Грюнау 26 апреля». Ниже приводим текст телеграммы: «Фельдмаршал фон Гинденбург сегодня представил мне отчет Эрцбергера с условиями русских, которые он не завизировал. Эти условия противоречат моим уже высказанным ранее мнениям и невозможны и возмутительны как с военной точки зрения, так и с политической. Я вправе полагаться на то, что МИД тщательно проверяет своих агентов, высылаемых ими на дело, с точки зрения их благонадежности и затем снабжает их одобренными мною и абсолютно обязательными для них инструкциями. Своим своеволием Эрцбергер поставил нас в такое положение, что, если русские согласятся на его предложение, я буду вынужден дезавуировать их и навлеку на себя обвинения в измене. Его поступок наносит вред нашей пропаганде в окопах, представляя собой полную противоположность рекомендуемым там установкам. Никаких предложений, кроме тех, что были сделаны на последнем совещании с моим участием, быть не должно. Я должен быть постоянно в курсе относительно людей, которых посылают, и относительно их задач, так же как армия меня ежедневно информирует о пропаганде в окопах. Заявление «Норддойче альгемайне цайтунг» расплывчато и неопределенно и, как отметили все сегодняшние газеты, совершенно неудовлетворительно, однако послужит поводом к вопросам и сомнениям, а также к бесплодным обсуждениям, которых следовало бы избежать. Выясняется, что я был совершенно прав, предложив сделать прессе заявление, что на проходивших в Крейцнахе под председательством Его Величества переговорах Верховного главнокомандования с правительством о мероприятиях при заключении мира было достигнуто полное согласие, и тем самым дать народу ясность, которую он хочет и должен иметь. При этом можно было сказать, что по соображениям военного порядка сообщить подробности об этих переговорах пока еще нельзя. Условия Эрцбергера следует как можно скорее объявить через соответствующие средства как непригодные. Подобное своеволие посредника недопустимо и не должно более повторяться. Вильгельм».

Вильгельм II Гогенцоллерн (1859 – 1941) – германский император и прусский король в 1888 – 1918 гг. После ноябрьской 1918 г. революции в Германии эмигрировал в Голландию. (Примеч. Ю. Ф.)

187

Георг Ледебур (1850 – 1947) – германский социал-демократ, голосовавший в 1914 г. в рейхстаге против выделения германскому правительству военных кредитов. Член рейхстага с 1900 по 1918 г. Участник Циммервальдской конференции. В 1916 – 1917 гг. присоединился к «независимым» социал-демократам. (Примеч. Ю. Ф.)

188

Некоторые места в документе расшифровать не удалось.

189

Эдуард Давид (1863 – 1930) – экономист, один из лидеров правого крыла германской социал-демократии, выступал за ревизию марксизма в аграрном вопросе. Один из основателей журнала «Социалистише монатшефте» («Социалистический ежемесячник»). В 1903 г. издал книгу «Социализм и сельское хозяйство», которую Ленин назвал «главным трудом ревизионизма в аграрном вопросе». С 1903 г. – депутат рейхстага. В 1919 г. вошел в первое коалиционное правительство Германской республики. В 1919 – 1920 гг. – министр внутренних дел, в 1922 – 1927 гг. – представитель правительства в Гессене. (Примеч. Ю. Ф.)

190

Некоторые места в документе расшифровать не удалось.

191

8-я армия. (Примеч. Ю. Ф.)

192

Ю.М. Стеклов (Нахамкис, 1873 – 1941) – в социал-демократическом движении с 1893 г. В 1917 г. – член Исполкома Петросовета, с 1917 г. – редактор «Известий» и ряда других изданий. Член Президиума ВЦИКа, член ЦИКа СССР. Репрессирован. (Примеч. Ю. Ф.)

193

М.В. Алексеев (1857 – 1918) – русский генерал от инфантерии (1914). В Первую мировую войну начальник штаба Юго-Западного фронта, командующий Северо-Западным фронтом, с 1915 г. – начальник штаба Ставки. В марте – мае 1917 г. – Верховный главнокомандующий русской армией. Первый главнокомандующий Добровольческой армией. (Примеч. Ю. Ф.)

194

Пометка рукой Циммермана: «Один член социалистической партии и один член какой-нибудь другой».

195

Доктор Курт фон Лерснер (1883 – 1954) – барон, в 1917 г. – секретарь миссии, с 11 апреля 1918 г. – советник миссии. Представитель МИДа при Ставке в 1916 – 1918 гг. (Примеч. Ю. Ф.)

196

Доктор Диего фон Берген (1872 – 1943) – с 12 апреля 1915 г. действительный советник миссии и советник Политического отдела МИДа. (Примеч. Ю. Ф.)

197

Ответ Бергена: телеграмма № 569; Берлин, 12 мая. «В ответ на частное письмо Шуберта: у меня нет связей с ними. Берген. Бусше».

198

Байер – агентурный псевдоним Карла Моора (1853 – 1932) – швейцарского социал-демократа, по национальности немца; одного из ведущих тайных сотрудников германского правительства. В 1917 г. Моор был связным между германским правительством и русскими революционерами. В рамках общей германской политики, направленной на организацию революции в России и вывод ее таким образом из войны, организовывал переезд Ленина и других пораженцев в Россию. Сотрудничеством с германским правительством скомпрометировал себя в глазах многих социал-демократов Западной Европы и после окончания Первой мировой войны вынужден был эмигрировать в Россию, где и умер в санатории для старых большевиков. (Примеч. Ю. Ф.)

199

Г.Л. Шкловский (1875 – 1937) – по профессии химик. В партии с 1898 г. С 1908 г. – в эмиграции в Швейцарии. В 1912 г. – большевистский делегат на Базельском интернациональном социалистическом конгрессе. Один из организаторов Бернской конференции большевистских партийных руководителей. Вернулся в Россию к Октябрьскому перевороту. В 1918 г. вновь прибыл в Швейцарию, теперь уже в составе советской дипломатической миссии. На дипломатической работе находился до 1925 г. Расстрелян. (Примеч. Ю. Ф.)

200

П.Б. Аксельрод (1850-1928) – народник, затем член РСДРП. Во время Первой мировой войны – член меньшевистского Организационного комитета. Участник Циммервальдской (5 – 8 сентября 1915 г.) и Кинтальской (24 – 30 апреля 1916 г.) конференций. После Октябрьского переворота – один из руководителей меньшевиков. Умер в эмиграции. (Примеч. Ю. Ф.)

201

Военный атташе Германии в Берне Вальтер Нассе. (Примеч. Ю. Ф.)

202

Просьба была удовлетворена (телеграмма № 299 от госсекретаря в Гаагу 25 мая 1917 г.): «В ответ на отчет А2026. Можете выдать г-ну Футрану 3000 гульденов. Циммерман».

203

Заметка на полях рукой Циммермана: «Согласен». Дитрих Бетман-Гольвег 2 июня телеграфировал в МИД: «Советник Гоффман передаст советнику Гримму пункты нашей мирной программы в самых общих чертах, как общее впечатление от разговоров, чтобы не казалось, будто он дает Гримму задание».

Дитрих фон Бетман-Гольвег (1877 – 1933) – двоюродный брат рейхсканцлера, советник миссии. С 24 декабря 1916 г. – первый секретарь посольства в Берне. (Примеч. Ю. Ф.)

204

Телеграмма № 967 от 1 июня 1917 г. Итальянский агент в Берне спрашивал, имеют ли основания надежды Антанты на Россию.

205

Карл I (1887 – 1922) – император Австрии и король Венгрии (под именем Карла IV) в 1916 – 1918 гг., из династии Габсбургов. После поражения Центральных держав в Первой мировой войне 11 ноября 1918 г. отрекся от престола в Австрии, а 13 ноября – в Венгрии. (Примеч. Ю. Ф.)

206

Пауль фон Гинденбург (1847 – 1934) – с 27 ноября 1914 г. – генерал-фельдмаршал. 29 августа 1916 г. назначен начальником Генерального штаба германской действующей армии Верховного главнокомандования. (Примеч. Ю. Ф.)

207

Соломон Арвид Ахатес Линдман (1862 – 1936) – в 1905 г. – военно-морской министр Швеции. В 1906 – 1911 и 1928 – 1930 гг. – премьер-министр Швеции. С 1917 г. – в министерстве иностранных дел. В 1912 – 1936 гг. – лидер Консервативной партии Швеции. (Примеч. Ю. Ф.)

208

К. Каутский (1854 – 1919) – ведущий теоретик II Интернационала. В 1917 г. присоединился к Независимой социал-демократической партии Германии. (Примеч. Ю. Ф.)

209

Г.Д. Вейнберг (1891-1946). в партии с 1906 г. В 1917 г. – секретарь правления союза металлистов, член Петроградского ВРК. С 1929 г. – секретарь ВЦСПС. С 1925 г. – член ЦКК, в 1930 г. – кандидат в члены ЦК ВКП(б). С 1937 г. – в Наркомпищепроме РСФСР. Репрессирован. (Примеч. Ю. Ф.)

210

Ллойд Джордж Д. (1863 – 1945) – премьер-министр Великобритании в 1916 – 1922 гг., один из лидеров Либеральной партии. (Примеч. Ю. Ф.)

211

Приводится в сокращенном виде. (Примеч. Ю. Ф.)

212

Ставка, 17 июня. Верховное главнокомандование передает: «Брюссель сообщает, что транспорт русских социалистов прибудет в Засниц в полдень 7 июня. Уполномоченный по транспорту лейтенант Росбах. Лерснер».

213

Иван Романович Романов (1881 – 1919) – в революционном движении с 1898 г. В 1905 г. – член Петербургского Совета. В 1907 г. – депутат 2-й Государственной думы от рабочей курии. После роспуска Думы эмигрировал. В июне 1917 г. вернулся в Россию. В октябре 1917 г. – председатель Нижегородского военно-революционного комитета. С ноября 1917 г. – председатель Нижегородского губисполкома. (Примеч. Ю. Ф.)

214

«Правда» издавалась Ганецким в Стокгольме на немецком языке.

215

Я.С. Ганецкий (Фюрстенберг; 1879 – 1937) – русско-польский революционер. В партии с 1896 г. В 1907 г. избран в ЦК. В годы Первой мировой войны один из ближайших сотрудников Парвуса (Гельфанда). После октября 1917 г. был членом коллегии Наркомфина, комиссаром и управляющим народным банком; в 1920 – 1921 гг. – член коллегии Наркомата торговли, полпред и торгпред в Латвии. В 1921 – 1923 гг. – член коллегии НКИДа. После смерти Ленина, покровительствовавшего Ганецкому, понижался в должностях. В 1936 г. был поставлен на «унизительную» должность директора Музея Революции. Через два года расстрелян. (Примеч. Ю. Ф.)

216

В.В. Боровский (1871 – 1923) – в партии с 1894 г. С ноября 1917 г. – советский полпред в Скандинавии, с 1921 г. – в Италии. Убит в Лозанне (Швейцария). (Примеч. Ю. Ф.)

217

К.Б. Радек (Собельсон; 1885 – 1939), клички Крадек, Парабеллум – польско-немецко-русский революционер. До революции подозревался в мошенничестве (присвоении общественных денег) и провокаторстве (сотрудничестве с германским и австро-венгерским правительством). Исключен сначала из Польской, а затем и из Германской социал-демократической партии. Взят под защиту Лениным. В годы Первой мировой войны сотрудничал с Парвусом и Георгом Кларцем, а через них с германским правительством. Видимо, имел отношение к организации убийства Карла Либкнехта и Розы Люксембург в январе 1919 г. В 1919 – 1924 гг. – член ЦК, член президиума Исполкома Коминтерна. С марта 1920 г. секретарь Коминтерна, ответственный за подрывную деятельность, прежде всего в Германии и Китае. В 1923 г. стал на путь оппозиции, в частности по вопросу германской революции, которую, как считала оппозиция, Сталин «провалил». Примерно с этого времени Радек начинает терять власть, его снимают со всех постов, а в декабре 1927 г. постановлением XV съезда партии исключают из ВКП(б) в числе других 75 оппозиционеров и высылают в Ишим. Летом 1929 г. Радек в письме на имя ЦК раскаивается в своей оппозиционной деятельности. После «капитуляции» Радека восстанавливают в партии и направляют на работу в «Известия». В 1935 г. Радек входит в состав конституционной комиссии ЦИКа СССР. В 1936 г. – арестован и выставлен обвиняемым на процессе 1937 г. (вместе с Пятаковым, Сокольниковым, Серебряковым и др.). Приговорен к десяти годам. Убит в заключении. (Примеч. Ю. Ф.)

218

Гуго Гаазе (1863 – 1919) – адвокат, многолетний председатель СДПГ. 8 апреля 1914 г. голосовал в рейхстаге против предоставления правительству военных кредитов. Один из создателей партии «Социал-демократическое рабочее содружество» и Независимой социал-демократической партии Германии. С 9 ноября по 29 декабря 1918 г. член Совета народных уполномоченных. (Примеч. Ю. Ф.)

219

А.А. Брусилов (1853 – 1926) – в Первую мировую войну – генерал от кавалерии (1912), командующий 8-й армией в Галицийской битве. С 1916 г. – главнокомандующий войсками Юго-Западного фронта. В мае – июле 1917 г. – Верховный главнокомандующий. С 1920 г. – в Красной армии. (Примеч. Ю. Ф.)

220

Заметка Циммермана на полях: «Он мне рассказал то же самое».

221

Август Макензен (1849 – 1945) – германский генерал-фельдмаршал (1915). В Первую мировую войну – командир корпуса в Восточной Пруссии. Командующий армией в Горлицком прорыве. С 1910 г. – командующий группой армий при разгроме Сербии и Румынии. (Примеч. Ю. Ф.)

222

Д.С. Ермоленко (р. 1874 г.) – прапорщик, военнопленный, перешедший 28 апреля 1917 г. линию фронта и сообщивший компрометирующие Ленина и других большевиков сведения о шпионаже последних в пользу Германии. Возможно, являлся сотрудником русской контрразведки. (Примеч. Ю. Ф.)

223

АФ. Керенский пишет в мемуарах, что существование их «было подтверждено (Керенский А.Ф. Россия на историческом повороте: Мемуары. М.: Республика, 1993. С. 20). (Примеч. Ю. Ф.)

224

«Форвертс» 15 августа опубликовала статью о Стокгольмской конференции, где говорилось, что конференция была заранее обречена на провал, так как английское, французское, итальянское и американское правительства отказались выдать паспорта своим гражданам – участникам конференции, а русское правительство дезавуировало все это мероприятие. Газета констатировала, что все усилия немецких социал-демократов остались тщетными. «Что же нам остается делать? – говорилось там. – Мы готовы к соглашению – нас отталкивают. Нам грозят уничтожением. Наша протянутая рука наталкивается на кулак боксера, готовый сокрушить нас. В этих обстоятельствах нам остается только одна возможность: защищать свою жизнь».

225

Дитрих фон Хюльзен (1878 – 1940) – с июля 1916 г. преемник Надельного на посту руководителя Политической секции Генерального штаба. (Примеч. Ю. Ф.)

226

На эту телеграмму имеется два ответа. Первая телеграмма № 1455 от 1 октября от Грюнау касается вопроса об Аландских островах и сообщает мнение Людендорфа о том, что оккупация их в данный момент абсолютно исключена. Во второй телеграмме № 1493 от 6 октября Людендорф пишет о подрывной деятельности в России со стороны Министерства иностранных дел и Политического отдела Генштаба, благодарит за щедро отпускаемые на нее средства и подчеркивает важность такой работы, особенно в Финляндии.

227

Рихард фон Кюльман (1873 – 1948) – германский дипломат. В 1900 г. начинал дипломатическую карьеру в качестве атташе германского посольства в Петербурге. В 1904 – 1909 гг. – поверенный в делах в Танжере, в 1909 – 1914 гг. – советник посольства в Лондоне. В начале Первой мировой войны – в Константинополе. В 1915 г. назначен посланником в Гааге, в 1916 г. – послом в Константинополе. С августа 1917 по июль 1918 г. – статс-секретарь иностранных дел. (Примеч. Ю. Ф.)

228

Согласие министра финансов на сумму 15 миллионов марок было получено 10 ноября 1917 г.

229

Ганс фон Сект (1866 – 1936) – немецкий военачальник, генерал-полковник. В Первую мировую войну – начальник штаба армии. В 1920 – 1926 гг. – начальник управления сухопутных сил рейхсвера. В 1934 – 1935 гг. – военный советник при Чан Кайши. (Примеч. Ю. Ф.)

230

См. телеграмму для Рицлера от 8 ноября 1917 г.

231

На полях слева пометка от руки: «Берлин, 11 ноября 1917 г. Миссия в Копенгагене. На телеграмму № 1329. Разрешение на выдачу 20 000 марок для Блау». Блау – псевдоним Левенштейна.

232

Д. Левенштейн, связной между немцами и Цивиным после возвращения Цивина в Россию. Подробнее об этом см. письмо Стефана Поссони Р.А. Абрамовичу от 24 мая 1958 г.; АИГН, 614/7. (Примеч. Ю. Ф.)

233

Г.Е. Зиновьев (Радомысльский; 1883 – 1936) – в период 1905 – 1917 гг. – правая рука Ленина, большевик. В 1917 г. Временным правительством обвинялся в шпионаже в пользу Германии. После Октябрьского переворота – на высоких правительственных должностях. С 1919 г. – первый глава Коммунистического интернационала. С 1923 г. – в блоке со Сталиным и Каменевым против Троцкого с целью не дать последнему захватить власть. Позже – в блоке с Каменевым и Троцким против Сталина. Обвинен в оппозиционной деятельности. В 1927 г. исключен из партии. В 1928 г. раскаялся и был восстановлен. В 1935 г. арестован по делу об убийстве Кирова, приговорен к тюремному заключению. В 1936 г. выставлен в качестве одного из главных подсудимых на первом московском процессе. За сотрудничество со следствием ему была обещана жизнь. Но Сталин слова своего не сдержал. Зиновьев был расстрелян. (Примеч. Ю. Ф.)

234

Л.Д. Троцкий (Бронштейн; 1879 – 1940) – виднейший русский и международный революционер, один из идеологов первой русской революции, в 1905 – 1907 гг. – председатель Петербургского Совета. После поражения революции – в эмиграции. После возвращения в Россию в 1917 г. – фактический организатор Октябрьского переворота в Петрограде, сторонник и теоретик мировой революции, один из наиболее радикальных элементов в советском правительстве: противник создания многопартийного социалистического правительства от народных социалистов до большевиков, сторонник террора против непролетарских слоев населения, прежде всего крестьянства. Со смертью Ленина постепенно оттесняется от власти Сталиным, Зиновьевым, Каменевым и Бухариным. В 1926 г. формирует так называемую левую оппозицию, однако проигрывает схватку и оттесняется правыми (Сталиным и Бухариным). В январе 1928 г. ссылается в Алма-Ату, через год высылается из СССР в Турцию. В эмиграции продолжает заниматься политической деятельностью, издает журнал «Бюллетень оппозиции», формирует так называемый 4-й Интернационал, резко выступает против Сталина, защищая в то же время советский строй как таковой. В августе 1940 г. убит агентом НКВД Р. Меркадером, испанским коммунистом, получившим за убийство звание Героя Советского Союза. (Примеч. Ю. Ф.)

235

А. П. Извольский (1856-1919) – в 1906-1910 гг. был министром иностранных дел России. С 1910 по 1917 г. – русский посол в Париже. В мае вышел в отставку и до самой смерти оставался в Париже в эмиграции. (Примеч. Ю. Ф.)

236

Жан Жорес (1859 – 1914) – вождь французских социалистов, основатель газеты «Юманите». (Примеч. Ю. Ф.)

237

Жан Поль Марат (1743 – 1793) – в период Французской революции один из вождей якобинцев. Убит Шарлоттой де Корде. (Примеч. Ю. Ф.)

238

М.И. Терещенко (1866 – 1956) – русский капиталист, сахарозаводчик. В 1917 г. – министр финансов, затем министр иностранных дел во Временном правительстве. После большевистского переворота эмигрировал. (Примеч. Ю. Ф.)

239

Л.Г. Корнилов (1870 – 1918) – генерал от инфантерии (1917), в июле – августе 1917 г. – Верховный главнокомандующий. Один из организаторов Добровольческой армии (ноябрь – декабрь 1917). Убит в бою. (Примеч. Ю. Ф.)

240

А.М. Каледин (1861 – 1918) – генерал от кавалерии (1916). С 1917 г. – атаман Донского казачьего войска. Застрелился. (Примеч. Ю. Ф.)

241

Нассе в это время был в Берлине. (Примеч. Ю. Ф.)

242

X. Раковский (1873 – 1941) – один из руководителей балканских революционеров до и во время Первой мировой войны. Во время войны сотрудничал с немцами, получал от них деньги на пораженческую пропаганду. В 1918 г. – дипломатический представитель РСФСР на Украине (вместе с Мануильским). Позже (1919 – 1923) – глава второго советского правительства на Украине. В последующие годы на дипломатической работе: с 1923 по 1925 г. – полпред в Англии, в 1925 – 1927 гг. – советский посол во Франции. Первоначально – один из лидеров левой оппозиции. Как оппозиционер исключен в декабре 1927 г. из партии постановлением XV съезда, сослан. Раскаялся в 1934 г., был возвращен из ссылки, получил должность в Наркомате здравоохранения РСФСР. В начале 1936 г. был третьим заместителем председателя в ученом медицинском совете РСФСР. После образования 20 июля 1936 г. Наркомздрава СССР стал во главе этого учреждения. На московском (бухаринском) процессе 1938 г. выставлен обвиняемым, приговорен к двадцати годам. Умер в заключении. (Примеч. Ю. Ф.)

243

В 1915 г. Бусше был немецким послом в Бухаресте. Раковский большую часть времени проводил в том же городе, руководя Румынской социалистической партией и издавая ее ежедневную газету. 13 января 1915 г. Бусше телеграфировал в министерство иностранных дел: «Румынские социалисты, лидер которых Раковский тесно связан с итальянскими социалистами, хотят возобновить в прессе и на публичных собраниях энергичную агитацию против вступления Румынии в войну на стороне Антанты. Я имею возможность снабдить их деньгами таким образом, что это не вызовет подозрений, что не удалось Зюдекуму. Я считаю это дело важным и прошу Вашего разрешения истратить на него 10 000 лей. Ответ мне нужен до утра пятницы. Бусше». На следующий день заместитель статс-секретаря иностранных дел телеграфировал в Бухарест свое согласие.

Гельфанд был в это время там по дороге из Константинополя в Вену. Весьма вероятно, что он стал посредником между Бусше и Раковским. 14 января Бусше писал Циммерману, вкладывая ряд отчетов и среди них один от Гельфанда, который писал: «Помимо Бацариса я говорил с Христо Раковским, чья прочная позиция в пользу мира известна. Он также считает возможным вступление Румынии в войну на стороне Антанты».

Позже, в этом же году, Бусше докладывал из Бухареста, что 4 июля состоялась демонстрация социалистов в пользу мира с Раковским в качестве главного оратора. В своем докладе Бусше давал понять, что «демонстрация была субсидирована мною и австро-венгерским посольством». В конце 1916 г., после вступления Румынии в войну на стороне союзников, Раковский был арестован румынскими властями за антивоенную пропаганду.

244

Рудольф Надольный (1873 – 1953) – руководитель Политической секции Генерального штаба, созданной в сентябре 1914 г. при представительстве Генштаба в Берлине. Позднее – посланник. (Примеч. Ю. Ф.)

245

Один из агентов Эрцбергера в Скандинавии.

246

Л. Мартов (Ю.О. Цедербаум; 1873-1923) – в 1895 г. – член Петербургского Союза борьбы за освобождение рабочего класса. С 1890 г. – член редакции «Искры». С 1903 г. – вождь меньшевиков, с 1917 г. – руководитель левого крыла меньшевизма. В 1918 г. – член ВЦИКа. В 1920 г. эмигрировал; был одним из руководителей «двухсполовинного» интернационала. (Примеч. Ю. Ф.)

247

С.Ю. Багоцкий (1879 – 1953) – по профессии врач, активный участник революционного движения. Член СДКПиЛ с 1910 г. После Октябрьского переворота один из организаторов советской системы здравоохранения. В 1918 – 1937 гг. – представитель советского Красного Креста при международном комитете Красного Креста в Женеве. С 1937 г. – консультант в исполкоме Красного Креста в Москве. В 1950 – 1951 гг. – старший научный сотрудник медицинского отдела БСЭ. (Примеч. Ю. Ф.)

248

«Центральный комитет по возвращению на Родину проживающих в Швейцарии русских политических эмигрантов». Председатель СЮ. Семковский, секретарь СЮ. Багоцкий. (Примеч. Ю. Ф.)

249

О.В. Блюм (Оскар, Н. Рахметов; 1886) – социал-демократ, меньшевик. Занимался литературной деятельностью, писал на философские темы. Состоял в редакционной комиссии социал-демократии Латышского края, сотрудничал в газете «Голос труда». С июля 1909 г. секретный агент Рижского охранного отделения. Назвать его другом Ленина трудно: согласно одному свидетельству, Ленин лично выставил Блюма из поезда, когда тот намеревался присоединиться к первой партии возвращающихся в Россию революционеров. По возвращении в Россию в 1917 г. Блюм был разоблачен как провокатор, приговорен к тюремному заключению и выслан за границу. (Примеч. Ю. Ф.)

250

Ответ Лерснера: «В Ставке нет возражений против проезда эмигрантов, если они получат шведские визы. Политический отдел в Берлине будет проинформирован. Лерснер».

251

См. предыдущий документ.

252

На полях рукой Кюльмана написано: «Этому следует положить конец».

253

На полях пометка Кюльмана: «Бергену. Пожалуйста, набросайте ответ, который нас ни к чему не обязывает».

254

Телеграмма № 1943.

255

Ответ заместителя статс-секретаря иностранных дел: Берлин, 6 декабря 1917 г. Телеграмма № 1416. «Ответ на телеграмму № 1919. Поездка желательна. Берген. Бусше».

256

Интервью Гольдберга с Гинденбургом и Людендорфом, помещенное в воскресном выпуске «Фрайе прессе», 1 декабря 1917 г. Людендорф сказал Гольдбергу: «Я не рассматриваю заявление большевиков как предложение мира… Мы можем заключить перемирие с Россией только в том случае, если мы будем уверены, что оно будет соблюдаться… Если кто-нибудь сказал бы мне, что русская революция для нас – случайная удача, я бы возражал: революция в России – не случайность, а естественный и неизбежный результат нашего ведения войны… Это – плод нашей победы».

257

На полях замечание Кюльмана: «Следует серьезно подумать, не послать ли копию его величеству, не называя источник». Копия отчета Цизе была послана Грюнау. См. также телеграмму № 1674.

258

Телеграмма была послана в Стокгольм 10 декабря 1917 г. за № 1684.

259

Телеграмма № 1674.

260

То есть соглашение между армией и МИДом о предварительных условиях для мирных переговоров между Германией и Россией.

261

тот же день Бусше послал телеграмму (№ 1736) посланнику в Стокгольм с просьбой попросить Гельфанда поехать в Копенгаген, а затем в Берлин.

262

На полях замечание Бергена: «Переслать заместителю статс-секретаря иностранных дел. Я отослал копию Розенбергу». Розенберг в это время был в Брест-Литовске.

263

Этот же текст был послан Розенбергу в Брест-Литовск в телеграмме № 18.

264

Ответ статс-секретаря иностранных дел: «Согласен. Кюльман» (телеграмма № 74 от 10 января 1918 г.).

265

Германские экономическая и военно-морская миссии, возглавляемые Мирбахом и вице-адмиралом Кейзерлингом, прибыли в Петроград 29 декабря 1917 г. Они должны были обсудить и уладить вопрос об интернированных штатских лицах, обмене военнопленных-калек и другие аналогичные вопросы. Время от времени Мирбах сообщал о хаосе в русской столице и предсказывал скорое падение большевистского правительства. Миссии покинули Петроград 18 февраля, и 23 февраля Мирбах и Кейзерлинг доложились кайзеру в Ставке. Мирбах вернулся в Россию в качестве немецкого посла в конце апреля. 26 апреля он вручил Свердлову свои верительные грамоты. (Примеч. Ю. Ф.)

266

Замечание кайзера на полях: «Нам надо бы сделать то же самое с нашей бульварной прессой».

267

А.И. Шингарев (1869 – 1918) – земский деятель, врач, публицист, один из лидеров партии кадетов. Депутат 2, 3 и 4-й Государственной думы. В 1917 г. – министр во Временном правительстве. Вскоре после большевистского переворота зверски убит матросами. (Примеч. Ю. Ф.)

268

Ф.Ф. Кокошкин (1871 – 1918) – русский юрист, публицист, лидер партии кадетов. Депутат 1-й Государственной думы. В 1917 г. – государственный контролер Временного правительства. Убит матросами вместе с Шингаревым. (Примеч. Ю. Ф.)

269

Замечание кайзера на полях: «Это нас не касается; в мировой войне тоже не хватает стиля».

270

Замечание кайзера на полях: «Символ «социалистического государства будущего».

271

Замечание кайзера на полях: «Это должно прийти извне».

272

Замечание кайзера на полях: «Или от Англии и Америки, либо от нас (косвенным путем, через русских генералов)».

273

Вильгельм Мирбах (1871 – 1918) – граф, германский дипломат. С апреля 1918 г. – посол Германии в Советской России. 6 июля убит сотрудниками ВЧК Блюмкиным и Андреевым. (Примеч. Ю. Ф.)

274

А.В. Кривошеий (1857 – 1921) – русский государственный деятель. В 1908 – 1915 гг. – министр земледелия, управляющий Дворянским и Крестьянским банками. Руководил проведением столыпинской земельной реформы. В 1920 г. – глава правительства Юга России. Затем в эмиграции. (Примеч. Ю. Ф.)

275

Б.В. Савинков (1879-1925) – в 1903 – сентябре 1917 г. – эсер, один из руководителей Боевой организации, террорист. После большевистского переворота эмигрировал, ставя себе целью свержение советской власти. Провокаторам из ГПУ в 1924 г. удалось заманить его в Советскую Россию, где он был арестован. Согласно официальной версии, покончил жизнь самоубийством. Однако обстоятельства его смерти в советской тюрьме следует считать невыясненными. (Примеч. Ю. Ф.)

276

Л.М. Карахан (1889-1937) – в партии с 1917 г., член ВРК. Секретарь советской делегации на переговорах о Брестском мире. В 1918 – 1920 и 1927 – 1934 гг. – заместитель наркома иностранных дел. В 1921 г. – полпред в Польше, в 1923 – 1926 гг. – в Китае, с 1933 г. – в Турции. Расстрелян. (Примеч. Ю. Ф.)

277

Я.М. Свердлов (1885-1919) – в партии с 1901 г. В 1912 г. кооптирован в ЦК РСДРП, член Русского бюро ЦК После VII (апрельской 1917 г.) партийной конференции – секретарь ЦК. Руководитель Оргбюро по созыву VI съезда РСДРП, активный участник подготовки и проведения Октябрьского переворота в Петрограде, член партийного центра по руководству вооруженным восстанием, член ВРК. Председатель большевистской фракции II Всероссийского съезда Советов и, после снятия Каменева, председатель ВЦИКа. Был председателем комиссии по выработке первой советской конституции. С весны 1918 г. фактически руководил всей партийной работой, оттеснив Ленина. Организовывал созыв VII партийного съезда, выступал там с отчетным докладом ЦК. Один из инициаторов принятия решения об убийстве царской семьи в июле 1918 г. В начале 1919 г., оттесненный выздоровевшим после ранения Лениным, стал терять власть. На время работы VIII съезда послан в провинцию и на обратном пути, по версии официальной историографии, «заболел», а вскоре и умер. Не исключено, что обстоятельства смерти Свердлова совсем иные и что Свердлов был убит. (Примеч. Ю. Ф.)

278

Здесь публикуется только последняя часть протокола. Дискуссия началась с вопроса об Украине, затем обсуждались Кавказ, вопрос о Эльзасе-Лотарингии, фламандском движении и Крыме.

279

Г.В. Чичерин (1872 – 1936) – в социал-демократической партии с 1905 г. Меньшевик. С 1918 г. – большевик. В 1918 – 1930 гг. – нарком иностранных дел. (Примеч. Ю. Ф.)

280

М.Г. Вронский (1882-1941) – член СДКПиЛ с 1902 г., большевик. Участник Циммервальдской конференции, член Циммервальдской левой. Представитель польской социал-демократии на конференции в Кинтале. После Октябрьского переворота – заместитель наркома торговли и промышленности. В 1928 г. – член коллегии Наркомата финансов, затем профессор политэкономии и член Коммунистической академии. Репрессирован. (Примеч. Ю. Ф.)

281

А.А. Иоффе (1883 – 1927) – в революционном движении с конца XIX в. В партию большевиков вступил в 1917 г. и в Петрограде был членом ВРК. Председатель, затем член советской делегации в Брест-Литовске. Левый коммунист, противник Брестского мира. Первый советский полпред в Германии (с апреля 1918 г.). В 1922 – 1924 гг. – полпред в Китае. В 1924 – 1926 гг. – полпред в Австрии. С 1925 г. – оппозиционер. Покончил жизнь самоубийством. (Примеч. Ю. Ф.)

282

Замечание кайзера на полях: «А японцы, китайцы, англичане?! Против него будет все казачье войско!»

283

Замечание кайзера на полях: «Это скоро уладит казачье войско!»

284

Замечание кайзера на полях: «Он не сможет провести это в жизнь, так же как условия Брестского мира. У него нет ни правительственного, ни исполнительного аппарата».

285

Замечание кайзера на полях: «С ним все кончено».

286

А.И. Дутов (1879 – 1921) – с сентября 1917 г. – атаман оренбургского казачества, в 1918 – 1920 гг. командовал Оренбургской армией. Генерал-лейтенант (1919). Отступил в Китай, где был убит. (Примеч. Ю. Ф.)

287

Г.Я. Сокольников (Бриллиант; 1888 – 1939) – в партии с 1905 г. С 1917 г. – член ЦК. В 1918 – 1920 гг. – на военно-политической работе в Красной армии, член реввоенсоветов 2-й и 9-й армий, командующий 8-й армией Южного фронта. С 1920 г. – командующий Туркестанским фронтом, председатель Туркестанского ВЦИКа и СНК РСФСР, входил в первый состав Туркбюро ЦК ВКП(б). В период профсоюзной дискуссии сторонник Бухарина. С 1921 г. – член коллегии Наркомфина, замнаркома финансов. В 1922 – 1926 гг. – нарком финансов РСФСР (СССР). В 1925 г. примыкал к «новой оппозиции». В 1926 г. исключен из партии. Раскаялся, был восстановлен. С 1929 г. – посол в Англии, с 1934 г. – заместитель наркома иностранных дел. В 1935 – 1936 гг. – первый заместитель наркома лесной промышленности СССР. Член Политбюро ЦК, ВЦИКа, затем ЦИКа СССР. Арестован в 1936 г., выставлен обвиняемым на процессе «антисоветского троцкистского центра (параллельного)». Погиб в заключении. (Примеч. Ю. Ф.)

288

П.П. Скоропадский (1873 – 1945) – генерал-лейтенант (1916), гетман Украинской державы (1918). В том же году эмигрировал в Германию. Арестован Смершем в конце Второй мировой войны, вывезен в Советский Союз и расстрелян. (Примеч. Ю. Ф.)

289

П.Н. Краснов (1869-1947) генерал-лейтенант (1917). В 1918 – 1919 гг. – атаман Войска донского и командир белоказачьей армии. В 1919 г. эмигрировал в Германию. В конце Второй мировой войны арестован Смершем, вывезен в Советский Союз и казнен. (Примеч. Ю. Ф.)

290

Траутманн – советник министерства иностранных дел.

291

А.И. Чхенкели (1874-1959) – в партии с 1898 г. Депутат 4-й Государственной думы. В 1917 г. – представитель Временного правительства в Закавказье. Один из руководителей грузинских меньшевиков. С 1918 г. – председатель Временного Закавказского правительства, министр в правительстве Грузии. После оккупации Грузии Советской Россией – в эмиграции. (Примеч. Ю. Ф.)

292

Генерал Кресс в тот момент возглавлял военную экспедицию на Кавказе.

293

Сомнительно, чтобы эти деньги вообще дошли до Москвы, во всяком случае, к моменту убийства Мирбаха 6 июля их еще не было. 29 июня Бусше телеграфировал в Москву, чтобы выяснить, как доставить деньги. Первый ответ пришел от Рицлера 10 июля; он просил, чтобы июльскую порцию в 3 миллиона марок перевели на счет центральной комиссии Немецкого банка. Второй ответ отправлен Гельферихом 30 июля. Он просит, чтобы эквивалентная сумма в рублях была предоставлена в его распоряжение генеральными консулами в Петрограде и Москве. Гельферих, преемник Мирбаха, имел очень мало времени, чтобы использовать эти деньги. Он пробыл в Москве всего 10 дней.

294

Цит. по: Baron S.H. Plekhanov in War and Revolution, 1914 – 17 // International Review of Social History (Amsterdam). 1981. Vol. 25. Pt. 3. p. 346-348.

295

Senn A.E. The Myth of German Money During the First World War // Soviet Studies. 1976. Vol. 28. № 1. P. 83-90.

296

Possony T. Lenin: The Compulsive Revolutionary. Chicago. 1964. P. 183, 192.

297

The Unknown Lenin. Yale University Press. 1996. P. 12.

298

Керенский А.Ф. Ленин на службе у кайзера. Письмо в редакцию // Русская мысль, 1956. 14 июня.

299

Написано рукой Алексинского. (Примеч. Ю. Ф.)

300

Написано рукой Алексинского. (Примеч. Ю. Ф.)

301

Написано рукой Сватикова. (Примеч. Ю. Ф.)

302

АИГН. Ящик 150. Папка 11. Из папки бумаг Департамента полиции. Машинописная копия. Конец октября 1917 г., н. ст. (датировано по содержанию). (Примеч. Ю. Ф.)

303

Здесь и далее в оригинале нумерация нарушена. (Примеч. Ю. Ф.)

304

Пропуск в документе. (Примеч. Ю. Ф.)

305

Пропуск в документе. (Примеч. Ю. Ф.)

306

Пропуск в документе. (Примеч. Ю. Ф.)

307

Пропуск в документе. (Примеч. Ю. Ф.)

308

Пропуск в документе. (Примеч. Ю. Ф.)

309

Опубл. в журнале «Интернэшионал Эфферс» (vol. 32. № 2. April 1956. P. 181-188. Пер. с англ.) (Примеч. Ю. Ф.)

310

Опубл. в разделе I настоящего издания, док. от 3 декабря 1917 г. (Примеч. Ю. Ф.)

311

Опубл. в разделе I настоящего издания, док. от 4 декабря 1917 г. (Примеч. Ю. Ф.)

312

Лучший анализ этого вопроса дан в книге С. Мельгунова «Золотой немецкий ключ большевиков» (Париж, 1940). Мельгунов использует главным образом русские источники.

313

См.: Архив русской революции. Ред. И.В. Гессена. 2-е изд. Т. I. Берлин, 1922. С. 23.

314

Nikitine В. V. The Fatal Years. Fresh Revelations on a Chapter of Underground History. London; Hodge, 1938. Никитин служил в контрразведке, спешно организованной в Петрограде Временным правительством. (Примеч. Г.М. Каткова.) Русское издание: «Роковые годы». (Примеч. Ю. Ф.)

315

См.: KerenskyA. The Katastrophe. New York, Appleton, 1927. P. 239 ff. С точкой зрения Керенского не согласны Никитин (Указ. соч. С. 169) и Мельгунов (Указ. соч. С. 116).

316

См.: Sukhanov N.N. The Russian Revolution 1917. Перевод Джоэла Кармайкла. London, Oxford University Press, 1955. P. 472.

317

Nikitine B.V. The Fatal Years. P. 124; Kerensky A. The Katastrophe. P. 232. (Примеч. Г.М. Каткова.)

318

Carr E.H. The Bolshevik Revolution 1917-23. V. I. London, Macmillan, 1950. P. 91.

319

Подлинность Сиссоновских документов часто подвергалась сомнению (см.: Мельгунов С. Золотой немецкий ключ большевиков. С. 131 и след.).

320

Опубл. в разделе I настоящего издания, док. от 29 сентября 1917 г. (Примеч. Ю. Ф.)

321

В ответе на эту телеграмму Людендорф 2 октября 1917 года послал телеграмму, в которой выразил благодарность за выделенные министерством иностранных дел крупные суммы денег для поддержки подрывных движений в России.

322

В приписке на тексте послания Ромберга в германский МИД упоминается, что ответ на этот запрос был передан в устной форме, но не говорится о его содержании.

323

Он же Карл Моор. (Примеч. Ю. Ф.)

324

Fritz Т. Epstein. Zwischen Compiegne und Versailles, geheime amerikanische Militardiplomatie in der Periode des Waffenstillstandes 1918/19: die Rolle des Obersten Arthur L. Conger. – Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte III, 4. Oktober 1955. Stuttgart. S. 412 – 445. О реакции командования сухопутными войсками см.: Phelps Н. Aus den Groener-Dokumenten. II. Deutsche Rundschau, № 76, 1950 [Внешняя политика командования сухопутными войсками вплоть до заключения мира]. S. 616 – 625; Groener W. Lebenserinnerungen, Gottingen, 1957. S. 484 и далее, а также: Groener-Geyer D. General Groener, Soldat und Staatsmann. Frankfurt a. M., 1955. S. 136 и далее.

325

Helbig H. Die Trager der Rapallo-Politik. Gottingen, 1958; Rosenfeld G. Sowjetrussland und Deutschland 1917-1922. Berlin, 1960.

326

Особую благодарность хотелось бы выразить руководителю Политического архива г-ну советнику посольства 1-го класса д-ру Йоганесу Ульриху за разрешение пользоваться архивом и служащим отдела за их постоянную помощь и поддержку.

327

Helbig Н. Die Trager der Rapallo-Politik. S. 11-27. Schüddekopf O.-E. Linke Leute von rechts: die nationalrevolutionären Minderheiten und der Kommunismus in der Weimarer Republik [Левые справа, национально-революционные меньшинства и коммунизм в Веймарской республике]. Stuttgart, 1960. S. 65 – 67.

328

Д-р Виктор Науманн (8 мая 1865 г. – 10 октября 1927 г.) имел уже во время Первой мировой войны, когда он был журналистом, вследствие своих многочисленных связей, большое политическое влияние, в том числе на рейхсканцлера графа Гертлинга. В январе 1919 г. он пишет тогдашнему министру иностранных дел, графу Брокдорф-Рантцау, вслед за чем получает от него приглашение прибыть в Берлин для беседы. Затем, с 6 февраля по 18 августа 1919 г., На-

329

н являлся руководителем службы новостей министерства иностранных дел, посланником и директором, представляющим доклады непосредственно министру иностранных дел. Вероятно, вследствие конфликта из-за подписания мирного договора он подает в отставку и в конце ноября 1919 г. покидает дипломатическую службу. Но кажется, что и со своим начальником, заместителем министра иностранных дел Эрнстом Фр. Лангвертом фон Зиммерном, Науманн соглашался не всегда. В архиве Брокдорф-Рантцау находится его секретная записка о беседе в июне 1919 г. с рейхспрезидентом Эбертом по поводу его отставки, где он называет назначение Науманна, сделанное по совету Лангверта и посланника фон Бергена, ошибкой. Эберт называет Науманна «занимательным собеседником, которому все аплодировали, но который решительно не соответствовал занимаемой должности». Попытки Науманна снова поступить на дипломатическую службу в качестве посла, которые он продолжил и при Штреземанне, потерпели неудачу. Науманн жил в Мюнхене. Его жена, Альма Науманн-Ревин, переехала после смерти своего мужа к родным в Венесуэлу, где и умерла. Архив Науманна обнаружить не удалось.

330

Док. № 5.

331

Разрозненные сведения о Карле Мооре можно найти в кн.: Enter F. Albert Berner und die Unionsdruckerei, ein Lebenswerk. Bern, 1946. S. 51 – 53; Grenlich H. Das grüne Husli [Воспоминания]. Zürich, 1942; высказывания Карла Moopa о причинах участия в выборах см. в Schwezer Blätter für Wirtschafts und Sozialpolitik [Швейцарский журнал экономической и социальной политики]. XX. Bern, 1912. S. 171 – 178. Также мною найдены некрологи на смерть Карла Моора (см.: Berner Tagwacht. 1932. № 163, 165; Vorwarts. № 276 (от 14 июня 1932 г.) и Arbeiter Illustrierte Zeitung (Берлин, 10 июля 1932 г.) с большим и документированным некрологом Альфреда Куреллы.

332

См.: Доклад австро-венгерского посланника в Берне барона Мусулина от мая 1917 г. № 68 министру иностранных дел графу Чернину в Австрийском государственном архиве (Вена. РА I. Карт. 960). Я выражаю глубокую благодарность Австрийскому государственному архиву за предоставленные мне фотокопии этого и других докладов барона Мусулина, а также г-ну государственному архивариусу доценту университета д-ру Л. Миколецки (Вена) за дружескую поддержку. Поиски в записях рождений и крещений в Генеральном архиве земли Баден в Карслруэ и в Нюрнбергском государственном архиве были, к сожалению, безрезультатными. Фамилия отца Моора иногда ошибочно пишется Buerette или Birnette.

333

ти не поддающиеся проверке, но вполне вероятные данные взяты из упоминавшегося некролога Альфреда Куреллы. Карл Радек, который познакомился с Моором в 1904 г. в Берне, также пишет в своем берлинском дневнике, что Карл Моор был членом 1-го Интернационала.

334

Эти сведения взяты из упомянутого выше доклада австро-венгерского посланника в Берне и кажутся надежными. Барон Мусулин также сообщает, что Карл Моор переехал в Швейцарию только после смерти своего отца.

335

Это единогласно утверждают все швейцарские источники. Его урна захоронена на кладбище Бремгартен-Берн, за могилой ухаживали до 1972 г. по распоряжению президента профсоюза железнодорожников в Берне национального советника Г. Дюби. Этими и другими ценными сведениями я обязан библиотекарю швейцарского объединения профсоюзов в Берне г-ну Вилли Келлеру.

336

Приводимые в источниках даты вступления в эту должность колеблются между 1 октября 1893 г., весной 1894 и 1895 г.

337

Швейцарская журналистка Эмми Моор написала автору следующее: «Некоторое время, когда «Тагвахт» только начала выходить и была очень бедной газетой, Лоосли совместно с Карлом Моором возглавлял редакцию. Он рассказывал мне, что у них тогда не было даже бюро и что они вместе писали свои статьи в кассовом зале центральной почты Берна. А когда почта закрывалась, то они дописывали статьи просто в зале ожидания вокзала. Потом шли к наборщику и, пока тот не заканчивал работу, оба – большие Bohemiens [представители богемы (фр)] – до закрытия сидели в кафе. А потом обычно еще раз заходили к наборщику, чтобы до утра просмотреть гранки» (письмо автору от госпожи Эммы Моор от 8 августа 1962 г.).

338

У «Бернер тагвахт» в августе 1901 г. было 4500 подписчиков. Спор внутри партии принимал очень личные формы. В феврале 1896 г. Моор, как прежде в Базеле, был арестован по подозрению в преступлении против нравственности по отношению к 17-летней девушке, но был оправдан. Противники Моора, которые называли его «смесью Рейнеке-Лиса, Ричарда III и Казановы», хотели добиться его отставки. Но большинство Рабочего союза стояло за Моора, так что дело дошло до раскола в партии, который был преодолен только в 1900 г. после смерти Штека.

339

Вероятно, с 1906 по 1910 г. он жил в Германии. На партийном съезде 1906 г. в Ольтене Моор в большой речи выступил за Бернскую резолюцию по военному вопросу, требовавшую от солдат в случае, если их будут использовать против бастующих рабочих, отказываться выполнять приказ. В 1912 г. Моор написал статью «Право женщин участвовать в выборах». Он и тогда еще называл себя редактором.

340

Письменные сообщения автору от г-жи Дженни Гримм (Берн, 6 июля 1962 г.) и Вилли Келлера (Берн, 6 июля и 8 августа 1962 г.). Надгробную речь в Берне держал тов. Оскар Шнеебергер, член совета общины, похороны состоялись 16 июня в крематории Берлин-Вильмерсдорф при активном участии компартии Германии. Поиски архива Карла Моора не дали результатов. Возможно, архив Моора находится в Москве.

341

Членами комитета были: Гиальмар Брантинг (Hjalmar Branting), вождь шведской социал-демократии, П.И. Трульстра (Troelstra), руководитель Голландской братской партии, и Камилл Гюисман (Camille Huysmans), бельгийский социалист, секретарь 2-го Интернационала. О предыстории Стокгольмской конференции см.: Mayer G. Erinnerungen [Воспоминания]. München, 1949. S. 252 и далее. Майер, который, как и Моор, был прекрасно знаком с руководителями международной социал-демократии, прибыл в Стокгольм с одобрения германского правительства в качестве наблюдателя и регулярно посылал отчеты в Берлин. В этом отношении он играл в Стокгольме ту же роль, что и Моор.

342

См. речь Ленина «По вопросу о положении в Интернационале и задачах РСДРП» от 29 апреля (13 мая) 1917 г. на VII Всероссийской конференции РСДРП (Ленин В.И. ПСС. Т. 31. С. 441).

343

Сообщение 2-го отделения Временного Генерального штаба № 5935 от 25 марта 1917 г. Центральному бюро министерства иностранных дел «о поездке швейцарского социалистического лидера Карла Моора в Милан и его намерении распространять в итальянской социал-демократии мысли о заключении мира». Эту поездку упоминает и австро-венгерский посланник в Берне в уже цитированном докладе.

344

См. опровержение члена федерального совета Шультеса в газете «Бунд» от 13 августа 1918 г. Приложение I, о поручении правительства Моору в связи с его поездкой в Москву. Австрийский посланник, который сообщает об этом 14 августа (доклад 105/В), упоминает намек Шультеса на «подчеркивание германофилии и услуг, оказанных Моором Германии» (Австрийский государственный архив. РА XXVII. Швейцария. Карт. 62).

345

Автор руководствуется здесь, в частности, письмом к нему Б.И. Николаевского от 25 августа 1962 г., где Николаевский утверждает, что относительно того, был ли Моор платным агентом немецкой разведки, по его мнению, не может больше существовать никаких сомнений. В первый раз Николаевский услышал об этом 40 лет тому назад от Теодора Либкнехта, который вел в своей газете «Фольксвилле» борьбу за выяснение обстоятельств убийства своего брата Карла. Николаевский пишет, что у него сохранились письма Теодора Либкнехта об этом.

Николаевский убежден, что Моор являлся упоминаемым в немецких документах под именем Байер (Baier или Bayer, Beier) агентом немецкого военного атташе при немецкой миссии в Берне. Но исследования в журнале личного состава Политического архива Министерства иностранных дел показали, что оба, Моор и Байер, записаны отдельно, что говорит против предположения Николаевского. Агент (доверенное лицо) Байер встречается в собрании документов Земана «Германия и революция в России 1915 – 1918 гг.», где он указан как агент немецкого военного атташе Нассе. Нассе, о котором очень интересно и увлекательно пишет Густав Майер в цитированных выше «Воспоминаниях», был только помощником военного атташе майора фон Бисмарка.

346

См. вышеупомянутое сообщение австро-венгерской миссии в Берне от 4 мая 1917 г.

347

Доклад барона Мусулина от 25 августа 1917 г. графу Чернину за № 133 с приложенным сообщением Моора (Австрийский государственный архив. РА I. Карт. 960). См. док. № 1.

348

Mayer G. Erinnerungen. S. 267 – 281.

349

Наверняка в это время в Стокгольме у Моора были также контакты с жившими там представителями Заграничного бюро ЦК РСДРП(б) Карлом Радеком и Фюрстенберг-Ганецким, с которыми тесно общался и Густав Майер.

350

Mayer G. Erinnerungen. S. 262. Письмо Ленина было впервые опубликовано в 1930 г. (Ленин В.И. ПСС. Т. 49. С. 447).

351

Швейцарский социалист Роберт Гримм ездил с согласия немцев весной 1917 г. в Россию, пребывание в которой он, несмотря на свою известную проантантскую позицию, пытался использовать для того, чтобы содействовать через члена Федерального совета Гоффмана немецко-русским переговорам о сепаратном мире. Он вынужден был покинуть Россию и по решению упомянутой Лениным комиссии Циммервальдских левых оставил свой пост председателя Международной социалистической комиссии (июнь 1917 г.). Это решение было утверждено осенью 1917 г. Циммервальдской конференцией в Стокгольме.

352

Не имея возможности подробно вдаваться здесь в эту, ставшую сегодня снова столь актуальной тему, отсылаем читателя к оценке положения дел в моей книге: Linke Leute von rechts: die nationalrevolutionären Minderheiten und der Kommimismus in der Weimarer Republik. S. 51-52, 412-413.

353

О поездке Байера в Россию через Берлин см. опубликованные Земаном документы.

354

См. док. № 2. «Копия выдержанного в форме частного письма отчета агента Байера, который намеревается сопровождать Иоффе в его скорой поездке в Москву». С такой пометкой действительный советник посольства и исполнительный советник Диего фон Берген (Diego von Bergen) представил 4 августа 1918 г. министру иностранных дел фон Еинце отчет Моора от 1 августа. Фон Еинце сделал на нем пометку от руки: «Командованию сухопутных войск. Многое верно, многое ошибочно. Е. 5/8» (5 августа 1918 г.).

Л. Красин был позднее уполномоченным по делам внешней торговли Советского Союза. Сокольников – членом ЦК партии большевиков, Ларин – экономист-теоретик, принадлежавший ранее к меньшевикам; Менжинский стал в январе 1926 г. руководителем ГПУ.

355

Байер имеет в виду убийство немецкого посла графа Мирбаха левыми социал-революционерами, которые этим поступком во время V Всероссийского съезда Советов хотели добиться разрыва отношений между российским правительством, к которому они еще принадлежали, и Германией.

356

Телеграмма в Вену от 11 августа 1918 г. (Австрийский государственный архив. РА XXVII. Швейцария. Карт. 62).

357

Телеграмма министра иностранных дел из Версаля барону Лангверту от 3 мая 1919 г. в связи с различными упреками из-за восточной политики на заседании кабинета 2 мая 1919 г.

358

По поручению Социал-демократической партии Норвегии адвокат М. Пунтервольд (правый социалист) и адвокат Верховного суда в Христиании Эмиль Штанг (левый социалист) предприняли ознакомительную поездку по Советскому Союзу. Они освещали эту поездку в прессе в марте – апреле 1919 г. Штранг писал об этой поездке и в письмах к знакомому ему сотруднику немецкой миссии в Христиании д-ру Вольгасту. Д-р Дек использовал статьи этих норвежских социалистов для своей серии во франкфуртской газете «Франкфуртер цайтунг». Они появились в номерах 364 (18 мая 1919 г.), 383 (25 мая), 410 (5 июня) и 434 (15 июня). Статья со сведениями Моора, посланная д-ру Науманну, за исключением двух начальных предложений, полностью соответствует второй статье во «Франкфуртер цайтунг». Контакт д-ра Дека с Карлом Моором мог произойти через шведского левого социалиста, депутата рейхстага и журналиста Фредрика Стрема. В своем отчете от 25 августа 1917 г. Моор причислял главного редактора «Фолкец дагблад политикен» (Folkets Dagblad Politiken) к крайне левым в Швеции. Некоторое время после Октябрьской революции Стрем был официальным представителем Советского Союза в Швеции. Немецкий посланник в Стокгольме в своем отчете от 27 мая 1919 г. называет Стрема «хорошо информированным» в отношении советской внешней политики. Стрем подписал также известную «декларацию чести» (Ehrenerklarung) от 7 апреля 1917 г. для проезжавших через Германию большевиков, а в 1917 г. некоторое время выпускал информационный бюллетень, очевидно, в тесном сотрудничестве с Радеком и Ганецким. Отчеты Пунтервольда – Штанга шли из посольства в Стокгольме через Берлин рейхсминистру иностранных дел.

359

Письмо Науманна рейхсминистру иностранных дел от 24 мая 1919 г.

360

Письмо Науманна рейхсминистру иностранных дел от 28 мая 1919 г. Об «опросе» командования сухопутными войсками в мае 1919 г. см. док. № 30 в моей книге: Das Heer und die Republik. Quellen zur Politik der Rechswehrführung, 1918 bis 1933. Hannover; Frankfurt a. M., 1955. S. 92.

361

Письмо Науманна от 9 июня 1919 г. графу Брокдорф-Рантцау.

362

Национальный советник Вальтер Брингольф, председатель городского общинного совета Шаффгаузена, о своей встрече с Моором в 1924 г. в Москве (сообщение В. Келлера автору от 30 августа 1962 г.). Последние известные действия Карл Моор предпринял летом 1919 г. в Берлине, чтобы облегчить положение Карла Радека в тюрьме Моабит и помочь ему наладить связи с внешним миром.

363

Альфред Курелла приводит в своем некрологе факсимиле поздравления Исполнительного комитета Коминтерна от 11 декабря 1926 г. по поводу празднования в Москве 74-летней годовщины со дня рождения Карла Моора. В поздравлении говорится: «Товарищу Карлу Моору, испытанному передовому борцу швейцарского и международного пролетариата, верному, беззаветному другу русской революции – самые сердечные поздравления и приветы в день его 74-летия». В числе прочих «с партийным приветом» подписались Бухарин, Клара Цеткин, Реммель, Джон Пеппер, Бирк, Тельман и Сталин.

364

См. примеч. 1 к статье О.Э. Шюдцекопфа «Германия между Востоком и Западом…».

365

Кстати. (Примеч. Ю. Ф.)

366

Сразу же. (Примеч. Ю. Ф.)

367

Буйный сумасшедший. (Примеч. Ю. Ф.)

368

См. примеч. 8 к статье О.Э. Шюдцекопфа «Германия между Востоком и Западом…».

369

Смысл существования. (Примеч. Ю. Ф.)

370

Свысока. (Примеч. Ю. Ф.)

371

Статья швейцарского посланника Одьера под названием «Правление Ленина. Доклад М. Одьера» (Приложение к отчету № 294 немецкой миссии в Берне от 18 марта 1919 г.: папка «Министерство иностранных дел: Россия» № 61. Т. 171) была опубликована в «Жернал де Женеве» (Jornal de Geneve, № 73 от 15 марта 1919 г.).

372

Schuddekopf О.Е. Karl Radek in Berlin. Ein Kapitel deutsch-russischer Beziehungen im Jahre 1919. P. 87 – 109. Archiv fur Sozialgeschichte. Band II. 1962. Verlag fur Literatur und Zeitgeschehen. Публикуется в переводе с немецкого с незначительными сокращениями, обозначенными […].

373

John W. Wheeler-Bennet. The Nemesis of Power, the German Army in Politics 1918-1945. London, 1953. P. 123.

374

Kochan L. Russland und die Weimarer Republik. Dusseldorf, 1955. S. 22.

375

Radek K. Die Russische und die deutsche Revolution und die Weltlage. Berlin, 1919.

376

Struthahn A. Die Entwicklung der deutschen Revolution und die Aufgaben der kommunistischen Partei. Berlin, 1919.

377

Die auswartige Politik des deutschen Kommunismus und der Hamburger nationale Kommunismus. Hamburg, 1919.

378

Thahlheimer A. Gegen den Nationalbolschevismus. Berlin, 1920.

379

Radek K. In den Reihen der Deutschen Revolution. München, 1921.

380

Paquet A. Der Geist der russischen Revolution, 1919.

381

Paquet A. Im kommunistischen Russland. Jena, 1919.

382

Illustrirtes Geschichte der Deutschen Revolution. Berlin, 1929. S. 282.

383

Stenografisches Protokoll des Kongress. Berlin, 1919. S. 276.

384

Volz H. Novemberumsturz und Versailles, 1918 – 1919. Berlin. S. 43. Anmerkung 3.

385

Zehn Jahre deutsche Geschichte, 1918-1928. Berlin, 1928. S. 36.

386

Marku V. Schatten der Geschichte. Leipzig, 1929.

387

Scheffer P. Sieben Jahre Sowjetunion. Leipzig, 1930.

388

Fredborg A. Storbritannien och den ryska fragen 1918 – 1920. Stockholm, 1951. S. 196.

389

Fischer R. Stalin und der deutsche Kommimismus. Frankfurt, 1948.

390

Barbara K. Becker. Karl Radek in Germany 1918 – 1923. Universitat von Illinois, 1956.

391

Helbig H. Die Trager der Rapallo-Politik. Gottingen, 1958. S. 16.

392

Gerstl M. Die Münchener Rate-Republik. München, 1919. S. 34.

393

Helbig H. Unholy Alliance, Russian-German Relations from the Treaty of Brest-Litovsk to the Treaty of Berlin. London, 1957.

394

Дается в переводе с немецкого. Опубл. как приложение к статье Отто Эрнста Шюддекопфа «Карл Радек в Берлине. Глава германо-русских отношений в 1919 году» [Schuddekopf О.Е. Karl Radek im Berlin. Ein Kapitel deutsch-russischer Beziehungen im Jahre 1919]. S. 87-109.

395

Указание О. Шюддекопфа. (Примеч. Ю. Ф.)

396

Указание О. Шюддекопфа. (Примеч. Ю. Ф.)

397

Роза Маврикиевна Радек. Копия письма хранится в архиве бывшего прусского министерства юстиции (Бундесархив) за № 67 1036/19. Очевидно, письмо готовилось с расчетом на то, что будет перехвачено цензурой, или же писалось с разрешения министерства юстиции. Основная цель письма – дать понять и германскому и советскому правительствам, что Радек опасается за свою жизнь. В этом плане интересны как указание Радека жене «потребовать» от Ленина обеспечить его безопасность, так и перечисление жертв белого террора: Либкнехт, Люксембург, Тышка и Бела Кун. Письмо жене – не единственное свидетельство немужественного поведения Радека. 3 апреля 1919 г. специалист по России в МИДе Германии барон фон Тэрман дал для Бронсдорфа-Рантцау заключение, в котором обвинял Радека в цинизме и личной трусости: «Радек при аресте скулил, прося сохранить ему жизнь, и теперь дрожит в своей камере перед каждым посещением» (Наследие Брокдорфа. МИД. Дело № 18. И 235124 фф. Цит. по статье О. Шюддекопфа). (Примеч. Ю. Ф.)

398

Все отточия принадлежат О. Шюддекопфу. (Примеч. Ю. Ф.)

399

Лео Йогихес, польский социалист, ведущий член Союза Спартак, после убийства Либкнехта и Люксембург возглавивший его. Был арестован и расстрелян 10 марта 1919 г. (Примеч. О. Шюддекопфа.)

400

Бела Кун (1886 – 1939) – венгерский коммунистический деятель, один из организаторов и руководителей венгерской компартии. Нарком иностранных дел в венгерском советском правительстве (1919). После поражения революции эмигрировал в СССР. Расстрелян. (Примеч. Ю. Ф.)

401

Зигмунд Кунфи – член социал-демократической партии, в начале 1919 г. министр просвещения в кабинете Кароли, принимал участие в установлении Венгерской республики. (Примеч. О. Шюддекопфа.)

402

Указание О. Шюддекопфа. (Примеч. Ю. Ф.)

403

Так в документе. Возможно, речь идет о Генрихе Дорренбахе, командире Народной морской дивизии, активном участнике коммунистического восстания в Германии, в решающий момент поддержавшем Ледебура. (Примеч. Ю. Ф.)

404

Неясно, почему в конце письма указано, что оно написано из следственного изолятора Моабит, если Радек только требует еще туда своего перевода. Шюддекопф считает, что Радек был переведен в Моабит в самом начале августа 1919 г. (Примеч. Ю. Ф.)

405

Р.А. Абрамович (Рейн; 1880 – 1963) – один из руководителей Бунда, одновременно – участник общероссийского социал-демократического движения. К 1917 г. один из лидеров партии меньшевиков. Один из основателей в 1921 г. «Социалистического вестника» – органа партии меньшевиков в эмиграции. Член заграничной делегации РСДРП и представитель меньшевиков в Социалистическом интернационале.

406

А.И. Рыков (1881 – 1938) – в партии с 1898 г. В первом советском правительстве – нарком внутренних дел. Вышел из СНК в знак протеста против политики Ленина. В 1918 – 1921 и 1923 – 1924 гг. – председатель ВСНХ РСФСР (СССР). С 1921 г. – заместитель председателя СНК и СТО РСФСР. В 1924-1930 гг. – председатель СНК СССР и СНК РСФСР (до 1929 г.). С 1931 по 1936 г. – нарком связи СССР. С 1923 по 1928 г. – в блоке со Сталиным против Троцкого. Один из лидеров правой оппозиции, выступивший против свертывания НЭПа и против форсированной коллективизации (1928 – 1929). В 1929 г. отказался от своих взглядов и принял сторону Сталина. В 1937 г. исключен из ЦК и из партии. В 1938 г. – выставлен одним из обвиняемых на третьем московском процессе (бухаринском). Расстрелян.

407

АИГН, 591/14. Валентинов-Вольский – Абрамовичу. 28 января 1958. С. 4-6.

408

М.Н. Тухачевский (1893 – 1937) – большевик с 1918 г. В годы Гражданской войны командующий рядом армий. В 1925 – 1928 гг. – начальник штаба РККА. С 1931 г. – заместитель председателя РВС СССР. С 1934 г. – заместитель, а с 1936 г. – первый заместитель наркома обороны. Маршал Советского Союза (1935). Расстрелян в июне 1937 г. по обвинению в военном заговоре.

409

Р.И. Берзин (Берзиньш, Язепович; 1888 – 1939) – советский военачальник. В партии с 1905 г. В ноябре 1947 г. командовал Северным отрядом по ликвидации ставки в Могилеве, затем – 1-м минским революционным отрядом. С января 1918 г. – командующий 2-й революционной армией. В феврале – марте – главнокомандующий Западным революционным фронтом. С июня 1918 г. – председатель Высшей военной инспекции в Сибири, командующий Северо-Урало-Сибирским фронтом; в июле – ноябре – 3-й армией. В 1919 г. – инспектор армии при советском правительстве в Латвии. В 1919 – 1924 гг. – член РВС ряда фронтов, в 1924 – 1927 гг. – Западного военного округа. В 1927 – 1937 гг. работал в военной промышленности. Арестован в 1938 г. Незадолго до ареста переведен на работу в Наркомат земледелия РСФСР. Расстрелян. Реабилитирован в 1955 г.

410

АИГН, 508/44. Erich Wollenberg (Эрих Волленберг) – Николаевскому. Письмо из Гамбурга в Калифорнию. 20 апреля 1965. Пер. с нем.

411

АИГН, 591/14. Валентинов-Вольский – Абрамовичу. 28 января 1958. С. 4-6.

412

Там же. Абрамович – Валентинову-Вольскому. 4 февраля 1958. С. 2.

413

АИГН, 295/23. П. Тренин. Немцы и русская авиахимия. Вырезка из газеты.

414

АИГН, 14/1. Рейхсвер и Коминтерн. Без даты и без автора. С. 1, 3.

415

АИГН, 629/3. Сухомлин В.В. В кольце измен. Измена Троцкого, Сталина, Бухарина, китайцев, англичан и др. // Воля России. 1926. С. 131.

416

Н.И. Бухарин (1888 – 1938) – в партии, с перерывами, с 1906 по 1937 г. Член ЦК в 1917-1934 гг., член Политбюро в 1924-1929 гг. Многолетний редактор «Правды». До 1928 г. в блоке со Сталиным против Троцкого, Зиновьева и Каменева. В 1928 г. решил порвать со Сталиным. Блокировался с Томским и Рыковым (так называемая правая оппозиция), потерпел поражение и в 1929 г. постановлением апрельского пленума был исключен из партии, снят с поста редактора «Правды» и секретаря Исполкома Коминтерна. Раскаялся, был восстановлен в партии. С 1930 по 1934 г. работал у Орджоникидзе в Наркомате тяжелой промышленности. В 1934 г. назначен редактором «Известий» и формально считался им до 16 января 1937 г., хотя фактически с конца 1836 г. «Известия» выходили под редакцией Б. Таля. Арестован 27 февраля 1937 г. Один из обвиняемых на процессе 1938 г. Расстрелян.

417

АИГН, 476/34. Письмо Николаевского. 6 октября 1965. 1 лист.

418

Фердинанд Бредов – генерал, один из руководителей рейхсвера в 1932-1933 гг.

Курт Шлейхер – немецкий генерал. С мая 1932 г. – министр в правительстве фон Папена. С 31 декабря 1932 г. – канцлер, глава правительства. 28 января 1933 г. президент Германии Гинденбург дал Шлейхеру отставку и поручил формирование нового правительства Гитлеру. 30 июня 1934 г., во время проводившейся Гитлером чистки рядов СА, Бредов и Шлейхер были убиты.

419

Игнатий Рейсс (Людвиг, наст, фамилия Порецкий) – сотрудник советской разведки, перешедший на положение невозвращенца летом 1937 г. и ставший троцкистом и членом 4-го Интернационала. 4 сентября 1937 г. убит советскими органами безопасности под Лозанной (Швейцария).

420

Л.Б. Каменев (Розенфельд; 1883-1936) – в партии с 1901 г. С 1914 г. – большевик. Член ЦК в 1917 – 1927 гг. (в октябре и ноябре 1917 г. выходил из состава ЦК). Член Политбюро в октябре 1917 и 1919 – 1925 гг. В октябре – ноябре 1917 г. – председатель ВЦИКа. В 1918 – 1926 гг. – председатель Моссовета. Одновременно с 1922 г. – заместитель председателя СНК РСФСР (затем СССР), с 1924 г. – председатель СТО, с 1923 г. – директор института Ленина. В январе – августе 1926 г. – нарком внешней и внутренней торговли СССР. До 1925 г. в блоке со Сталиным борется против Троцкого, с 1926 г. – вместе с Зиновьевым и Троцким составляет блок против Сталина, участник «новой оппозиции». С января 1927 г. – полпред в Италии. В декабре 1927 г. – исключен из партии. Раскаялся в своей деятельности и был восстановлен в 1928 г. С 1929 г. – председатель Главконцескома. В 1933 г. назначен заведующим издательством «Академия», в 1934 г. – директором Института мировой литературы имени М. Горького. 20 декабря 1934 г. окончательно исключен из партии как контрреволюционер, арестован по делу об убийстве Кирова и приговорен, как и Зиновьев, в январе 1935 г. к тюремному заключению. Позже выставлен обвиняемым на первом московском процессе в августе 1936 г. Расстрелян.

421

АИГН, 472/32. Николаевский – И.М. Бергеру. 2 октября 1961. 1 лист. Упоминаемая Николаевским беседа Бухарина с Каменевым состоялась в июле 1928 г. Как раз в это время, в мае – июле, в Москве проходил судебный процесс над «вредителями в Донбассе» – так называемое Шахтинское дело. Дело было сфабриковано. Пятеро обвиняемых были приговорены к расстрелу, остальные – к различным срокам тюремного заключения. Подсудимых обвиняли в том числе и в шпионаже в пользу Германии. И предложение Сталина не давать смертных приговоров, на которых настояли в конце концов Бухарин и его сторонники, рассматривалось как заигрывание с Германией.

422

Маньчжоу-Го – Маньчжурское государство, в 1932 – 1945 гг. марионеточное государство, созданное Японией на территории Северо-Восточного Китая, Маньчжурии. В августе 1945 г., после поражения Японии во Второй мировой войне, японская армия покинула Маньчжурию. Маньчжоу-Го перестало существовать и было временно оккупировано советскими войсками. В настоящее время северо-восточная часть Китая.

423

Остин Чемберлен (1863 – 1937) – государственный деятель Великобритании, министр финансов в 1903 – 1905, 1919 – 1921 гг. В 1915 – 1917 гг. – министр по делам Индии. В 1924 – 1929 гг. – министр иностранных дел. Занимал ряд других министерских постов. Один из инициаторов разрыва дипломатических отношений с СССР в мае 1927 г.

424

Эдуард Даладье (1884 – 1970) – лидер французской партии радикалов, неоднократно был министром во французском правительстве, в 1933 – 1934 и 1938 – 1940 гг. – премьер-министр. Первоначально сторонник Народного фронта, затем его противник. Подписал Мюнхенское соглашение 1938 г.

425

Франклин Делано Рузвельт (1882 – 1945) – с 1933 г. президент США от Демократической партии. Избирался на этот пост 4 раза. В 1933 г. установил дипломатические отношения с СССР.

426

АИГН, 479/13. Луис Фишер (Louis Fischer) – Николаевскому. 26 января 1966. Пер. с англ.

427

А.А. Слуцкий – руководитель Иностранного отдела Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) при НКВД СССР. 17 февраля 1938 г. в кабинете своего начальника был отравлен цианистым калием. Согласно официальной версии умер от сердечного приступа.

428

В. Кривицкий (1889 – 1941) – глава советской разведки в Западной Европе. В декабре 1937 г. перешел на положение невозвращенца. Сообщил западным разведкам ряд ценных сведений о ГРУ. В 1939 г. издал на английском языке книгу «Сталинская тайная полиция». Убит в Вашингтоне советскими органами безопасности.

429

Карл Хаусхофер (1869 – 1946) – немецкий социолог, один из главных представителей геополитики, обосновывавший агрессивную политику нацистского руководства.

430

В.М. Молотов (1890 – 1986), в партии с 1906 г. Во время большевистского переворота – член Исполкома Петросовета и член Петроградского ВРК. С 1919 г. – председатель Нижегородского губисполкома, затем секретарь Донецкого губкома РКП(б). В 1920 г. – секретарь ЦК КП(б) Украины. В 1921 – 1930 гг. – секретарь ЦК ВКП(б). В 1930-1941 гг. – председатель СНК СССР. В 1941 – 1957 гг. – первый заместитель председателя СНК (позднее – Совета министров). В 1939 – 1949 и 1953 – 1956 гг. – нарком (министр) иностранных дел. С 1957 г. – посол в Монголии. В 1960 – 1962 гг. – постоянный представитель СССР при Международном агентстве по атомной энергии.

431

АИГН, 479/13. Николаевский – Фишеру. 4 февраля 1966. 1 лист.

432

М. Горький (A.M. Пешков; 1868 – 1936) – советский писатель. До революции сочувствовал большевикам, после Октябрьского переворота подверг их либеральной критике. Эмигрировал. Вернулся. Был первым секретарем специально для Горького созданного Союза советских писателей. Умер в результате неправильного лечения, организованного Сталиным умышленно.

433

Роберт Гамильтон Брюс Локкарт (1887 – 1970) – британский дипломат. На дипломатической службе с 1911 г. В 1912 – 1915 гг. – вице-консул, в 1915 – 1917 гг. – генеральный консул Великобритании в Москве. В январе – сентябре 1918 г. возглавлял британскую миссию в Советской России. В августе 1918 г. арестован и в октябре выслан из РСФСР. В 1919 – 1922 гг. работал в миссии Великобритании в Чехословакии. В 1939 – 1940 гг. – сотрудник политической разведки МИДа Великобритании. В 1940 – 1941 гг. – представитель Великобритании при временном чехословацком правительстве в Лондоне. В 1941 – 1945 гг. – заместитель министра иностранных дел, генеральный директор комитета по вопросам политической войны.

434

Я.Х. Петерс (1886-1938) – в партии с 1904 г. В 1917 г. – член Петроградского ВРК, после переворота – член коллегии ВЧК. В 1918 г. – заместитель председателя ВЧК Ф.Э. Дзержинского, председатель Ревтрибунала. В 1920 – 1922 гг. – представитель ВЧК в Туркестане. С 1923 г. – член коллегии ОГПУ. В 1930 – 1934 гг. – председатель МКК ВКП(б). Расстрелян.

435

Е.П. Волжина (Пешкова; 1878 – 1965) – с 30 августа 1896 до конца 1903 г. – жена Горького. С конца 1903 г. гражданской женой Горького стала Мария Федоровна Андреева (наст. фамилия Юрковская; 1868 – 1953), известная русская актриса МХТ, член большевистской партии с 1904 г., издатель большевистской газеты «Новая жизнь» (1905), комиссар театров и зрелищ Петрограда в 1919 – 1921 гг., в 1931 – 1948 гг. – директор московского Дома ученых.

436

Е.Д Кускова (1869 – 1958) – публицист, идеолог «экономизма», деятель Союза освобождения. После Октябрьского переворота работала в Помголе. В 1922 г. выслана за границу.

437

Вильгельм II жил в эмиграции в Голландии до своей смерти, последовавшей в 1941 г.

438

АИГН, 479/13. Николаевский – Фишеру. 14 декабря 1965. 2 листа.

439

АИГН, 510/24. Итоги русского эксперимента (Пути развития российского большевизма). 1917 – 1941. С. 7 – 8.

440

Конвенция об определении агрессора была подписана одиннадцатью государствами 3 – 5 июля 1933 г.

441

6 февраля 1934 г. при поддержке французских коммунистов коалиция французских правых политических партий – националистов и организаций ветеранов – устроили демонстрацию у здания палаты депутатов в надежде вынудить правительство Даладье подать в отставку. Митинг привел к столкновениям с полицией, но свалить правительство Даладье не удалось. Поражение демонстрации 6 февраля привело к изменению политики советского правительства и Коминтерна во Франции. Начиная с этого времени французские коммунисты поддерживают тактику единого фронта.

442

Groix de Feu (фр.) – «Огненный крест», военизированная правая и антипарламентская организация, состоявшая преимущественно из награжденных ветеранов. Просуществовала с 1927 по 1936 г., когда была запрещена правительством Народного фронта.

443

В. Мюнцберг – один из руководителей германской компартии, вместе с В. Пиком, В. Ульбрихтом, Ф. Далем и В. Флорином организовывал затем в Германии подпольный Народный фронт, к которому примкнула и часть социал-демократов. В декабре 1936 г. Народным фронтом было издано обращение к немецкому народу, которое вместе с коммунистами подписали социал-демократы В. Брандт, Р. Брейтшейд, а также писатели Л. Фейхтвангер, Г. Манн и А. Цвейг.

444

Эрнест Рем (1887 – 1934) – один из первых соратников Гитлера. В Национал-социалистическую рабочую партию вступил в начале 1920-х гг. Занимался военным обучением штурмовиков. Участник «Пивного путча» 1923 г. С 1931 г. – начальник штурмовых отрядов. После прихода фашистов к власти – имперский министр. Примерно с этого момента у Рема и Гитлера обострились противоречия. Рем хотел создавать армию на основе штурмовых отрядов. Гитлер, заинтересованный в поддержке немецких военных, выступил против этого. 30 июня 1934 г, в «ночь длинных ножей», Рем и ряд других руководителей штурмовых отрядов были арестованы по обвинению в измене и аморальном поведении (в частности, гомосексуализме) и убиты.

445

АИГН, 602/19. Абрамович Р.А. Внешняя и внутренняя политика Сталина. В начале 1934 г. в Австрии вспыхнули рабочие волнения, которые, однако, были подавлены объединенными усилиями хеймвера, армии и полиции. В отличие от Франции, где антипарламентские выступления в результате привели к формированию объединенного Национального фронта и к блоку французских коммунистов и социалистов, в Австрии социалисты, отчасти из-за давления Италии и опасения спровоцировать Германию на оккупацию, предпочли блокироваться с правым политическим спектром. 15 февраля 1934 г. всеобщая стачка в Вене была подавлена.

446

АИГН, 502/21. Николаевский – Суварину. 23 июня 1962. 1 лист.

447

А. Лозовский (Дридзо С.А.; 1878-1952) – в партии с 1901 г. Участник первой русской революции в Казани. С 1921 г. – генеральный секретарь Профинтерна. С 1937 г. – директор Гослитиздата. В 1939 – 1946 гг. – замнаркома (министра) иностранных дел СССР. С 1939 г. – член ДК. Член ИККИ. В 1937-1950 гг. – депутат Верховного Совета СССР. Репрессирован.

448

Бела Кун (1886-1939) – социал-демократ с 1902 г. В 1916 г. попал в Россию в качестве военнопленного. Тогда же вступил в партию большевиков. Организатор и руководитель венгерской группы при РКП(б). Нарком иностранных и военных дел в советском венгерском правительстве во время попытки коммунистического переворота в Венгрии в 1919 г. Арестован венгерским королевским правительством. Обменян на венгров, находившихся в Советской России и объявленных заложниками. После возвращения в РСФСР – член РВС Южного фронта. Член президиума ВЦИКа. С 1921 г. – член ИККИ. Расстрелян.

449

В.Г. Кнорин (Кноринын; 1890-1938) – в партии с 1910 г. В 1926-1927 гг. – в ЦК ВКП(б), в 1927-1937 гг. – секретарь ЦК КП(б) Белоруссии, в 1928 – 1935 гг. – в ИККИ. Расстрелян.

450

Ван Мин (Чэнь Шаоюнь; 1904 – 1974) – в 1931 г. исполнял обязанности генерального секретаря ЦК компартии Китая. В 1931 – 1945 гг. – член Политбюро ЦК и секретарь ЦК КПК. С 1932 г. и до роспуска Коминтерна в 1943 г. – член президиума ИККИ. Член ЦК КПК.

451

Вильгельм Пик (1876-1960) – в 1895-1918 гг. – член Социал-демократической партии Германии. Один из основателей компартии Германии в 1918 г. и СЕПГ (1946). С 1918 г. – член ЦК. С 1936 г. – председатель ЦК КПГ. В 1928-1943 гг. – член ИККИ. С 1949 г. – первый президент ГДР.

452

Вальтер Ульбрихт (1893-1973) – в 1912-1918 гг. – член Социал-демократической партии Германии. В 1918 г. – член Союза Спартака. С 1923 г. – член ЦК КПГ, с 1935 г. – в Политбюро ЦК КПГ. В 1928 – 1933 гг. – депутат рейхстага, одновременно (1928 – 1943) – кандидат в члены ИККИ. В 1946 – 1949 гг. – заместитель председателя СЕПГ, с 1949 г. – член Политбюро ЦК СЕПГ.

453

В. Ломинадзе – секретарь ЦК компартии Грузии, затем на работе в Коминтерне.

454

Г.И. Семенов (Васильев) – агент ЧК и провокатор внутри эсеровской партии. По должности в ПСР – руководитель центрального боевого отряда при ЦК ПСР. В феврале 1922 г., во время подготовки советским правительством открытого процесса против партии социалистов-революционеров, под авторством Семенова была издана в Берлине книга «Военная и боевая работа партии социалистов-революционеров за 1917 – 1918 гг.» о шпионаже, диверсиях, саботаже и индивидуальном терроре эсеровской партии после большевистского переворота. Вместе с Л.В. Коноплевой, еще одним агентом-провокатором, Семенов выступал затем на процессе эсеров как свидетель обвинения, одновременно являясь, как и Коноплева, обвиняемым. Приговором Верховного революционного трибунала ВЦИКа все подсудимые, в том числе и Семенов с Коноплевой, были приговорены к расстрелу, однако по рекомендации того же трибунала, как осознавшие свою вину, были от наказания полностью освобождены. В довершение всего к моменту окончания процесса и выхода из тюрьмы оба оказались членами РКП(б), как если бы вступили в партию в камере. Именно этот Семенов и был послан в Китай организовывать революцию вместе с Нейманом и Ломинадзе.

455

Чан Кайши (Цзян Цзеши; 1887 – 1975) – глава правительства Китая с 1927 г. После победы китайской коммунистической революции 1949 г. эмигрировал на Тайвань.

456

АИГН, 478/43. Письма Ф. Езерской-Тома – Николаевскому. 14 и 22 сентября 1942.

457

Там же, 16 сентября 1942. 1 лист.

458

АИГН, 477/22. Николаевский – Ю.П. Денике. 16 сентября 1942.

459

Н.И. Муралов (1877-1937) – в партии с 1903 г. В 1918 г. – командующий войсками Московского военного округа. В 1920 г. – оппозиционер, троцкист. В декабре 1927 г. исключен из партии постановлением XV съезда и сослан в Тару. В 1937 г. расстрелян по делу «антисоветского троцкистского центра» (параллельного).

460

Разгром левой оппозиции в СССР. Письма ссыльных большевиков (1928). Публ. Ю. Фельштинского // Минувшее. Исторический альманах. Вып. 7. М.: Открытое общество «Феникс». С. 255.

461

АИГН, 151/12. (Примеч. Г.М. Каткова.)

462

Эту слежку я видел сам. (Примеч. Г.М. Каткова.)

463

Письмо на бланке газеты В.Л. Бурцева «Общее дело». (Примеч. Г.М. Каткова.) Здесь и далее письма, не подписанные авторами, даются по машинописным копиям, сделанным авторами под копирку. (Примеч. Ю. Ф.)

464

Вождь российской партии социалистов-революционеров (нем.). (Примеч. Ю. Ф.)

465

АИГН, 496/3. (Примеч. Ю. Ф.)

466

Агент (нем.). (Примеч. Ю. Ф.)

467

Документы по Мартелю (Рубакин). Т. 2. В России (нем.). (Примеч. Ю. Ф.)

468

Катушка (англ.). (Примеч. Ю. Ф.)

469

Кадр (англ.). (Примеч. Ю. Ф.)

470

От 13 октября прошлого года (нем.). (Примеч. Ю. Ф.)

471

Важный обвинительный документ, касающийся России (нем.). (Примеч. Ю. Ф.)

472

Видимо, имеет в виду дипломатические документы, относящиеся к причине войны (нем.). (Примеч. Ю. Ф.)

473

Некоторые биографические данные о д-ре Николае Рубакине (#.)• (Примеч. Ю. Ф.)

474

Организация социалистической (!) антивоенной пропаганды среди русских военнопленных в Германии и Австрии (нем.). (Примеч. Ю. Ф.)

475

Гаральд Козак. (Примеч. Ю. Ф.)

476

Альтдорфер. (Примеч. Ю. Ф.)

477

Много нерусских, в особенности немцев (нем.). (Примеч. Ю. Ф.)

478

Указ (нем.). (Примеч. Ю. Ф.)

479

Здесь и далее имеются в виду швейцарские франки. (Примеч. Ю. Ф.)

480

АИГН, 486/3. (Примеч. Ю. Ф.)

481

И в статье Д. Шуба в «Новом журнале». (Примеч. Г.М. Каткова.)

482

См. статью Радека в «Красная новь» 1926 г. (Примеч. Г.М. Каткова.)

483

Так в документе. (Примеч. Ю. Ф.)

484

Речь идет о статье Г. Каткова The Assassination of Count Mirbach («Убийство графа Мирбаха»), опубликованной на английском языке в 1962 г. в третьем номере журнала «Совиет Эфферс» (США). С. 53 – 94, где Катков впервые аргументированно подвергает сомнению общепринятую версию о том, что Мирбаха убили левые эсеры. (Примеч. Ю. Ф.)

485

Так в тексте. (Примеч. Ю. Ф.)

486

АИГН, 482/21. (Примеч. Ю. Ф.)

Content

Германия и революция в России
1915 – 1918
Сборник документов
Под редакцией доктора исторических наук Ю.Г. Фельштинского

От редактора-составителя

Раздел I Германия и русские революционеры в годы Первой мировой войны (в документах МИД Германии)

1915 год

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – статс-секретарю иностранных дел (в ставку)

Статс-секретарь иностранных дел – в МИД Германии

Меморандум д-ра Гельфанда

Приготовления к массовой забастовке в России

Конференция русских социалистических руководителей

Русские социал-революционеры

Местные движения

Сибирь

Кампания в печати

Агитация в Северной Америке

Рост революционного движения

Крестьянское движение и Украина

Движение в Финляндии

Кавказ

Кульминация движения

Сибирь

Кампания в прессе

Г-н Фрелих – послу Бергену в МИД Германии

Статс-секретарь иностранных дел – министру финансов Германии

Германский посланник в Копенгагене – заместителю статс-секретаря иностранных дел

Германский посланник в Копенгагене – канцлеру

Министр финансов Германии – заместителю статс-секретаря иностранных дел

Статс-секретарь иностранных дел – германскому посланнику

1916 год

Руководитель германской контрразведки г-н Штейнвакс – послу Бергену в МИД Германии

Приложение Письмо Кескюлы – Штейнваксу

Германский посланник в Копенгагене – канцлеру

Штейнвакс – послу Бергену в МИД Германии

Германский посланник в Берне – канцлеру

Черновик телеграммы, адресованной Бетману-Гольвегу

Германский посланник в Берне – канцлеру

Приложение Сообщение Вейса

Разрешение на выплату Цивину вторых 25 000 франков

Германский посланник в Кристиании – в МИД Германии

Планы и документы для поездки Цивина

Имперский поверенный в делах – в МИД Германии

1917 год

Германский посланник в Копенгагене – в МИД Германии

Германский посланник в Копенгагене – в МИД Германии

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Стокгольме Люциусу

Германский посланник в Копенгагене – в МИД Германии

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Записка Розенберга

Приложение

Эрцбергер – заместителю статс-секретаря иностранных дел Циммерману

Приложение Отчет о моей поездке в Стокгольм 26-28 марта 1917 г.

Революция

Сегодняшнее положение в России

Условия мира

Германский посланник в Копенгагене – статс-секретарю иностранных дел

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Берне

Германский посланник в Берне – в МИД Германии

Германский посланник в Копенгагене – в МИД Германии

Прусский посланник в Мюнхене – в МИД Германии

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Берне

Статс-секретарь иностранных дел – прусскому посланнику в Мюнхене

Канцлер – в германское посольство в Вене

Статс-секретарь иностранных дел – германскому посланнику в Берне

Германский посланник в Копенгагене – статс-секретарю иностранных дел

Эрцбергер – Лангверту

Приложение № 1 Отчет о беседе 19 апреля 1917 г. в Стокгольме

I. Немецкая мирная акция

II. Положение в России

III. Перемирие как подготовка к миру

Приложение № 2

Приложение № 3 Заявление об отношениях между Колышко и Стиннесом

Представитель МИД при ставке – в МИД Германии

Представитель МИД при ставке – в МИД Германии

Статс-секретарь иностранных дел – представителю МИД в ставке

Статс-секретарь иностранных дел – представителю МИД в ставке

Статс-секретарь иностранных дел – германскому посланнику в Стокгольме

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Представитель МИД в ставке – в МИД Германии

Доклад офицера разведки армии Эйхгорна о разговоре с двумя русскими делегатами к югу от Двины

Канцлер – представителю МИД при ставке

Представитель МИД при ставке – в МИД Германии

Советник миссии Германии в Берне – послу Бергену в МИД Германии

Меморандум военного атташе германской миссии в Берне

Статс-секретарь иностранных дел – германскому послу в Стокгольме

Германский посол в Гааге – канцлеру

Германский посланник в Болгарии – в МИД Германии

Статс-секретарь иностранных дел – представителю МИД при императорском дворе

Канцлер – в МИД Германии

Генерал Людендорф – статс-секретарю иностранных дел

Приложение № 1

Приложение №2

Германский посланник в Берне – в МИД Германии

Статс-секретарь иностранных дел – в миссию в Берне

Статс-секретарь иностранных дел – послу в Берне

Карл I – Вильгельму II

Статс-секретарь иностранных дел – Гинденбургу

Германский посланник в Стокгольме – статс-секретарю иностранных дел

Статс-секретарь иностранных дел – представителю МИД при ставке

Советник представительства в Стокгольме – канцлеру

Меморандум для статс-секретаря иностранных дел

Канцлер – представителю МИД при ставке

Германский посланник в Копенгагене – в МИД Германии

Нота Траутманна

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Копенгагене

Статс-секретарь иностранных дел – представителю МИД при ставке

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Статс-секретарь иностранных дел – представителю МИД при ставке

Статс-секретарь иностранных дел – министру финансов

Представитель МИД при ставке – в МИД Германии

Министр иностранных дел Австро-Венгрии – канцлеру Германии

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Стокгольме

Советник германского посольства в Копенгагене – в МИД Германии

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Копенгагене

Советник миссии в Стокгольме – канцлеру

Статс-секретарь иностранных дел – послу в Мюнхене

Германский посланник в Берне – в МИД Германии

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – представителю МИД при ставке

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Миссия в Стокгольме – в МИД Германии

Германский посланник в Берне – в МИД Германии

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – представителю МИД при ставке

Советник миссии в Стокгольме – канцлеру

Германский посланник в Стокгольме – канцлеру

Германский посланник в Берне – в МИД Германии

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Берне

Представитель МИД при ставке – в МИД Германии

Статс-секретарь иностранных дел – представителю МИД при ставке

Представитель МИД при дворе императора – в МИД Германии

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – представителю МИД в ставке

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – в политический отдел генштаба (Берлин)

Германский посланник в Берне – в МИД Германии

Депутат Эрцбергер – статс-секретарю иностранных дел

Приложение

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Статс-секретарь иностранных дел – в миссию в Стокгольме

Статс-секретарь иностранных дел – в миссию в Стокгольме

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – представителю МИД при дворе кайзера

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Стокгольме

Германский посланник в Стокгольме – в МИД Германии

Представитель МИД при ставке – в МИД Германии

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Копенгагене

Посол в Стокгольме – в МИД Германии

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Стокгольме

Германский советник миссии в Стокгольме – послу Бергену в МИД Германии

Приложение Секретный меморандум

Отчет Нассе

1918 год

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – германскому посланнику в Стокгольме

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – представителю МИД в командовании Восточного фронта

Германский посланник в Копенгагене – в МИД Германии

Представитель МИД Германии в Петрограде – канцлеру

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – представителю МИД в командовании Восточного фронта

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – статс-секретарю иностранных дел (в Бухаресте)

Статс-секретарь иностранных дел – в МИД Германии

Посол в Москве – канцлеру

Представитель МИД при ставке – в МИД Германии

Представитель МИД при ставке – в МИД Германии

Германский посол в Москве – в МИД Германии

Германский посол в Москве – в МИД Германии

Протокол совещания в Спа (Бельгия)

Посол в Москве – в МИД Германии

Посол в Москве – канцлеру

Посол в Москве – в МИД Германии

Статс-секретарь иностранных дел – послу в Москве

Статс-секретарь иностранных дел – послу в Москве

Посол в Москве – в МИД Германии

Германский советник миссии в Москве – послу Бергену в МИД Германии

Статс-секретарь иностранных дел – министру финансов

Приложение Меморандум статс-секретарю иностранных дел для обсуждения с графом Редерном

Генеральный квартирмейстер – статс-секретарю иностранных дел

Министр финансов Германии – в МИД Германии

Посол в Москве – статс-секретарю иностранных дел

Раздел II Документы архива заграничной агентуры Департамента полиции

От редактора-составителя

Документы архива заграничной агентуры Департамента полиции

Документ №1 Доклад заграничной агентуры Департамента полиции Наружное наблюдение за Лениным в декабре 1916 г. в Швейцарии

Документ №2 Доклад заграничной агентуры Департамента полиции Деятельность Троцкого

Документ №3 Доклад Штурмана

Раздел III Статьи

От редактора-составителя

1 Георгий Катков Документы германского министерства иностранных дел о финансовой поддержке большевиков в 1917 г.

2 Отто Эрнст Шюддекопф Германия между Востоком и Западом Карл Моор и немецко-русские отношения в первой половине 1919 г.

Документ № 1 Отчет Карла Моора о подготовке международного социалистического конгресса в Стокгольме, август 1917 г.

Документ №2 Отчет Карла Моора о его беседах с советским послом и другими ведущими русскими деятелями

Влияние Антанты

Правые эсеры

Немецкий посол

Украина

Мурманск

Документ № 3 Папка «Министерство иностранных дел. Посольство в Стокгольме: война 1914 – 1918 гг. Россия 1918/19» (в папке хранится расшифрованный текст шифрованных телеграмм)

Документ №4 Копия доклада Фрица Дека Стокгольм, май 1919 г. (папка «Немецкая мирная делегация в Версале, документы, касающиеся наших отношений с Россией, май – июль 1919 г.»)

Документ №5 Письмо руководителя службы новостей министерства иностранных дел, посланника д-ра Виктора Науманна рейхсминистру иностранных дел графу Брокдорф -Рантцау от 3 июня 1919 г. и его отчет от 4 июня 1919 г. (папка «Министерство иностранных дел, мировая война: Документы, касающиеся его превосходительства г-на рейхсминистра иностранных дел Брокдорф-Рантцау». Т. 1. Апрель – июнь 1919 г. Штамп отправителя: канцелярия мирных переговоров)

3 Отто Эрнст Шюддекопф Карл Радек в Берлине Глава германо-русских отношений в 1919 г.

Приложение Радек в Берлине в 1919 г.

Документ № 1 ye?Рапорт об аресте Радека

Документ №2 К. Радек. Из письма жене

Документ № 3 К. Радек. Письмо министру иностранных дел Германии Герману Мюллеру

4 Ленин на службе у кайзера

5 Екатерина Кускова В дополнение…

6 А.Ф. Керенский Ленин на службе у кайзера Письмо в редакцию

7 Григорий Аронсон Большевики и немецкие деньги

8 Ленин и немцы

Раздел IV Письма

От редактора-составителя

1 Михаил Первухин – В.Л. Бурцеву

2 Михаил Первухин – В.Л. Бурцеву

3 В.Л. Бурцев – Михаилу Первухину

4 Михаил Первухин – В.Л. Бурцеву

5 Р.А. Абрамович – Д.P. Гольдштейну

6 Д.Р. Гольдштейн – Р.А. Абрамовичу

7 Р.А. Абрамович – Д.Р. Гольдштейну

8 Д.Р. Гольдштейн – Р.А. Абрамовичу

9 Р.А. Абрамович – Д.Р. Гольдштейну

10 Б.И. Николаевский – М.Н. Павловскому

11 М.Н. Павловский – Р.А. Абрамовичу

12 М.Н. Павловский – Б.И. Николаевскому

13 Г.М. Катков – Б.И. Николаевскому

14 Б.И. Николаевский – Г.М. Каткову

15 Г.М. Катков – Б.И. Николаевскому

16 Г.М. Катков – Б.И. Николаевскому

17 Б.И. Николаевский – Г.М. Каткову

18 Г.М. Катков – Б.И. Николаевскому

19 Б.И. Николаевский – Г.М. Каткову

20 Б.И. Николаевский – Г.М. Каткову

21 Б.И. Николаевский – Г.М. Каткову

22 Б.И. Николаевский – Heine Fritz'y

23 Б.И. Николаевский – Heine Fritz'y

Список аббревиатур

Примечания